Робин Маккинли

Меч королевы

Робин Маккинли – автор многих бестселлеров в жанре фэнтези и обладательница многих наград и литературных премий. Роман «Меч королевы» в 1983 году получил премию Джона Ньюбери – награду ассоциации детских библиотек США.

Робин Маккинли по праву называют продолжательницей лучших традиций фэнтези, заложенных такими титанами, как К.С. Льюис, Дж Р.Р. Толкиен и Урсула Ле Руин.

The Washington Post

1

Она хмуро разглядывала стакан с апельсиновым соком. Подумать только, ведь поначалу, сразу по приезде, ее переполнял восторг от мысли, что можно пить свежий апельсиновый сок каждый день. Неужели с тех пор прошло всего три месяца? Но она ведь сама настраивала себя на то, чтобы побольше восторгаться. Этой стране предстояло стать ее домом, и ей страшно хотелось полюбить его, проявить благодарность – вести себя хорошо, чтобы брат ею гордился, а сэр Чарльз и леди Амелия не пожалели о своей щедрости.

По словам леди Амелии, сады – лучшие сады в стране – росли всего в нескольких днях пути на юго-запад от форта, и большая часть апельсинов, которые она видела дома, до своего переезда сюда, происходила, скорее всего, именно из этих садов. Плоскую пустынную равнину за Резиденцией оживляли лишь несколько пятен жесткой травы да низкорослые кусты песчаного оттенка, вскоре исчезавшие у подножия черных и медно-коричневых гор. Глядя на них, трудно было поверить в апельсиновые рощи.

Но свежий апельсиновый сок здесь подавали каждый день.

По утрам она первой спускалась к столу, и леди Амелия с сэром Чарльзом ласково поддразнивали ее по поводу здорового аппетита юности. Но не голод выгонял ее из постели в такую рань. Она проводила дни в праздности и потому всю ночь не могла заснуть и к рассвету с нетерпением ждала прихода горничной. Та приносила чашку чая и раздвигала занавески на высоких окнах. К этому времени она часто уже успевала встать и, одетая, сидела у окна, глядя на горы. Окно спальни выходило на ту же сторону, что и утренняя столовая. Слуги любили ее, поскольку она редко задавала им лишнюю работу. Но чтобы леди вставала в такую рань да еще и самостоятельно одевалась? Безусловно, это считали безобидным чудачеством. Конечно, многое можно было списать на происхождение из обедневшего рода, но теперь-то она жила в прекрасном доме, а хозяин с хозяйкой, за отсутствием собственных детей, потакали ей во всем. Могла бы приложить чуть больше усилий и приноровиться к столь приятному существованию.

Она честно пыталась. Она знала, какие мысли скрываются за взглядами слуг, – ей доводилось иметь дело со слугами. Но она приспосабливалась к новой жизни настолько, насколько позволял ее энергичный дух. Ведь могла бы визжать, молотить кулаками в стены или перелезть через низкий подоконник в своей комнате, спуститься на землю по шпалерам плюща (особого плюща, устойчивого к пустынной жаре, специально выведенного и ежедневно тщательно поливаемого сэром Чарльзом) и убежать в горы. Но она изо всех сил старалась быть паинькой. Поэтому всего лишь первой спускалась к завтраку.

Сэр Чарльз и леди Амелия относились к ней исключительно ласково, и, проведя несколько недель в новом доме, она от души полюбила их. Великодушие этой четы поистине не знало границ. Когда год назад умер отец, Ричард, совсем молодой военный адъютант, оказался обременен незамужней сестрой и майоратом. Он изложил сэру Чарльзу свои трудности и попросил совета. (Крайне унизительно было выслушивать это все от Ричарда, желавшего убедиться, что сестра понимает, насколько она обязана этим прекрасным людям.) Сэр Чарльз с женой сказали, что будут счастливы предложить ей жить у них. Ричард на радостях не стал долго думать об уместности такого подарка судьбы, а тут же написал ей, мол, «давай сюда». Он не добавил открытым текстом «и веди себя прилично», но это подразумевалось само собой.

Выбора у нее не оставалось. Отец еще пять лет назад, когда умерла мама, объяснил, что приданого ей не видать. Те немногие деньги, что у них были, однозначно отходили старшему сыну.

– Не то чтобы Дикки стал обходиться с тобой плохо, – добавил отец с легкой улыбкой, – но, по-моему, при твоем характере лучше узнавать неприятные обстоятельства как можно раньше, чтобы успеть смириться с неизбежным. Зависеть от брата тебе понравится еще меньше, чем зависеть от меня.

Отец побарабанил пальцами по столу. Невысказанная мысль безмолвно легла между ними и не нуждалась в словах: замужество ей не грозит. Она была гордая. А не была бы сама, за нее гордились бы родители. Но дурнушки-бесприданницы голубых кровей не очень ценятся на брачном рынке – особенно когда голубизна крови подпорчена сомнительной прабабушкой с материнской стороны. В чем именно заключалась сомнительность, Харри толком не знала. В детстве она была, как водится у малышей, слишком занята собой, так что спрашивать в голову не приходило. Не испытывала она такого желания и позже, проникшись безразличием к равнодушному обществу.

Долгое путешествие морем на восток на борту «Сесилии» не баловало ее обилием событий. Харри практически сразу освоилась на воде и подружилась с дамой средних лет, также путешествовавшей в одиночку. Та не задавала личных вопросов, свободно одалживала юной спутнице книги и обсуждала с ней прочитанное. Девушка позволила сознанию отключиться и читала романы, нежилась на солнце, прогуливалась по палубам и не думала ни о прошлом, ни о будущем.

Они без приключений пристали в Стзаре, и, ступив на берег, Харри обнаружила, что земля под ногами странно покачивается. Ричард получил месячный отпуск, чтобы встретить сестру и проводить на север к новому дому. Он выглядел моложе, чем она ожидала. Брат отбыл за море три года назад и с тех пор дома не появлялся. При встрече он держался ласково, но настороженно, – похоже, у них осталось мало общего. «Чему удивляться, – подумала она с грустью, – с тех пор, как мы целыми днями играли вместе, много воды утекло. А это было еще до того, как Дикки отослали в школу. Теперь, когда ему надо думать о карьере, я стала для него обузой. Но как здорово было бы с ним дружить». Когда сестра насела на него в надежде получить хоть какое-то представление о том, чего ей следует ждать от новой жизни, он пожал плечами и ответил:

– Увидишь. Люди здесь как на Островах. А с местными тебе особо не придется иметь дело. Кроме, разве что, слуг, но с ними все в порядке. Не беспокойся об этом. – И посмотрел на нее так встревоженно, что она не знала, рассмеяться или встряхнуть его.

– Ну, расскажи же наконец, что тебя так беспокоит.

Вариации на темы этой беседы возникали несколько раз в первые дни их совместного путешествия. И всегда надолго прерывались на этом вопросе.

Наконец, словно не в силах больше это выносить, он взорвался:

– Ты не сможешь вести себя так, как дома, понимаешь?!

– Но что ты имеешь в виду?

Она пока мало думала о местных слугах или о собственном положении. И очевидно, Ричард, неплохо зная ее, догадывался об этом. Она писала ему по нескольку раз в год, но он редко отвечал. Иногда, например, получив от него шесть торопливо накорябанных строчек под Рождество, она мечтала, чтобы он писал письма посодержательней, но не особенно расстраивалась. Однако сейчас это волновало ее, она чувствовала, что имеет дело с незнакомцем – незнакомцем, который, возможно, знает о ней и ее привычном образе жизни слишком много.

Она глядела на него, моргая, и пыталась собраться с мыслями. Будущее и пугало, и манило ее, а кроме Ричарда, ей не на кого было опереться. Воспоминание о похоронах отца, где она, единственный член семьи, стояла рядом со священником, было по-прежнему свежо и болезненно. А горстка знакомых ей всю жизнь слуг и арендаторов теперь осталась так далеко. Думать о новой жизни не хотелось. Вот бы иметь время войти в нее постепенно. Притвориться бы туристом…

– Дикки… Дик, что ты имеешь в виду?

Видимо, Ричард прочел в ее лице тоску по дому пополам с изумлением. И ответил ей с несчастным видом:

– Ну… э… это не твой дом, ты ж понимаешь.

– Разумеется, понимаю! – воскликнула она. – Я благодарна Гринафам за готовность при… принять меня к себе. – И осторожно добавила: – Ты же мне все объяснил в последнем письме.

Он кивнул.

– Думаешь, я не знаю, как себя вести? – не выдержала она наконец.

И, получив в награду очередную длинную паузу, почувствовала, как кровь приливает к лицу.

– Ну, не то чтобы не знаешь… – выдавил наконец Ричард. Она поморщилась, и он начал: – Ан…

– Харри, – твердо сказала она. – Все равно Харри.

Судя по недовольному виду брата, она только что подтвердила его худшие опасения на свой счет, но уж в этом вопросе уступать не собиралась. Ричард понял, что по части имени сестра непреклонна, и вроде бы смирился. Во всяком случае, не попытался продолжить спор, но отодвинулся на сиденье в свой угол и уставился в окно.

В голосе брата Харри слышала искреннюю тревогу, а вовсе не стремление задеть ее. В детстве они на пару жили вольными птицами, но, когда Дикки отправили в школу, мама уволокла ее в дом, за шкирку, а то и за уши, и начала долгий трудный процесс придания маленькой разбойнице хотя бы отдаленного сходства с благовоспитанной юной леди.

«Похоже, начать следовало много лет назад, – говорила она своей насупленной дочери. – Но вам было так хорошо, да и Дикки предстояло скоро уехать. Мне казалось нечестно мучить тебя уроками раньше его. – От этих слов личико девочки слегка посветлело, поэтому мама с улыбкой добавила: – И, кроме того, мне самой всегда нравилось ездить верхом, лазить по деревьям и падать в пруды».

После такого искреннего выражения сочувствия со стороны противника уроки перестали казаться ужасными. С другой стороны, возможно, мама подходила к образованию не так серьезно, как следовало бы. В погожие деньки они часто брали завтрак с собой и уезжали вдвоем, чтобы подбодрить себя, как говорила мама, толикой свежего воздуха. Но зачастую учебники за целый день так и не покидали седельных сумок. Дочь научилась любить книги, особенно приключенческие романы, где герой скачет на красивом коне и прогоняет всех разбойников серебряным мечом, но в вышивании осилила только самые простые стежки. А танцевать согласилась лишь после того, как мама указала ей, что приобретенные на паркете изящество и умение держать равновесие несомненно пригодятся ей в седле. Навыки ведения хозяйства в ветхом загородном доме она освоила достаточно, чтобы вполне успешно принять на себя управление им во время последней маминой болезни. И в первые ужасные месяцы после маминой смерти ей помогла именно постоянная необходимость заниматься мелкими делами. По мере убывания первой боли потери Харри обнаружила, что полезной быть приятно.

А спустя пять лет умер отец. Потрясение усугублялось сознанием того, что теперь ей придется покинуть дом, оставив его в равнодушных руках управляющего. Однако форпост Островной империи далеко на востоке, куда определили Ричарда и куда предстояло перебраться ей, представлял собой крохотное и уединенное поселение, и это утешало. В свое время мама водила ее на небольшие местные балы и прочие увеселительные мероприятия, какие могло предложить их скромное сельское окружение. Там Харри «вела себя достойно», но удовольствия не получала. В первую очередь из-за роста: она была выше всех женщин и большинства мужчин.

Ничего осмысленного касательно его тайных опасений из брата вытянуть не удавалось, а маленький скрипучий поезд нес их на север. Поэтому Харри принялась задавать общие вопросы – вопросы туриста – о своей новой стране. Тут ей повезло больше. Уловив ее искренний интерес, Ричард явно смягчился и стал очень забавно рассказывать про городок, где их ждали сэр Чарльз и леди Амелия, – единственный мало-мальски значительный город на три дня пути вокруг.

– Где-то посреди бескрайней пустоты есть телеграфная станция, там останавливается поезд – и все.

Городок назывался Истан, от искаженного местного «Ихистан», которое сочли слишком трудным для произношения. По окраинам его рассыпались небольшие приземистые коттеджи. На тщательно орошаемых полях росла упрямая местная хлебная культура с пушистыми колосьями – корф. До прихода островитян Истан был крохотной деревней, куда раз в две недели съезжались на базар фермеры, пастухи и кочевники из окрестных земель, а несколько горшечников и ткачей держали лавки. Островитяне сделали из деревушки форпост и расширили ее, хотя центром поселения остался рынок. На восточной окраине возвели форт, назвав его в честь генерала Леонарда Эрнеста Мэнди.

Островитяне покрыли завоеванную ими восемьдесят лет назад страну плотной сетью опорных точек, и в последнее время Истан сделался в этой паутине довольно важным узлом. Узлом по-прежнему изолированным – никто не ездил туда без необходимости. Городок стоял на краю великой пустыни на севере полуострова-полуконтинента, который островитяне называли Дарией. Но тринадцать лет назад в Рамидских горах на северо-западе открыли Аильские копи. Спустя восемь лет копи официально объявили самым прибыльным предприятием на всем Дарийском континенте, а это о многом говорило. Прибыли от одних только апельсинов окупали жалованье половины гражданских служащих провинции.

– Добираться до копей – тихий ужас, дорога в Рамидах ужасная. Истан находится на единственном мало-мальски приличном пути к копям. Притом это последний достаточно крупный город, где можно пополнить запасы любого каравана или отряда, следующего туда или обратно. Вот почему к нам протянули наконец железную дорогу. Раньше кто бы стал забираться в такую даль ради нас, развлечения-то у нас весьма скудные. Но копи нынче большое дело. Возможно, даже решат пробить дорогу через Рамиды. Удачи им в этом начинании.

Истан также оставался стратегически важным пунктом. Хотя к югу от него граница подвластной островитянам территории стремительно уходила на восток, придвинуть ее ближе к горам на севере и западе так и не удалось. Местные, научившиеся управляться с пустыней ради самой жизни в ней, оказались куда упрямее своих южных сородичей.

Харри читала кое-что о Дарии еще дома, когда три года назад впервые услышала о назначении Ричарда. И вот теперь прочитанное обрело плоть и кровь – западный ветер, дующий на нее с богатых Аильских копей, странный зеленовато-бронзовый оттенок неба и рубиново-красные закаты. Она видела тускло-коричневые мундиры расквартированных здесь солдат – вертикальная красная полоса на левой стороне груди означала службу в Дарийской провинции под Островной верховной властью. Чем глубже они забирались, тем больше становилось солдат.

– То, что восточная граница кончается Истаном, до сих пор не дает всем покоя. Похоже, отсутствие столь желанной прямой линии с севера на юг для властей просто невыносимо. Грозятся предпринять новые наступательные операции, но полковник Дэдхем, он главный в старом Мэнди, в это не верит. Да и кому охота владеть кучей песка? Вот плодородные земли на юге и копи – ради них тут стоит сидеть.

Харри поощряла брата рассказывать о правительстве ее величества в королевской провинции Дария. И даже слушала описания должностей и обязанностей гражданских служащих, с которыми в основном имел дело Ричард, хотя и не слишком внимательно. В итоге в Истан она прибыла с некоторым представлением о типичном восприятии Дарии островитянами. И она собственными глазами видела и корф, и кучки странствующих лудильщиков-дальбади, и изменяющийся цвет почвы под ногами: красный на юге, коричневый в центре и желто-серый на севере. Она отличала широколиственный ильпин от голубоватого вечнозеленого тортука, а когда леди Амелия вышла встречать ее с приколотым к корсажу букетиком розовых цветов пимчи, она сразу узнала их.

Леди Амелия оказалась маленькой круглой дамой с большими глазами цвета лесного ореха и вьющимися седыми волосами. Ее внешность носила печальный отблеск угасающей красоты. Муж ее сэр Чарльз был ростом с Ричарда, но гораздо шире его. «Небось за сотню весит», – бесстрастно подумала Харри, пожимая ему руку. Красное лицо оттеняли белые волосы и роскошные усы. Голубые глаза казались на таком лице мелковаты, но вокруг них в изобилии разбегались морщинки от смеха, и улыбался он тепло. Было похоже, что ее приезда ждали с нетерпением, и она немного расслабилась. Хозяева, как это ни удивительно, не проявили ни малейшего высокомерия по отношению к бедной родственнице – притом чужой бедной родственнице.

В первый же вечер сэр Чарльз принялся излагать гостье всю историю Дарии: прошлое страны, завоевание островитянами, настоящее и вероятное будущее провинции, – но от усталости Харри то и дело теряла нить его лекции. Время от времени хозяин останавливался перевести дыхание, и тогда леди Амелия успевала вставить пару слов относительно обустройства Харри на новом месте. Эти замечания радовали девушку гораздо больше, хотя она старалась этого не показать. Вечер катился своим чередом, сэр Чарльз размахивал бокалом ликера, и даже у Ричарда слегка остекленели глаза. И тут новая подопечная поймала взгляд леди Амелии, и столько в нем было терпения и любви, что Харри поверила – все будет хорошо, и в постель отправилась вполне умиротворенная.

Первые дни в Истане ушли на то, чтобы распаковать вещи и оглядеться. Новизна окружения ослепляла. Островитяне Истана представляли собой маленькую, но цветущую общину и радостно приветствовали, изучали и обсуждали со всех сторон каждое пополнение в своих рядах. И вот Ричард привез сестру.

Харри всегда страдала от смутного беспокойства и тяги к приключениям. Она сурово говорила себе, что виной тому излишнее увлечение романами в детстве. По мере взросления, особенно после смерти мамы, она научилась подавлять это беспокойство и до нынешнего момента почти о нем забыла. Порой она гадала, не испытывает ли брат такого же томления духа и не оно ли привело его в итоге в маленький пограничный форт, пусть и очень важный стратегически. Ведь по окончании университета ему светили куда более радужные перспективы. Это был один из тех вопросов, которые она ему никогда не задавала. Так же как не спрашивала, скучает ли он по Островам.

Она поставила пустой стакан из-под апельсинового сока и вздохнула. Они проезжали апельсиновые рощи по пути на север от Стзары, где она сошла с корабля на берег. Харри взяла вилку с ослепительно-белой, аккуратно сложенной льняной салфетки и поймала зубцами крохотные солнечные зайчики от лучей, просвечивающих сквозь апельсиновый сок. «Не мельтеши», – велела она себе.

В это утро она собиралась на верховую прогулку с двумя мисс Петерсон, Касси и Элизабет. Они были примерно ее ровесницами и признанными красавицами поселка – весь четвертый кавалерийский, расквартированный в Генерале Мэнди, был в них влюблен. Но девушки оказались веселые и открытые, и Харри прониклась к ним симпатией. Красота ее никогда особенно не волновала, хотя она сознавала, что ей самой ее недостает и что ей жилось бы чуть легче, одари ее природа чуть щедрее.

Они предполагали вернуться к середине утра, поскольку к тому времени солнце делалось слишком жарким и всякое удовольствие от прогулки пропадало. Надо бы спросить леди Амелию, нельзя ли пригласить девочек на ланч. Ответ был известен заранее: «Ой, ну конечно! Мы всегда счастливы их видеть. Мне так приятно, дорогая, что тебе удалось подружиться с двумя самыми очаровательными девушками в поселке». Харри поймала себя на том, что опять играет с вилкой, и аккуратно положила ее на место.

Вечером снова намечались танцы. Ричард обещал сопровождать ее. Надо признать, что, несмотря на почти полное отсутствие общих тем для разговоров, он вел себя очень мило, сопровождая ее на вечеринки и танцуя с ней. Он ведь зачастую был единственным кавалером, над которым она не возвышалась. Ее благодарность ничуть не омрачало ни подозрение, что он питает тайную страсть к Касси, ни смутная мысль, что он заботится о популярности сестры только ради собственной репутации. Нет, его доброта была настоящей. Он любил ее, думалось ей, пусть даже немногословно и немного нервно, как делал все. Просто нелегко очень молодому военному адъютанту с неожиданно свалившейся на руки незамужней сестрой – поневоле станешь занудой.

Она не задумывалась о чувствах молодых людей в блестящих мундирах, которых ей церемонно представлял Дикки и которые столь же церемонно приглашали ее на танец. Если у них и был иной интерес, помимо желания оказать дружескую услугу Крюи, потанцевав с его сестрой-переростком, ее это не волновало. Харри бы очень удивилась, если бы узнала о появлении у нее двух-трех почитателей среди тех офицеров, кто, вопреки общему помешательству казарм, решил попытать счастья с объектом поклонения менее популярным, чем обе мисс Петерсон.

– Но она не лучше брата, – жаловался один из них своему закадычному другу, который слушал с дружеским терпением, хоть и не признавал чар иной женщины, нежели Бет Петерсон. – Так же дьявольски вежлива. Понимаешь, держится-то она вполне мило. Не то чтобы я ей совсем уж не нравился… – продолжал он несколько неуверенно. – Но я не поручусь даже, что она узнает меня при следующей встрече, поэтому какая разница.

– Ну, – добродушно отозвался его друг, – Дик-то помнит тебя достаточно хорошо.

Воздыхатель запустил в друга сапогом – неначищенным.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Я понимаю, о чем ты, – согласился друг. – Холодна как рыба. – Влюбленный поднял сердитый взгляд от начищаемого сапога, и друг прикрылся оставшимся сапогом, как щитом. – Дик от своей чести аж деревянный. Сдается мне, сестрица у него такая же. Ты просто пока недостаточно с ней знаком.

– Балы, торжественные ужины, – простонал бедняга. – Ты ж знаешь, как оно бывает: на это могут уйти годы.

Друг с молчаливым сочувствием (и мыслями о Бет) кинул сапог обратно, и страдалец мрачно принялся его полировать.

Узнай об этой беседе предмет его воздыханий, она непременно согласилась бы с ним по поводу балов и торжественных ужинов. И прибавила бы, что вообще сомневается в возможности узнать человека в ходе подобных вечеринок, сколько бы их ни устраивали. А друг был прав относительно присущего Дику Крюи гипертрофированного чувства чести. Ричард прекрасно знал, что в сестру влюблены минимум двое его друзей, но ему и в голову не приходило сообщить ей об этом. В его понимании это означало бы злоупотребить доверием друзей, что было для Дика совершенно невозможно.

А сестра его, не подозревая, что успела уже завоевать не последнее место в истанском обществе, нервничала и раздражалась.

Следующей к завтраку спустилась леди Амелия. Они с Харри как раз успели обсудить возможность пригласить Касси и Бет на ланч – почти слово в слово так, как девушка и предвидела, – когда дверь в кабинет сэра Чарльза на противоположной от столовой стороне зала распахнулась. Сэр Чарльз и его секретарь, мистер Мортимер, вышли к завтраку. Обе женщины взглянули на них с удивлением. Мужчины имели безошибочно узнаваемый вид людей, уже несколько часов усердно трудившихся, выпив при этом всего чашку-другую темного крепкого местного кофе, и намеренных торопливо поесть и вернуться к своим занятиям. Радости подобная перспектива явно ни у кого не вызывала.

– Дорогой, – обратилась к мужу леди Амелия, – что-то не так?

Сэр Чарльз провел пятерней по своим белым волосам, другой рукой принял тарелку с омлетом и, покачав головой, сел. Филипп Мортимер глянул на своего начальника, но промолчал.

– Ричард еще не вернулся, – сказал сэр Чарльз, словно отсутствие адъютанта все объясняло.

– Ричард? – слабо откликнулась леди Амелия.

– Да. И полковник Дэдхем. Прости, дорогая, – ответил он, подкрепившись несколькими ложками омлета. – Известие пришло как гром среди ясного неба, посреди ночи, – объяснил он, пережевывая метафоры вместе с пищей. – Джек… полковник Дэдхем… был в поле, на разведке, и я просил его явиться к завтраку и рассказать нам, что ему удалось выяснить. С Ричардом – парень знает, как разговаривать с людьми. Черт бы их побрал. Черт бы его побрал. Он будет здесь через пару-тройку часов.

Жена уставилась на него в полном изумлении, а гостья отвела глаза. Он положил вилку и рассмеялся.

– Мелли, по твоему лицу можно читать как по книге. А вот из юной Харри когда-нибудь выйдет прекрасная супруга посла: взгляни на это непроницаемое лицо! Вам действительно не стоит настолько походить на брата: те из нас, кто знает его, слишком легко угадают ваши мысли. Вот прямо сейчас вы думаете: «Неужто старик наконец спятил? Подыграем ему, пока не убедимся. Если он немного успокоится, возможно, нам даже теперь удастся вытянуть из него что-то осмысленное».

Харри улыбнулась в ответ, не обидевшись на поддразнивание. Он потянулся через стол, бросив вызов подсвечникам и художественно уложенным фруктам в вазе, чтобы потрепать ее по щеке.

– Если вдуматься, из вас выйдет скорее супруга генерала. В дипкорпусе ваши таланты растратят понапрасну, мы такие сухари и бумажные черви.

Он пронзил вилкой кусочек тоста, и леди Амелия, чьи манеры в кругу семьи не отличались от поведения на обеде у королевы, отвела глаза. Сэр Чарльз наваливал джем на свой тост, пока тот не потек с краев, после чего добавил еще одну плюху для ровного счета и слопал полученную конструкцию в три укуса.

– Мелли, я ведь рассказывал тебе о наших трудностях на севере, по эту сторону гор с нашими и по ту – с теми, кто там водится? Очень странная публика, судя по тому, что нам известно. И весь последний год дело принимает все более неприятный оборот, причем с пугающей скоростью. Харри, Дик говорил вам что-нибудь об этом?

Та кивнула.

– Не знаю, известно ли вам, что наша власть в Дарии заканчивается ровно там, где стоит форт. Хотя теоретически, на бумаге, островное правление простирается до самого подножия этих гор на севере и на востоке. Отсюда до Оссандера и до того дальнего восточного хребта, который вы видите за песками. Никто из нас там не бывал… Эти горы – единственная часть старого королевства Дамар, до сих пор находящаяся под местным управлением. В свое время на его границе шли тяжелые бои… Уж лет сорок тому назад. С тех пор их король – да-да, у них есть король – по большей части игнорирует нас, а мы по большей части игнорируем его. Но странные дела… назовем их странными делами, Джек расскажет, чем они, по его мнению, являются… по-прежнему творятся на той равнине, нашей нейтральной полосе. Поэтому мы держим тут четвертый кавалерийский.

Они не дают себе труда извещать нас о своих делах. С тех пор как лет десять назад на трон взошел нынешний король, ничего слишком уж странного не происходило, но беспечность никогда не доводит до добра. Гм… – Сэр Чарльз нахмурился и съел еще кусок тоста. – Лет эдак с пятнадцать все было тихо. Почти столько же, сколько я уже здесь, а это долгий срок. Хотя спросите Джека, у него множество историй про события вдоль северной границы.

Он встал из-за стола и прошел через комнату к окну. Отвел занавеску подальше и устремил взгляд в пустыню, словно широта обзора способствовала ясности в голове. Мысли его явно витали далеко, и при всем напускном веселье его снедала глубокая тревога.

– Проклятье!.. Извините. Где Джек? Я ожидал, что он хотя бы юного Ричарда вперед вышлет к этому времени.

Он обращался словно к самому себе или, возможно, к Филиппу Мортимеру. Тот, бормоча что-то успокаивающее, налил чашку чая и отнес ее сэру Чарльзу туда, где тот стоял, щурясь на утреннее солнце.

– Беспорядки? – мягко спросила леди Амелия. – Новая беда?

Сэр Чарльз уронил занавеску и обернулся.

– Да! Новая беда. – Он взглянул на свои руки, сообразил, что держит в одной из них чашку с чаем, и отпил из нее с видом человека, делающего то, чего от него ждут. – Назревает война с севером. Так думает Джек. Я не уверен, но… мне не нравятся слухи. Мы должны обезопасить проходы через горы – особенно ущелье Ритгера, которое обеспечивает практически прямой путь на Истан, а отсюда, разумеется, во всю провинцию. Надеюсь, это просто какой-то племенной бунт, однако может быть и война, такая же настоящая, как восемьдесят лет назад. Старых дамарцев – горцев – осталось не много, но они заставили нас уважать себя. А если король Корлат решит помериться силами с северянами…

На улице раздался стук копыт. Сэр Чарльз резко обернулся.

– Вот и они наконец, – выдохнул он и метнулся к входной двери и распахнул ее самостоятельно под негодующим взглядом дворецкого, слишком поздно возникшего из своего внутреннего святилища. – Входите же! Я последний час весь на нервах. Где вас носит?! Вы выяснили что-нибудь полезное? Я пытался объяснить дамам, в чем наша проблема.

– Не изволите ли позавтракать? – неторопливо спросила леди Амелия, как всегда безмятежно вежливо. – Чарльз действительно старался просветить нас, но не особенно преуспел.

Повинуясь ее жесту, горничная накрыла еще два прибора.

Звеня шпорами, вновь прибывшие ввалились в комнату, извинились за свой грязный вид и с воодушевлением принялись за еду. Ричард по пути к омлету и ветчине запечатлел на щеке сестры дежурный поцелуй.

Сэр Чарльз с едва сдерживаемым нетерпением расхаживал по комнате. Спустя несколько минут, занятых разливанием чая и передачей масла, первой заговорила леди Амелия:

– Мы оставим вас с вашими делами, которые, как я вижу, очень важны, и не станем досаждать вопросами. Но не ответите ли вы всего на один?

– Конечно, Мелли, – согласился полковник Дэдхем. – Спрашивайте.

– Что столь внезапно вызвало у вас такой переполох? Некий неожиданный посетитель, как я поняла со слов Чарльза?

Дэдхем уставился на нее:

– Он вам не сказал? Боже праведный! Это сам Корлат. Он едет сюда. Понимаете, он никогда и близко не подходит к форту. Никто из настоящих горцев без крайней нужды этого не делает. В лучшем случае, если нам уж очень надо с ним поговорить, мы можем отловить одного из его людей, когда они проезжают предгорьями к северо-востоку отсюда. Иногда.

– Понимаешь, – вклинился сэр Чарльз, – это позволяет надеяться, что, возможно, он хочет сотрудничать с нами, а не с северянами. Джек, вы что-нибудь выяснили?

Дэдхем пожал плечами:

– Не особенно много. Ничего такого, чего бы мы уже не знали: что его приход сюда поистине беспрецедентен и что это действительно он. И все теряются в догадках, почему он внезапно решил так поступить.

– Но твоя версия… – подтолкнул его сэр Чарльз.

Дэдхем снова пожал плечами, и вид у него сделался кислый.

– Вы уже знаете, каковы мои предположения. Вам просто хочется выставить меня ослом. Но я верю в… хм… странные вещи, что происходят там… – он махнул чайной ложкой в сторону гор, – и я уверен, Корлат получил своего рода знак и только поэтому рискнул обратиться к нам.

Повисла пауза. Харри видела, что всем присутствующим неловко.

– Знак? – осторожно переспросила она.

Дэдхем взглянул на нее с мимолетной улыбкой:

– Вы здесь недавно и еще не слыхали загадочных историй про старых правителей Дамара?

– Нет.

– Ну, говорят, они были чародеи… Волшебники. Могли призывать молнии на головы своих врагов и все в таком роде. Полезный навык для основания империи.

Сэр Чарльз фыркнул.

– Нет, вы совершенно правы, – согласился полковник. – Мы видели фитильные замки и энтузиазм. Даже магия рано или поздно иссякает, полагаю. Но, сдается мне, не до конца она иссякла. Что-то еще живет там, в горах. Корлат ведет свой род от Аэрин и Тора, которые правили Дамаром в его золотой век – с магией или без оной, в зависимости от того, какую версию вы предпочитаете.

– Если они сами не легенда, – вставил сэр Чарльз.

– Да. Но мне думается, они существовали на самом деле, – гнул свое Джек Дэдхем. – Я даже верю, что они владели тем, что мы, приземленные островитяне, называем магией.

Харри завороженно уставилась на него, и улыбка его сделалась шире.

– Я давно привык, что меня принимают за дурака в этом вопросе. Отчасти поэтому я до сих пор лишь полковник и до сих пор в Генерале Мэнди. Но кое-кто из нас, старых солдат, кто помнит Дарию тридцати-сорокалетней давности, еще жив, и все говорят одно и то же.

– Ой, магия, – с отвращением произнес сэр Чарльз, но в его голосе тоже сквозило беспокойство. – Видели ли вы когда-нибудь молнию, послушную команде, как собака?

Под вежливостью Дэдхема проступило упорство.

– Нет. Не видел. Но достоверно известно, что людей, выходивших против отца и деда Корлата, преследовали самые поразительные неудачи. И вы знаете, что королева и Совет там, на Островах, все бы отдали за то, чтобы отодвинуть границу туда, куда мы обещаем ее отодвинуть последние восемьдесят лет.

– Неудачи? – переспросила леди Амелия. – Я, разумеется, слышала рассказы… кое-какие старые баллады очень красивы. Но… какого рода неудачи?

Дэдхем снова улыбнулся.

– Признаю, когда пытаешься объяснить, звучит глупо. Но винтовки… или фитильные ружья… стреляют не туда или взрываются. И не одно-два, но множество… ваше собственное, у соседа и у его соседа. И у их соседей. Кавалерийская атака только разгонится, как лошади начинают спотыкаться и падать, словно разучившись скакать, – все поголовно. Люди путают приказы. Интендантские повозки теряют колеса. У половины отряда внезапно и одновременно попадает в глаз соринка, и они не видят, куда идти – или стрелять. Ерунда, которая вроде случается всегда, но тут вдруг выходит далеко за рамки вероятности. От таких вещей люди делаются суеверными, как бы они ни насмехались над эльфами, ведьмами и прочим. Жутко видеть, как твоя кавалерия валится кучей, будто они все перепились, а тем временем эти чокнутые дикари, у которых нет ничего, кроме мечей и топоров да кусков кожаного доспеха, надвигаются на тебя со всех сторон. И никто из твоих в них не стреляет. Уверяю вас, я видел это собственными глазами.

Ричард поерзал на стуле.

– А Корлат…

– Да, Корлат, – продолжал полковник тем же невозмутимым тоном, каким поблагодарил леди Амелию за чашку чая. Тем временем лицо сэра Чарльза становилось все краснее и краснее, и он фырчал себе в усы. Дэдхему трудно было не верить: голос его был слишком ровным и в нем звучала искренность. – Говорят, в Корлате возродились древние короли. Знаете, он начал объединять некоторые из отложившихся племен, те, кто вроде никому конкретному не подчиняется и живет за счет равномерного грабежа всех, до кого может дотянуться.

– Да, знаю, – подал голос сэр Чарльз.

– Тогда вы, возможно, слышали также истории несколько иного плана. Они появились недавно. Будто бы он способен призвать молнию для исцеления, если у него подходящее настроение.

– И этот человек сегодня приедет сюда? – уточнила леди Амелия, и даже ее голос теперь звучал несколько испуганно.

– Да, Амелия, боюсь, что так.

– Если он так чертовски ловок, – пробормотал сэр Чарльз, – то чего же он от нас-то хочет?

Дэдхем рассмеялся:

– Ну же, Чарльз, не хмурься. Думаю, даже волшебник не способен заставить полмиллиона северян исчезнуть, как дождевые капли в океане. Нам он определенно нужен, чтобы закрыть проходы через его горы. А он, возможно, решил, что ему нужны мы – устранять недобитых, к примеру.

Леди Амелия поднялась, и Харри неохотно последовала ее примеру.

– Мы вас оставим. Если… могу ли я что-нибудь сделать, подготовить? Боюсь, я очень мало знаю о развлечении местных… вождей. Вы полагаете, он пожелает отобедать?

Она развела руками и оглядела стол.

Харри спрятала улыбку при мысли о том, как благопристойная маленькая леди Амелия предлагает сэндвичи с аккуратно обрезанными корочками и лимонад этому варварскому королю. Как он выглядит? «Я же вообще ни разу не видела свободных горцев, – сообразила она. – Все местные на территории поста, даже торговцы, выглядят забитыми и… будто бы все время ожидают подвоха».

– О боже, – отозвался сэр Чарльз. – Знать бы, что ему приспичит… пообедать или еще чего. Дело изрядно осложняется тем, что, как нам известно, у свободных горцев очень замысловатый кодекс чести. И мы почти ничего о нем не знаем.

– Почти, – пробормотал Дэдхем.

– Мы можем смертельно оскорбить его, даже не подозревая об этом. Понятия не имею, приедет Корлат один или с тысячей своих отборных головорезов, вооруженных до зубов и с небесными молниями в задних карманах штанов.

– Полно, Чарльз, – протянул Дэдхем.

– Мы пригласили его сюда…

– …потому что форт по своему устройству не годится для приема почетных гостей, – легко вставил Дэдхем, пока сэр Чарльз замешкался.

– И, – жалобно добавил сэр Чарльз, – тут все выглядит совсем не по-военному.

Дэдхем рассмеялся.

– Но в четыре часа утра!.. – сказал сэр Чарльз.

– Думаю, следует благодарить судьбу, что ему вообще пришло в голову предупредить нас. Мне кажется, он не привык думать о подобных вещах.

Полковник поднялся, и Ричард с готовностью встал у него за спиной. Сэр Чарльз по-прежнему расхаживал по комнате с чашкой в руке, а дамы приготовились уйти.

– Примите мои извинения за невольно испорченное утро, – произнес Дэдхем. – Полагаю, рано или поздно он явится и мы с ним разберемся, но мне не кажется, что вам стоит его избегать. В его послании сказано просто, что он желает получить аудиенцию у окружного комиссара Империи и генерала, командующего фортом. Немного другими словами, но смысл таков. Однако ему придется удовольствоваться моей персоной – генерала у нас нет. Все равно горные короли не особенно разбираются в позолоте и красном бархате… надеюсь. И надеюсь, это будет деловая встреча.

– Я тоже надеюсь, – пробурчал сэр Чарльз себе в чашку.

– А пока нам остается только ждать и наблюдать, – подвел итог полковник. – Выпейте еще этого прекрасного чая, Чарльз. Тот, что у вас в чашке, наверняка уже вконец остыл.

2

Харри с леди Амелией вышли, и старшая женщина со вздохом прикрыла дверь в столовую. Девушка улыбнулась. Жена коменданта как раз обернулась к ней и ответила сочувственной улыбкой.

– Что ж. Оставим мужчин, пусть сами томятся ожиданием. Я, пожалуй, навещу миссис Макдональд, а вы собирались прокатиться с Бет и Касси и привести их обратно к обеду.

– Может быть, с учетом обстоятельств… – начала Харри, но леди Амелия помотала головой.

– Не вижу причин для вашего отсутствия. Если он окажется здесь, у девочек прекрасные манеры, и именно их я пригласила бы, если бы мы давали официальный обед. И… – тут ее улыбка сделалась по-девчоночьи шаловливой, – если он приведет тысячу своих лучших людей, у нас окажется катастрофическая нехватка женщин, а вы же знаете, как я не люблю несбалансированный стол. Надо пригласить и миссис Макдональд. Удачной вам прогулки, дорогая.

Харри переоделась в костюм для верховой езды, села на уже взнузданного и оседланного пони, которого придержал для нее один из многочисленных слуг Резиденции, и в задумчивом настроении выехала на встречу с двумя подругами. Она размышляла, во-первых, сколько она может рассказать Касси и Бет, а во-вторых, надеялась, что этот Корлат пробудет достаточно долго и ей удастся его увидеть. Интересно, отличается ли с виду король-чародей от других людей?

Солнце уже палило. Харри приподняла край шляпы и осторожно прищурилась на небо. Оно было скорее желтовато-серым, нежели голубым, словно, как и все остальное вокруг Истана, выцвело от ярости здешнего солнца. Небосвод над головой выглядел твердым, как сводчатая раковина, и таким хрупким, что казалось, его можно пронзить копьем. Невозмутимый пони трюхал себе вперед, прядая ушами, а она устремила взгляд через пески. К западу от отцовского дома стояли древние леса, насчитывавшие не одну сотню лет, густо заросшие диким виноградом и плющом. Ни одному владельцу и в голову не приходило вырубить старый лес и пустить землю в дело. Для них с Дикки в детстве это была замечательная чаща, где они играли в разбойников и охотились на драконов. Причудливая сень всегда манила ее. Став постарше, она полюбила исходящее от леса ощущение невероятной древности и обширной сложной жизни, чуждой и непостижимой.

Пустыня и черные, с острыми гранями горы вокруг нее отличались от всего, к чему Харри привыкла. Однако всего за несколько недель в Истане она прониклась любовью к здешнему ландшафту: к жесткому песку, горячему солнцу и безжалостным секущим ветрам. Она поймала себя на том, что пустыня манит ее, как никогда не манила собственная зеленая земля. Но к какому открытию она влекла Харри, оставалось непонятным.

Еще большим потрясением стало осознание того, что она уже не тоскует по дому. Харри скучала по своим занятиям и еще сильнее – по отцу. После похорон она уехала так скоро, что не успела поверить в его смерть. Все казалось, будто он до сих пор объезжает верхом поместье в своем потертом пальто, ожидая ее возвращения. Затем она обнаружила, что снова помнит своих родителей вместе, словно они умерли одновременно, и разница, столь важная прежде, больше не имеет значения. Ей не снились жимолость и сирень. Она вспоминала их с любовью, но смотрела на завихрения песка и мелкие упрямые группки жестких кустов и никуда больше не стремилась. Тихий голос шептал ей, что она не хочет снова видеть Острова. Ей хотелось пересечь пустыню и забраться в горы на востоке, горы, на которые не ступала нога островитянина.

Она часто размышляла о том, какой другие люди видят здешнюю землю. Брат никогда, ни в какой форме об этом не упоминал. Она привыкла слышать, как другие молодые люди отзываются об «этой ненавистной пустыне» и «этом ужасном солнце». Бет и Касси так не говорили, они прожили в разных районах Дарии большую часть жизни, «кроме тех трех лет, когда мама возила нас на Острова, чтобы придать лоска, как она говорила». И дарийское солнце и дарийский климат, будь то на плодородных красных почвах юга с его вечной борьбой с джунглями за чистоту полей, или прохладные влажные плато, где росли апельсиновые плантации, или жаркие пески северо-восточной границы были для них частью дома, которую следовало принимать и к которой приспосабливаться. Когда Харри спросила, как им понравилось на Островах, сестры задумчиво примолкли.

– Там было совсем по-другому, – сказала наконец Касси, и Бет кивнула. Касси начала говорить что-то еще, осеклась и пожала плечами. – Совсем по-другому, – повторила она.

– Вам там понравилось? – не отставала Харри.

– Разумеется, – удивилась Касси.

– Нам нравилось везде, где мы жили, – добавила Бет, – как только у нас заводились друзья.

– Мне понравился снег на севере, – вспомнила Касси, – и меховые одежды, которые нам пришлось носить там зимой.

Харри сдалась.

Старшие обитатели форпоста, казалось, воспринимали землю вокруг так же, как и любые другие недостатки выбранного ими занятия. Дарийская служба, и гражданская и военная, воспитывала стоицизм во всех, кто не сдался и не уехал домой после первых нескольких лет. Гринафовский принцип «нам и здесь хорошо» казался осязаемым, как москитная сетка.

Как-то раз Харри удостоилась признания у мистера Петерсона, отца Касси и Бет. В тот вечер на ужине в Резиденции присутствовали несколько человек, и среди них Петерсоны. Мистер Петерсон сидел напротив нее и, казалось, не обращал внимания на беседу по ту сторону стола. Но позже вечером он возник рядом с ней. Она удивилась – он довольно редко выступал на светских сборищах, а его стремление избегать молодых незамужних дам, включая подруг собственных дочерей, вошло в поговорку.

Поначалу они сидели молча. Харри гадала, скажет ли он что-нибудь, и если да, то что именно.

Она по-прежнему терялась в догадках, когда он произнес:

– Я невольно услышал, что говорил за ужином тот молодой человек рядом с вами. – Он снова умолк, но она терпеливо ждала продолжения и не пыталась подгонять его. – На вашем месте я бы не придавал этому значения.

Упомянутый молодой человек рассказывал ей о ненавистной пустыне и ужасном солнце. Он служил субалтерном в форте, провел здесь два года и предвкушал избавление еще через два. «Но мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто у нас здесь не происходит смены времен года, – распинался юноша. – Она есть: у нас бывает зима. Три месяца кряду непрерывно льет, и все покрывается плесенью, включая людей».

– Мне здесь нравится. Среди нас есть и такие, – сказал мистер Петерсон, поднялся и убрел прочь.

Харри не успела ничего ответить.

Но она вспомнила его слова позже, когда осознала, что сама становится одной из тех, кому здесь нравится. Она прикидывала, кто еще может принадлежать к клубу избранных. Эта игра развлекала ее, когда иссякали темы для светской беседы. Она мысленно отмечала всех, кто не жаловался на жару, ветер, невиданные дожди, а затем пыталась отделить тех, кто, подобно ей самой, по-настоящему наслаждался секущими прикосновениями летящего песка и головной болью от яркого солнца, от тех, кто, подобно Касси и Бет, просто обладал жизнерадостной приспособляемостью.

Наконец Харри остановилась на полковнике Дэдхеме как на наиболее вероятном члене ее клуба и начала придумывать способ обсудить с ним данный предмет. Она прикидывала, не существует ли в клубе правила «не говори!». Но шанс наконец представился, меньше чем за две недели до прибытия гонца от Корлата в Резиденцию в четыре утра.

Шел очередной званый ужин в узком кругу у Гринафов. Когда джентльмены, и с ними ужасная вонь лучших сигар сэра Чарльза, перебрались в гостиную и присоединились к дамам, полковник Дэдхем пересек комнату и плюхнулся на диван у окна рядом с Харри. Она смотрела на таинственные белые озерца лунного света, разлитые по пустыне снаружи.

– Приоткройте окно, – сказал он, – и выпустите немного дыма. Я вижу, бедная Амелия почти в обмороке.

– Сигары должны быть как лук, – сказала Харри, отпирая шпингалет и толкая раму. – Либо вся компания употребляет, либо никто.

Дэдхем рассмеялся:

– Бедная Мелли! Боюсь, она бы испортила кучу вечеринок. Вы когда-нибудь курили сигару?

Харри улыбнулась, в бледных глазах зажегся огонек. Полковник припомнил, что некоторые молодые люди заклеймили ее холодной и лишенной чувства юмора.

– Да. Курила, потому и знаю. Отец в свое время давал ужины для своих друзей-охотников, и я была там единственной женщиной. Меня не отсылали есть в детскую, будто наказанную, и мне нравилось оставаться и слушать их рассказы. Они позволили себе привыкнуть к моему присутствию, потому что я прилично ездила верхом и стреляла. Но дым спустя несколько часов становился невыносим.

– Так ваш отец… – подтолкнул ее Дэдхем.

– Нет, не отец. Он научил меня стрелять, вопреки собственному здравому смыслу, но на обучении меня курить провел жирную черту. Это был один из его друзей, крестный Ричарда. В конце одного из таких вечеров он выдал мне горсть сигар и велел их выкурить, медленно и осторожно, где-нибудь, где бы я могла справиться с тошнотой в одиночку. И в следующий раз, когда сигары пустили по кругу, я тоже взяла одну. И он же помог мне выдержать разговор с отцом. Иначе там было не выжить. Он был прав.

– Надо сказать Чарльзу, – ухмыльнулся Дэдхем. – Он всегда в восторге, когда находит любителя сигар.

Взгляд ее снова привлек лунный свет, но теперь она обернулась.

– Нет, спасибо, полковник. Я не любитель. Терпела ради историй. Я ценю дым, только когда вижу в нем разные вещи.

– Я понимаю, о чем вы, но пообещайте не рассказывать об этом Чарльзу, – ответил он. – И ради бога, зовите меня Джек. Трех месяцев вполне достаточно, чтобы тебя называли полковником не чаще, чем того требует служба.

– Ммм…

– У Касси и Бет это получается очень мило. Скажите «Джек».

– Джек.

– Ну вот видите? В качестве следующего урока я перейду на другой конец комнаты и попрошу вас произнести мое имя снова, и вы увидите, как быстро я обернусь и скажу «Да?»

Она рассмеялась. С трудом верилось, что Дэдхем на несколько лет старше сэра Чарльза. Последний был представителен и величав, и сед. Голову жилистого и загорелого Дэдхема украшал стальной ежик. Сэр Чарльз был вежлив и добр. Дэдхем разговаривал с ней как друг.

– Вижу, вы часто смотрите в окно на наши дарийские степи. Видите тисовые изгороди, увитые плющом дубы и, гм, овец и прочий скот на зеленых пастбищах?

Она с некоторой неловкостью потупилась, поскольку не думала, что это так заметно, но решила, что нельзя упускать такой шанс. Она подняла глаза.

– Нет. Я вижу наши дарийские степи.

Он чуть улыбнулся при слове «наши».

– Врастаете, значит? Примиряетесь с постоянным избытком солнца – кроме тех месяцев, когда избыток дождя? Но вы же еще не видели нашу зиму.

– Нет… не видела. Но я не примиряюсь. – Она помедлила, удивленная, как трудно оказалось произнести это вслух, и в голове всплыл первый закон ее клуба. – Мне нравится. Не могу точно сказать почему, но мне здесь нравится.

Улыбка исчезла, и он задумчиво посмотрел на нее.

– Правда? – Он обернулся и сам выглянул в окно. – Многим из нас нравится. Мне, например. Вы наверняка догадались, что я люблю пустыню. Эту пустыню. Даже зимой, сразу после окончания дождей, когда пустыня на три недели превращается в джунгли, и до тех пор, пока солнце не начинает палить в полную силу. Мое ворчание на тему старейшего полковника на действительной службе – пустое. Я знаю, что если меня повысят, то почти наверняка переведут отсюда в одну из более цивилизованных частей этой нецивилизованной страны. Бульшая часть Дарии выглядит по-другому. – Он помолчал. – Вряд ли это много значит для вас.

– Но это так.

Он чуть нахмурился, изучая ее лицо.

– Не знаю, назвать вас очень удачливой или очень неудачливой. Мы здесь чужие, понимаете? Даже я, проживший здесь сорок лет. Эта пустыня – маленький кусочек старого Дамара. Она на самом деле даже не под нашей юрисдикцией. – Полковник кисло улыбнулся. – Мы не только не можем ее понять, мы не способны управлять ею. – Он кивнул на окно. – И горами за ней. Они стоят там, смотрят на тебя, и ты знаешь, что никогда не залезешь на них. Ни один островитянин этого не делал, – по крайней мере, никто не вернулся, чтобы об этом рассказать.

Она кивнула:

– Любовь без взаимности.

Он хохотнул.

– Любовь без взаимности.

– Именно поэтому никто никогда о ней не упоминает? Противоположную точку зрения слышишь достаточно часто.

– Боже! Не знаю… «Еще всего четыреста девяносто шесть дней, и я выберусь из этой песчаной ямы». Да, полагаю, так. Эта земля, особенно в здешнем краю, странная, и если она слишком сильно входит тебе в кровь, ты тоже делаешься странным. И не очень-то хочется привлекать к этому внимание.

Как раз когда она прокрутила этот разговор в голове на верховой прогулке, Харри увидела Касси и Бет, трусящих ей навстречу. Она снова вспомнила о Корлате и попыталась вызвать в памяти то немногое, что знала о свободных горцах. Джек о них рассказывал неохотно, и его уклончивость привела Харри к убеждению, что он знает о них очень много. Ведь он никогда не стыдился признаться в невежестве. Возможно, он пытался излечить ее от несчастной любви.

«Ой, мамочки, – подумала она, и стремительным прыжком ее любопытство превратилось в возбуждение. – Очень надеюсь, он не уедет до нашего возвращения».

Вопрос о том, сколько рассказывать подругам, погиб в зародыше. Как только их пони поравнялись, Бет спросила:

– Он уже здесь?

Харри ожидала «доброе-утро-как-ты» и не сразу поняла, кто имеется в виду.

– Корлат, – подсказала Касси. – Джек зашел к нам повидать папу перед завтраком, велел ему отправляться в Резиденцию и сказал, что он им там понадобится.

Мистер Петерсон и Джек Дэдхем единственные в поселке сносно говорили по-горски. Большинство дарийцев, часто имевших дело с островитянами, выучивали островной. Харри усвоила несколько дарийских слов, но совсем немного. Никому из ее соплеменников не пришло в голову написать общеупотребительный учебник дарийской грамматики. При дальнейших расспросах ей дали понять, что ей его учить не надо. Единственным, кто поощрял ее и научил нескольким горским словам, был Джек Дэдхем, а у него не хватало свободного времени. Сэр Чарльз изъяснялся на горском языке достаточно связно, но чувствовал себя неуютно. Он понимал, что ответственный комиссар должен знать язык своих подопечных, но не торопился соответствовать собственным ожиданиям и держал под рукой переводчика.

– Корлат… – Бет выдохнула это имя словно заклятие. – Папа говорит, горцы нас недолюбливают…

– Мы всегда это знали, – вставила Касси.

– …поэтому он, скорее всего, проскользнет туда и обратно так, что мы его и не увидим.

– У меня есть разрешение пригласить вас на обед, – сказала Харри. – Если он вообще появится, мы его увидим.

– Ой, как чудесно! – воскликнула Бет. – Наверняка даже он не сможет закончить свое дело до обеда. Давайте не уезжать далеко. Прибытие всяко не пропустим и будем знать, когда возвращаться. Очень обидно: приезжает настоящий король, а у тебя даже нет предлога с ним познакомиться.

– Вы знаете что-нибудь про свободных горцев? – спросила Харри. Они остановились вполоборота к Резиденции, чтобы держать ее в поле зрения. – Я нет. Никто мне ничего не рассказывает.

Обе барышни рассмеялись.

– Горцы – самый тщательно охраняемый секрет в Дарии, – сказала Касси. – В смысле, мы знаем, что они существуют. Некоторые из них приезжают сюда, в поселок. Я имею в виду, на весеннюю ярмарку. – Харри взглянула на нее. – Ну уж про ярмарку-то леди Амелия наверняка тебе рассказывала! – воскликнула Касси. – После трех месяцев дождей мы выползаем из укрытий и разгоняем хандру устроительством ярмарки…

– …где продаем друг другу всякие смешные мешочки, чепчики, кукол и скамеечки для ног, которых наделали, пока шли дожди, чтобы не сойти с ума от невозможности выйти на улицу, – продолжила Бет.

– Да, по большей части всякую ерунду. Но все очень веселятся первые две-три недели после прекращения дождей. Погода стоит довольно прохладная, это единственное время в году, когда можно выходить из дома даже в полдень. И из земли прет всякая зелень, и все наши пожитки разостланы на крышах и вывешены из окон, потому что они тоже зазеленели, – добавила Касси, поморщившись. – Мы украшаем улицы и площадь бумажными и настоящими цветами, и флагами, и лентами, и весь городок выглядит празднично от развешанных повсюду платьев и одеял. У нас тут водятся и настоящие цветы, помимо бессмертных пимчи, хотя нет ничего похожего на те, к каким ты привыкла дома. Все растет как бешеное две недели, поэтому к третьей неделе, ярмарочной, округа уже в зелени и цвету – даже пустыня, если ты можешь в это поверить.

Потом, конечно, солнце снова все убивает. Это четвертая неделя. А как у нас в остальное время, ты уже знаешь.

Да, но ярмарка… все приходят на ярмарку. Горцы тоже, несколько человек, хотя никогда не бывает никого особенного. Король уж точно не приезжал. И уж там не только наши бисерные кошелечки, наплетенные с отчаяния. Всегда бывает нечто по-настоящему красивое, в основном изделия самих дарийцев. Даже от слуг не ждут многого в период дождей. После первых недель охватывает такая тоска, что уже не до приказаний.

Но самые лучшие товары прибывают с юга. Погода такая дурацкая только здесь, однако на юге знают про нашу ярмарку, и торговцы понимают: вырвавшись из зимней тюрьмы, мы настолько шалеем от свободы, что готовы купить все, что угодно, поэтому они наводняют поселок.

Ярмарки и весенние праздники в том или ином виде здесь повсюду, но наша самая большая.

– У нас больше всего товаров и так далее, – подхватила Бет, – и мы единственный островной форт в этой глуши. Но дарийских деревень очень много, и они относятся к весне очень серьезно. Много песен и танцев и всякого такого. И они рассказывают прекраснейшие сказки, надо только переводчика найти. А это удается нечасто.

– У нас тоже песни и танцы, – вставила Касси.

– Да, знаю, – протянула Бет, – но это другое. Мы танцуем, чтобы разогнать кровь после долгого сидения взаперти. А у них танцы со смыслом.

Харри устремила на нее любопытный взгляд.

– Ты хочешь сказать, они просят богов о хорошем годе, такого рода смысл?

– Полагаю, да, – ответила Бет. – Хотя и не уверена.

– Никто не станет говорить ни о чем по-настоящему дарийском с островитянами, – пояснила Касси. – Ты наверняка заметила.

– Да… но я здесь новичок.

– Ты навсегда останешься здесь новичком, если ты островитянин, – сказала Касси. – На юге по-другому. А здесь, на границе, все очень четко сознают, что в этих горах, которые ты видишь каждый день из окна, живут свободные. Дарийцы, работающие у тебя или с тобой, очень стараются доказать свою принадлежность и верность всему островному и потому помалкивают. А остальные молчат по противоположным причинам.

– Ты начинаешь говорить как папа, – поддела сестру Бет.

– Мы достаточно часто слышали от него все это, – возразила Касси.

– Но горцы… – сказала Харри.

– Да. По-моему, единственное, что нас объединяет, это радость в первые три недели весны. Поэтому несколько горцев приходят на нашу ярмарку.

– Хотя не очень-то они веселятся, – вставила Бет. – Являются в этих своих неизменных балахонах. Лица тоже закрыты, и не видно, улыбаются они или хмурятся. А некоторые носят смешные залатанные кушаки вокруг пояса. Но таки приходят и остаются на несколько дней… У них самые прекрасные лошади на свете. Горцы разбивают лагерь за пределами поселка и всегда выставляют караул, совершенно открыто, как будто нам нельзя доверять…

– Может, и нельзя, – пробормотала Касси.

– …но никогда не продают лошадей. Они привозят роскошнейшие ковры и вышитые пояса – куда красивее тех штопаных, какие носят сами. Это они продают. Вышагивают по краю большой центральной площади старого базара со всем этим ярким товаром в руках, пока все прочие смеются, болтают и бегают вокруг. Выглядит жутковато.

– Да ничего подобного, – фыркнула Касси. – Это ты баек наслушалась.

Бет покраснела. Помолчав, она сказала:

– Видишь что-нибудь у Резиденции?

– Нет, – ответила Харри. – Каких баек?

Повисла новая пауза, пока Касси смотрела на Бет, а Бет на гриву своего пони.

– Моя вина, – сказала Касси немного погодя. – Нам не полагается говорить о них. Папа по-настоящему расстраивается, когда ловит нас на этом. Истории в основном про магию. Считается, что Корлат и его народ пропитаны ею, даже в наше время, а про самого Корлата поговаривают, будто он безумен.

– Магия? – переспросила Харри, припоминая слова Дэдхема. – Безумен? – О безумии полковник не упоминал. – Как так?

Обе барышни пожали плечами.

– Мы так и не сумели выяснить, – призналась Касси.

– А уж нам обычно довольно быстро удается выжать из папы все интересное, – сказала Бет. – По-видимому, там действительно нечто ужасное.

Касси рассмеялась.

– Ты слишком начиталась романов, Бет. Просто папа отказывается верить в магию, вот и не желает о ней говорить. Джек Дэдхем в нее верит – они с папой иногда об этом спорят, когда думают, что никого вокруг нет. Безумие, если это оно, каким-то образом связано с силой короля. За обладание силой, выходящей за пределы возможностей смертных, ему приходится платить своего рода припадками безумия.

– Это кто тут слишком много романов читает? – вскинулась Бет, и Касси улыбнулась.

– Да уж, действительно захватывает воображение, – сказала она, и Бет кивнула.

– Неудивительно, что вам так охота на него поглядеть, – заметила Харри.

– Да. Знаю, это глупо с моей стороны, но, мне кажется, должно же это как-то проявляться. Вдруг он окажется восьми футов ростом или с третьим глазом посреди лба, – предположила Бет.

– Боже! – выдохнула Харри.

– Надеюсь, нет, – поежилась Касси.

– Ну, вы же знаете, как говорится в легендах, – сказала Бет.

– Не очень-то, – строго возразила ее сестра. – Даже когда папа снисходил до перевода, по паузам было понятно, как много он опускает.

– Да, но все равно, – настаивала Бет. – Говорят, древние короли и королевы были выше ростом, чем простые смертные…

– Дарийцы в основном ниже нас, по крайней мере те, кого мы видим, – перебила Касси. – Король может выглядеть совершенно обычным для нас и казаться очень высоким для них.

– …и что-то в их глазах выдавало королевское происхождение.

Последовала очередная пауза.

– Что-то? – спросила Харри.

Обе девицы вновь пожали плечами.

– Что-то, – повторила Бет. – Это одна из тех вещей, которые папа всегда опускает. Как безумие.

– Надеешься, король пеной изойдет? – насмешливо сказала Касси.

Бет бросила на сестру шкодливый взгляд.

– Нет, я за третий глаз.

Беседа увлекла их довольно далеко от крайних домов поселка, туда, где пыль под копытами пони уже перестала притворяться чем-то иным, нежели пустынный песок. Повисла тишина.

Касси предложила пуститься галопом, что было старательно исполнено. Солнце поднялось уже довольно высоко, поэтому спустя несколько минут, когда они снова натянули поводья, плечи у пони потемнели от пота. Харри бросила очередной взгляд в пустынную даль, щурясь на зыбкий свет.

– Как думаешь, можно уже повернуть? – мечтательно спросила Бет, прикрывая глаза ладонью в элегантной белой перчатке.

Харри улыбнулась:

– Если хотите, проведем остаток утра у меня в гостиной. Оттуда отлично видна парадная дверь.

Бет кинула на нее благодарный взгляд, Касси хихикнула, но все трое повернули пони обратно и послали их рысью к дому.

К тому времени, когда они достигли первого намека на тень, предлагаемого тощими, но упрямыми деревьями на краю поселка, Харри изнемогала от жары. Вдобавок начала побаливать голова, и девушка злилась на себя за беспричинную спешку. Ничто не могло ускользнуть от их внимания. Резиденция стояла чуть поодаль от остальных домов, на собственном участке, и дорога, заканчивавшаяся у ее парадных дверей, все время маячила у них перед глазами. Они отсутствовали всего лишь чуть больше часа. Харри подумывала, не предложить ли встретиться еще через час, чтобы успеть переодеться и принять ванну. В ее нынешнем состоянии ей не хотелось видеть никаких королей, умных или безумных.

Но, кинув украдкой взгляд на Бет и увидев, как отчаянно та надеется ничего не пропустить, она решила: «Ну ладно, умоюсь хотя бы, а потом выпьем холодного лимонада и будем с комфортом наблюдать за входом».

Лошадки медленно топали по улице в сторону Резиденции. Касси стянула шляпу и обмахивалась ею. Харри на миг прикрыла глаза. «Отвратительная привычка, – сказала она изнанке своих век. – А вдруг эта жирная сонная четвероногая кушетка с ушами и хвостом внезапно ринется вперед или шарахнется в сторону?» – «А вдруг небо упадет?» – ответила ей изнанка век.

«Четвероногая кушетка» резко остановилась посреди дороги и резко вскинула голову, а Бет придушенно прошептала:

– Смотрите.

Харри и Касси посмотрели. Они почти приехали. Оставался лишь широкий круг перед Резиденцией, удобный для разворота карет или построения половины полка. С одной стороны, где высокий дом отбрасывал немного тени, виднелись семь коней и один человек. Кони обступили человека небольшим полукругом, а он сидел, скрестив ноги, у стены дома. Лошади стояли тихо, время от времени переступая ногами. Порой одна или другая вытягивала шею и касалась носом человека. Он их гладил, и они снова поднимали головы. Первым делом Харри отметила красоту животных. Лошади были не ниже шестнадцати локтей ростом, с длинными чистыми ногами, с хвостами почти до земли. Три буланых коня лоснились даже в пыльной тени, еще один был серый, один темно-каурый и один соловый. Но самый лучший стоял дальше всех от трех жирных пони, по-дурацки застывших посреди каретного проезда. Кроваво-гнедой, красный, как огонь, с черными ногами и хвостом. Он держался особняком от остальных лошадей и не обращал внимания на человека у своих ног. Конь уставился на вновь прибывших, словно это его земля, а они на нее вторглись. Остальные лошади медленно повернули головы посмотреть, что там углядел их вожак, и Харри заметила еще кое-что: полное отсутствие упряжи.

– Он здесь, – констатировала Касси.

Бет глубоко втянула воздух.

– Но как? – прошептала она.

– Посмотрите на этих коней, – выдохнула Харри, и в ее голосе прозвучало столь явное обожание, что она сама его услышала.

Касси отвела глаза от семи лошадей, вопреки всему невидимками пересекших бесцветную пустыню прямо под носом у трех человек, которые их высматривали, и сочувственно улыбнулась подруге.

– Ты же никогда раньше не видела горскую лошадь? Они считаются лучшими в Дарии.

– И не продаются, – припомнила Харри.

Касси кивнула, хотя Харри не могла ее видеть – ее взгляд был по-прежнему прикован к лошадям.

– Джек Дэдхем отдал бы руку, чтобы хоть разок прокатиться на такой.

– Без поводьев, – сказала Харри.

– И без стремян, – добавила Касси, и Харри увидела, что она права.

Седла представляли собой подбитые мягким кожаные попоны, изящно вырезанные и изогнутые. Харри различала блеск вышивки на подпругах и луках. Ни один из коней не тронулся со своего места в полукруге, хотя теперь все, включая человека, смотрели на пони и их всадниц.

– Лошади, – с горечью произнесла Бет. – Разве вы не понимаете, что это значит? Он уже здесь, а мы ничегошеньки не заметили! Если это не магия, то что?

Она снова тронула своего пони вперед. Касси и Харри медленно последовали за ней и остановились перед лестницей. Появились трое конюхов, готовых отвести пони в стойла за домом.

Едва ноги Харри коснулись земли, как из дома послышался шум. Грум беспокойно вился рядом, поскольку на горьком опыте усвоил, что эта островитянка не желает, чтобы ей помогали спешиваться. Харри обернулась как раз вовремя и увидела, как резко распахнулась тяжелая дверь, аж петли завизжали, и на крыльцо стремительно вышел мужчина в свободном белом одеянии с алым кушаком вокруг талии. Следом за ним выскочили еще несколько человек и столпились вокруг него, когда он приостановился на веранде. Будучи осью нервного колеса, он медленно поводил головой, окидывая взором вертевшихся вокруг и пищавших на него людишек. Не смея приблизиться, Харри потрясенно узнала четверых из этих мелких смертных: сэр Чарльз и мистер Петерсон, Джек Дэдхем и ее собственный брат Ричард. Человек в белом был высок, хотя не выше Ричарда или сэра Чарльза. Но воздух вокруг него дрожал, словно жаркое марево над пустыней. Волны исходили от его белых рукавов, мерцали тенями его алого пояса. На его фоне остальные казались мелкими, бледными и словно размытыми, тогда как он был столь ярок, что глазам больно. Еще несколько мужчин вышли следом за островитянами и встали чуть в стороне, не сводя глаз со своего короля. А кто еще это мог быть! Только Корлат.

Харри глубоко вздохнула. Ни безумия, ни чего-либо нечеловеческого в нем не наблюдалось. Но и склонности к сотрудничеству тоже. Он качал головой и хмурился в ответ на чьи-то торопливые слова. Сэр Чарльз выглядел совершенно несчастным. Корлат пожал плечами и развел руками перед собой, словно человек, выходящий из лесу на долгожданный солнечный свет. Он широко шагнул к краю веранды. И тут к нему резко приблизился Дэдхем и заговорил с ним. Он произнес всего несколько слов, но настойчиво. Корлат обернулся, словно против воли, и посмотрел на него. Полковник протянул руку ладонью вниз и развел пальцы. Так они стояли долгую минуту. Горец посмотрел на протянутую ему руку, затем взглянул в лицо ее обладателя. Харри, наблюдая, затаила дыхание, сама не зная почему. Пока горный король удерживал его взгляд, на лице Дэдхема проступило страшное напряжение, но протянутая рука дрожала едва заметно. Корлат медленно протянул собственную руку и коснулся тыльной стороны запястья Дэдхема двумя пальцами. Полковник опустил внезапно потяжелевшую руку и облегченно обмяк, словно убийца, которому прямо на эшафоте отменили приговор. Напряжение сползло с его лица, уступив место страшному изнеможению.

Корлат снова развернулся и поставил ногу на верхнюю ступеньку. Никто не попытался остановить его. Пятеро мужчин в свободных горских одеяниях отделились от теней на веранде и двинулись следом. Харри не нашла в себе сил оторвать взгляд от короля, но краем глаза отметила, что остальные горцы тоже носили яркие кушаки: золотой, оранжевый, зеленый, голубой и лиловый. Король не выделялся ничем, кроме осязаемости своего присутствия.

Харри стояла всего в паре футов от нижней ступеньки, держа в поводу пони. Касси и Бет остались далеко позади, а мальчик-конюх застыл в нескольких шагах от ее локтя. Корлат по-прежнему не замечал их, и девушка завороженно таращилась на него. А он приближался. Казалось, в воздухе стоит рев, он бьет по барабанным перепонкам и давит на глазные яблоки, пока не моргнешь. Затем король резко поднял глаза, словно из бездонной глубины размышлений, и взгляды их встретились. Глаза у него были желтые, как золото, горячее жидкое золото в плавильной печи. Харри внезапно сделалось трудно дышать, и она поняла, почему у Дэдхема было такое лицо. Она едва устояла на ногах, рука стиснула поводья, а пони опустил голову и принялся недовольно жевать удила. Жар от короля исходил невероятный. Словно тысяча пустынных солнц палила ее. «Магия? – подумала она сквозь грохот. – Это и есть магия? Я приехала из холодных краев, где ведьмы живут в тенистых зеленых лесах. Что я здесь делаю?» Она разглядела сдерживаемый этим человеком гнев. Гнев смотрел на нее из желтых глаз и перекатывался по сияющему белизной одеянию.

Затем все кончилось. Он отвел глаза, спустился с последних ступеней и прошел мимо, словно ее не существовало. И она отпрянула с его дороги, чтобы даже краешек его белого рукава не коснулся ее. Человек при конях возник из тени верхом на одном из буланых. Остальные шестеро красавцев подошли к своим всадникам и ткнулись в них мордами. Кроваво-красный жеребец подошел к королю и приветствовал его негромким ржанием. Корлат неуловимым и непринужденным движением взлетел в седло, однако гнев еще не отпустил его. Конь тоже это почувствовал и замер, внезапно напряг все мышцы – неподвижность затишья перед боем. Вот уже и прочие оседлали своих коней. Корлат не взглянул на них, но красный жеребец взял с места в галоп, и остальные последовали за ним. Стук конских копыт по твердой земле внезапно напомнил Харри, как неестественно тихо вели себя все после слов Дэдхема. Неслышный гром стихал по мере удаления цветных кушаков горцев и их блестящих на солнце коней. Харри пришла в себя и огляделась: сэр Чарльз, Джек и мистер Петерсон снова обрели нормальные размеры, а у нее страшно разболелась голова.

3

Корлат смотрел на черные кончики ушей своего коня. Горцы миновали ворота Резиденции, и король поднял глаза, яростно прочесывая взглядом пыльную поселковую улицу, грязно-желтые домишки и лавчонки и редкие клочковатые деревца. Повинуясь еле заметному смещению веса своего всадника, красный конь свернул с дороги. Резкий цокот копыт по утоптанной грунтовой дороге сменился более глухим перестуком по плотному песку. Корлат слышал, как его люди сворачивают следом. Он потряс головой в тщетной попытке расчистить посреди гнева место для мыслей и откинулся в седле назад. Поступь коня замедлилась. Бессмысленно нестись через пустыню посреди дня – лошадям это тяжело.

Шестеро всадников сгрудились у него за спиной. Двое выдвинулись вперед, чтобы занять места по бокам от короля, и, подъезжая, украдкой поглядывали на него и так же быстро отводили глаза.

Островитяне! Спокойно лежавшие на бедрах руки невольно сжались в кулаки. Зря он вообще пытался с ними разговаривать. Отец ведь предупреждал его, много лет назад. Но тогда северяне еще не подобрались так близко. Корлат моргнул. Трудно сдерживать жар собственного гнева, когда его не к чему применить. Ярость восхитительно полезна на поле боя, но в данный момент никакие враги, которых можно было бы заставить путаться в собственных ногах и валиться в кучи, перед ним не маячили. С тем же удовольствием он бы, например, поджег этот большой глупый дом и смотрел бы, как он валится на голову этому большому мягкотелому существу, зовущему себя комиссаром. Абсурдное строение для пустыни: наверняка они живут в подобных штуках у себя на родине… Но мелкие пакости – для детей, а он уже тринадцать лет как правит своим народом. И Корлат проглотил свой гнев и сдержал его.

Келар, ужасная сила, словно в насмешку называемая Даром. В юности, еще до полного расцвета его келара, отец рассказал ему о том, как это будет: «Толку от нас на самом деле не много, разве что в бою. И даже тогда наша полезность ограниченна. Ты станешь проклинать свой Дар, и гораздо чаще, чем благословлять, но такова уж твоя природа. – Он вздохнул и с кривой усмешкой взглянул на сына. – Говорят, в Великие Дни было по-другому. Людям хватало сил владеть келаром. И ума, чтобы понимать его. Согласно легенде, именно леди Аэрин первой осознала свой Дар и подчинила его собственной воле. Но это было давным-давно, а теперь мы измельчали».

Корлат нерешительно произнес: «Говорят также, что некогда Дар годился и для других вещей: исцеления, утешения и приручения».

Отец печально кивнул: «Да. Наверное, когда-то так и было, но теперь не так. Лют знает. И расскажет тебе, ибо он владеет старым келаром, а кто его родители, даже он сам забыл. Но Лют – это Лют. Мы с тобой более скромного рода.

И именно слабая кровь сделала нас тем, что мы есть, чем мы остаемся – и что остается от нас. Избегай Чужаков, если сумеешь. Они не могут, или не хотят, понять нас. Они не отличают коней от быков и попытаются надеть на тебя то же ярмо, в каком держат остальную часть нашей земли. Но их сила в многочисленности, упорстве и настойчивости. Опасайся недооценить ее».

Он видел отца стоящим в одном из внутренних двориков Города в горах. Отец глядел в один из фонтанов и разговаривал наполовину с самим собой. Сверкающая вода бежала по разноцветным горным камням. Затем картинка потускнела, смытая очередным стремительным приступом ярости, и он снова оказался лицом к лицу с девушкой, которую встретил перед домом Чужака. Она-то тут при чем?

Корлат нахмурился, и перед ним снова возникли уши и черная грива его коня. Он поднял глаза. До лагеря еще долгий путь. Почему-то ему не хотелось спать слишком близко к Чужакам. Не то чтобы он подозревал умышленное предательство, но воздух над поселком островитян навевал горцам дурные сны.

Гнев снова ударил его, как шпорой. Корлат поморщился. Дар, демоны его забери, жил собственной жизнью. Какой непостижимой вещи он хочет от него на этот раз? Теперь-то он уже знал, что специфические особенности королей и других людей, в чьей крови келар присутствовал в изрядном количестве, больше тревожили самих его носителей-жертв, нежели их друзей и подданных. И толку от этой тревоги было не много. Королю не пристало объяснять свои непостижимые действия банальной неспособностью совладать с собой.

Гнев обладал определенной структурой. Иногда Корлат ее понимал. Стиснув зубы, подождал немного и снова увидел девушку. И на сей раз смотрел на нее, пока она не исчезла.

Всего несколько минут назад он впервые увидел ее у подножия лестницы и удивился, что вообще смотрит на нее. Он знал, как действует его взгляд, когда он в ярости, и старался следить, на кого смотрит и как долго. Но эта девушка, к несчастью для нее, привлекла его внимание, и он смотрел на нее дольше, чем собирался.

Она была высокая, почти как большинство мужчин, выделяясь ростом даже среди Чужаков. Волосы желтые, цвета солнца на песке, и почти такие же яркие. Его народ, горцы, обычно уступал Чужакам в росте и имел темную кожу и волосы. Но не ее рост или цвет волос удержали его дольше первого внезапного проблеска внимания. И не ее красота. В этом лице и длиннокостном теле было слишком много силы, чтобы назвать их красивыми. Может, ее спокойствие? Или сдержанная прямота? В том, как она встретила его взгляд, было больше мысли, чем завороженности и страха, коих он привык ожидать, задерживая на ком-то взор слишком долго – даже когда его келар спал. Да, подумал он внезапно, сдержанная прямота, которой научился он сам, прекрасно зная, что может случиться, если он расслабится. Но это чушь. Она из Чужаков. Среди его собственного народа по-прежнему встречались неуправляемые мутации, когда несколько капель королевской крови спустя множество поколений вдруг взрывались полным келаром в жилах отпрыска какого-нибудь тихого семейства. Но Чужаков хотя бы с каплей Дара не бывало.

Размышления увели Корлата достаточно далеко от средоточия ярости, и он начал понемногу приходить в себя. Пальцы разжались, их щекотала черная грива. Он посмотрел вперед. Лагерь, пока невидимый, находился совсем близко. Участок плоской однообразной пустыни на самом деле представлял собой небольшую возвышенность, достаточное прикрытие от песка и ветра, способное приютить крохотный источник сладкой воды, пятнышко травы и низкого кустарника.

Пока король глядел на свою пустыню, почти спокойный или хотя бы нащупавший путь к успокоению, келар внезапно подсунул ему красное глупое лицо сэра Чарльза, встревоженно блеющего: «Уважаемый сэр… гм… ваше величество», – и объясняющего, почему он не станет помогать горцам. Картинку сунули ему под нос, и он резко втянул воздух через стиснутые зубы. Завладев вниманием хозяина, упрямый келар резко убрал сэра Чарльза и снова показал ему девушку.

«Да при чем тут она?» – безмолвно вскричал Корлат, но ответа не получил. Дар редко облегчал ему задачу объяснением того, чего хочет. Порой так и не удавалось это выяснить, и оставалось только с грехом пополам доводить дело до конца, как простому смертному. Колотящиеся изнутри в череп и не поддающиеся расшифровке сообщения только осложняли дело.

Терпение подходило к концу. Корлат подался в седле вперед, и громадный жеребец сорвался в галоп. Шестеро всадников, понимавшие настроение своего короля и сами не особенно довольные приемом Чужаков, отпустили его. Король не поехал прямиком к лагерю.

Человек на соловом коне справа от короля успокоил своего скакуна прикосновением ладони.

– Нет, на сей раз мы за ним не поскачем.

Человек слева от него взглянул на товарища и коротко кивнул.

– Да пребудет с ним Славный и Справедливый.

Самый младший фыркнул от смеха, хотя смешок получился безрадостный.

– Да пребудет Славный и Справедливый со всеми нами. Демоны побери этих Чужаков!

Человек на соловом коне нахмурился:

– Иннат, следи за языком.

– Слежу, друг мой, – отозвался Иннат. – Твое счастье, что ты не слышишь моих мыслей.

Отряд выехал на возвышенность, разглядел бледные палатки лагеря впереди и смирился с необходимостью поведать оставшимся о встрече с Чужаками. Король растворился в жарком мареве, поднимавшемся от песка.

* * *

Харри моргнула и узнала мнущегося рядом мальчишку.

– Спасибо, – рассеянно сказала она.

Паренек увел пони, тревожно оглядываясь через плечо вслед жителям пустыни. Он был явно благодарен за возможность уйти. Девушка на миг прикрыла глаза ладонью, отчего пламя головной боли только вспыхнуло с удвоенной силой. Она взглянула на людей на веранде. Они двигались неуверенно, будто спросонок, еще во власти неприятных снов. Харри чувствовала себя не лучше. Когда она уронила руку, плечо скрипнуло. «В доме хотя бы чуть прохладнее», – подумала она и направилась вверх по лестнице. Касси и Бет, чьих пони увели следом за пони Харри, двинулись следом.

Официальный обед получился тихим. Присутствовали все, кто играл роль в утреннем представлении. «Скорее, – подумалось Харри, – они пока просто не в силах заставить себя расстаться друг с другом. Вряд ли у них имеется какая-то конкретная причина держаться вместе. Словно мы только что прошли сквозь… что-то… вместе и боимся темноты». Головная боль начала стихать со второго стакана лимонада, и Харри вдруг подумала: «Я даже не помню, как этот человек выглядит. Все время смотрела на него и ничего не могу вспомнить – кроме роста, алого пояса и желтых глаз». Желтые глаза напомнили ей о головной боли, и она сосредоточилась мыслями на еде в тарелке, а глазами на стеклянной бледности кувшина с лимонадом.

Со стола уже убрали, но никто по-прежнему не проявлял желания уходить.

Тогда Джек Дэдхем деловито откашлялся и сказал:

– Мы не знали, чего ожидать, но, судя по тому, как мы все тут сидим и избегаем смотреть друг другу в глаза… – Харри подняла взгляд, и Джек коротко ей улыбнулся, – мы понятия не имеем, что делать с полученными сведениями.

Сэр Чарльз, по-прежнему не поднимая головы, произнес словно про себя:

– Что это было, Джек? Ну то, что ты сказал ему… совсем в конце?

Харри не отрывала взгляда от Дэдхема, и голос его во время ответа не соответствовал выражению лица, хотя интонация была нарочито ровная.

– Это старая расхожая фраза, типа «давайте будем друзьями и не расстанемся в гневе, даже если наши чувства сейчас таковы». Восходит, думаю, к временам гражданской войны… всяко до нашего появления.

– Она на Древнем Языке, – сказал сэр Чарльз. – Я и не знал, что вы на нем говорите.

И снова взгляд Дэдхема противоречил его словам.

– А я и не говорю. Повторяю, это расхожая фраза. Множество ритуальных приветствий произносятся на Древнем Языке, хотя уже почти никто не помнит их смысла.

– Молодец, Джек, – крякнул Петерсон. – У меня после такого утра голова вообще не работает. Возможно, ты просто отвлек его от мысли о полном уничтожении Чужаков.

Наблюдавшая за ними Харри увидела в лице Петерсона то же самое, чему дивилась в лице Дэдхема.

Сэр Чарльз пожал плечами. Напряжение спало.

– Надеюсь. Я готов цепляться за любую соломинку. – Он помолчал. – Все пошло наперекосяк.

Дэдхем и Петерсон в ответ на это замечание медленно покачали головами, и это лучше любых слов сказало ей, насколько комиссар недооценивает ситуацию.

– Он не вернется, – продолжал сэр Чарльз.

Повисло мрачное согласное молчание, а затем Петерсон добавил:

– Но мне не кажется и что он побежит заключать союз с северянами.

Сэр Чарльз наконец поднял голову:

– Думаешь, нет?

Петерсон тряхнул головой: быстрый решительный жест.

– Нет, он не стал бы слушать Джека в конце, если бы собирался отправиться к нашим врагам.

В голосе Джека Харри расслышала тщательно сдерживаемое раздражение:

– Горцы никогда не заключат союз с северянами. Они считают их врагами по крови, по наследию – по всему, во что они верят. Они поставят себя вне закона гор, если пойдут к северянам.

Сэр Чарльз провел ладонью по белым волосам и вздохнул.

– Ты знаешь этих людей лучше, чем я. Поверю тебе на слово, поскольку больше ничего сделать не могу. – Он помолчал. – Разумеется, придется написать отчет об этой встрече, хотя я понятия не имею как.

Бет и Касси с Харри отчаянно старались сдержаться и не пуститься в расспросы. А то их заинтересованное присутствие заметят и беседа прервется. Мужчины отступят в какое-нибудь внутреннее официальное святилище, где завораживающий предмет можно обсудить по секрету. Поэтому барышни одновременно обрадовались и встревожились, когда леди Амелия спросила:

– Но, Чарльз, что произошло?

Сэр Чарльз с некоторым трудом сфокусировал взгляд на озабоченном лице жены. Затем его взгляд переместился дальше по столу, и девушки поняли, что их снова заметили. Они затаили дыхание.

– Ммм, – протянул сэр Чарльз и замолчал, а у Бет от задержанного дыхания покраснели кончики ушей.

– Если скажешь, пострадает только наше самолюбие, – сказал наконец Дэдхем. – Он пробыл здесь меньше двух часов. Прискакал из ниоткуда, можно сказать. Мы-то думали, что мы начеку и поэтому узнаем о его приближении заранее.

Взгляды девиц прикипели к лицу Дэдхема, а то бы они переглянулись.

– Прошагал к парадной двери, словно по собственному двору. К счастью, мы увидели их, когда они вошли в ворота, и более-менее собрались, чтобы поприветствовать его. А у твоего дворецкого, Чарльз, хватило ума распахнуть дверь прежде, чем мы выяснили, сумеет этот тип пройти сквозь нее или нет.

Во-первых, мы катастрофически плохо понимали язык друг друга. Корлат по-островному вообще не говорил. Хотя, если начистоту, я бы не поручился, что он не может.

Петерсон фыркнул.

– Ты тоже это заметил, да? – усмехнулся Дэдхем. – Один из его людей переводил как умел, а мы с Петерсоном пытались говорить по-дарийски…

– Мы и говорили по-дарийски, – вставил Петерсон. – Я знаю дарийский почти так же хорошо, как островной. Мне удавалось сделать свои слова понятными для дарийцев всех мастей из самых странных уголков этой необъятной страны, включая нескольких свободных горцев. Да и ты, Джек, просто скромничаешь на свой счет.

Харри подумала: «И горный король, во всем своем гневе, застыл как вкопанный, когда Дэдхем обратился к нему на Древнем Языке?»

– В любом случае, – продолжал полковник, – похоже, нам не очень-то удалось донести свою мысль до Корлата.

– А его переводчик, по-моему, не особенно усердствовал, – вставил Петерсон.

Дэдхем едва заметно улыбнулся.

– А, твоя гордость была уязвлена. Будь же справедлив.

Петерсон ответил на его улыбку, но прямо сказал:

– Я уверен в этом.

– Возможно, ты прав. – Дэдхем помолчал. – Я не удивлен. Они тем временем получили возможность, как бы между прочим, немного понаблюдать за нами.

– Немного! – воскликнул сэр Чарльз. – Да они тут меньше двух часов пробыли! Что они… он… успели понять про нас за такое короткое время? Он не дал нам шанса.

Напряжение вернулось.

– Смею заметить, – осторожно произнес Дэдхем, – с его точки зрения, он нам шанс предоставил.

– Не люблю таких торопливых людей, – пожаловался сэр Чарльз.

Напыщенная комичность слов комиссара противоречила его усталому и встревоженному лицу. Сидевшая справа от него жена коснулась его руки, он обернулся к ней и улыбнулся. Затем оглядел стол. И Петерсон, и Дэдхем избегали его взгляда. Сэр Чарльз проговорил легко, почти весело:

– Все довольно просто. Он хочет оружия, людей, отрядов, войск – помощи, чтобы закрыть горные перевалы. Ему, по-видимому, не нравится мысль о северянах, потоком текущих через его страну.

– Разумно, – осторожно вставил Дэдхем. – Его страна превратилась бы в поле боя между северянами и… нами. Горцев слишком мало, они не сумеют удерживать северян хоть сколько-нибудь продолжительное время. Страна в процессе будет захвачена, возможно – уничтожена. Или как минимум аннексирована победителем, – добавил он вполголоса.

– Мы никак не могли пойти ему навстречу, – отозвался сэр Чарльз, возвращаясь к проговариванию мыслей вслух. – На данный момент мы даже не знаем точно намерений северян относительно нас.

– При имеющемся отношении горцев к северу, уверен, у Корлата прекрасная шпионская сеть, – коротко заметил Петерсон.

– Мы предлагали сотрудничество, – возразил сэр Чарльз.

– То есть капитуляцию, – уточнил прямолинейный Петерсон. – Его. – (Комиссар нахмурился.) – Если бы он согласился полностью отдать себя и свой народ под наше управление…

– Ну, Боб, – подал голос Дэдхем.

– Именно к этому все и сводится, – не сдавался Петерсон. – Ему пришлось бы пожертвовать свободой своей страны. За которую они, несмотря на наше давление, держатся все эти годы…

– Нет ничего необычного в том, чтобы малая страна отдавала себя под защиту более крупной, когда того требует ситуация, – напыщенно произнес сэр Чарльз.

Прежде чем Петерсон успел раскрыть рот, Дэдхем поспешно вставил:

– В итоге: он слишком горд, чтобы принять наши условия, а мы… э-э… мы не можем рисковать, давая… предоставляя… ему войска на его условиях.

– Королева и Совет будут крайне недовольны нами, если мы спровоцируем никому не нужную войну, – сказал сэр Чарльз своим лучшим официальным тоном, и Петерсон фыркнул. – Мы ничего не знаем об этом человеке, – жалобно продолжал комиссар.

– Нам известно, что он хочет не пускать северян в Дарию… – пробурчал Петерсон, но Дэдхем чуть сдвинулся на стуле (похоже, пнул Петерсона по лодыжке, подумала Харри и оказалась права), и тот сдался.

– И он не остался бы на переговоры, – закончил Дэдхем. – И вот мы сидим с таким чувством, словно нам всем настучали по голове.

* * *

Пока его Всадники собирались, Корлат расхаживал взад-вперед по палатке. Он остановился в одном углу и уставился на плотное переплетение нитей из конского волоса. Стена двигалась, ибо пустынный ветер не знает отдыха. Горцев осталось так мало. Даже несмотря на маленькие скрытые племена, покинувшие свои твердыни, чтобы спустя поколения изоляции попроситься под черно-белое дамарское знамя. Корлат усердно трудился для воссоединения оставшихся Свободных. Но какой смысл работать, когда единственная мысль о тысячах северян, а вскоре тысячах Чужаков, которые сойдутся с ними, лишает всякой надежды. Чужаки довольно скоро узнают о планах северян по завоеванию юга. Сражаясь между собой, они разорвут его страну в клочья. Его народ будет сражаться. Он знал это и испытывал печальную и болезненную гордость за них. Люди будут держаться, пока не падет последний из них – если до этого дойдет. В лучшем случае они смогут и дальше жить в горах, шныряя, как мыши в потемках, избегая тех, кто захватит их землю, объявит своей и станет править. Старый Дамар – до гражданских войн, до Чужаков – сделался теперь для его людей томительной легендой. Во что он превратится, когда лишь разрозненные горстки Свободных останутся нищими разбойниками в собственных горах?

Но он не мог подчинить их… прагматичной милости Чужаков, как он назвал это после недолгой внутренней борьбы. Для его армии подчиняться приказам островных генералов… Уголки его рта приподнялись. В идее о практичных Чужаках, застигнутых бурей келара одновременно со стороны их союзников и противников, присутствовала некая горькая ирония. Король вздохнул. Даже если каким-то чудом Чужаки и согласились бы помогать ему, они бы отказались принять необходимую защиту келара. Они просто не верят в него. Жаль, не существует несмертельного пути доказать им обратное.

Он подумал о человеке, который обратился к нему последним, о седом мужчине. В нем почти жила вера – вера в обычаи гор, которую Корлат прочел в его лице. Они бы сумели договориться. Этот человек, по крайней мере, понятно разговаривал на наречии гор, хотя мог и не понимать до конца, что именно он предлагал своими последними словами на Древнем Языке. Бедный Форлой: единственный из Всадников, знавший Чужой язык так же хорошо, как Корлат. Нежеланный посол в государстве куда более мощном, чем его собственное, он чувствовал необходимость даже в нескольких минутах, подаренных ему переводчиком, чтобы понаблюдать за лицами тех, кого он хотел убедить.

Почему не нашлось иного пути?

На мгновение толстая ткань у него перед глазами приобрела золотой оттенок. Золото очертило подобие лица, и на него взглянули бледные глаза…

Она тут ни при чем.

Он резко отвернулся и обнаружил, что все его Всадники расселись, смотрят на него и ждут.

– Вы уже знаете… ничего хорошего.

Они склонили головы, признавая сказанное, но удивления в их лицах не было.

– Шансы изначально были невелики.

Один из его слушателей уронил голову ниже, чем того требовала серьезность ситуации. Корлат осекся и добавил:

– Ладно, Фаран, шансов вообще не было.

Фаран поднял взгляд и увидел, как на лице его короля расцветает улыбка – самое близкое подобие улыбки, какое кто-либо видел на лице Корлата в последние дни.

– Никаких шансов, – повторил Корлат. – Но я чувствовал себя, гм, обязанным попытаться. – Он с минуту глядел в потолок. – По крайней мере, все это уже позади. Нельзя полностью исключить возможность нежданной помощи извне, но пришло время подумать о том, как лучше всего защитить собственные горы в одиночку.

Северяне пытались прорваться через горы и раньше. Они всегда отличались жадностью и любили войну. Но при всем своем хитроумии они также были коварны и не доверяли никому, поскольку знали, что им самим нельзя доверять. Многие годы это служило горцам охраной, ибо северяне были не в состоянии объединиться достаточно надолго или в достаточном количестве, чтобы всерьез угрожать соседям. Но в последнюю четверть века из ряда мелких вождей поднялся сильный человек: сильный человек с каплей нечеловеческой крови в жилах, что даровало ему безжалостность, превосходившую даже обычную северную злобу. Неизвестно, из какого источника он черпал свою силу, но он был также великим магом, чьих умений хватило, чтобы собрать воедино все шайки, топтавшие северные земли, равно людей и нелюдей, под свою руку. Звали его Турра.

Хладнокровный политик, Корлат понимал, что империя Турры не продержится долго. Его сын, или максимум сын его сына, падет, и северяне перессорятся, вернутся к своим более мелким и мерзким междоусобным распрям. Отец Корлата, а затем сам Корлат наблюдали возвышение Турры через своих шпионов. Корлат отчасти догадывался о цене, которую он заплатил за свое могущество. Он знал, Турра проживет не намного дольше, чем обычный человек. А горные короли живут долго, и, возможно, Корлат еще на своем веку сможет повести народ к успешному восстанию. Даже если северяне выиграют надвигающуюся войну. Но к тому моменту может не остаться страны, способной поднять мятеж и пережить его исход. Она и теперь едва ли больше, чем пятьсот лет назад. Во времена Аэрин на месте пустыни, где ныне стоял его шатер, зеленели луга и шумели леса. Последний участок ровной пахотной земли, который его люди оставили, представлял собой равнину перед большим проходом в горах, куда хлынет северная армия.

Это сейчас сэр Чарльз упирается, пока северяне не атаковали земли, находящиеся под властью Чужаков. Но, прорвав заслон горцев, они непременно попытаются захватить как можно бульшую территорию. Весь дарийский континент может попасть в безумные жадные лапы Турры и его орды, а многие из них куда меньше люди, чем их предводитель. И тогда Чужаки узнают о колдовстве куда больше, чем хотели бы.

А если Чужаки победят? Корлат не знал, сколько войск способны выставить островитяне, когда разразится война. О существовании келара они узнают от Турры, и урок будет ужасен. Но даже келар в конечном итоге не всесилен. А Чужаки упрямы и мужественны в своем упрямстве. Они часто ведут себя глупо, еще чаще неэффективно и не верят ни во что, чего не могут увидеть собственными глазами. Но они старательны, на свой манер, и нередко заботливы. Если Чужаки победят, они пошлют в горы врачей, и фермеров, и семена, и плуги, и каменщиков… И через поколение его народ станет таким же безликим, как и остальные дарийцы под властью островитян. А Чужаки очень способные управленцы, исключительно за счет упрямства. Что однажды попало к ним в руки, того они не выпустят. И Корлат не увидит восстания.

Надеяться на победу северян было неприятно.

Бульшую часть сказанного Всадники знали, пусть и не видели этого с той ужасной ясностью, на которую был обречен Корлат, а именно она обуславливала теперь его приказы. Королевские Всадники не имели обыкновения спорить со своим господином, но Корлат обычно поощрял обсуждение. За исключением тех случаев, когда бывал захвачен Даром и не мог как следует слушать ничего больше. Но в этот послеполуденный час Всадники не отозвались ни словом, и Корлат, высказавшись до конца, просто умолк.

Он удивился не меньше, чем его люди, когда услышал собственный голос:

– И еще одно, последнее. Я возвращаюсь в город Чужаков. Девушка… девушка с желтыми волосами. Она едет с нами.

4

Харри смотрела из окна своей спальни на залитую лунным светом пустыню. По бледному песку плыли тени, от темной впадины до кучки сухих кустов. Почти верилось, что у теней есть стремление, намерение. Она часто играла в эту игру. Ей полагалось быть в постели – она слышала, как часы пробили два. Расположение и голос больших часов в переднем зале были таковы, что звук разносился по всему большому дому. Часы главенствовали здесь. Вероятно, их было слышно даже в комнатах слуг, хотя Харри ни разу не представилось случая это выяснить, а спрашивать она не решалась. Она часто гадала, специально или случайно часы расположены так, чтобы насильно сообщать о проходящем времени всем обитателям Резиденции, ежедневно, ежечасно. И почему их не переставят? Кому охота считать время, проведенное без сна?

Когда она только приехала, бессонница мучила ее очень сильно. Раньше ей и в голову не приходило, что она не сможет заснуть без шума ветра в дубовых кронах за окном. Она прекрасно спала на борту корабля, когда опасения за собственное благополучие должны были, по идее, терзать ее сильнее всего. Однако шелест беспокойного пустынного воздуха заставлял ее бодрствовать ночь за ночью. Он слишком походил на речь и ничуть не напоминал утешительное бормотание дубовых листьев.

Но это по большей части прошло за первые несколько недель. С тех пор плохие ночи у нее случались редко. «Плохие? – подумала она. – Почему плохие? Я редко чувствую себя хуже на следующий день, если не считать некоторой раздражительности, сопровождаемой ощущением, что мне следовало провести все эти тихие часы во сне».

Однако последняя неделя выдалась такой же бессонной, как и первые. Две ночи она провела, свернувшись калачиком на диванчике у окна спальни. Она дошла до того состояния, когда даже вид собственной постели делается невыносим. Вчера Анни, придя ее будить, обнаружила ее по-прежнему у окна, где Харри задремала незадолго до рассвета. Горничная, будучи спокойной и разумной девушкой, была потрясена. Похоже, ей хватило бестактности упомянуть об этом при леди Амелии. Та, несмотря на все треволнения прошедшей недели, все равно нашла время остановиться у комнаты Харри как раз во время отхода ко сну, покудахтать над подопечной и заставить ее выпить немного чудесного теплого молока. (Молока! – мысленно фыркнула Харри, раз и навсегда отказавшаяся от него в двенадцать лет после первой взрослой чашки чая.) К тому же леди Амелия заставила ее пообещать, что она попытается заснуть – как будто усилия тут что-то значили! И с пристрастием допросила девушку о самочувствии.

– Я чувствую себя прекрасно, мэм, – ответила Харри.

Леди Амелия озабоченно смотрела на нее.

– Ты же не накручиваешь себя по поводу, э-э, последней недели, правда?

Харри помотала головой и чуть улыбнулась.

– Нет, правда, все хорошо.

Она вспомнила, как два дня назад Дэдхем и Петерсон выходили из кабинета сэра Чарльза и не заметили ее в зале у себя за спиной. Так ей удалось подслушать обрывок их разговора:

– …и мне это совсем не нравится, – говорил Петерсон.

Дэдхем провел ладонью по коротко стриженной макушке и заметил полушутливо:

– Знаете, однако, если через месяц или через год один из этих горцев примчится сюда на запаленной лошади и крикнет: «Перевал! Мы разбиты!» – я закрою форт, возьму столько людей, сколько смогу собрать, и отправлюсь улаживать дела, а о докладе позабочусь потом.

Передняя дверь закрылась за ними, а Харри задумчиво пошла своей дорогой.

– Надеюсь, ты не заболела, детонька? – сказала леди Амелия. – Что-то у тебя глаза слишком блестят. – Она помолчала и неуверенно продолжила: – Пойми, дорогая, в случае любой реальной опасности нас с тобой вовремя отошлют.

Тон ее, однако, скорее встревожил собеседницу, нежели ободрил или утешил ее.

Харри испуганно вскинула глаза. Леди Амелия неверно истолковала ее взгляд и похлопала ее по руке.

– Не переживай. Сэр Чарльз и полковник Дэдхем позаботятся о нас.

Накануне Харри удалось загнать Джека в угол. Он снова пришел, чтобы запереться с сэром Чарльзом на долгие таинственные часы. Девушка пряталась в столовой, пока Джек не вышел. Он явно устал, но при виде Харри лицо его просветлело:

– Доброе утро, дорогая. Вижу, глаза у вас блестят: что за кусочек сокровенной дамарской мудрости вы хотите вытащить из меня сегодня?

– Что именно вы сказали Корлату в то утро, как раз перед его уходом? – тут же спросила Харри.

Джек рассмеялся:

– А вы не любите ходить вокруг да около, а? – Он посерьезнел, озадаченно глядя на нее. – Не уверен, что мне следует вам рассказывать…

– Но…

– Но я расскажу. В дни дамарских гражданских войн человек подобным образом присягал своему королю или конкретному претенденту на трон, которого хотел поддержать. Время было особенно неспокойное, опасное, и потому ритуальная клятва своему вождю значила очень много. Больше, например, чем присяга королеве, которую давали все мы, офицеры. Фраза до сих пор имеет вес в горской традиции… но, понимаете, обращение к Корлату несколько, э-э, расходится с моим профессиональным долгом как островитянина, охраняющего границу Империи от этого самого Корлата. Рассчитанный риск с моей стороны… – Он пожал плечами. – Я хотел показать, что не все Оседлые… враждебны Свободным горцам, какова бы ни была официальная позиция.

После ухода леди Амелии Харри улеглась в свою ненавистную кровать и до полуночи, по обыкновению, дремала. Но когда темнота и покой разбудили ее, снова перебралась на диванчик перед окном, чтобы наблюдать, как проходит ночь.

Два тридцать. Как черно небо вокруг звезд. Ближе к горизонту угадывались более длинные плоские пятна тьмы, где звезд не было вовсе, должно быть, горы. А пустыня полнилась оттенками серого.

Незаметно она уплыла в сон.

* * *

Вон она, Резиденция, покойная и темная в лунном свете. Фаран и Иннат останутся здесь, с конями. Было бы рискованно брать их с собой дальше. Остаток пути он проделает пешком. Риск! Корлат кисло ухмыльнулся под защитой опущенного на лицо серого капюшона и скользнул в тень. Приключение захватило их, к добру или к худу.

– Сола, только не Чужая, – взмолился Фаран, почти слезно, и смуглый Корлат вспыхнул.

В его прошлом имели место определенные романтические эпизоды, включавшие скачки по ночной пустыне, но он никогда не похищал женщину, не заручившись заранее ее деятельной поддержкой. Отец Корлата был известным любителем женщин. Неожиданные единокровные братья и сестры нынешнего короля всплывали иногда до сих пор, не давая народу забыть об этом. Корлату порой казалось, что избранная им политика скрытности в подобных делах только нервирует людей. Люди не знали, что происходит – и происходит ли вообще. Уже некоторое время действительно ничего не происходило, но, видят боги, неужели его собственные Всадники действительно ждут, что он сорвется и выставит себя на посмешище из-за Чужой?! И именно сейчас!

Но с другой стороны, он не мог толком объяснить, почему делает то, что делает, даже самому себе. Хотя его решимость была тверда, как он с грустью обнаружил в тот миг, когда слова слетели с его уст. Но как же неприятно видеть своих людей расстроенными! Он хороший король, а не кисейная барышня. Поэтому, имея полное право велеть Фарану прикусить язык, он все же ответил ему:

– Это государственное дело, – медленно произнес он. Даже Всадникам, лучшим друзьям и самым верным подданным, он не мог открыто заявить, что он лишь следует капризам келара. – Девушка станет почетной пленницей, обращаться с ней будем со всем уважением, и я, и вы.

Никто ничего не понял, но все слегка успокоились. И избегали думать о неписаном законе своей страны, гласившем, что похищенная женщина лишается чести, вне зависимости от того, потеряла ли она на самом деле что-нибудь, кроме нескольких неудобных часов поперек чьего-нибудь седла, или нет. Как правило, соблазнение горца или горянки членом королевской семьи почиталось за честь, пусть и несколько опасную. Кто сумеет расслабиться с любовником, которому нельзя смотреть в глаза? Вот почему келар, Дар изначально королевский, продолжал всплывать в неожиданных местах. Но Чужаки, как известно, народ странный. Кто знает, что они станут делать…

– Сола, – нерешительно произнес Фаран.

Корлат остановился и чуть обернулся, показывая, что слушает.

– А если Чужаки обнаружат ее пропажу?

– И что с того?

– Они пойдут за ней.

– Нет, если не узнают, куда она подевалась.

– Но… как они могут не узнать?

Корлат мрачно улыбнулся:

– Потому что мы им не скажем.

Фаран, по его собственному выбору, не сопровождал короля на совет с Чужаками. Форлой, Иннат и другие, побывавшие в Резиденции, ухмылялись под стать королю. Чужаки не видят и того, что творится у них под самым носом.

– Вы выступите отсюда сразу же и медленно направитесь к горам. И снова поставите лагерь там, где ручей Леик выходит на поверхность. Там вы будете ждать меня. Я вернусь тем же путем, которым мы пришли, в течение трех дней. Пусть никто не скажет, будто девушка исчезла сразу после того, как горцев видели в поселении Чужаков. Я заберу ее из постели, пока она спит в большом доме, и поскачу обратно к вам.

Повисла задумчивая тишина. Наконец Фаран сказал:

– Я пойду с тобой, сола. У меня быстрый конь. – Веселья в его голосе не прибавилось, но дрожь ушла.

К тому же, глядя в лица шестерым, видевшим, как Корлат говорил с комиссаром, Фаран ощутил любопытство. Он никогда не видел Чужака, даже издали. Никогда не видел городка Чужаков.

Проведя в опустевшем лагере три беспокойных дня, Корлат, Фаран и Иннат стремительно поскакали обратно к городку Чужаков. «Они не видели нас даже средь бела дня, когда мы скакали к ним в развевающихся плащах на ржущих конях, – думал король. – Мы крадемся как грабители в пустой дом, притворяясь, будто у него есть хозяин. Иначе трудно до конца поверить, уж больно все просто».

Фаран и Иннат опустились на колени там, где стояли, и не смотрели, когда король уходил от них. Все равно они увидят не больше, чем он захочет им показать. Кони ждали так же тихо, как люди, но большой королевский жеребец провожал хозяина взглядом. Лишь ветер шелестел в низком кустарнике и длинных лошадиных гривах.

Корлат без труда добрался до дома. Иного он и не ожидал. Сторожевые псы не обратили на него внимания или по какой-то таинственной причине сочли его своим. Несколько черно-коричневых мохнатых клубков, приглушенно посапывая, лежали там и сям в спящем саду Резиденции. Собаки Чужаков не любили северо-восточную границу Дарии. Горные псы тут же проснулись бы и молча наблюдали бы за ним, но они не ладили с Чужаками. Король не видел в темноте, но даже там, куда не попадал лунный свет, двигался безошибочно.

Он подошел к дому и приложил ладонь к стене. В зависимости от настроения келара, его носителю удавалось проходить сквозь стены, не проламывая их предварительно, или хотя бы видеть сквозь них. Но опять-таки не всегда. До чего же лень забираться в дом, как обычный грабитель, и бродить из комнаты в комнату, разглядывая лица на подушках. Возможно даже, он на этом попадется.

Нет. На этот раз обошлось: келар с ним. «Он сам втравил меня в эту затею, – подумал Корлат. – Так пусть, по крайней мере, поможет мне из нее выбраться». Он почти сразу понял, где она. Единственный неприятный момент был, когда проклятые часы в прихожей зазвонили, будто призывая мертвых, и словно холодными бледными руками потянулись за ним вверх по лестнице.

Она кротко спала, свернувшись калачиком, на мягкой полке, встроенной в полукруглое окно. На мгновение жалость пронзила его, и Корлат заколебался. «Что мне толку от жалости? – подумал он почти сердито. – Я здесь не по собственной воле». Но он излишне бережно завернул ее в плащ, выдохнув несколько слов над ее головой, чтобы она точно не проснулась.

* * *

Харри с трудом очнулась от самого странного в жизни сна к смутной и туманной реальности, полной толчков и скачков. Заболела, что ли? Она не могла понять, что с ней происходит, только сознавала, что ей очень неудобно. А ведь она всегда легко просыпалась…

Девушка с трудом разлепила веки и увидела вроде бы рассвет за вроде бы горами, хотя до них же далеко… Затем она сообразила, что она на лошади, сидит боком у самой конской холки, и ноги ее болтаются с одной стороны седла, постукивая коня при каждом шаге. Харри мысленно посочувствовала коню. В сидячем положении ее поддерживал мужчина, прижимая ее собственные руки к бокам, а голова ее подскакивала у него на плече.

Но ведь она прекрасно умеет ездить на лошади сама! Это была единственная ясная мысль, да и то не очень. Обидно же! Почему с ней обращаются как с тюком или с ребенком?! Харри завозилась. Она подняла голову, резко вздохнула и стряхнула с лица низко надвинутый капюшон. Затем попыталась изменить положение в седле.

Всадник резко натянул поводья. Черт, а ведь поводьев-то нет! Мужчина обхватил ее чуть крепче, и затем рядом возникли двое других верховых, спешились и тут же подошли к ней. Они были одеты как горцы, с низко опущенными на лицо капюшонами, и совершенно внезапно, еще не понимая, что с ней случилось, Харри испугалась. Державший ее всадник передал ее стоявшим внизу людям. Она заметила, что конское плечо, по которому елозили ее ноги, ярко-рыжее, а грива длинная и черная. Но когда двое подхватили ее под руки и ее ноги коснулись земли, она снова сомлела.

Второй раз Харри проснулась в сумерках, только теперь красноватый свет шел с противоположной стороны. Она чувствовала себя гораздо лучше. Хотя окружение было столь необычным, что она ни в чем не могла быть уверена. Девушка села – отлично, она может сидеть. До этого она лежала на одеяле, завернутая в чужой темный плащ с капюшоном. Под плащом на ней по-прежнему были халат и ночная сорочка. Пару головокружительных минут она пыталась припомнить, как оказалась босиком. Потеряла тапочки или просто не надевала… прошлой ночью? Или когда? Поймав себя на этой мысли, Харри огляделась.

Ее разместили в небольшом углублении. С одной стороны его прикрывала заросшая кустарником дюна. Над головой натянули тент, состоявший из крыши и всего одной стенки. Во все прочие стороны открывался вид на дюну, закат и троих мужчин. Они сидели на корточках у крохотного бездымного костерка, разведенного у противоположного края той же дюны. На границе светового пятна угадывались черные горы, растворяющиеся в сумерках, и три коня. Три кучки, видимо седла, лежали возле них, но кони – серый, гнедой и огненно-рыжий – стояли без привязи.

Едва она взглянула на них, один из мужчин поднялся от огня и направился к ней. Остальные двое остались сидеть, глядя в алое сердце огня. Третий опустился на колени рядом с пленницей и протянул ей дымящуюся чашку. Харри приняла ее не раздумывая, поскольку в жесте мужчины читался приказ, и заглянула внутрь. Загадочное содержимое имело коричневый цвет и вкусно пахло. Желудок тут же проснулся и принялся сетовать на свою горькую участь.

Харри взглянула на чашку, потом на мужчину. Капюшон плаща скрывал его лицо. Спустя минуту похититель указал на чашку и сказал:

– Выпей это.

Она облизнула губы, опасаясь, как бы голос не выдал ее волнения.

– Мне бы не хотелось снова заснуть. – Получилось вполне прилично.

Последовала новая пауза, но причина заминки осталась непонятной. То ли мужчина не понял, то ли тщательно выбирал ответ. Наконец он произнес с сильным и странным акцентом, хотя островные слова были легко узнаваемы:

– От этого ты не заснешь.

Харри слишком хотелось пить. Она не стала задумываться, верить или не верить незнакомцу, и выпила все. Вкус оказался таким же приятным, как и запах, и это, на ее взгляд, выгодно отличало напиток от кофе. И тут девушка поняла, что ужасно проголодалась.

– Есть еда, если хочешь.

Она кивнула, и перед ней тут же появилась тарелка еды и новая порция горячего коричневого напитка. Мужчина опять уселся, словно намереваясь проследить за каждой ложкой. Харри взглянула на него или, скорее, на тень под капюшоном, затем решила сосредоточиться пока на тарелке. Там, рядом с дымящейся горкой некоего подобия рагу, лежала странной формы ложка. Черенок был сильно изогнутый, а черпало почти плоское. Она взяла ее.

– Осторожно. От такого сна, как у тебя, некоторых тошнит.

«Стало быть, меня подпоили», – подумала Харри со странным облегчением. Теперь у нее появилась уважительная причина ничего не помнить о том, как она здесь оказалась. Она ела предложенную пищу и чувствовала себя все лучше, хотя мясо было незнакомое. Ей становилось легче, но одновременно с новой силой в голове вспыхивали вопросы: где она, и как тут оказалась, и – главное – что дальше. Девушка заколебалась, глядя на полупустую тарелку. В центре тускло-серой керамики красовался черный знак. «Интересно, что он означает? – подумала Харри. – Здоровье и долголетие? Чары, чтобы посуда не билась и не терялась? Или символическую „Смерть Чужакам“?»

– Хорошо? – спросил мужчина рядом.

– Мне бы… э-э… было спокойнее, если бы я могла видеть ваше лицо, – сказала она, мучительно ища верный тон среди понятной робости, ужасной трусости и вежливости по отношению к захватчику.

Он откинул капюшон и повернул голову так, чтобы лицо его было ясно видно в отсветах угасающего у него за спиной костра.

– Боже мой, – невольно вырвалось у нее.

Это был Корлат.

– Значит, ты узнала меня?

«Да, ваше величество», – подумала она, но язык у нее прилип к зубам.

По ее испуганному кивку он все понял.

– Хорошо, – сказал он и встал.

Она смотрела на него потрясенно. Ему хотелось как-то подбодрить ее, но он и собственным людям не мог объяснить, зачем похитил ее, а уж ей-то и подавно. Он смотрел, как она собирает все свое достоинство и пытается скрыть за ним потрясение. Девушка больше ничего не говорила, и он забрал ее тарелку и чашку и отнес обратно к огню, где Иннат отскреб их песком и убрал.

Погруженная в собственные мысли, Харри не догадывалась о сочувствии похитителя. Она видела, как фигура в плаще присоединилась к своим у огня. Никто из них не смотрел в ее сторону. Один затоптал костер и упаковал посуду в сумку. Второй седлал коней. Корлат стоял и смотрел на горы, сложив руки на груди, плащ его колыхался на вечернем ветерке. Свет почти угас, и скоро его неподвижная фигура станет неразличима на фоне черных пиков.

Девушка поднялась, несколько неуклюже. Ноги слушались неохотно, и голова кружилась, оказавшись так далеко от земли. Удалось сделать несколько шагов. Песок под ногами был теплый, но не горячий. Двое мужчин, по-прежнему не глядя на нее, скользнули мимо, сняли тент, скатали его и убрали быстро, словно по волшебству. Когда последнюю суму приторочили к седлу, Корлат обернулся, хотя не прозвучало ни слова. Огненно-рыжий конь следовал за ним.

– Это Исфахель, – торжественно сообщил он. – По-вашему, наверное… Огненное Сердце.

Харри взглянула снизу вверх на громадного зверя, не уверенная, какого ответа от нее ждут. Она чувствовала, что погладить гордого скакуна было бы наглостью. Отчаявшись, она протянула ему раскрытую ладонь и почувствовала себя глупо польщенной, когда конь изогнул шею и склонил голову, пощекотав ей дыханием ладонь. Он снова вскинулся и наставил уши на Корлата. Девушка чувствовала, что только что подверглась некоему ритуальному испытанию, и гадала, прошла его или нет.

Другие двое мужчин подошли к ним, за ними мягко ступали кони. «Меня опять перебросят через седло, как мешок с зерном? – подумала Харри. – Интересно, труднее ли перекидывать, когда упомянутый мешок стоит и смотрит на тебя?»

Она отвернулась. Мужчины напряженно всматривались в песок вокруг своих сапог. Всю поклажу приторочили к седлам, и выемка за пригорком, где они стояли, выглядела такой же голой и непотревоженной, как если бы здесь никогда не укрывался лагерь. Харри снова повернулась к Корлату.

– Я умею ездить верхом… немного, – робко произнесла она, хотя дома считалась великолепной всадницей. – Вы позволите мне сесть лицом вперед?

Корлат кивнул и отпустил конскую гриву. Он поправил покрытый кожей шерстяной валик в передней части седла и обернулся к девушке.

– Можешь сесть?

Она прикинула на глаз высоту конской спины: без малого восемнадцать ладоней, а то и больше.

– Не уверена, – признала она.

И тут, к ужасу своих спутников, недоумению Огненного Сердца и удивлению самой Харри, Корлат опустился на одно колено на песок и протянул ей сложенные чашкой ладони. Она поставила покрытую песком ногу ему на руки и взмыла легко, как бабочка или лепесток. Он уселся позади нее, взлетев в седло с тем же простым изяществом, которое она наблюдала во дворе Резиденции. Остальные два коня и их всадники подошли к ним, они вместе развернулись лицом к горам и пустились вперед легким галопом. Харри не различила ни слова, ни жеста повеления.

Они ехали всю ночь, шагом и легким галопом, лишь на недолгое время переходя в полный галоп. Харри страшно устала еще до того, как полоса гор перед ними начала проступать на фоне сереющего неба. Остановились только раз. Девушка перекинула ногу через конскую холку и соскользнула на землю, прежде чем ей успели предложить помощь. И хотя она не рухнула прямо на месте, на одно ужасное мгновение песок у нее под ногами заколыхался в такт движению конской спины в галопе. Хлеб, незнакомый зеленый фрукт и некое питье придали ей сил. И снова Корлат закинул ее в седло, а его люди закусили губы и отвели глаза. Она вплела пальцы в длинную гриву Огненного Сердца, выпрямила спину, заморгала и усилием воли велела себе бодрствовать. Она заявила, что умеет ездить верхом, и не хотела, чтобы ее несли… куда бы они ни направлялись… но не стоит гадать об этом. «Просто думай о том, чтобы сидеть прямо».

Один раз, когда они перешли на шаг, Корлат передал ей кожаный бурдюк со словами:

– Уже недалеко. – И в голосе его звучала доброта, а не насмешка.

Ей очень хотелось увидеть его лицо, но он сидел у нее за спиной, а изворачиваться не хотелось.

Содержимое бурдюка обожгло ей рот и заставило ахнуть, но благодаря питью она смогла сидеть еще прямее.

Она таращилась на линию гор, зажмуривала и открывала глаза, неуверенная, бледнеет небо или ей это кажется. И тут кони перешли на шаг, а затем остановились, насторожив уши.

Бесплотная рука возникла возле правой щеки Харри – Корлат указал вперед:

– Вон.

Она проследила взглядом направление, но увидела только волны песка. Кони сорвались в галоп, потрясший ее стремительностью в конце такого путешествия. От каждого удара копыт Огненного Сердца ей перетряхивало все кости. Устав от взлетов и опаданий черной гривы поверх ее рук, она подняла глаза и разглядела отблеск белого и серые контуры, слишком ровные для обычных дюн. Солнце окрасило верхушки гор золотом, когда три всадника ворвались в лагерь.

5

Корлат мгновенно очутился на земле, выкрикивая приказы, отчего фигуры в длиннополых одеждах рассыпались во все стороны. Харри в одиночестве сидела на большом рыжем коне, тот стоял неподвижно. Усталым слипающимся глазам казалось, будто шатров десятки, а людей сотни. Они выходили из шатров и просто из теней, чтобы поклониться королю. «Поздравляют его с успехом предприятия? А оно было успешным?» Одних тут же отсылали с поручениями, другие снова растворялись в темноте, из которой возникли. Двое спутников короля тоже спешились и стояли чуть позади него, пока их господин оглядывал лагерь. Харри не шевелилась. Ей не до конца верилось, что они прибыли-таки на место, – или не хотелось верить. Она с тоской подумала о ненавистной постели далеко в Резиденции и о толстой, скучной, суетливой Энни. Как же хорошо было бы оказаться дома… Харри очень устала и не знала толком, где дом. Когда Корлат обернулся к ней, девушке хватило самообладания сползти с высокой конской спины прежде, чем он успел ее снять. На сей раз изящно соскользнуть не получилось. Она просто повернулась лицом к конскому плечу и держалась обеими руками за седло, пока ноги не коснулись земли. Путь вниз оказался долгим. Огненное Сердце стоял терпеливо, как пони, пока она опиралась на него, и Харри рассеянно погладила королевского скакуна, как погладила бы собственную лошадь, а он ткнулся ей носом в сгиб локтя. Она вздохнула и подумала о Джеке Дэдхеме, который отдал бы руку за возможность разочек прокатиться на горской лошади. Хотя, наверное, не считается, если едешь вдвоем с горцем.

Харри стояла спиной к Фарану и Иннату, когда те уводили коней.

– Слишком долгая вышла прогулка для моих почтенных лет, – сказал Фаран.

– Да уж, дедуля, придется тебя привязывать к седлу за твою длинную белую бороду, – со смехом отозвался Иннат.

Фаран уже неоднократно становился дедушкой, но собирался еще много лет пробыть королевским Всадником и коротко стриг темно-серую бороду.

– Да, я мечтаю о пуховой перине и молоденькой пышечке, готовой восхищаться пожилым воином за его шрамы и байки, – улыбнулся он.

Взгляд его скользнул кругом, и он впервые прямо посмотрел на Харри с тех пор, как Корлат принес ее в тень, где два человека и три коня ждали его. Тогда завернутый в черное куль лежал в руках короля безвольно и тихо, и с трудом верилось, что внутри человеческое существо. Но теперь Харри хмурилась на свои грязные ноги и не заметила его взгляда.

– Девушка из Чужаков, – медленно проговорил Фаран тоном честного человека, который любой ценой остается справедливым. – Не знал, что Чужаки учат своих детей такой гордости. Она сделала себе честь этой поездкой.

Иннат обдумал это заявление. Выражение «сделать себе честь» было высокой похвалой в устах горца. Но, припомнив последние два дня, неохотно согласился. Хотя, будучи почти на поколение младше своего товарища-Всадника, он смотрел на их приключение иначе.

– Знаешь, больше всего я боялся, что она станет плакать. Не выношу женских слез.

Фаран хохотнул.

– Знай я об этом, посоветовал бы нашему королю, и настоятельно, выбрать другого Всадника. Хотя вряд ли это сыграло бы большую роль: усыпили бы по новой да и дело с концом.

Он откинул полог шатра, и они с лошадьми исчезли из поля зрения Харри.

Девушка узнала горское слово «Чужак» и уныло гадала, о чем говорили спутники Корлата, столь подчеркнуто игнорировавшие ее в дороге. От нечего делать она принялась шевелить грязными пальцами в песке.

Подняв глаза, Харри заметила, что стоит всего в нескольких футах от передней части самого роскошного шатра. Как же называется эта штука? «Дверь» предполагала петли и раму… Шатер был белый, с двумя широкими черными полосами, пересекающимися на верхушке и продолжающимися до земли черными лентами. Черно-белое знамя билось над центром, где пересекались полосы, высшей точкой лагеря, поскольку и шатер был самым большим.

– Входи. – Корлат снова оказался рядом. – О тебе позаботятся. Я вскоре присоединюсь к тебе.

При ее приближении часовой откинул прямоугольник золотистого шелка, служивший громадному шатру дверью. Воин стоял навытяжку с такой почтительностью, словно она была желанным гостем, а может, и королевой собственной страны. Это позабавило ее. Похоже, люди горного короля отлично вышколены. Она улыбнулась караульному, входя внутрь, и в награду получила испуганный взгляд. «По крайней мере, не все они непроницаемы», – подумалось ей. Так мог бы выглядеть один из младших офицеров Дэдхема.

Наконец-то ей удалось встретиться хоть с кем-то глазами, и это утешало.

А почетный часовой у двери, которому по долгу службы полагалось выказывать почтение всякому, кому милостью короля дозволялось войти в королевский шатер, говорил себе: «Она идет и улыбается, словно высокородная дама у себя дома, а не пленница». И это после путешествия, из которого даже старый Фаран, созданный не из плоти, а из железа, вернулся несколько утомленным. Будет о чем рассказать друзьям после дежурства. Тут рассуждения его застопорились, поскольку ни он сам, ни остальные не знали точно, почему ее сделали пленницей или невольной гостьей, – такова была воля короля.

Харри благоговейно оглядывала внутреннее убранство шатра. Снаружи в лагере преобладали белые, серые и бежевые тона, тусклые, как песок и кусты вокруг. Только черно-белое знамя над королевским шатром да пояса некоторых мужчин оживляли картину. Внутри же шатер – наверняка Корлатов собственный – представлял собой взрыв цвета. По стенам висели гобелены, а между ними золотые и серебряные цепи, филигранной работы шары и жезлы, яркие эмалевые медальоны, некоторые размером со щит. Толстые мягкие коврики устилали пол в три или четыре слоя, причем каждый из них роскошью был достоин лежать у подножия трона, а поверх разбросаны десятки подушек. Имелись резные и инкрустированные сундуки и шкатулки из ароматного красного, белого и черного дерева. Самые большие стояли у стен. Светильники свисали на коротких цепях с четырех резных стропил. Они пересекали белый потолок и сходились в центре у стройной наборной колонны, снаружи переходившей в шпиль, на котором развевалось знамя. Такие же колонны стояли по четырем углам шатра, а еще четыре подпирали стропила на полпути к центру. И от каждой колонны отходила короткая рука, державшая в сложенной чашечкой резной ладони лампу. Все светильники горели, и буйство насыщенных цветов, форм и текстур было окутано золотым сиянием, не имевшим ничего общего с медленно набирающим силу утренним светом снаружи.

Харри как завороженная смотрела на центр крыши, глубоко впечатленная простотой устройства походного дома. Ее познания о шатрах и палатках сводились к историям об их островной армейской разновидности, включавшей в себя веревки, холст, протечки во время дождя и много ругани… Легкий шум за спиной вернул Харри к реальности горского лагеря. Она обернулась – встревоженно, но все же не слишком. В белостенной комнате присутствовала элегантность и… ну, наверное, человечность, попытайся она подобрать слово… которая позволила ей расслабиться, даже вопреки ее собственному здравому смыслу.

В шатер вошли четверо мужчин в белых одеяниях. Они внесли, держа за расположенные по краям ручки, громадную серебряную чашу. «Целая ванна», – подумала Харри. Емкость имела широкое основание и слегка расходящиеся бока. Игра света на узорчатых металлических стенках не позволяла разглядеть изображение.

Мужчины поставили громадную чашу в одном из углов шатра, повернулись и гуськом направились к выходу. И каждый, проходя мимо неуверенно стоявшей в центре Харри, кланялся. От их учтивости ей стало неловко, и пришлось напрячь волю, чтоб не шарахнуться. Она стояла, опустив руки по швам, но ладони, невидимые под длинными широкими рукавами потрепанного халата, медленно сжимались в кулаки.

Пока четверо проходили перед ней по пути наружу, вошли еще несколько, с серебряными кувшинами на плечах. Кувшины, как она установила, когда принесшие опорожнили их в серебряную ванну, были наполнены горячей водой. Ни капли не пролилось мимо, и снова каждый поклонился ей, выходя. Она пыталась прикинуть, сколько народу задействовано в ношении воды. Одновременно в шатре находились не больше трех-четырех человек, однако, как только один кувшин опорожнялся, стоявший следом выливал свой.

Всего несколько минут приглушенных шагов и плеска льющейся воды, и ванна наполнилась. Иссяк и поток людей. На миг Харри осталась одна, наблюдая, как поблескивает поверхность воды и успокаивается рябь. Тут уж она разглядела узор, поняла, что это просто петли, и рассмеялась. В конце концов, она же в походном лагере. И тут четверо мужчин вошли все вместе, выстроились в ряд и уставились на нее, а она уставилась на них. Словно конюхи, подумалось ей, перед диким жеребцом, чей характер непредсказуем. Скорее всего, это были те же, кто принес ванну. Заметила она кое-что другое, ускользнувшее от ее взора в постоянном потоке людей и кувшинов: каждый из мужчин имел на лбу между бровями маленькую белую отметину, похожую на шрам.

Затем ее внимание привлекли полотенца, лежавшие на плечах троих из мужчин. И тут четвертый выступил вперед и движением столь же стремительным, сколь и учтивым, снял с ее плеч горский плащ. Девушка и ахнуть не успела, а он уже сложил одеяние и повесил себе на руку. Тут она резко развернулась и отпрянула. Мужчина явно удивился. Он очень мягко положил плащ на деревянный сундук и жестом указал на ванну.

Хоть кланяться не стал, уже легче, а то она наверняка подпрыгнула бы испуганным кроликом. Ей в этом жесте чудилась неприятная угодливость. Но в то же время поклон вроде бы подразумевал ее главенство. Недостаток угодливости, таким образом, тревожил, поскольку эти мужчины без труда поймут, что она ни в малейшей степени не чувствует себя хозяйкой положения.

Они еще с минуту смотрели друг на друга. «Неужто они ждут, чтобы искупать меня?» – недоверчиво подумала Харри и краем глаза заметила, что остальные трое теперь стоят за ванной. Одно из полотенец, будучи развернуто, обнаружило халат с плетеным золотым шнуром на поясе.

Снявший с нее плащ протянул руки и положил ладони на пояс ее халата. Тут Харри разозлилась. Последние два дня одно унижение следовало за другим, пусть и в самой вежливой форме. Она предпочитала не думать о них слишком долго, в расчете сохранить остатки самоуважения и мужества. Но что ей даже не позволено искупаться без стражи, что от нее ждут послушного подчинения указаниям четырех человек – мужчин! – как… как… Воображение предпочло покинуть ее здесь, далеко от дома, в еле сдерживаемом ужасе перед неизвестностью и пленом. Она в ярости отшвырнула пальцы вежливого слуги и гневно произнесла:

– Нет! Благодарю, но нет.

«Их тут достаточно, чтобы поставить меня на голову, если они решат форсировать вопрос, – подумала она. – Но помогать им я не собираюсь».

При звуках ее голоса золотой шелк пошел рябью, и в свете ламп появилась новая фигура. Корлат стоял за пологом с целью посмотреть, как себя поведет его Чужая. Теперь он вошел в шатер, произнес два-три слова, и мужчины тут же оставили их. Выходя, каждый поклонился, сначала ей, а потом своему королю. Частичка разума Харри, отказывавшаяся капитулировать под гнетом кошмара, отметила равную глубину и продолжительность поклонов. И та же частичка имела нахальство счесть это странным.

Когда четверо вышли, повисла новая пауза, только на сей раз перед Харри стоял король. Если она откроет рот, то вряд ли сумеет остановиться. Однако Харри не до конца забыла, что находится на милости незнакомцев, поэтому прикусила язык и сердито уставилась на Корлата. Почему все это происходит? Частица ее сознания, отпускавшая комментарии по поводу равенства поклонов, теперь отметила, что ярость предпочтительнее страха, поэтому уж лучше дать волю гневу.

Корлат, по всей видимости, уже искупался. Его черные волосы были мокры, и даже загорелая кожа стала на несколько оттенков светлее. Длинное золотое одеяние, стоявшее колом от замысловатой вышивки, открывало спереди свободную, кремового оттенка рубаху, спадавшую почти до сандалий на его ногах. Дома Харри приняла бы подобный наряд за ночную сорочку под странного вида халатом. Хотя кто же носит поверх ночной сорочки алый кушак? Но здесь костюм выглядел очень официально. Главное – не забывать смотреть сердито, а то можно впасть в благоговение. А затем неизбежно испугаться.

Его молчание показалось ей знакомым. То же чувство она испытала при их первом разговоре в маленьком лагере под защитой песчаной дюны. Он очень тщательно подбирал и выстраивал слова.

– Значит, ты не хочешь мыться? Мы проделали долгий путь.

«Итак, я практически сразу ухитрился оскорбить ее, – думал он. – Там, откуда она родом, это делается иначе. Она не может знать и не в состоянии догадаться – да и откуда? – что в горах только женщинам и мужчинам высочайшего ранга могут прислуживать слуги обоих полов. Я боялся… и что толку? Мы не знаем ничего об обычаях друг друга, а мои слуги только выполняли свои обязанности: обращались с королевской Чужой с величайшим почтением».

Харри в свою очередь слегка расслабилась при слове «мы». В нем читалось большее дружелюбие, чем в ожидаемом ею обвинительном «ты». Однако ей хватило выдержки холодно произнести:

– Я привыкла купаться одна.

«А. Да. Вот уж не предполагал увязнуть в объяснениях по этому поводу. Похоже, она не в настроении слушать».

– Это слуги моего дома. Их действия имели целью выказать тебе… уважение.

Она отвела глаза и почувствовала, как ярость начинает отступать. И поэтому оказалась не готова, когда он внезапно шагнул вперед. Король ухватил ее за подбородок, повернув ее лицо вверх, к свету, и уставился на нее сверху вниз в явном изумлении. Без всякого предупреждения, опять почувствовав себя вещью, которую могут закатать в ковер или вертеть как вздумается, Харри немедленно вскипела, и глаза ее сверкнули без тени страха.

Он смотрел в эти глаза, яркие и сияющие внутренним светом, и думал: «Так вот в чем дело. Не понимаю, но в этом и кроется смысл – первый шаг к смыслу». Едва уловив отблеск этого света, легкий намек на него при повороте головы, он протянул руку прежде, чем успел подумать. Ее глаза под его взглядом мерцали зеленым и серым с пузырьками янтаря, мелькавшими, как молния в глубинах, и всплывавшими, чтобы взорваться звездами на поверхности. Бездонные глаза. Человек или зверь, коему хватит глупости глядеть в них слишком долго, утонет. Он был одним из тех немногих, кто мог этого не опасаться, и знал, что она ни о чем не подозревает. Слишком легко она встретилась с ним взглядом. В ее глазах пылала лишь чистая и откровенная ярость. И он не мог ее за это винить, только гадал, случайно ли она научилась не фокусировать свой гнев, или люди, которых она ненавидела, имели обыкновение падать с лестниц или давиться рыбьими костями… А может, она и вовсе не знала ненависти. Человек в сильном раздражении обычно не смотрит в зеркало, у него находятся занятия получше – мерить шагами комнату или швыряться предметами. Вероятно, никто никогда не замечал этого или не имел возможности заметить. И, явилась ему смутная мысль без особой на то причины, она никогда не была влюблена. Обрати она хоть раз взгляд, сверкающий келаром в полную силу, на простого смертного, у обоих был бы шок. И ей уже не хватило бы невинности смотреть кому-то в глаза так, как она смотрела сейчас на него.

Он уронил руку с ее подбородка и отвернулся. Харри показалось, что ему немного стыдно.

– Прости, – произнес он вроде бы искренне.

Но прежде всего в облике его читалась задумчивость и, как она с удивлением обнаружила, облегчение. Как будто он принял некое важное решение.

«Что у меня не так с лицом? – подумала она. – Нос, что ли, позеленел? Он всегда был крючком, но до сих пор это никого не волновало».

Корлат свое поведение никак не объяснил, но, помолчав минуту, сказал:

– Ты примешь ванну одна, как желаешь.

Он еще раз взглянул на нее, словно желая убедиться в ее реальности, и вышел.

Харри обхватила себя руками, вздрогнула, а затем подумала: «Ладно, я хочу ванну, вода остывает. Интересно, сколько у меня есть времени на мытье, пока еще кого-нибудь не принесет?»

Она приняла самую быструю ванну в жизни, докрасна растерлась губкой, отскребая грязь, и выбралась из воды совершенно чистой. Затем высушилась и скользнула в оставленное для нее белое одеяние. Рукава доходили до локтей, а подол почти до щиколоток. Под низ надевались длинные свободные штаны, такие пышные, что могли сойти за юбку. Они развевались и колыхались при ходьбе. Вся одежда была сделана из вполне плотной ткани, но, даже повязав вокруг пояса золотой шнур, островитянка все равно чувствовала себя почти голой. Островной женский костюм включал гораздо больше слоев. Харри посмотрела на свой пыльный халат, но надевать его снова не хотелось. Она все еще колебалась по этому поводу, пока сушила волосы вторым полотенцем и пыталась разобрать спутанные пряди пальцами. Вернулся Корлат, неся темно-красное одеяние, очень похожее на его собственное золотое, и расческу. Ручка у нее была широкая и неудобная для ее руки, но зубцы привычные, а только это и имело значение.

Пока она наблюдала сквозь мокрые волосы, ванну наполовину опорожнили так же, как и наполнили, а остальное унесли прямо в серебряной чаше. Четверо мужчин, державшие ее за ручки, двигались очень плавно, и вода не пыталась выплеснуться через борта. Последовала пауза, затем один из слуг дома (судя по отметине на лбу) внес зеркало в кожаной раме. Он опустился перед госпожой на одно колено, водрузил зеркало на другое и отклонял его, пока она не увидела собственное лицо. Харри зачарованно опустила глаза – мужчина смотрел в пол. Интересно, все горские домашние слуги берут уроки наклона зеркал под единственно правильным углом относительно роста и габаритов особы, которой прислуживают? Возможно, это искусство, ведомое лишь немногим, и те немногие, разумеется, поступают на службу только в королевский дом. Девушка мрачно развела волосы и откинула их за плечи. Мокрые пряди упали ниже пояса. Глубокий красный цвет верхнего одеяния поражал красотой. Бархатистые тени в складках напоминали розовые лепестки.

– Спасибо, – произнесла она по-горски, надеясь, что правильно запомнила выражение.

Слуга встал и с поклоном вышел.

Тем временем в центре шатра, рядом с опорной колонной, установили длинный стол, собранный из множества квадратных секций. Каждый угол каждого квадрата опирался на ножку. Харри не понимала, как они ухитряются стоять так ровно на прихотливых слоях ковров. Корлат расхаживал взад-вперед по противоположному от нее концу шатра, склонив голову и заложив руки за спину. На столе появилась посуда. Каждый прибор состоял из тарелки, одной странной плоской ложки, двух мисок разного размера и высокой кружки. Стол был очень низкий, стулья отсутствовали. Часть разбросанных по всему шатру подушек собрали и сложили кучками вокруг стола. Затем внесли большие миски хлеба, фруктов и, как ей показалось, сыра. Лампу, висевшую на деревянном стропиле, опустили, и она повисла над самым столом. Положение подвешенных на тонких цепях светильников регулировалось сложной системой шнуров и петель, закрепленных на потолочных балках и опорных столбах.

Корлат прекратил расхаживать, провожая взглядом опускаемую лампу. Но мысли его, похоже, витали далеко. Харри исподтишка наблюдала за ним, готовая отвести глаза, если он вспомнит о ней. Когда лампу закрепили в новом положении, он рывком пришел в себя, сделал несколько шагов вперед и встал у одного конца длинного стола, затем поискал взглядом девушку. Трудно судить о подобных вещах, но ей показалось, будто он вспомнил о ее существовании с некоторым усилием, словно о неприятной обязанности. Она встретилась с ним глазами, и он жестом указал ей место по левую руку от него. В этот момент золотая шелковая дверь поднялась снова, и в шатер один за другим вошли несколько мужчин.

Двое были Харри знакомы: они сопровождали Корлата, когда он… увез ее. Странно только, ей оказалось так легко их узнать, ведь в дороге она видела по большей части их затылки, когда они отворачивались, или макушки, или капюшоны, когда они смотрели в землю. Но теперь узнала-таки и без страха посмотрела им в лицо, а они выказали не больше желания смотреть на нее, чем прежде.

Всего собралось восемнадцать человек вместе с Корлатом и ею самой. В горцах безошибочно угадывалась общность людей, принадлежащих друг другу и спаянных воедино связями такими же сильными, как кровное родство и дружба. Таких различаешь даже в многотысячной толпе. Они словно бы угадывали мысли и намерения друг друга без слов. Она знала кое-что о том, как работает подобный вид товарищества, по наблюдениям за Дэдхемом и некоторыми из его людей. Но здесь в этой группе незнакомцев единство читалось отчетливо, словно напечатанное черным по белому. Их молчание – никто не потрудился произнести привычное Харри приветствие, какую-либо горскую версию «привет» и «как дела» – только подтверждало впечатление. Но их единение не напугало ее и не заставило почувствовать себя одинокой и заброшенной. Напротив, столь малое внимание к ее присутствию успокоило девушку. Казалось, инстинктивное взаимопонимание окутало и приняло ее, Чужачку и женщину. Однако она была здесь, и точка.

Харри села вместе со всеми и, когда передавали миски и тарелки, обнаружила, что ее посуду наполнили и вернули. Ей не пришлось делать вообще ничего, только принимать поданное. Из рукавов, из-за поясов и голенищ появились ножи. Корлат извлек откуда-то запасной и вручил ей. Она осторожно попробовала лезвие пальцем и нашла его весьма острым. Ее слегка обескуражило, что пленнику дают такой острый инструмент. «Хотя любой из этих мужчин может отобрать его у меня, не переставая жевать», – подумала она и принялась чистить желтый фрукт у себя на тарелке, как делал сидевший напротив нее воин. Казалось, прошли годы, с тех пор как она сидела за завтраком напротив сэра Чарльза.

Беседа началась незаметно. Разговор тек свободно и не нуждался в чем-то столь резком, как начало, а Харри была слишком занята едой. Судя по тону, люди обращались к своему королю с докладами, и содержание этих докладов обсуждалось за всем столом как дело важное. Она не понимала ни слова, поскольку «да», «нет», «пожалуйста» и «хорошо» практически невозможно вычленить из сплошного потока речи, но язык показался ей приятным на слух. Разнообразие звуков и интонаций годилось для любого настроения и цели высказывания.

Спустя недолгое время мысли Харри начали разбредаться. Долгая скачка вымотала ее, но неопределенность положения прекрасно отгоняла сон и заставляла быть начеку. «Не очень-то мне и страшно». Она гадала, выдаст ли кто-нибудь из этих людей взглядом или жестом, если речь пойдет о Чужой среди них.

Но ей ведь предоставили ванну и чистую одежду, пусть даже странную, и хорошую еду, а еда была восхитительна, и теперь вот приняли в компанию, а Харри физически чувствовала поддержку, исходящую от их крепкого товарищества. После всего этого разум норовил расслабиться. Но из этого ничего не выходило, поскольку стоило чуть сбросить напряжение, как мысли упрямо возвращались к попыткам разгадать, как и почему она оказалась здесь.

Очевидно, это как-то связано с неудачной встречей горцев и Чужаков в Резиденции. Но почему? «Почему я? Если меня так легко удалось выкрасть из постели – или с диванчика под окном, – значит и остальных не сложнее. И сэр Чарльз как фигура политическая подходил для этого куда лучше». Харри спрятала улыбку. Хотя для поездки поперек седла он не годился совершенно, на выбор похитителей явно повлияли причины более веские, нежели физические размеры. Ее словно призраки унесли из собственного дома: никто не отпирал двери, и собаки молчали, а сэр Чарльз и леди Амелия спали всего в нескольких шагах от нее. Можно подумать, что Корлат и его подручные обладают даром проходить сквозь стены. И если они сумели пройти сквозь стены и мимо собак Резиденции, вероятно, они могут проходить и сквозь любые другие стены, по крайней мере островные. Чудеса какие-то! Тут она припомнила: Дэдхем верил, что горцы и правда владеют сверхъестественными силами. А суждению Дэдхема она доверяла больше, чем чьему бы то ни было, ибо он знал эту страну, ставшую ему новым домом, лучше любого островитянина. И это привело ее в исходную точку: Почему она? Почему Харри Крюи, приемыш в Резиденции, пробывшая в этой стране всего-то пару месяцев?

Первую и очевидную вероятность она отбросила сразу. Какими бы пороками ни обладали Корлат и его люди, глупость к ним не относилась. Да и не смотрел на нее король так, как мужчина смотрит на женщину, с которой собирается разделить ложе. Чем-то ее персона крайне заинтересовала его, раз он прибегнул к таким ухищрениям ради ее изъятия. Он смотрел на нее скорее как смотрят на источник лишней головной боли. Видимо, быть головной болью короля – тоже своего рода выдающееся свойство.

Так же стремительно, почти инстинктивно, отбросила Харри надежду на успешную поисковую экспедицию с целью вернуть ее домой. Горцы знают свою пустыню, островитяне – нет. И приемное дитя Резиденции не стоит исключительных усилий. «Если Джек догадается, где я, он решит, что меня не надо спасать… но бедный Дик… он непременно убедит себя, что это он во всем виноват, ведь это он привез меня сюда…» – кисло подумала она и торопливо заморгала, закусив губу. Скрещенные ноги затекли, поясницу ломило. Островитянка привыкла сидеть на стульях. Она начала тайком бить себя по бедрам кулаками, пока не ощутила покалывание, с которым онемевшие ноги возвращались к жизни. Тогда она принялась за икры. К моменту, когда она смогла пошевелить пальцами на ногах, подступившая к глазам жгучая влага пропала.

Слуги дома снова вошли в королевский шатер и убрали со стола. Хлеб и фрукты уступили место мискам с чем-то темным и блестящим. Предложенный ей кусочек оказался липким, хрустящим и очень сладким. Съев большую часть своей щедрой порции, Харри изрядно перемазалась, но вовремя заметила миски с водой и свежие салфетки у локтя каждого из присутствовавших. Пока все потягивались и вздыхали, наступило недолгое затишье. Затем Корлат сказал несколько слов слугам, после чего один из них покинул шатер, а оставшиеся трое обошли вдоль стен, гася светильники. Все, кроме лампы, свисавшей низко над столом. Толстые тканые стены пропускали дневной свет, поэтому внутренность шатра была бледно освещена, а лампа над столом пылала, словно маленькое солнце, отбрасывая полутени в тихие углы светящихся белых стен и глазные впадины. Все молчали.

Слуга вернулся с темным кожаным бурдюком, оправленным бронзой в форме рога для питья. От устья к основанию рога шел витой ремень, чтобы его можно было вешать на плечо. Слуга сначала поднес мех Корлату, а тот указал на человека, сидевшего справа от него. Кравчий торжественно передал бурдюк ему, поклонился и вышел. В шатре не осталось никого, кроме сидевших вокруг стола.

Первый воин отпил глоток. Харри видела, как он медленно пропускает жидкость в горло. Затем мужчина пристроил мех на столе и уставился на горящую лампу. Спустя мгновение по лицу его промелькнуло неповторимое выражение, и Харри поразилась тому, что не смогла уловить его смысл. Ее потрясла одновременно и сила эмоции, и собственная неспособность ее распознать. Но все мгновенно закончилось. Человек опустил глаза, улыбнулся, помотал головой, произнес несколько слов и передал рог соседу справа.

Каждый отпивал всего раз, медленно глотал жидкость и таращился на лампу. Некоторые говорили, некоторые нет. Один человек, загорелый до черноты, если не считать бледного шрама на челюсти, говорил минуту или две, и кое у кого из слушателей вырвались возгласы удивления. Все смотрели на Корлата, но он сидел молчаливый и непроницаемый, опершись подбородком о ладонь. Рог с напитком передали следующему.

Один человек особенно запомнился Харри. Он уступал в росте большинству присутствовавших, однако выделялся шириной плеч и ладоней. В волосах у него уже проступила седина, а мрачное лицо покрывали глубокие морщины, но от возраста или от пережитых невзгод, Харри не могла понять. Он сидел в конце стола на противоположной от нее стороне. Он выпил, уставился на свет, не произнес ни слова и передал рог соседу справа. На лицах у всех остальных, даже у молчунов, читались эмоции, по разумению Харри прозрачные для любого, способного их увидеть. Ими владело некое сильное впечатление, хотя природа его была для нее непонятна. Но этот человек оставался совершенно непроницаемым, никакой прозрачности в нем не было и в помине. Да, глаза его двигались, грудь вздымалась при дыхании, но для дальнейших умозаключений пища отсутствовала. Харри гадала, как его зовут и улыбается ли он когда-нибудь.

Кожаный мех обошел конец стола и двинулся по другой стороне, и Харри не могла больше видеть лица сотрапезников. Она опустила глаза на руки и похвалила себя за то, как тихо они лежат. Пальцы расслаблены, не стискивают друг друга или кружку до побеления костяшек. В кружке еще оставалась половина бледной жидкости с легким привкусом меда, но это питье (теперь Харри могла с уверенностью сказать) не таило в себе опасностей приятной на вкус медовухи, которую напоминало. Девушка на пробу шевельнула пальцем, постучала им по кружке, убрала и снова сложила руки, как леди складывает вязанье, и стала ждать.

Она видела, как рог добрался до человека слева от нее, и видела, как легкая дрожь пронзила соседа, прежде чем он заговорил. Но держала глаза долу и ждала, пока Корлат протянет руку мимо нее и возьмет рог. От Чужака не могли ожидать участия в этом ритуале – и слава богу. В чем бы он ни заключался, лица воинов, когда они пили это, тревожили ее.

И тут, к удивлению Харри, в поле ее зрения появилась рука Корлата. Девушка подняла глаза. Он коснулся тыльной стороны ее ладони указательным пальцем и велел:

– Пей.

Харри скованно повернулась и взяла бурдюк в бронзовой оправе из рук державшего его человека, глядя только на сам сосуд. Прикосновения всех предшествующих рук согрели его, и при близком рассмотрении девушка оценила сложность переплетенных бронзовых креплений. Темная жидкость издавала еле заметный запах: чуть резковатый, смутно бодрящий. Харри глубоко вздохнула.

– Только один глоток, – раздался голос Корлата.

Вес меха не давал рукам дрожать. Харри чуть откинула голову и пригубила напиток. Крохотный глоточек: всего несколько капель. Проглотила. Любопытно, вкус яркий, но состав не разобрать…

Ее глазам открылась широкая равнина, переливающаяся зелеными, желтыми и бурыми волнами высоких трав. Горы на горизонте отбрасывали длинные тени. Утесы вырастали из ровного плато резко, словно деревья. Крутые и суровые, они казались почти черными на фоне солнца. Прямо впереди виднелся небольшой просвет в горной цепи, короткая пауза в череде острых горных пиков высоко над плоским морем травы. Вверх по склону горы, ближе к вершине, вилась яркая лента.

Всадники, не более сорока человек, со всей возможной быстротой продвигались по грубой каменной тропе. Кони низко свесили головы, глядя под ноги и покачиваясь на ходу, а люди вглядывались вперед, словно боясь опоздать. За верховыми двигались человек пятьдесят пеших. Спины их перечеркивали крест-накрест луки и полные стрел колчаны. Длиной шага они не уступали коням. Рядом с людьми, неуловимо быстро скользя из света в тень, словно вода текли длинные бурые тени. Вроде бы четвероногие. Наверное, собаки. Солнечные блики плясали на рукоятях мечей и металлических креплениях кожаных доспехов и сбруи, на щитах разных форм и серебряных тетивах луков.

Дальние склоны гор, не такие крутые, пугали не меньше. Ломаная линия предгорий тянулась долго, уходя в дымку вдали. Кое-где виднелись пятна высохшей травы и искривленные деревья. Пройти ниже разлома в горах по любой другой тропе, но через долину представлялось невозможным, по крайней мере для коней. Ущелье оставалось единственным местом, которое маленькое решительное войско могло удерживать – хотя бы некоторое время.

Яркая лента всадников и лучников собралась на небольшой площадке и превратилась в озерцо. Небольшое каменистое плато, ограниченное по бокам скалистыми отрогами, покрывали неглубокие трещины. Его ширины хватало для небольшого лагеря, вдобавок с одной стороны имелась длинная низкая нависающая полка, почти пещера. Там, где горные пики сходились едва ли не вплотную, плато сужалось до прохода, где с трудом могли бы проехать рядом два всадника, и распахивалось в поросшую кустарником долину и на усыпанные битым камнем склоны за ней.

Конные остановились. Некоторые спешились, другие подъехали к краю и заглянули вниз. На дальнем конце предгорий что-то мерцало, слишком темное для травы, слишком остроконечное для воды. Когда оно затекло в предгорья, стало ясно, что это такое: армия. Войско уступало в скорости небольшому отряду, занявшему проход и окрестности, но они не так спешили. Им хватало безусловного численного преимущества.

Однако поджидавшая врага маленькая армия обустраивалась так серьезно, словно имела шанс преуспеть в задуманном. Возможно, им только и требовалось, что некоторая задержка громадных сил противника. Пыль позади предгорий колыхалась и вспыхивала, ряд за рядом приближался к горам…

…а потом время принялось выписывать безумные кульбиты, и Харри увидела, как предводитель маленького войска бросился вниз в долину с отрядом за спиной и выхватил вспыхнувший синевой меч. Конь у вожака был высокий гнедой, яркий как день, и его люди текли по склону следом за ним. Лучников она не видела, но из-за низких деревьев по обе стороны прохода вылетала туча стрел. Первый отряд противника охотно помчался им навстречу, и человек на белом коне, таком же высоком, как гнедой, с вплетенными в гриву и длинный хвост красными лентами, встретил синий меч сияющим золотым…

…и Харри снова оказалась в шатре. Горло пересохло, словно от долгого крика. Она стояла, за плечи ее держала пара сильных рук. Без их поддержки она рухнула бы на колени. Яростное сияние мечей до сих пор стояло перед глазами. Девушка моргнула, помотала головой и поняла, что смотрит на лампу. Отвернулась и взглянула снизу вверх на Корлата и обомлела, заметив в его лице некоторое подобие жалости. Что же она такое говорила? Харри снова помотала головой, силясь вытряхнуть только что виденное, но оно никуда не делось.

Повисла тишина – на миг, а может, на полгода. Она вздохнула раз-другой. Воздух казался неестественно жестким для пересохшего горла. Она начала чувствовать кучу ковров под ногами, и хватка Корлатовых рук ослабла. Они стояли, двое, король и пленница, глядя друг на друга, а все сидевшие за столом смотрели на них.

– Прости, – сказал Корлат наконец. – Не думал, что оно подействует на тебя с такой силой.

Харри с трудом сглотнула. Пряный вкус безумного питья задержался в уголках губ и на краю сознания.

– Что это?

Корлат едва заметно шевельнул пальцами.

– Напиток… мы называем его Милдтар – Видящая Вода, или Вода Видения.

– Тогда… все, что я видела… это на самом деле. Я не могла это выдумать.

– Выдумать? Ты имеешь в виду, правдиво ли твое видение? Не знаю. Обычно человек быстро научается отличать истинные видения от воображаемых. Но придумать их в том смысле, в каком подразумеваешь ты, невозможно. Видения приносит Вода.

Снова повисла пауза, но никто не расслабился, а Харри меньше всех. Это было больше чем простая – простая? – галлюцинация. Девушка нахмурилась и взглянула на Корлата.

– Что еще? – произнесла она так спокойно, словно спрашивала судьбу.

– Есть еще кое-что, – ответил Корлат, так, будто ему хотелось отложить этот разговор.

Он поколебался, а затем произнес несколько слов на незнакомом языке. Это был не обычный дарийский, на котором говорили местные вокруг Резиденции, или чуть более правильный, каким пользовались Дэдхем и мистер Петерсон. И дело тут было не в горском акценте. Свободно говорившие по-дарийски все равно понимали подданных Корлата. Прозвучавшие слова на слух казались грубее, весомее, хотя многие звуки совпадали с привычными ей дарийскими, пусть и странными для островного уха. Она озадаченно смотрела на Корлата, а он произнес еще несколько слов. Этого языка она не знала вообще.

– Ничего не напоминает? – спросил наконец Корлат и, когда она помотала головой, продолжил: – Нет, конечно нет, откуда? – И отвернулся. – Присядем.

Король опустился на подушки с величайшей тщательностью. Харри тоже села в ожидании. У него снова сделалось лицо человека, столкнувшегося с проблемой, которой предпочел бы избежать, но что-то изменилось. Теперь, судя по всему, суть проблемы прояснилась, и она оказалась куда серьезнее, чем он подозревал.

– Есть две вещи, – сказал Корлат. – Вода Видения действует так не на всех. Большинству от нее просто становится нехорошо. Кое у кого болит голова. Головная боль сопровождается странными цветами и движениями, от которых мутит. Очень немногие видят ясно – все девятнадцать, присутствующие здесь сейчас, пили Воду Видения много раз. Но даже мы, большинство из нас, видим только короткие обрывочные картины – некоторые сцены длятся так недолго, что не успеваешь разобрать. Как правило, видишь нечто знакомое: отца, жену, коня. Эти картины обладают необычайной яркостью, как ни одно воспоминание, вызванное по собственной воле. Но часто это всё.

Время от времени кто-то из народа гор видит больше. Я из таких. Теперь выяснилось, что и ты тоже. Я не знаю, почему ты видела именно такое. Что-то из увиденного ты успела нам рассказать, пока длилось видение. Возможно, ты видела битву из прошлого, или неслучившуюся, или вероятную. Сражение может произойти в Дамаре… или в какой-то другой стране.

В словах «может произойти» Харри послышался голос судьбы. И она вспомнила гневное сверкание желтых глаз горного короля на пороге Резиденции далеко отсюда.

– Но, – начала она взволнованно, едва соображая, что говорит вслух, – я даже не из ваших гор. Я родилась и выросла далеко отсюда… на Островах. Я здесь всего несколько месяцев. И ничего не знаю об этом месте.

– Ничего? – переспросил Корлат. – Как я уже сказал, есть две вещи. Первую я тебе изложил. Ты рассказывала нам об увиденном под действием Воды. А вот вторая: ты говорила на Древнем Языке. Мы зовем его Языком Богов. Его не знает никто, кроме королей, чародеев и тех, кого они пожелают обучить ему. Я только что говорил с тобой на этом языке, повторяя слова, произнесенные тобой за минуту до этого. И ты их не узнала.

6

Из того дня немногое отложилось в памяти. Харри устроилась на куче подушек чуть поодаль от длинного стола, пока король и его люди разговаривали. Она не знала, заходила ли речь о ее персоне, но заметила, что никто, кроме Корлата, не позволял взгляду задерживаться на ней. Ощущение поддержки от близости между королем и его людьми, испытанное ранее, до того как она пригубила Воду Видения, ушло. Девушка чувствовал себя потерянной, несчастной и одинокой. Когда восемнадцать человек в небольшом замкнутом пространстве делают вид, будто тебя не существует, это хуже, чем когда два человека проделывают то же самое под открытым небом. В шатре мерцали странные тени, голоса звучали приглушенно. В ушах звенело – не как обычно звенит от страха, когда кровь стучит в висках, нет, то был настоящий звон, словно от далеких колоколов. Она почти различала ноты. Или это были звуки человеческого голоса, колебания тона говорящего где-то далеко? Казалось, задержавшийся на языке привкус затуманивает сознание. И она устала, так устала…

Всадники ушли, а Корлат стоял и смотрел на свою добычу. Она заснула, что неудивительно. Во сне она чуть улыбалась, но улыбка была печальная, и он расстроился. Сколько бы официальных почестей он ей ни оказывал, посадив ее по левую руку от себя, заставив челядь прислуживать ей, как прислуживают ему… Он поморщился, ясно сознавая, что красть ее было постыдным поступком. Пусть у него не было выбора, пусть келар в ее крови принесет его стране некую пользу, которую он сам принести не в состоянии, – все равно. Сумеет ли она понять, почему горы и их народ так дороги ему как человеку, а не как королю?.. Возможно, Дар свяжет ее с ними. Возможно, она возненавидит их за утрату страны и семьи. Корлат вздохнул. Юная жена Форлоя не хотела ненавидеть горы, но это ей не помогло.

* * *

Харри проснулась в темноте. Она не понимала, где находится. Тело поддерживали не подушка и матрас, воздух не имел ничего общего с воздухом Резиденции или Островов. Усилием воли она сдержалась, чтобы не удариться в истерику. Без толку разбираться, откуда взялось стремление подавить панику. Гордость автоматически сдерживала страх, насколько могла. Измученная, Харри рухнула обратно на постель и только тут вспомнила, где находится. Пахло экзотическим деревом резных сундуков в шатре горного короля. Но, лежа на спине и глядя в черноту, Харри почувствовала, как на глаза навернулись слезы и потекли по щекам и намочили волосы. Она слишком устала, чтобы сопротивляться. Слезы текли все быстрее, пока она не перевернулась и не уткнулась лицом в шершавые подушки, надеясь скрыть безудержные всхлипывания.

Корлат спал чутко. На другой стороне шатра он открыл глаза, перекатился на локоть и слепо уставился в темный угол, где лежала его Чужая. И еще долго после того, как Харри, наплакавшись, снова заснула, горный король лежал без сна, один на один с горем, которое сам причинил и которому не мог помочь.

* * *

Когда Харри снова проснулась, золотой занавес при входе в шатер уже подняли. Солнечный свет, расплескавшись по толстым пушистым коврам, попал в глаза и разбудил ее. Она села, обнимая одну из россыпи пухлых подушек, среди которых спала. На тыльной стороне подложенной во сне под щеку ладони отпечатался вышитый узор. Харри зевнула и потянулась, осторожно расправляя сведенные полуночными страхами мышцы. Тут к ней приблизился один из людей с отметиной на лбу, опустился на колени и поставил перед ней столик с кувшином, чашей, полотенцами и щетками.

Корлат не показывался. Шатер выглядел так же, как позавчера, когда она впервые вошла сюда. Низкие столы убрали, а лампу в центре снова подняли.

Когда Харри умылась, ей принесли миску незнакомых хлопьев, горячих и дымящихся, словно островная овсянка. Еда оказалась вкусная, и Харри, к собственному удивлению, слопала все с отменным аппетитом. Только положила ложку, как один из слуг снова приблизился, поклонился и жестом попросил ее выйти. Во вчерашней одежде девушка чувствовала себя несколько помятой, но, как следует разгладив и встряхнув наряд, обнаружила, что помялся он куда меньше, чем островная одежда, если проспать в ней ночь. Убедившись в этом, она вздернула подбородок и промаршировала наружу, где ее встретил очередной слуга с парой башмаков и складным стулом. Стул пригодился для того, чтобы сесть и сразиться со шнуровкой. Неприятно чувствовать себя несмышленышем, пусть и невольным, в высокоорганизованном сообществе, стремящемся организовать и ее тоже. Так перламутр затягивает песчинку, попавшую в раковину моллюска. Но если песчинка не хочет становиться жемчужиной? Нельзя ли попроситься тихонько вылезти и занять свое прежнее место на клочке океанского дна?

А хочет ли она обратно? И зачем ей возвращаться?

Но как воспринял ее исчезновение Дикки? Слезы уже кончились, только веки казались тяжелыми, как ставни, и в горле першило.

Люди торопливо сновали по открытому пространству перед королевским шатром. И у нее на глазах отдаленные палатки начали складываться. Казалось, они опадают по собственной воле. Все происходило бесшумно и грациозно. Если кто-то и ругался на непокорность неодушевленных предметов, то делал это исключительно про себя. Видел бы это брат… Харри вымученно улыбнулась.

Глаза медленно привыкали к яркому солнечному свету. Безоблачное небо над головой, твердое и голубое, отливало металлическим блеском. Снова стояло утро – она проспала почти сутки. Слева постепенно поднимались вереницы дюн. Она осознала их высоту только потому, что из их вершин складывался горизонт. Где-то в той стороне остались Генерал Мэнди, Резиденция и брат. А дальше, гораздо дальше, но в том же направлении, за пустыней и горами, равнинами и морем лежали родные Острова. Песок под ногами ничуть не походил на пружинистую твердую землю Островов. Странные мягкие башмаки ничем не напоминали островные ботинки. И непривычные свободные одеяния окутывали ее.

Королевский шатер снимали своим чередом. Первыми скатали и закрепили боковины, и Харри удивилась, не увидев внутри ковров, ламп, сундуков и подушек. Остался только примятый песок со следами утвари на нем. Интересно, ее тоже скатали бы, словно лишний валик, не проснись она вовремя? Или запаковали бы все вокруг, оставив ее на островке подушек в море пустого песка? Угловые опоры и высокие центральные столбы сложились как-то сами по себе, и крыша провисла до земли с той же величавостью, что восхитила ее в палатках меньшего размера. Харри насчитала десять слуг, скатывающих, складывающих и увязывающих. При работе они наклонялись как заведенные, и громадный шатер всего за несколько минут превратился в десять аккуратных черно-белых свертков, по одному на каждого слугу. Свертки отнесли к веренице лошадей. Животные стояли терпеливо, пока вьючные седла с высокими бортами наполняли ящиками и скатками вроде тех, в которые превратился королевский шатер. Девушка заметила, как тщательно распределяют груз. Каждый предмет отдельно закрепляли и проверяли на равновесие, прежде чем пристроить следующий. В конце слуга убеждался, что животному удобно, и лошадь уходила, напоследок поглаженная по шее и по носу.

Коней в лагере было больше, чем кого бы то ни было. Люди уступали им в числе. Даже вьючные лошади отличались ростом и изяществом, но не могли равняться с верховыми – самыми красивыми и гордыми. Шкуры их сияли, как драгоценные камни. Имелись и собаки, высокие длинноногие псы с вытянутыми узкими красивыми головами и круглыми темными глазами. Длинная шелковистая шерсть защищала их от солнца. Некоторые ходили в парной связке, и все принадлежали к одной из трех или четырех отдельных стай. «Борзые», – подумала Харри. Собаки бродили так же свободно, как нестреноженные кони, однако выказывали не больше намерения уйти из лагеря, чем лошади. Харри с интересом заметила связанные пары из вьючных лошадей и приняла это за метод дрессировки. Иногда младшего зверя запрягают вместе со старшим, чтобы тот научил его, как себя вести.

Кошки тоже присутствовали, но не имели ничего общего с мелкими домашними любителями полежать на хозяйских коленях. Эти были стройные и длинноногие, как собаки. Пестро-бурой, янтарной и черной масти, со сверкающими зелеными, золотыми или серебряными глазами. Узор на лоснящихся шубках переливался и ускользал, представляясь то пятнами, то полосками. Некоторые носили кожаные ошейники с серебряными или медными застежками, но никаких поводков. Каждый кот ходил сам по себе, равно игнорируя соплеменников, псов или коней, попадавшихся на пути. Один из усатых подошел к Харри. Она затаила дыхание и подумала о тиграх и леопардах. Зверь некоторое время бесстрастно разглядывал ее, затем сунул голову ей под ладонь. Девушка не сразу опомнилась и сообразила, что рука дрожит не от страха, а от кошачьего урчания. Она опасливо погладила кота, и урчание стало громче. Короткий мех поражал мягкостью и густотой. Харри деликатно раздвинула его пальцами, но кожи так и не увидела. А кот смотрел на нее сквозь очень длинные светлые ресницы, полуприкрыв зеленые глаза. Интересно, как все животные ладят друг с другом, случаются ли у них драки? И не таскают ли порой большие кошки зелено-голубых попугаев, которые разъезжают на плечах у некоторых горцев?

Все палатки убрали, и Харри поразилась открывшемуся количеству зверей и людей. Припомнив попытку слуг дома прислуживать ей при купании позапрошлым вечером, она гадала, есть ли в лагере женщины. С виду разобрать не удавалось, поскольку все носили такие же свободные одеяния, как у нее, причем большинство с капюшонами, а бороды попадались редко.

– Госпожа, – произнес знакомый голос.

Харри обернулась и увидела Корлата, за ним шел Огненное Сердце.

– Очередная долгая поездка верхом? – Щеки у нее вспыхнули, когда горный король назвал ее госпожой.

– Очередная долгая поездка, но так быстро скакать не придется.

Она кивнула, и на лице короля мелькнула улыбка. Гордая дева не станет ни умолять, ни задавать вопросов. Харри ничего не заметила.

– Тебе понадобится это. – Он протянул ей капюшон, такой же, как у него и почти у всех.

Девушка беспомощно вертела вещь в руках, поскольку сходящая на конус длинная труба из мягкой материи, на взгляд непосвященного, не имела очевидного предназначения. Корлат забрал капюшон и надел на нее, затем извлек откуда-то шарф и показал, как правильно его наматывать.

– С опытом станет проще.

– Спасибо.

Раздался новый голос, и оба обернулись. Человек с конем, одетый в коричневые рейтузы и тунику, доходившую до края высоких сапог, носил маленькую белую метку на правой щеке. Корлат объяснил девушке, что так одеваются здешние конюхи. Охотники, на ком лежит забота о котах и собаках, одеваются похоже, но у них красные ремни, красные шарфы поверх капюшонов, и белая метка, обозначающая род их службы, наносится на левую щеку.

– Я… я думала, все горцы носят кушаки, – неуверенно заметила Харри.

– Нет, – довольно охотно ответил Корлат, – только те, кому дозволено носить меч.

Человек в коричневом повернулся к приведенному коню.

– Его зовут Красный Ветер, Ролинин, – сказал Корлат. Тоже рыже-гнедой, этот конь уступал яркостью Огненному Сердцу. – Пока будешь ездить на нем.

Это «пока» несколько настораживало. Конь ласково смотрел на нее сверху вниз. Идея не трястись у кого-то поперек седла привлекала, но, глядя снизу вверх на высокого скакуна, Харри набралась храбрости и сказала:

– Я… я привыкла к удилам и уздечке.

«А еще к стременам, но без них я, наверное, смогу обойтись… по крайней мере, если не случится ничего слишком волнительного. Похоже, у него приятный аллюр… о боже».

– Да, – непроницаемым тоном ответил Корлат, и Харри в тревоге подняла на него глаза. – Красный Ветер научит тебя ездить как мы, горцы.

Девушка поколебалась еще с минуту, но не смогла придумать довода менее унизительного, чем простое «ой, боюсь». Поэтому, когда конюх опустился на колено и подставил ей сложенные чашкой ладони, она решительно шагнула на них, и ее мягко подняли в седло. Без поводьев. Харри взглянула на свои руки, не зная, куда их девать, торопливо вытерла ладони о бедра, а затем сложила поверх закругленной луки, словно оглушенных кроликов, принесенных домой с охоты. Красный Ветер прянул назад ушами, спина под ней шевельнулась. Харри осторожно сжала ногами его бока, а конь ждал, прислушиваясь. Она мягко стиснула его коленями, и он торжественно шагнул вперед. Всадница откинулась назад, и конь остановился. Возможно, они поладят.

Пока она разбиралась с руками, Корлат взлетел в седло. «Они, наверное, ждут, что я научусь и садиться в седло без посторонней помощи», – подумала Харри раздраженно. Она оторвала взгляд от чутких ушей Красного Ветра. Огненное Сердце тронулся, и Красный Ветер охотно последовал за ним.

Они путешествовали несколько дней. Харри хотела бы знать, сколько именно, но не додумалась сразу же найти кусочек кожи или дерева, чтобы отмечать дни, и где-то на третьи, или пятые, или шестые сутки потеряла счет времени. Путешествие оказалось долгим. Каждая мышца болела и протестовала против непривычной нагрузки после месяцев разнеженной жизни в Резиденции и на борту корабля. И все же Харри была благодарна за усталость, поскольку та даровала ей глубокий сон без сновидений. Она натерла себе мозоли седлом, но, стиснув зубы, не обращала на боль внимания. И вместо ожидаемого ухудшения, они стали болеть меньше, а потом и вовсе прошли, а вместе с ними боль и ломота в теле. Прежние верховые навыки вернулись к ней, и она не скучала по стременам – только когда садилась в седло. Ей по-прежнему ежедневно требовалась чья-нибудь помощь в этом. Островитянка медленно осваивала искусство управлять терпеливым конем без поводьев. Она научилась шнуровать сапоги и наматывать капюшон вокруг головы почти так же ловко, как если бы проделывала это всю жизнь. Научилась изящно есть руками. Познакомилась с четырьмя женщинами, входившими в походный лагерь Корлата. Все четверо носили кушаки.

Выяснилось имя дружелюбной кошки: Наркнон. Поутру та часто обнаруживалась теплым клубком у Харри в ногах. Наркнон тоже, при всей ее хищной природе, любила овсянку.

Харри продолжала ужинать за королевским столом с восемнадцатью Всадниками и Корлатом. Она по-прежнему сидела по левую руку от короля, и ей по-прежнему вежливо прислуживали и спокойно игнорировали. Постепенно до нее дошло, что Корлат держит ее при себе не только из-за отсутствия привычки иметь дело с пленными врагами, но в большей степени в надежде, что она почувствует себя почетной гостьей. Он с готовностью отвечал на ее вопросы, отчасти потому, что она не злоупотребляла этим правом. И в его манере часто проскальзывала робость, когда он предлагал ей что-то: новый плащ или кусочек фрукта, какого она никогда не видела. «Он хочет, чтобы мне здесь понравилось», – догадывалась она.

Харри, как и раньше, спала в королевском шатре, но теперь ее угол отделяли благопристойными занавесями. Просыпаясь по утрам и отодвигая шторы, Корлата она уже не заставала. Один из слуг замечал ее и приносил ей полотенца, воду и завтрак. Она полюбила овсянку. Иногда из нее делали маленькие плоские лепешки, жарили их, а внутрь клали мед. Мед из цветов, которых она никогда не видела и не нюхала. Его насыщенный экзотический аромат пробуждал мечты.

Она никогда не спрашивала Корлата, почему она здесь и каково ее будущее.

По утрам после завтрака, пока снимали лагерь или пока король принимал гонцов, Харри каталась на Красном Ветре, училась сама и позволяла коню учить ее ездить по-горски. После урока верховой езды, если в тот день путешествие не продолжалось, девушка бродила по лагерю и наблюдала, как идет работа. Все проветривалось и стиралось, вытряхивалось и расправлялось. Тщательно вычесанные звери блестели. Никто – ни конь, ни пес, ни кот, ни человек – не препятствовали Чужой заходить куда-либо. Иногда ей даже разрешали взять скребницу или тряпочку для полирования или выбивалку для ковров, но это явно делалось из сочувствия, поскольку в ее помощи никто не нуждался. Она произносила немногие выученные слова по-горски: «можно?» и «спасибо», – а горцы улыбались ей и в ответ медленно и старательно выговаривали «это честь для меня». Иногда удавалось застать выезд охотников. Собаки охотились стаями, а коты поодиночке или иногда парами. Казалось, никакого порядка у выезжавших с ними людей нет, кроме присутствия хотя бы одного охотника. И ни разу они не вернулись без добычи: пустынных зайцев, мелких сурков-оробогов или большого рогатого дунди, подвешенного на шест между двумя лошадьми. Названия ей говорил Корлат.

Тоска по дому накатывала неожиданными приступами, да такими сильными, что Красный Ветер, по горским меркам – верная старая кляча, которой можно доверить детей и идиотов, чувствовал, как наездница застывает у него на спине, тревожно вскидывал голову и гарцевал. Она не плакала с той первой ночи в королевском шатре. Осторожно, рационально, Харри пыталась разобраться, по чему на самом деле тоскует: Острова казались далеким прошлым, и по времени, проведенному в Резиденции в Истане, она не скучала. Припоминала лица сэра Чарльза и леди Амелии с болью в сердце, тревожилась за брата и беспокоилась о том, что он думает о пропавшей сестре. А вот мудрого терпеливого понимания Джека Дэдхема ей не хватало. Но мысль о нем наполняла ее странным покоем, словно его любовь к стране, ставшей ему новым домом, перевешивала кажущуюся невозможность случившегося. Словно он знал, что с ней все в порядке. Уныние чаще всего настигало ее в минуты наибольшей непринужденности. Например, смотрит она на линию гор впереди, приближающуюся с каждым днем, наблюдая, как остро их края вонзаются в небо. Красный Ветер трусит по пятам за Огненным Сердцем, пустынный ветер гладит по щеке, а солнце – по плечам и покрытой капюшоном голове. И внезапно горло перехватывает от тоски по дому. Или ее вдруг накрывало за королевским столом, пока она сидела, скрестив ноги и поедая любимый сыр, сладкий, коричневый и хрустящий, с завистью прислушиваясь к беседе, которой по-прежнему не понимала, за исключением отдельных слов и фраз.

«Я скучаю по тому, чего у меня нет, – подумала она однажды поздно ночью, ворочаясь на своих подушках. – Это не имеет ничего общего с тем, по чему мне следовало бы тосковать… Джек, самый старый полковник на действительной службе, глядящий поверх пустыни на горы, понял бы. Просто я не отсюда. Неважно, что я уже почти такая же загорелая, как они, что могу провести в седле целый день и не жаловаться. Неважно даже, что их Вода Видения действует на меня как на немногих из их племени. Просто поразительно, что она подействовала на меня, хотя я родом не с гор. Но это не делает меня горянкой больше, чем вначале».

Она лежала без сна, мечтая о том, чего не могла получить. А ведь совсем недавно она точно так же маялась бессонницей, грезя о прямо противоположном тому, что потеряла. В этом присутствовала определенная горькая ирония. «Не самая полезная разновидность приспособляемости, – подумала Харри и с отчаянием добавила: – Но какая приспособляемость пошла бы мне на пользу?» Она проследила всю свою жизнь до раннего детства, и впервые за много лет в памяти всплыли вспышки гнева. Она переросла их так рано, что едва помнила. Зато живо вспомнила, как они пугали ее саму, еще младенца в манеже. Уже тогда она чувствовала, что дело неладно. Две няньки с перепугу уволились. Справилась с напастью, а заодно и с дочерью, мама. Методами суровыми, но действенными. Это воспоминание потянуло за собой другое, тоже запрятанное в тайники души много лет назад: понимание собственной инакости, неправильности, пришедшей на место припадков. И вместе с этим знанием росла странная, немышечная форма самоконтроля. В то время она с детской тоской, вызванной приближением взрослости, думала, что все учатся такому самообладанию, но теперь, в темноте пустыни, уверенность таяла. Некая сторона ее новой, по-прежнему необъяснимой и непредсказуемой жизни в горах будила и пыталась восстановить то старое, долго игнорируемое ощущение самоограничения. И часть ее с готовностью потянулась к этому уроку, но не могла пока толком уловить суть или извлечь из него пользу. К тому же в новой жизни присутствовала подлинность, которой не хватало жизни прежней. Харри потрясенно осознала, что то свое существование она никогда по-настоящему не любила и не ненавидела. Она никогда не разглядывала мир, где привыкла жить, так близко, чтобы он пробудил в ней страсть. А новый мир уже стал для нее более ярким, до экстаза, до ужаса более ярким, чем вспоминающаяся с любовью, но неотчетливо, милая зеленая страна ее прежней жизни.

На следующее утро за завтраком особого аппетита не было. Харри скормила свою порцию Наркнон. Та удовлетворенно рыгнула и отправилась обратно спать, пока слуги не выставили ее, начав снимать королевский шатер. В тот вечер они остановились вблизи предгорий. На кустах вокруг начали появляться настоящие листья, и некоторые даже зеленые. Возле лагеря бежал ручей, тогда как раньше они пользовались маленькими скрытыми источниками пустыни, и Харри впервые с момента появления в лагере по-настоящему искупалась в большой серебряной чаше. В дороге лишней воды было мало. На сей раз слуги оставили полотенца и чистое желтое одеяние для нее и вышли, как только ванна наполнилась.

Лагерь разбили за хребтом, переходившим уже в настоящую гору. Палатки раскинули вокруг свободного пространства в центре. На краю поставили королевский шатер. На этом свободном пятачке всегда по вечерам горел костер, но сегодня костер достраивали, пока он не заревел и не взметнулся выше человеческого роста. Закончив дела, все пришли и расселись кольцом вокруг огня. Бледные шубы собак в свете костра сделались красными и коричневыми. Призрачная раскраска котов казалась еще таинственнее, чем всегда. Стену королевского шатра, выходившую на костер, подняли, и Харри с Корлатом и его Всадниками сидели на открытом краю и глядели в огонь вместе с остальными.

Спустя некоторое время к кругу перестали присоединяться новые темные фигуры. Отблески пламени извивались и плясали, и Харри не могла понять, сколько здесь народу. Огненная башня начала прогорать, пока не превратилась в уютный костерок, какие они с братом время от времени устраивали в детстве, когда позволяли родители и погода.

Полилась песня. Несколько струнных инструментов наподобие лютни и деревянные трубы создавали гармоничный аккомпанемент. Харри узнавала баллады, даже не понимая слов, и сожалела о своем непонимании, теребила коврик и поглядывала на Корлата. Вот он взглянул на нее, перехватив ее разочарование. Этот взгляд не нес ободрения, но и не обескураживал, как то бывало теперь. И как обычно, в его взгляде присутствовал оттенок тоски или робости. Он либо утратил, либо, и это казалось ей более вероятным, научился сдерживать приправленную досадой озадаченность, замеченную ею в ту ночь, когда она выпила Воду Видения. Харри встала, подошла к королю и села рядом. Она подтянула колени к подбородку и уставилась на огонь, слушая слова, которых не понимала. В лагере присутствовал по меньшей мере еще один человек, способный говорить по-островному. Тот, кто работал переводчиком у Корлата в Резиденции. Хотя Петерсон правильно догадался об отсутствии такой необходимости. Но Харри так и не удалось его вычислить. А ведь он мог бы говорить с ней и научить ее новым горским словам, чтобы она могла разговаривать с окружающими. Мог бы перевести ей слова песен. Но этот человек пожелал остаться ей неизвестным, или мало ценил свое умение, или не чувствовал жалости к ее изоляции. Она, Чужая, не принадлежала пустыне и горам.

Корлат наблюдал за ее лицом, пока эти мысли проносились в ее голове. Возможно, он прочел некоторые из них, поскольку заговорил первым:

– Они поют о том, что случилось сотни лет назад, когда обладание келаром было столь обычным делом, что едва ли считалось Даром, не больше чем длина носа. Сегодня наделенных им гораздо меньше, чем тогда. Я… мы… предчувствуем, что скоро нам придется дорого заплатить за эту утрату.

Глядя на нее и не в силах прочесть выражение ее лица, он подумал устало: «Что она видит? Какими мы представляемся ей? – Ярость полыхнула в нем. – Почему я должен надеяться на понимание Чужой? Почему бесценный Дар оказался у Чужой? А вдруг она откажется от него или решит использовать против нас, кому так отчаянно нужна его сила?»

Харри плотнее обхватила колени и на мгновение снова увидела яркую узкую цепь всадников, рысью поднимающихся по горной дороге. «Значит, у меня Дар, – подумала она, – но что толку смотреть не поддающиеся истолкованию видения?»

Она пришла в себя на словах Корлата:

– Мы поем, потому что вернулись в наши горы. Сегодня первая ночь, когда мы снова спим под их сенью. Слушай. Сейчас будет баллада о леди Аэрин, Драконобойце.

Харри слушала, слушала изо всех сил, мышцами спины и бедер, словно горский язык был капризной лошадью, которую надо приручить. И из огненного марева шагнула фигура, колеблющаяся в неровных языках пламени, и волосы ее пылали живым огнем. Высокая, широкоплечая фигура с бледным лицом держала в правой руке длинный узкий клинок, мерцавший синим. Харри таращилась, пока глаза у нее не сделались сухими, как песок, и тут лицо фигуры проступило отчетливо. Лицо оказалось женское и улыбнулось ей. Нет, не улыбнулось, а ухмыльнулось, суховатой любящей ухмылкой старшей сестры. И у Харри голова закружилась от любви и отчаяния. Тут женщина мягко покачала головой. Облако волос пылало и плескалось вокруг нее, и она протянула чужестранке открытую ладонь, и Харри оказалась на четвереньках, протягивая руку в ответ. Но тут из ниоткуда налетел порыв ветра и хлестнул пламя, словно нашкодившего пса. Фигура пропала. Харри рухнула ничком и прижалась лицом к земле. Настоящий пес сел и завыл.

Корлат поднял ее нежно, словно ребенка, упавшего после первых шагов. По лицу ее текли слезы. Он поднялся, не выпуская ноши, а ее волновало лишь одно: леди Аэрин Огневолосая, Драконобойца, пришла к ней – и опять покинула, еще более одинокую, чем раньше. Харри обхватила горного короля руками за шею, зарылась лицом ему в плечо и заплакала. И Корлат, держа ее на руках, с мокрой от ее слез шеей, почувствовал, как его досада колеблется, тускнеет и распадается в прах. А на ее месте проступает жалость к Чужой, как тогда, когда она пригубила Милдтар. Дар был достаточно тяжелым бременем даже для него. А он с ним вырос, всегда знал о его существовании и с детства учился управлять им или хотя бы принимать его. У него был отец, готовый рассказать ему, чего ожидать. И отец не насмехался над ним, когда он плакал, как сейчас плакала Чужая, а баюкал и утешал сына и успокаивал вызванные келаром головные боли. Теперь он сам поможет этой девочке, насколько сумеет, пусть для нее он незнакомец и вор. Он сделает все, что сумеет.

* * *

На следующее утро Харри проснулась в своем обычном углу, за привычными уже шторами. Лицо, перепачканное засохшей землей и слезами, заставило ее вспомнить не столько об увиденном, сколько о том, как она вела себя накануне. Девушка вспыхнула от стыда и с трудом сглотнула, гадая, посмеет ли показаться из-за занавесок даже ради умывания. О новой встрече с Корлатом и подумать было невозможно. «Он, видимо, снова навел на меня сонные чары, как тогда, когда забрал меня. Усыпил, словно непослушного ребенка, ведь я и вела себя как непослушный ребенок». Наркнон это все не волновало. Она прошла Харри по ногам и потерлась о ее чумазое лицо. Девушка отчаянно заморгала и принялась яростно наглаживать кошку.

Потом она с усилием отодвинула занавеску, умылась и съела завтрак, словно опилки жевала, молча и с каменным лицом. В ее печальные размышления вклинился голос. Харри удивленно подняла глаза и удивилась еще больше при виде одного из Всадников, квадратного мрачного коротышки, которого запомнила по первой трапезе в королевском шатре. Это он пригубил Воду и виду не подал. Вошедший снова заговорил с ней. Неважно, какие слова он произносил, в них присутствовала интонация «доброе утро», поэтому она тоже сказала: «Доброе утро». По лицу его промелькнуло непонятное выражение, однако он продолжал смотреть на нее, пока она не начала гадать, не звучит ли на их языке «доброе утро» как ужасное оскорбление. Вдруг он сейчас обдумывает, убить нахалку на месте или пощадить за невежество. Возможно, впрочем, он всего лишь прикидывал, как лучше обойтись с непослушным ребенком.

Но коротышка снова заговорил с ней, медленно, терпеливо, и стыд прошлой ночи отступил на задний план. Воин старательно разбивал слова на слоги. Харри глубоко вздохнула и стала повторять за ним. На сей раз промелькнувшее выражение определенно напоминало улыбку, хотя девушка ни за что не заметила бы ее, не наблюдай она за его лицом столь пристально. Он поправил ее акцент, она повторила фразу снова, и на сей раз явно правильно, поскольку он поклонился, приложил руку к груди и произнес:

– Матин.

Она повторила за ним: «Матин». Она уже знала, что так его зовут. Корлат обращался к нему по имени, а воин отвечал. Затем он протянул руку, пока кончики его пальцев едва не коснулись ее ключицы.

– Харри, – сказала она, думая, что краткая версия ее невозможного имени избавит их обоих от затруднений.

Ричарда рядом не оказалось, и некому было выразить неодобрение.

– Хари? – повторил он, слегка опешив.

Она кивнула и отвесила небольшой поклон.

Тот день, должно быть, показался Матину долгим. Харри знала, что он один из восемнадцати Всадников, однако до заката он занимался лишь ею. Водил по лагерю, трогал разные предметы и произносил их названия. Также она выучила несколько полезных универсальных глаголов и имена половины людей, сидевших за Корлатовым столом. По крайней мере, слышала их и старалась запомнить. Фарана и Инната она уже знала, поскольку выловила их имена из речи Корлата, как и Матиново. Будучи представлены, они посмотрели ей в глаза и молча поклонились, словно видели ее впервые. Как будто эта девушка не имела никакого отношения к неуклюжему багажу, прихваченному их королем из города Чужаков несколько недель назад. У Форлоя на подбородке красовался шрам. Дапсим ездил на черной кобыле, которая выигрывала скачки, часто устраиваемые по вечерам, пока остальные всадники не запретили ей участвовать.

Ни в этот день, ни в следующий Корлат не показывался. Лагерь оставался на месте, под сенью гор, хотя вечерние костры снова стали небольшими и песни больше не звучали. Охотничьи звери уходили каждый день и возвращались, нагруженные куда более разнообразной добычей, чем из пустыни. Харри узнала, что Наркнон охотится в одиночестве и славится тем, что ни одному другому зверю к себе приближаться не дает. Время от времени кошка водила дружбу с человеческими существами, но проявляла в такой дружбе крайнюю избирательность. Харри чувствовала себя польщенной. Дни шли, худые лица и бока разглаживались и у людей, и у зверей, но Наркнон все равно выклянчивала кашу.

Каждое утро Матин приходил за Харри после завтрака. К концу третьего дня она уже разговаривала фразами – простыми, с трудом и махнув рукой на грамматику. А заодно обнаружила, что отдельные горские слова просачиваются в ее островной лексикон и застревают там. Несколько человек, помимо Матина, с кем она пыталась разговаривать, останавливались выслушать ее и ответить. Она перестала быть невидимкой, и это радовало больше всего.

Особенности языка завораживали ее. В нем имелось, например, несколько слов для разных видов походного жилья. Большой королевский шатер, с его внутренней рощей опор, назывался зотар. В лагере он был единственный. Шатры поменьше, где размещалось большинство людей, назывались баркаш, конюшенные тенты назывались питуин. Еще несколько терминов, в которых она толком не разобралась, относились к способу изготовления шатра, количеству углов в нем, материалу и так далее. Далгутом назывался дешевый, плохо сделанный тент. В королевском лагере далгутов не наблюдалось, и назвать чужую палатку далгутом, если она таковой не являлась, считалось глубоким оскорблением.

На утро четвертого дня Корлатова отсутствия Харри проснулась раньше обычного и, несмотря на протесты Наркнон, вышла полюбоваться на серую дымку на востоке, возвещавшую стремительный пустынный рассвет. С неба лилась песнь пустынного жаворонка, маленькой пестрой коричневой птички, которую горцы называли бритти. Лагерь уже шевелился. Несколько человек, чьи имена ей удалось запомнить, приветствовали ее как Хари-сол. Это обращение она слышала последние два дня и гадала, является оно выражением уважения, определением или способом растянуть имя, встреченное, как ей казалось, без особого одобрения.

Ранний свет хлынул в горы, деревья и скальные хребты постепенно проступили из теней и обрели индивидуальность. Харри не замечала возвращения Корлата и трех его товарищей, пока они не выехали в центр лагеря.

Заслышав знакомый голос, она развернулась на пятках, но тут же отвлеклась. Корлат по-прежнему восседал на Огненном Сердце. Жеребец застыл неподвижно, словно громадный красный валун, а рядом с ним стоял другой конь. Высокий, как Огненное Сердце, и тоже жеребец, но золотой, такого же оттенка, как языки пламени, плясавшего в костре три ночи назад. Харри молча направилась к ним, ее босые ноги утопали в еще холодном песке, но гнедой конь повернул голову и взглянул на нее. Она слышала, как Корлат что-то прошептал при ее приближении, и по его слову конь шагнул ей навстречу и опустил голову. Она заглянула в спокойные темно-карие с красноватым отливом глаза, подняла руки, сложила их чашкой и почувствовала теплое дыхание, а пальцев ее коснулся мягкий нос.

Корлат громко произнес несколько слов. Тут же появился конюх с прошитым красной нитью седлом из золотистой кожи всего на несколько оттенков темнее коня и аккуратно водрузил его на спину гнедому. Конь не обратил на него внимания, даже золотой шкурой не дернул, когда седло легло на место. Он взял губами пальцы девушки и положил ей щеку на плечо.

– Я привел его для тебя, – сказал Корлат.

Она подняла глаза и поймала на себе его пристальный взгляд.

– Похоже, я сделал правильный выбор. – Он улыбнулся.

Одетый в коричневое человек подтянул подпругу и встал в сторонке с выжидающим видом.

– Ну же, испытаем его в деле, – предложил король.

И только когда ее забросили в седло, когда она почувствовала, как подрагивает под ней громадный конь, когда ноги нашли свое место на длинных мягких крыльях попоны, Харри сообразила, что Корлат обратился к ней на горском наречии.

Утро выдалось роскошное. Прекраснее всех виденных ею с тех пор, как она проснулась встрепанной кучей тряпья с подветренной стороны маленькой чахлой дюны. Прекраснее всех виденных ею с тех пор, как она покинула Острова.

– Его зовут Золотой Луч, – сообщил Корлат по-островному.

– Золотой Луч, – повторила она и перевела: – Цорнин.

Корлат послал Огненное Сердце вперед длинной рысью, словно они собирались нырнуть в рассвет. Стоило ей стиснуть коленями бока большого гнедого, как тот бросился следом. Первые минуты Харри волновалась, что ей не хватит мастерства, и опасалась силы большой лошади. Но вскоре обнаружила, что они с конем неплохо понимают друг друга. Ее накрыло волной стыда пополам с благодарностью за время и терпение, потраченные на нее добрым Красным Ветром. И в то же время она испытывала некоторую неловкость – слишком просто ей все давалось, слишком охотно она все усваивала. Но стоит ли отравлять затяжными сомнениями такую захватывающую красоту? Разве не заслужила она награды за все синяки на теле и на душе, заработанные в последние недели? Для нее не было ничего лучше, чем ощущение гривы Золотого Луча, омывающей ее руки.

Когда солнце оказалось почти над головой и его лучи, отражаясь от яркой шеи Цорнина, начали слепить глаза, а пустоту в желудке уже невозможно стало игнорировать, Корлат сказал:

– Достаточно.

И развернул Огненное Сердце обратно к лагерю.

Золотой Луч ждал ее знака. Харри постояла с минуту, сначала глядя на удаляющийся от них трусцой круп Огненного Сердца, затем вверх, где высоко над головой парил в восходящем потоке воздуха бурый ястреб. Просто желая испытать пределы своей власти, она коленями повернула коня наполовину влево и резко послала его в галоп. Только он набрал максимальную скорость, как она заставила его перейти на мягкую рысь. Затем описала круг и послала его вслед за Корлатом, а тот придержал своего коня, чтобы понаблюдать за ее выкрутасами. Они остановились рядом с Огненным Сердцем и его всадником, и два жеребца кивнули друг другу. Корлат же ничего не сказал, хотя Харри ожидала нотации за легкомыслие и уставилась на холку Золотого Луча. И резко вскинула глаза, услыхав звон металла о металл. Король извлек из висящих на боку ножен свой меч.

Она с удивлением смотрела на него, а он держал его острием вверх, и солнце яростно пылало на полированном металле. И точно, в то утро, когда он въехал в лагерь, меч был при нем. Впервые за все время она видела его вооруженным предметом более грозным, нежели длинный кинжал или узкие короткие ножи, какими горцы нарезали еду и выполняли прочие мелкие работы, где требовался инструмент с острым концом. При виде Золотого Луча она позабыла обо всем. А теперь она разглядела меч вблизи, и вид его не особенно ей понравился. Он слишком явно говорил о войне. Слишком очевидно не годился ни для чего, кроме серьезной рубки и сечи.

Корлат перебросил смертельно опасную штуку в левую руку и протянул ей, рукоятью вперед.

– Возьми его.

Харри опасливо стиснула рукоять, и, когда Корлат разжал пальцы, меч не выдернул ее из седла, хотя попытался.

– Подними его, – велел король и продолжил, глядя на ее жалкие попытки: – Ты никогда не держала в руках оружия.

– Нет.

Она сжимала клинок, словно змею, способную заползти по собственному хвосту и ужалить ее.

Корлат отвел Исфахеля подальше, пока ее рука и плечо экспериментировали с новым предметом. Она описала им короткую дугу, и Цорнин внезапно ожил и, заржав, вскинулся на дыбы. Харри ойкнула, когда он снова опустился на все четыре. Уши у коня были развернуты к ней, а все мышцы напряжены.

– Золотой Луч – боевой конь, – мягко пояснил Корлат. – Ты подаешь ему надежду.

Харри обернулась и сердито глянула на него, а он подъехал и забрал меч. В глазах его светился юмор, и они вместе повернули обратно к лагерю. Король произнес несколько слов, она не совсем уловила смысл и повернулась к нему, чтобы попросить его повторить сказанное. И обнаружила, что Огненное Сердце сорвался в галоп. Справившись с мгновенным потрясением, она сообразила, что это вызов, и Золотой Луч метнулся следом. Он догонял, пока ее не хлестнуло по лицу струящимся хвостом Огненного Сердца, а затем нос Цорнина поравнялся с ногой Корлата… но тут они влетели в лагерь, кони перешли на рысь, а затем на шаг. Они раздували ноздри, а Золотой Луч отворачивался от лагеря, моля о продолжении, но Харри сказала:

– Пожалуй, нет.

И Цорнин с тяжелым вздохом послушно последовал за Огненным Сердцем. Только спешившись, Харри поняла, что ездила босиком.

Корлат и Харри позавтракали вместе на одном квадрате длинного стола. Девушка разговаривала только с Наркнон, хотя та прикидывалась обиженной. Король же сосредоточился на тех, кто приходил поговорить с ним о случившихся в его отсутствие мелких неурядицах и полученных для него посланиях. Теперь Харри понимала многое из сказанного и гадала, беспокоит ли это Корлата. Ведь он больше не мог безбоязненно обсуждать свои тайны в присутствии Чужой. Когда они поели, в зотар вошел слуга, протянул королю длинный узкий сверток льняной ткани и с поклоном удалился. Корлат развернул покровы и поднял очередной меч. Этот клинок заметно уступал размерами королевскому, но Харри все равно разглядывала его с неудовольствием. Корлат небрежно обтер ножны льняной тканью и снова протянул ей клинок рукоятью вперед. Она неохотно взяла и, вместо того чтобы плавным движением вытащить его, неуклюже попятилась. Оружие вырвалось на свободу с приглушенным лязгом.

– Придется подучиться, – заметил Корлат, он явно веселился.

– Почему? – Где-то в глубине ее подняла голову ярость и начала прокладывать путь к поверхности. – Почему? Что общего у меня с мечами и… – она сглотнула, ведь уже полюбила Золотого Луча, – с боевыми конями?

Он подошел к ней и задумчиво заглянул в глаза. Она стояла, неловко воткнув кончик меча в груду ковров и выпрямив руку, словно в попытке удержать нежеланный предмет как можно дальше от себя.

– Это из-за твоих видений. Пригубив Воду, ты увидела воинский отряд на пути к сражению. Я и все мои Всадники слышали твой рассказ. А кричала ты на Древнем Языке наших предков, языке, на котором говорили, когда Дамар был единой страной, великой и зеленой, прежде…

«Прежде чем пришел мой народ», – подумала она, но не стала говорить об этом вслух, раз он сам промолчал.

– А спустя несколько дней весь лагерь узрел, как леди Аэрин вышла из огня приветствовать тебя. И при ней был Синий Меч, Гонтуран, с чьей помощью она отвоевала Корону Героев и победила армии Севера. – Король поколебался. – Аэрин не видели со времен моего деда. Однако она всегда хорошо присматривала за своей страной, с тех пор как впервые выехала на битву с Черным Драконом, еще до того как в руки к ней попал Гонтуран. О ней говорят наши самые любимые легенды.

Яркие пузырьки ярости в ее глазах взорвались и пропали. Харри опустила голову. Затем согнула локоть и поднесла меч к глазам. Длинное блестящее лезвие подмигнуло ей. Серебряную рукоять, почти гладкую, украшали несколько еле заметных изящных завитков на нижней части гарды. Она мрачно на них уставилась. Изгиб и свод их казались ей более подходящим украшением для церковной скамьи, нежели для меча. Запястье начало дрожать от непривычной тяжести.

Корлат сказал как можно мягче:

– Послушай, всякий, кому даровано Видение, принадлежит тому, что видит. Это считается руководством, указанием, помощью, посланной богами или героями нашего великого прошлого, которых по-прежнему заботит судьба потомков их детей. Теперь дети пригубливают Воду в свой десятый день рождения, надеясь на подсказку в том, какое ремесло им больше всего подходит. Многие не видят ничего, ибо, как я уже говорил тебе, Вода на многих не действует, и тогда решение принимается исходя из более простых соображений доступности и традиций рода. Но все наши священники получили Видение священного служения в свой десятый день рождения. Каждый из моих Всадников видел себя с мечом… Многие из них и боевого коня выберут только той масти, которой был их конь в видении.

Харри лихорадочно перебила его:

– Но это не имеет отношения ко мне. Я – Чужая, я вообще не из ваших гор. Да, я видела войну, но мой народ тоже боится войны. Поэтому не странно, что даже я смогла ее почувствовать. То, что ты сделал со мной, я…

Девушка поперхнулась, услышав себя со стороны: она назвала себя Чужой и бойко говорила на горском языке, который начала осваивать, запинаясь и путаясь, всего несколько дней назад. Или это только казалось? Сомнения навалились с новой силой. Харри с шумом втянула воздух. Будь она годом младше, это можно было бы принять за всхлип, но не теперь. Она стояла, дрожа, сжимая меч, ожидая, что король ответит и поведает ей об ужасной судьбе, ожидающей ее.

Корлат взял ее за правое запястье и развернул спиной к себе. Переставил ей пальцы на рукояти, загнул большой вниз. И тут же Харри почувствовала, что именно так его и полагается держать. Она устало задумалась, не собирается ли искусство владения мечом, как езда на боевом коне и способность говорить на незнакомом ей языке, внезапно проснуться в ее крови, словно вирус.

– Госпожа, – произнес Корлат у нее над плечом, его правая рука по-прежнему поддерживала ее запястье, – я знаю, тебе трудно. Возможно, от моих слов тебе станет легче. Своим присутствием, своими видениями, самой своей чужестранностью ты подарила моему народу надежду. Это первая надежда с тех пор, как мы узнали о грядущем нашествии северян. Эта надежда необходима нам, моя госпожа. Ведь она едва ли не единственное, что у нас есть.

Харри отняла руку, повернулась и взглянула ему в лицо. Она глядела на него в ужасе, а он ласково взирал на нее сверху вниз. На лбу у него медленно собрались морщины.

– Как это они тебя называют… Хари? Разве так тебя зовут на самом деле?

Она поморщилась.

– Нет, это… – Она не знала, как будет по-горски «прозвище», и загадочное шестое чувство подсказывать не торопилось. – Это сокращенное имя. Полное мне не нравится.

– И как оно звучит?

Пауза.

– Ангхарад, – выдала она наконец.

Он повертел слово на языке.

– Мы будем звать тебя Харизум. Харизум-сол, ибо ты высокого ранга. Не многие Видят настолько ясно, чтобы поделиться с другими. А вышедшую из огня Аэрин-сол узрели все.

Постарайся поверить даже в странные для тебя вещи. Мой келар велел мне привести тебя сюда, а твой келар говорит через тебя сейчас. Госпожа, я не многое знаю о твоей судьбе, но верю, как и все люди в этом лагере, что она важна для нас. И Аэрин, давний и верный друг своего народа, даровала тебе свою защиту.

«От этого Аэрин не становится моим другом, – кисло подумала Харри, но, припомнив улыбку старшей сестры, подаренную ей Аэрин, не смогла думать о ней плохо. – А келар Корлата велел ему привести меня сюда. О боже. Пожалуй, это кое-что объясняет. Харизум-сол. Безумная Харри. Если бы Аэрин задержалась подольше, поговорила со мной… рассказала мне, что происходит». Она подняла глаза на Корлата и попыталась улыбнуться. Достойная попытка, у нее почти получилось. Но карие с золотыми крапинками глаза короля увидели больше, чем просто мужество, и его сердце рванулось к ней. Он отвернулся и хлопнул в ладоши. Слуга принес горячий коричневый напиток, который Харри впервые попробовала за поросшим кустарником невысоким песчаным холмом, босая и в островном халате. С тех пор она успела выучить его название – маллак.

В тот вечер Корлат, Всадники и Харизум-сол ужинали с размахом. Стол ломился от яств, и Харри впервые познакомилась с горной горчицей, получаемой из семян джикты. Приправа выжгла ей не только рот и язык, но и горло и желудок. Переднюю стенку зотара снова подняли, большая часть лагеря пировала снаружи на коврах перед низенькими столиками под луной и белыми звездами. По мере приближения конца пира Харри начала нервно подтягивать рукава и теребить концы своего пояса. Над лагерем висело напряжение, и оно ей не нравилось. Девушка надеялась, что тисненый кожаный мех сегодня не появится. Он и не появился, но она подозревала, что Корлат с иронией наблюдает за ее нервозностью.

Разговор шел слишком быстро, и она не успевала понять все. Видимо, шестое чувство перетрудилось и решило отдохнуть. И все же ей удалось разобрать, что целью их похода было выяснить, насколько хорошо – или плохо – подготовлены к отражению атаки северян многочисленные горные деревеньки на севере, на юге и к востоку от великой центральной пустыни. Путешествие складывалось не особенно весело, и не только из-за вылазки на запад на территорию Чужаков, где упрямый и напыщенный старик отказался слушать правду. Корлат ожидал этого и, подумалось ей, не считал нужным впадать в уныние. Их путь почти завершился. Впереди, в горах, хотя до него оставалось еще несколько дней пути, их ждал город Корлата. Там располагался его дворец и постоянное войско. Судя по тому, как о нем говорили, у Харри сложилось впечатление, что «Город» являлся единственным городом в королевстве Корлата. Здешний народ не особенно увлекался строительством, укреплением и жизнью в городах, помимо собственно королевского. Главное преимущество Города заключалось в неимоверном обилии келара. Но горцы были независимым народом. Они предпочитали держаться за свои клочки земли и обрабатывать их. Ни города, ни присутствие войск их не привлекали.

Часто слыша это слово, Харри начинала лучше понимать, что означает «келар». Он представлял собой некую разновидность магии. Дар же являлся специфическим воплощением келара в конкретном человеке. Также келаром называли чары или колдовство, разлитое в воздухе в некоторых районах гор. Одним из таких мест был Город, где одни вещи происходили спокойно, а другие не могли случиться ни под каким видом, причем вопреки обычным физическим законам. Даже утратив остальную территорию, горцы могли отступить в Город. Если северяне захватят или уничтожат все до последнего клочка, немногие уцелевшие сумеют по-прежнему жить в Городе, ибо в нем сохранилась отчасти сила древнего Дамара.

Харри начала мечтать о Городе, предвкушать, как увидит его. Вокруг нее Всадники и их король толковали о том, что нужно починить, что отковать заново, о лучших в горах кузнецах-дхогах и кожевенниках-паризи. Наркнон положила голову и лапы к Харри на колени и урчала так, что у обеих кости дрожали.

Время близилось к полуночи. Всадники глядели в свои пустые чашки, люди снаружи глядели на звезды. Харри дремала, по-прежнему слушая гул в воздухе, не в силах расшифровать его.

– Матин, – произнес Корлат.

Харри вздрогнула и проснулась.

Матин оглядел стол. Глаза его ненадолго задержались на золотоволосой девушке в багряном одеянии, прежде чем он взглянул на своего короля.

– Лапрунские игры на равнине перед Городом начнутся через шесть недель, если считать с завтрашнего дня.

Матин это прекрасно знал, но краем глаза видел, как девушка озадаченно подняла глаза на Корлата, а затем взглянула через стол на своего терпеливого учителя.

– Харизум-сол будет участвовать в них.

Матин кивнул. Он ожидал этого и, присмотревшись к Харри за последние дни, не возражал. Сама Харизум-сол резко сглотнула, но тоже не слишком удивилась. А после боевых коней и мечей могла догадаться, какого рода окажутся эти состязания. Бедный Матин. Она прикинула, как он воспринимает эту идею, и предпочла остаться в неведении. Вогнать самого сырого новичка, пусть даже ведомого келаром, в форму за жалкие шесть недель…

– Мы выедем завтра за два часа до рассвета, – сказал Матин.

«Шесть недель, – подумала Харри. – Многому ли можно научиться за шесть недель, даже если за тобой присматривает Аэрин?»

7

Харри проснулась сразу же, как только слуга отодвинул занавеси у ее спального места и поставил свечу на низкий бронзовый столик рядом. Она встала, потянулась, крякнула, вздохнула. А затем быстро переоделась в костюм для верховой езды и залпом проглотила оставленный у свечи маллак. Наркнон выразила протест против всей этой суеты сонным ворчанием, а затем перебралась на сбитые одеяла и снова заснула. Харри вышла наружу и обнаружила, что темно-гнедой Матина и ее собственный Золотой Луч уже готовы. Цорнин повернул к ней голову и вздохнул.

– Более чем согласна, – шепнула она ему, а он нежно прикусил ее за плечо.

Из темноты появился Матин с вьючной лошадью в поводу и кивнул ей. Они оседлали коней и поехали в сторону гор, вздымавшихся совсем близко к лагерю, хотя сейчас невидимых. Небо бледнело, и Харри обнаружила, что они уже забрались в нижние складки этих гор. Покинутый лагерь пропал из виду. Теперь конские копыта цокали по горной почве. Девушка вдохнула и почувствовала запах деревьев. Сердце ее взлетело и вопреки страху приветствовало новое приключение.

Они ехали весь день, останавливаясь только поесть да снять на несколько минут седла с коней и протереть им спины насухо. Чтоб снова оказаться в седле, Харри каждый раз приходилось искать подходящий валун и залезать на него. Услужливые люди в коричневом, опускавшиеся на колено и подставлявшие ей сложенные чашкой руки, остались далеко. Золотой Луч, в свою очередь, явно считал исполняемый всадницей ритуал весьма странным. Сначала подзывает, затем лезет на кучу камней и только потом садится на спину.

– Это первое, чему я научу тебя, – сказал в один из привалов Матин. – Смотри.

Он положил руки по краям седла и взлетел в него, скользнув правой ладонью по задней части седла и изящно убрав ее с дороги, как только оторвался от земли.

– Я так не могу, – вздохнула Харри.

– Сможешь, – ответил Матин. – Попробуй.

Харри попробовала. Спустя несколько попыток Золотой Луч прижал уши и спрятал хвост между ног. Тогда Матин разрешил ей найти небольшой камень, всего в несколько дюймов высотой, и заставил продолжать попытки. Цорнин сначала заартачился, не желая снова подвергаться дурацким шуткам, но потом все же подошел, покрепче расставил ноги, и Харри таки забралась в седло.

– Вскоре ты сможешь делать это с земли, – пообещал Матин.

«И это только начало», – подумала несчастная. Запястья и плечи болели. Хотя бы Золотой Луч не держал зла. Как только она снова оказалась на нем верхом, уши у коня встали торчком и он сделал несколько танцующих шагов.

Ехали все время в гору, пока у Харри ноги не заболели – чтобы не сползать с седла на круп коня, приходилось постоянно наклоняться вперед. Матин раскрывал рот, только чтобы заставить ее отрабатывать взлет в седло на каждом привале. И она наслаждалась тишиной. Местность вокруг изобиловала новыми для нее видами. Харри пристально рассматривала их все: торчавшую из дерна серую скалу с красными прожилками, оттенки травы от бледно-желто-зеленого до темно-зеленого, почти фиолетового, и форму травинок. Листья почти фиолетовой травы, если то была трава, имели широкие основания и узкие закругленные кончики, но вьючная лошадь с удовольствием щипала их. Верховым же коням воспитание мешало последовать ее примеру даже после стольких дней сухого пустынного корма. Мелкие розовато-белые цветочки вроде любимых леди Амелией пимчи, но с бульшим количеством лепестков, вырывались из трещин в скалах. Крохотные полосатые коричневые птички, похожие на воробьев, чирикали, перепархивали со скалы на скалу и проносились над головой у коней.

Время от времени Матин оборачивался, и его старое сердце согревалось при виде чужестранки, с откровенным наслаждением озирающейся вокруг в новом для нее мире. Похоже, келар подал Корлату не такую уж плохую идею. Хотя вначале, когда Корлат изложил Всадникам план отправиться обратно в поселок Чужаков и украсть девушку, все это старику очень не понравилось.

Они разбили лагерь в высоком узком конце небольшой долины. Харри решила, что это место знакомо Матину давно. Из земли бил родник. Рядом с ним они и поставили две крохотные палатки, называемые тари, такие низкие, что Харри забиралась в свою на четвереньках. В нижнем и более широком конце долины ручеек разливался и превращался в пруд. Коней как следует протерли, накормили овсом и выпустили.

– Иногда, далеко от дома и в маленьком лагере, спутывать наших коней необходимо, – пояснил Матин. – В табуне им веселее. Но Золотой Луч теперь твой конь и не покинет тебя, а со Всадницей Ветра мы вместе уже много лет. Вики же, вьючная лошадь, останется со своими друзьями. Ведь даже маленький табун лучше одиночества.

Матин, обиходив лошадей, занялся ужином, а Харри задержалась, расчесывая Золотому Лучу гриву и хвост. Она возилась еще долго после исчезновения последнего намека на колтуны. При всей усталости ее радовала необходимость заботиться о коне самой, радовало отсутствие конюха, способного отнять у нее это удовольствие. Наверное, и она когда-нибудь научится запрыгивать в седло, как Матин. Спустя некоторое время Харри оставила коня в покое и, не имея других занятий, нерешительно приблизилась со щеткой к Всаднице Ветра. Кобыла подняла голову в легком удивлении, когда девушка принялась за длинную гриву над холкой. Кобыла нуждалась во внимании не больше, чем Золотой Луч, но не возражала. Однако, когда Матин протянул Харри полную тарелку, девушка бросила щетку и сразу подошла. Она съела все и заснула, едва донеся голову до подушки.

Ночью Харри проснулась от неожиданной, хотя и знакомой тяжести на ногах. Наркнон подняла голову и басовито заурчала, когда девушка пошевелилась.

– Что ты здесь делаешь? – удивилась Харри. – Тебя не приглашали, а кое-кто в Корлатовом лагере вовсе не будет доволен твоим отсутствием на очередной охоте.

Наркнон, не переставая урчать, по-кошачьи перетекла вдоль Харри и, вытянув большую хищную голову и обнажив блестящие клыки длиной в палец, очень нежно куснула подругу за подбородок. От урчания на таком расстоянии у девушки завибрировала черепная коробка, а от деликатного укола зубов на глаза навернулись слезы.

Матин сел, услышав голос подопечной. Из завешенного входа палатки торчал хвост Наркнон, и кончик его безмятежно сворачивался и разворачивался.

Харри не поверила своим ушам – она услышала смех Матина. Ей и в голову не приходило, что учитель умеет смеяться.

– Они догадаются, куда она направилась, Харизум-сол. Не переживай. Ночью холодно, и еще похолодает. Будь же благодарна товарищу по ночлегу, прежде чем мы покинем это место. Жаль, ни один из нас не умеет охотиться с ней. Ее ловкость пригодилась бы. Спи давай. Завтра тебе предстоит очень длинный день.

Харри легла, улыбаясь в темноте деликатности наставника: «Ни один из нас не умеет охотиться с ней». Мысль об уроках с этим человеком уже не так пугала. Особенно теперь, когда выяснилось, что он способен смеяться. На душе стало легче, и девушка скоро заснула, а Наркнон, осмелев от простоты маленького лагеря и крохотной палатки, вытянулась во всю длину возле своего любимого человека и заснула, сунув голову Харри под подбородок.

Харри проснулась на рассвете с ощущением неизбежности происходящего. Идея выкатываться наружу так скоро не привлекала ее разум ни в малейшей степени, но тело вскочило на ноги и принялось разминать мышцы прежде, чем хозяйка успела возразить. Все шесть недель, проведенные ею в этой долине, прошли примерно в том же духе. Нечто присущее этому месту завладело ею и проникло в самые потаенные глубины ее личности. Харри не думала – она действовала. Руки и ноги жили сами по себе, голова почти не успевала осознавать, чем они заняты. Опыт был жутковатый, поскольку Харри с детства привыкла как следует все обдумывать. Собственная подвижность ее завораживала, но в то же время казалась не совсем своей. Наверное, ее вела леди Аэрин.

Вдобавок Матин, как она выяснила, что-то подсыпал ей в еду. У него имелся пакетик, набитый пакетиками еще меньшего размера, живший в одном свертке с кухонными принадлежностями. Большая часть этих мешочков содержала безвредные травы и приправы. Харри узнавала их по вкусу, если не по названию. О новых специях, с тех пор как впервые попробовала горскую кухню, она расспрашивала, пока Матин растирал их меж пальцев, прежде чем высыпать в рагу. От их пряного аромата щипало в носу и наворачивались слезы. Страх перед Матином как перед пугающим незнакомцем уходил, уступая место привязанности к прекрасному, пусть иногда властному учителю. И из Харри посыпались вопросы обо всем на свете. Она усвоила, что во время готовки наставник пребывает в более благодушном настроении, чем когда-либо.

– Дерт, – мог ответить он на вопрос о крохотной кучке зеленого порошка на его ладони, – растет на низком кустарнике, на листе по четыре лепестка.

Или:

– Нимбинг – растертые сухие ягоды растения, по имени которого он назван.

Но когда Харри спрашивала про серую пыль с густым неописуемым запахом, Матин с непроницаемой миной отсылал ее драить безупречно чистую сбрую или носить совершенно ненужную воду. Когда он проделал это в четвертый или пятый раз, Харри уперлась:

– Нет. Что это за штука? У меня сбруя аж истончилась от постоянной чистки, Золотой Луч и Всадница Ветра расчесаны волосок к волоску, палатки закреплены так, что их и лавина не снесет, а тебе воду уже некуда девать. Что это за штука?

Матин тщательно вытер руки и снова связал вместе все свои пакетики.

– Это называется соргунал. Он… придает человеку бодрости.

Харри обдумала услышанное.

– Ты хочешь сказать, это… – Слов на горском не хватило, и она использовала островное: – Наркотик?

– Я не знаю слова «наркотик», – спокойно ответил Матин. – Это стимулятор, да. Он опасен, да. Но, – здесь в глубине его глаз от почти невидимой искорки смеха, которую Харри научилась различать на квадратном лице наставника, зажегся маленький огонек, – я знаю, что делаю. Я твой учитель, и я говорю тебе: ешь и не думай.

Харри приняла свою тарелку и поглотила еду ничуть не медленнее, чем обычно.

– Как долго, – спросила она между ложками, – можно использовать этот… стимулятор?

– Много недель, – ответил Матин, – но после состязаний тебе страшно захочется спать. И у тебя будет время для этого.

Тот факт, что ни Харри, ни Матин не могли охотиться, нимало не огорчал Наркнон. Каждый день, когда уроки заканчивались и Харри с Матином и кони возвращались в лагерь, усталые, грязные и, в случае с Харри, ободранные, Наркнон встречала их, вытянувшись перед очагом, с ежедневным приношением – зайцем или двумя-тремя фликами. Флики с виду напоминали фазанов, но по вкусу походили скорее на уток. Порой кошка даже приносила небольшого оленя. В обмен она получала Харрину кашу по утрам.

– Я не взял с собой достаточно крупы, чтобы хватило на троих и на шесть недель, – заметил Матин на третье утро, когда девушка оставила две трети своей порции Наркнон.

– Я лучше доем остатки фликов, – отозвалась Харри и сдержала слово.

Она училась обращаться с мечом и легким круглым щитом, какие носили горцы. Постепенно смирилась, хотя так и не до конца, с коротким, укрепленным цепями кожаным жилетом и рейтузами, выданными ей Матином, и даже освоилась в них. Пока хватало света, ее гоняли в хвост и в гриву. Харри с тревогой отмечала, что постоянно делает успехи. Действительно, словно что-то проснулось у нее в крови. Она больше не думала об этом как о болезни, вот только от собственных ощущений отмахнуться не получалось. Она словно не усваивала уроки впервые, а возвращала оставленные по необходимости старые навыки. Любить свой меч, чтить его, как герои ее детских книг чтили свое оружие, она так и не научилась. Но научилась понимать его. И Золотой Луч больше не прижимал уши, когда она взлетала в седло.

По вечерам при свете костра Матин учил Харри шить. Он показывал ей, как подогнать Золотому Лучу седло, пока оно не подошло ей идеально. Как пристраивать крючья и стропы, чтобы тюки располагались равномерно, меч легко ложился в руку, а притороченный к седлу шлем не бил по колену.

Она становилась все быстрее и ловчее на занятиях, и Матин показывал ей все больше гор вокруг их лагеря в маленькой долине. Харри освоила, сначала пешком, потом верхом, широчайшее разнообразие доступных поверхностей: плоские скалы, крошащийся сланец, мелкие скользящие лавины гальки и песка, траву и щебень. Труднее всего оказалось в лесу, где приходилось равно беспокоиться и о случайных ветках, и о направленных ударах противника. В конце четвертой недели они с Матином ненадолго спустились в пустыню и прятались там друг от друга. По расположению деревьев и камней и бегущему ручью она узнала место, где стоял королевский лагерь. Однако люди давно покинули его. И именно здесь на сером песке, когда Цорнин скакал и вертелся под ней, произошла странная вещь.

Матин всегда теснил ее, ей оставалось только защищаться. Он проявлял в этом такое постоянство и методичность, что поначалу Харри не замечала, как растет ее мастерство. Он неизменно говорил спокойно и достаточно громко. Она хорошо слышала его, даже когда они колошматили друг друга почем зря. В какой-то момент она начала отвечать так же спокойно, словно воинское искусство представляло собой новую салонную игру. Она знала, что ее наставник прекрасный наездник и мечник. Невозможно стать Всадником, не будучи мастером в том и другом. И он ее учил. Большую часть времени за эти недели она провела как в тумане. Порой в голове прояснялось, и тогда она чувствовала себя удостоенной, пусть и недостойной. Но теперь, уклоняясь и парируя, ловя редкие шансы нанести колющий или рубящий удар, Харри обнаружила, что начинает злиться. Злость разгоралась сначала медленно, незаметно, а затем с ревом вспыхнула. И это бешенство озадачило ее не меньше всего остального, случившегося после невольного отбытия из Резиденции. Оно ощущалось как ярость, опасная багровая пелена. Она не могла припомнить ничего хуже. Казалось, оно не имеет ничего общего с потерей самообладания, со злостью по какому-либо поводу. Харри не понимала ни источника, ни цели этого гнева. Даже когда у нее заболели виски, она чувствовала себя отдельной от него. Но дыхание слегка участилось, а следом и рука стала проворнее. Почувствовав восторг Цорнина от ловкости наездницы, Харри потратила мгновение на ироничное мысленное замечание, мол, Золотой Луч первоклассный конь с далеко не первоклассным всадником. В отместку гул в ушах поднялся до ужасной головной боли.

Обычная решительная и сосредоточенная улыбка наставника, в которой ей последнее время мнился оттенок гордости, чуть дрогнула при первом натиске. Он на миг поднял глаза к ее лицу и ровно в тот миг, когда мечи встретились… заколебался.

Не думая, ибо именно этому ее учили, она усилила натиск. Всадница Ветра споткнулась, и Золотой Луч врезался в нее, плечо в плечо. Клинки сшиблись рукоять к рукояти, и, к своему ужасу, Харри надавила и вытолкнула наставника из седла. Его щит лязгнул о камень и по-дурацки завертелся на выпуклой стороне, словно оброненная тарелка.

Кони разошлись. Харри в смятении взирала на Матина, сидящего в облаке пыли. Вид у них обоих был одинаково удивленный. На миг улыбка у него пропала, но вернулась, когда он поднялся на ноги, а ученица соскользнула со спины Золотого Луча и опасливо приблизилась к нему. Она попыталась неуверенно улыбнуться в ответ, неловко пряча меч за спиной, словно не хотела вспоминать о его присутствии. А учитель переложил пыльный клинок из правой руки в левую, подошел к ней и стиснул плечо. Он был на полголовы ниже ее, поэтому ему приходилось смотреть на подопечную снизу вверх. Хватка у него была такая, что кольчуга врезалась в плечо, но Харри не заметила боли, потому что Матин сказал ей:

– Моя честь принадлежит тебе, госпожа, делай с ней что хочешь. Я так не летал уже десять лет, и в прошлый раз меня вышиб сам Корлат. Я горжусь, что учил тебя… и, госпожа, я не последний из Всадников.

Ярость покинула ее, оставив по себе высохшую мерзлую пустоту. Но, встретившись глазами с Матином, Харри увидела в них искру дружбы, а не просто объективное удовлетворение учителя от успеха блестящего ученика. И это согрело ее больше, чем ярость. Здесь в горах она, Чужая, обрела друга, и он был не последним из Всадников.

Уроки продолжались, но стали быстрее и жестче. Свет на лице Матина никогда не гас, на смену сосредоточенности наставника пришло радостное воодушевление воина, встретившего достойного противника. Теперь они тратили столько сил, что приходилось останавливаться на отдых в полдень, когда солнце стояло в зените, хотя в горах было гораздо прохладнее, чем в центральной пустыне. Цорнин никогда не признавал своей усталости и все время пристально наблюдал за Харри, лишь бы ничего не упустить. Сначала он негодовал на их пешие занятия, прядал ушами, бил копытами и кружил вокруг них с Матином. Приходилось отгонять его сердитыми криками. Но в последние десять дней он с удовольствием стоял в теньке, свесив голову, пока хозяйка валялась на траве рядом.

– Матин, расскажи мне, как тренируют лошадей? – попросила однажды Харри.

У них как раз случился полуденный перерыв, и Золотой Луч обнюхивал ее. Девушка часто приберегала для него что-нибудь вкусненькое с обеда.

– Мой клан выращивает лошадей, – ответил Матин.

Он лежал на спине, скрестив руки на груди и закрыв глаза. Несколько минут наставник молчал. Харри хотелось заорать от нетерпения, но она уже усвоила, что тогда Матин замолкает вообще, зато если прикусить язык и сидеть тихо, сдерживая раздражение, наверняка услышишь продолжение.

На сей раз Матин рассказал про отца и троих старших братьев. Они разводили, растили и тренировали лучших дамарских верховых коней.

– Когда мне было столько, сколько тебе, – бесстрастно произнес он, – лучших коней обучали воинским приемам ради безупречности управления, необходимой и лошади, и всаднику. А не с расчетом на то, что она рано или поздно пригодится в бою.

Мой отец воспитал Огненное Сердце. Сейчас он очень стар и больше не тренирует лошадей, но по-прежнему держит в голове все родословные линии наших коней и решает, каких жеребцов с какими кобылами скрещивать.

Наставник умолк, и Харри решила, что это все, но он медленно добавил:

– Золотого Луча растила моя дочь.

Последовала долгая пауза.

– Почему ты тоже не остался тренировать коней?

Матин открыл глаза.

– Мне казалось, что отца, троих братьев и их семей, жены, дочери и двух сыновей вполне достаточно для одной семьи, занимающейся одним делом. Я обучил много лошадей. Я наезжаю домой… время от времени, а то жена еще забудет мое лицо. Но мне всегда хотелось повидать мир. Быть Всадником означает странствовать… К тому же, возможно, я не так уж хорош в этом деле. Никому из семьи никогда и в голову не приходило оставить лошадей хотя бы на день. Я единственный на много поколений, кто ездил на Лапрунские игры, чтобы заслужить свой меч.

– Тогда почему ты меня учишь? Ты… Тебе Корлат приказал?

Матин снова прикрыл глаза и улыбнулся.

– Нет. На следующий день после того, как ты выпила Милдтар и увидела битву в горах, я поговорил с Корлатом. Твое Видение однозначно указывало, что тебя надо учить сражаться. Этим мог заняться Форлой, он единственный из нас говорит на Чужом языке. Или Иннат, лучший среди нас наездник. Но я старше и, возможно, терпеливее… и я учил юного Корлата в бытность Всадником его отца.

«Форлой, – подумала Харри. – Значит, это был Форлой».

– Матин… – Она уставилась в землю, выдергивая пучки лиловой травы и раздирая их на кусочки и не замечая, что Матин повернулся к ней и смотрит на нее, заслышав горечь в ее голосе. Такого не случалось уже несколько недель, и лучше бы так и оставалось. – Почему… почему Форлой не разговаривал со мной, пока я… пока ты не начал учить меня говорить по-вашему? Он настолько ненавидит Чужаков? Откуда он вообще знает их… мой… язык?

Матин молчал, обдумывая, сколько можно рассказать новому другу, не предавая старого.

– Не суди его слишком строго. Да и себя тоже. Когда ему было столько, сколько тебе сейчас, еще до того, как он стал Всадником, Форлой встретил на весенней Ярмарке в Ихистане женщину и влюбился в нее. Она родилась и выросла на юге и пошла в услужение в семью Чужаков. Когда хозяев перевели в Ихистан, она отправилась с ними. На второй год, на следующей Ярмарке, он вернулся, и она согласилась уйти в горы с ним. Думаю, она любила Форлоя. Она старалась полюбить его землю ради него, но не могла. Она учила его наречию Чужаков в память о прежней жизни, слова хранили ее. По собственной воле она бы его не покинула, ведь она дала слово. Но спустя всего несколько лет она умерла. Форлой помнит ее язык ради нее, но любви к нему не питает. – Он помолчал, наблюдая за пальцами ученицы. Они расслабились, и лиловые стебли упали на землю. – Думаю, он ни единого слова на нем не произнес за много лет. А Корлат не стал бы его просить по менее важной причине.

«Корлат, – подумала Харри, – знает историю о юной чужестранке, которая не прижилась на горной почве. А она была дарийка по рождению и воспитанию и отправилась сюда по доброй воле».

– А Корлат? Почему Корлат говорит на языке Чужаков?

– Корлат полагает необходимым, – задумчиво отозвался Матин, – владеть наречием своих… противников. Или врагов. Он и по-северному говорит, а также пишет и читает. И на Чужом, так же как и на нашем, горском. У нас теперь не много таких, кто умеет писать и читать. Я к ним не отношусь. Не хотел бы я быть королем.

До Лапрунских игр оставалось всего несколько дней. В промежутках между все более интенсивными занятиями Матин дополнительно учил Харри горскому языку. И каждое новое слово, казалось, пробуждало что-то в глубине ее души. Словно в ее голове и нервах жил кто-то еще. Харри приняла это. Все на пользу. Странная способность позволяла ей жить в горах, которые она незаметно для себя полюбила. В ней зародилась надежда, что она сможет отплатить этому краю добром. То же загадочное свойство души помогло ей завоевать друга. Черпать в нем гордость не получалось, ибо оно не принадлежало ей. Харри не знала, следует ли благодарить за него келар или Аэрин-сол, но надеялась, что восприимчивость ко всему горскому не покинет ее, пока она не завоюет себе право остаться здесь.

Под уроки языка Матин рассказывал ей о горах, в какой стороне от их маленькой долины находится Город, какое дерево лучше горит, как найти воду там, где ее на первый взгляд нет, и как выжать последние мили из запаленной лошади. Боевые упражнения развивали память и способность привлекать внутренние резервы. Также учитель называл ей имена всех полевых цветов, попадавшихся на глаза, и рассказывал, из каких трав можно приготовить чай и варенье. И во время подобных разговоров лицо его становилось мягким, каким она видела его, только когда он склонялся над кухонным костром. И она запоминала даже то, что он говорил о травах. Еще он учил ее, какими листьями лучше всего останавливать кровотечение, и показал три способа разжечь костер в дикой местности.

Рассказывая о разведении огня, Матин искоса взглянул на ученицу.

– Есть и четвертый способ, Хари. Когда-нибудь Корлат, возможно, научит тебя ему. – В этом крылась какая-то шутка, которая его развеселила. – Я не могу.

Харри терпеливо ждала. Задавать наставнику вопросы, когда он таким образом кидал ей приманку, было бесполезно. Однажды, спустя день или два после случая в пустыне, она выказала чуть больше нетерпения, и Матин сказал:

– Хари, друг мой, я не могу открыть тебе множество вещей. Одни я расскажу тебе в свое время, другие тебе поведаю не я, о некоторых ты никогда не узнаешь или окажешься первой, кто найдет ответы на них.

Девушка взглянула на него поверх костерка и головы Наркнон. Они сидели скрестив ноги, кони спокойно паслись неподалеку и жевали так громко, что звук был слышен даже сквозь потрескивание пламени. Матин перематывал ослабшие звенья цепи, укреплявшей доспех.

– Ладно. Наверное, я кое-что понимаю.

Матин фыркнул от смеха. Она вспомнила, каким мрачным и молчаливым он показался ей на фоне прочих королевских Всадников.

– Ты понимаешь очень много, Харизум-сол. Не завидую остальным, когда они снова тебя увидят. Только Корлат по-настоящему ожидает ту, кого я приведу ему из этих гор.

После той беседы ей стало проще воспринимать его лукавые загадки типа четвертого способа зажигать огонь. Причины оставались тайной, но она легче принимала это. Ее удивляло, как много он рассказывает ей о себе. Она знала, что ему нелегко говорить с ней о личном. Но таким способом он как бы извинялся за неполноту рассказов о другом. Благодаря его откровенности горцы становились ей ближе. Оказывается, ее собственное прошлое не так сильно отличалось от их прошлого, и Харри начала воображать, каково было бы вырасти в этих горах и всегда звать их домом.

Об Аэрин Драконобойце и Синем Мече Матин тоже рассказывал не много. Он упоминал о золотом веке Дамара, когда правила Аэрин, но не уточнял, когда это было и почему то время зовут золотым. Харри узнала, что у Аэрин был муж по имени Тор. Он тоже сражался с северянами. Северяне враждовали с дамарцами от начала времен и гор, и каждая эпоха древнего королевства имела свою историю противостояния между ними. Короля Тора называли Справедливым.

– Тоскливо, наверное, называться Справедливым, когда твоя жена убивает драконов, – заметила как-то Харри, но, хотя Матин позволил себе улыбнуться, в тот раз вытянуть из него ничего не удалось.

И все же кое-что Харри выведала.

– Матин, Чужаки верят, что горское кол… что келар способен заставить ружья не стрелять, кавалерию падать, вместо того чтобы мчаться вперед, и… всякое такое.

Наставник промолчал. Он замариновал кусочки последней добытой Наркнон антилопы в остром пряном соусе и теперь обжаривал их на двух палочках на слабом огне. Девушка вздохнула.

Матин поднял глаза от шампуров, не переставая медленно их поворачивать.

– Со стороны Чужаков мудро верить правде, – сказал он.

Он воткнул одну палочку тупым концом в землю и снял первый кусочек мяса коротким ножом. Пожевал вдумчиво, сосредоточенно нахмурившись, как художник, оценивающий собственную работу. Лицо его разгладилось, и он протянул Харри палочку, которую держал в другой руке. Но о келаре ни слова.

Матин больше не падал, и к середине шестой недели Харри казалось, что она уже забыла первые уроки. Они остались далеко в прошлом. Она не могла припомнить время, когда ладонь ее правой руки не уродовали мозоли от рукояти меча, когда тяжелый панцирь казался неудобным и непривычным и когда она не ездила на Цорнине каждый день.

Харри помнила, что родилась в далекой зеленой стране, ничуть не похожей на пронизанную келаром землю, где она находилась теперь. Помнила, что у нее есть брат по имени Ричард, которого она до сих пор зовет Дикки, к его глубокому неудовольствию. Звала бы, сумей он ее услышать… Помнила полковника Джека Дэдхема, любившего горы так же, как она. Однажды ее посетила мысль: возможно, мы встретимся снова и послужим Дамару вместе.

На четвертый день шестой недели она осторожно сказала Матину:

– Я думала, до Города отсюда больше дня пути.

– Ты думала правильно. В твоем присутствии в первый день состязаний нет нужды.

Она взглянула на него, чуть ободренная, но и еще больше обеспокоенная.

– Не бойся, мой друг и хранитель моей чести, – сказал Матин. – Ты явишься как гром среди ясного неба, и бока Цорнина ослепят твоих врагов.

Харри рассмеялась:

– Не терпится это увидеть.

– Так и будет, – сказал он. – Но я, поскольку знаю, как все будет, предвкушаю это еще больше твоего.

8

На седьмой день они покинули свою долину. Харри слегка взгрустнулось, хотя отчасти ее ностальгия была вызвана страхом перед будущим.

Перед тем как оседлать коней, Матин подошел и встал перед ней с длинным куском темно-бордового шелка в руке. Поверх широких красных штанов Харри носила длинную тунику того же цвета с разрезами по бокам и темно-синее сюрко. Она уже привыкла к горской одежде и чувствовала себя в ней удобно, в отличие от первого вечера в королевском лагере.

– Надень его, вот так, – сказал Матин, показывая на собственный темно-зеленый кушак.

Харри беспомощно оглядела себя. Матин закинул темно-бордовую полосу на плечо и поднял ей руки. Затем развязал коричневый шнурок, служивший ей поясом, отбросил его, словно мусор, дважды обернул багровый шелк вокруг ее талии и каким-то непостижимым образом подоткнул концы. Девушка подняла глаза: на лице наставника сияла яростная улыбка, которую она привыкла видеть во время учебных боев.

– Отправляясь на Лапрунские игры, горянка должна надеть кушак. Там она докажет право носить его.

Он отвернулся и принялся седлать Всадницу Ветра.

Харри постояла еще минуту, чувствуя, как кушак охватывает нижние ребра при дыхании. Затем положила руки на переднюю и заднюю луку седла и легко, как она теперь умела, взлетела на спину Золотому Лучу. Она уже начала надеяться научиться Корлатову способу, для которого, похоже, вообще не требовались руки.

Весь день они трусили ровно, хотя вьючная лошадь выказывала недовольство. Она провела в праздности шесть недель, к тому же ей не хватало выучки держать один темп с крепкими, как кремень, боевыми конями. А ведь поклажа весила гораздо меньше, чем шесть недель назад. Наркнон двигалась рядом длинными скачками, время от времени резко сворачивая в кусты по своим делам, безмолвно появляясь впереди и ожидая у тропы, пока ее нагонят. Они остановились пообедать и съесть холодный ужин, но и в сумерках продолжили путь. Когда солнце совсем село, Харри разглядела на северо-востоке зарево.

– Это большой костер на равнине перед Городом. В честь открытия Игр завтра на рассвете, – пояснил Матин.

Харри гадала, видит ли кто-нибудь из участников состязаний картины в пламени.

В ту ночь сознание пыталось нервничать и беспокоиться, но хорошо тренированное тело и некая неведомая сила решительно погрузили ее в сон. На заре, с началом состязаний, ученица с наставником снова беспечно ехали верхом и прислушивались к ветерку. Харри наполовину ожидала услышать отдаленный грохот и вопли битвы. В тот день ехали медленно, берегли силы к приезду. Вьючная лошадь прекратила жаловаться и обиженно топала позади. На закате они обогнули край мрачной серой скальной стены, и внезапно перед Харри открылось обширное поле, по краям которого резко вставали горы. Равнина пестрела кострами, и в стремительно надвигающейся темноте глаз различал многоногие тени сбившихся в кучку лошадей и людей и угловатые силуэты шатров. Их было слишком много. Сердце покинуло привычное место и лихорадочно забилось в горле. Девушка снова подняла глаза на сторожевые горы. Не может же эта огромная плоская равнина быть естественным образованием в такой изрядно пересеченной местности? Однако какая сила способна так сплющить утесы?

Матин вглядывался поверх костров, словно мог узнать владельцев темных, лишенных внешних отличий шатров даже отсюда. Хотя, подумалось ей, острые глаза наставника способны и на такое.

– Матин, ты знаешь, как появилась эта равнина? Она всегда была здесь?

Учитель, по-прежнему оглядывая равнину, отозвался:

– История гласит, что Тор встретился на этой равнине с северянами и удерживал их в течение девяти дней. Жар той битвы расплавил горные скалы, и образовалось озеро. А когда оно застыло, получилась эта равнина.

– А что случилось на десятый день? – спросила Харри.

Но старый воин, не ответив, пустил Всадницу Ветра рысью. Золотой Луч послушно порысил за ней, уши у него стояли торчком, стремясь уловить творящееся впереди. Он был готов выполнить все, что бы ни попросила Харри, и это придавало ей уверенности. Но прочие всадники знали о Лапрунских играх всю жизнь и, наверное, готовились к ним примерно столько же.

Матин оглянулся на нее:

– Мы сейчас напротив ворот Города, отсюда не видно. Ты сможешь посмотреть их после состязаний.

– Матин…

Он опасливо повернул голову, словно ждал вопроса, на который ему не захочется отвечать. В его глазах мерцали желтые отблески пламени.

– А среди участников Игр еще женщины есть?

Наставник фыркнул с явным облегчением. Ну да, она же не стала и дальше донимать его про Тора Справедливого, который, наверное, был не такой уж скучный, раз сумел удерживать северян девять дней и проплавить дыру в горах, и про Аэрин с ее драконами.

– Несколько, – ворчливо отозвался он. – Теперь их всегда не много. Раньше было больше. – Он снова пустил Всадницу Ветра вперед, и Харри пришлось напрягать слух, чтобы сквозь цокот копыт расслышать последние слова: – Нам и нашим дочерям очень нужна дамалюр-сол.

Дамалюр-сол. Героиня.

Они поставили свои маленькие, потрепанные странствиями палатки недалеко от только что покинутого ими кольца гор. Вытирая Цорнина насухо, Харри чувствовала, как во тьме перемещаются людские тени. Когда она вернулась к костерку перед их тари, уже четыре такие тени сидели возле него на корточках. Костер, кстати, она развела сама, применив первый из трех Матиновых методов: надо было всего лишь правильно использовать трутницу. Учитель вышел на свет вместе с нею, в руках у него было седло. Он присоединился к четверым, и, поколебавшись с минуту, она последовала его примеру. С притворной храбростью подошла к просвету между их локтями, и гости освободили для нее место как для товарища.

– Как дела, братья? – спросил наставник, и Харри едва не подскочила, услышав, как он обращается к кому-то, кроме нее.

Одна из теней пожала плечами:

– Как всегда в первый день.

Первый день, по словам Матина, отводился для менее тренированных участников, кто не стремился выиграть кушак. Девушка вздохнула.

– Тебе первый день показался бы скучным, – сказал ей Матин. – Поверь.

Спустя минуту Харри узнала в первой тени Инната и чуть-чуть расслабилась.

– А как наша чудо-девочка?

Харри моргнула. Смысл «чудо-девочки» она вспомнила не сразу, а потом ее насторожило «наша».

– Прекрасно, – ответил Матин и улыбнулся ей.

Она слабо улыбнулась в ответ.

Тени кивнули и встали. Но, проходя у нее за спиной, каждый коснулся ее плеча и головы. Последним уходил Иннат, который, задержав руку на ее волосах, прошептал:

– Не вешай нос, чудо-девочка. – И тоже пропал.

Лагерь проснулся перед рассветом. Шатры снимали, и костры, разогрев маллак, приготовив кашу и опалив хлеб на завтрак, затаптывали. «Когда-нибудь, – подумала Харри, – я научу этих людей готовить тосты». Она поделилась кашей с Наркнон не столь щедро, как обычно. Пускай сейчас совершенно не хочется есть, скоро понадобятся все силы. Девушка оседлала коня и ждала, пока ее пошлют навстречу судьбе. В который раз она скучала по узде и поводьям. Ножны подвешенного к седлу меча казались странными, а маленький щит неуклюже бил по бедру. Матин, с неохотно следовавшей за ним вьючной лошадью, ехал рядом.

– Тебе туда, – кивнул он в направлении невидимых городских ворот. – Найдешь человека в красном, кисина, на черном коне под красным седлом. Назовешь ему свое имя: Харизум-сол, – добавил он, словно ей требовалась подсказка. А может, и требовалась. – Он поймет, кто ты такая.

Харри втихаря передвинула щит на дюйм вперед и вытерла руки о штаны. Кожа казалась липкой на ощупь. За кого ее примет этот кисин? Она даже собственный кушак без посторонней помощи завязать не способна.

Матин протянул руку, повернул ее лицом к себе и поцеловал в лоб.

– Поцелуй удачи. Обычно это делают отец или мать, если они носят кушаки. Иди, Дочь Всадников. Вперед.

Харри отвернулась. Рядом возник Иннат на большом сером жеребце. Он дружески улыбнулся ей.

– Не вешай нос, Дочь Всадников.

Утро уже раскалилось, а тень на равнине отсутствовала начисто. Кольцо гор, казалось, удерживало жар, словно воду в чаше. Харри нашла человека в красном и назвалась. Взгляд его показался ей особенно острым, но, возможно, он так смотрел на всех лапрунских новичков. Кисин кивнул ей, выдал белый лоскут, чтобы повязать на предплечье, и отослал девушку к клубящейся толпе взвинченных коней и еще более взвинченных всадников. Харри критически осмотрела их. Несколько прекрасных коней в подковы не годились ее скакуну, остальные не стоили внимания. Правда, один большой темно-гнедой притягивал взгляд. Сидевший на нем парнишка в синем неплохо держал плечи и голову. Интересно, что думают другие всадники о девице с багровым кушаком и на большом золотом коне?

Разговаривали мало. Здесь, на городском конце равнины, собрались те, кто назвал свои имена человеку в красном. Остальные – видимо, зрители – толпились за условной чертой, протянувшейся от ног кисинова коня до дальнего края плато. Некоторые соперники Харри беспокойно кружили на своих конях, не в силах устоять на месте. Другие нервно оглядывали себя, словно стремясь убедиться в собственном присутствии. Харри наматывала пряди гривы Золотого Луча на влажные пальцы и стискивала зубы, чтоб не лязгали. Приглушенный перестук конских копыт, шелест дыхания и скрип седел, шорох ткани. И смотрящее вниз солнце над головой. В надежде отвлечься от мыслей о состязаниях Харри взглянула вверх, высматривая хоть какой-то признак Города, какую-нибудь тропу к его воротам, но взгляд уперся в скалы. Мелькнула паническая мысль: «Город у меня прямо перед глазами, а я его не вижу». Цорнин, научившийся к этому времени читать многие мысли хозяйки, дернул на нее ухом: «Прекрати». Харри послушалась.

Состязания начались, когда утро перевалило за середину. Сначала у них забрали оружие и заменили плоскими деревянными мечами. Тут Харри обнаружила, что любит свой собственный меч гораздо больше, чем ей представлялось раньше. Все надевали шлемы. Она тоже распутала ремни своего и надела. Он казался тяжелее обычного, боковые щитки заслоняли происходящее по бокам. Всадников поделили на пары, тройки, пятерки и восьмерки. Такими маленькими группами они скакали галопом по проходу между зрителями, разворачивались и неслись обратно. Они пересекались с парами, тройками, пятерками и восьмерками, несшимися им навстречу, уворачивались и сталкивались. Всадники скатывались в пыль, лошади несли. Харри с Цорнином не относились ни к тем ни к другим. Так же как и юноша в синем на гнедой кобыле. Золотой Луч норовил вырваться вперед, но Харри без труда заставила его держаться вровень с остальными. Ему не особенно нравились толпы, но он повиновался своей наезднице, потому что признавал ее просьбы. Те, кто удержался в седле после очередного раунда, снова и снова скакали галопом туда и обратно. И с каждым заходом на пути появлялось новое препятствие, требующее преодоления: стена из скатанных шатров, забор из шатровых шестов, груда мелких камней с кустом на верхушке. Первые капли пота выступили у Цорнина на плечах, когда он слегка подбросил всадницу, как ей требовалось, чтобы зацепить носком лодыжку соседа и сковырнуть его на землю.

Когда последний заезд кончился, остался небольшой отряд из двадцати верховых. Харри огляделась, гадая, сколько оказалось сброшено или поранено. По ее прикидкам, участников стало в разы меньше. Прошло несколько минут. Выдержавшие несколько смущенно водили коней, пытались отдышаться сами и ждали. И тут к ним направились зрители, снова собравшиеся на городском краю равнины. Некоторые из них ехали верхом, и все держали длинные деревянные шесты. «Что?» – успела подумать Харри. И тут на ее покрытую шлемом голову опустился шест. Конь перед ней споткнулся и рухнул к ногам Золотого Луча. Цорнин перепрыгнул бьющиеся ноги соплеменника беззаботно, словно траву под ветром. А Харри уже размахивала направо и налево своим игрушечным мечом. Становилось жарко, подступило раздражение. От пота туника липла к телу, кожаный панцирь противно скрипел. Палящее солнце пыталось вытолкнуть ее из седла точно так же, как шесты в человеческих руках. Что за ерунда? Она била дурацкой деревянной палкой плашмя и рукоятью, а Цорнин вставал на дыбы, топтал и бросался вперед. Харри сломала еще несколько шестов. Она чувствовала, как ухмылка Матина проступает на ее собственных губах. Кто-то резко ткнул ее шестом в плечо. Цорнин в который раз перетек вбок, помогая хозяйке увернуться. На возвратном движении она рубанула по шесту и увидела, как жердь, кувыркаясь, вылетела из руки державшего.

Цорнин перепрыгнул через очередного упавшего коня. Харри вдруг поняла, что зрители взяли участников состязаний в кольцо. Если один из всадников пробивался слишком близко к краю давки, на него набрасывались с особенной яростью и заворачивали обратно. Харри с интересом отметила этот момент и начала решительно выбираться. Несколько сотен против двадцати! И только немногие из тех двадцати по-прежнему держались в седле.

Девушка почувствовала прилив гнева, памятный по тому дню, когда выбила из седла Матина. Поймала кого-то за ключицу, скинула его с коня его собственным шестом – и почувствовала, что вырвется. Цорнин попятился на задних ногах, затем развернулся, опустился на все четыре. Еще один удар сплеча. Рукоять истерзанного деревянного клинка зловеще треснула, но это уже не играло роли. Она… вырвалась.

Красный человек испустил крик. Все кончилось.

Толпа рассосалась моментально, словно вопль кисина разорвал связывавшую их воедино веревку. Несколько коней без седоков отошли в сторону, смущенные потерей всадников. Несколько хромающих фигур отделились от толпы и направились к ним. Харри сидела неподвижно и наблюдала, как остальные обтекают ее, словно песчинки валун. Горячая волна отступала, оставляя по себе лишь отзвук головной боли. Вдалеке показался Матин. Поперек холки Всадницы Ветра он держал шест, а над глазом у него темнел неглубокий порез, заливший кровью щеку. Больше никого из Всадников она не видела.

Она прищурилась на небо. По горам пролегли черные тени, но небо оставалось твердым и синим. Из-под ног снова поднимался жар. Жара еле слышно гудела в тишине. Как и утром, никто не разговаривал, и даже лошади, казалось, ступали мягче. Харри пустила Цорнина шагом, чтобы тот остыл по возможности. Она погладила друга по шее и спешилась. Ей тоже не мешало размяться. Конь потел, но раздражения не выказывал и кивал хозяйке. Кисин вернул ей меч и отсалютовал. Участнику, забиравшему оружие прямо перед ней, салюта не досталось.

Снова появился Матин и сообщил, что пока можно отдохнуть. Щеку ему отмыли, а над бровью белела повязка.

– Одиночные состязания – на весь день. Тебя вызовут поздно.

Они нашли пятно тени на краю равнины и стянули с коней седла. Наставник дал ей немного хлеба и кусочек влажного белого безвкусного сыра. Харри медленно рассасывала его, давая соку стечь внутрь по пересохшему горлу. Она не испытывала ни малейшего волнения и дивилась своему состоянию.

– Матин, состязания всегда проходят одинаково? Ты тоже в свое время скакал галопом и лупил людей деревянной палкой?

– И да, и нет. Искусство верховой езды проверяют разными способами. Зрители всегда имеют какую-то возможность помочь – или помешать. А деревянное оружие безопаснее. Но послеполуденные соревнования всегда одинаковы. Один всадник против другого, каждый со своим собственным мечом. Если кисин объявляет, что участник соревнований выступил плохо в общих состязаниях, того не допустят к участию в одиночных.

Они смотрели на поднятые состязающимися облака пыли и вьющиеся в них яркие цветовые пятна. Но Матин явно не собирался возвращаться на тот край равнины, и Харри ждала рядом с ним, опершись на локти, несмотря на больное плечо.

Солнце было уже на полпути к закату, когда они снова оседлали коней. Золотой Луч, впервые за время их знакомства, отказался идти шагом и двинулся, приплясывая, боком, закидывая голову.

– Прекрати, дурачина, – прошипела Харри ему на островном, и конь удивленно остановился.

Матин повернулся и бесстрастно взглянул на нее.

Они стояли на краю толпы и наблюдали за поединщиками. Десять человек сражались попарно, забыв обо всем вокруг. Кисин разделился на десять человек в красном на серых и черных конях. Каждой паре бойцов полагалось по два наблюдателя, один из которых держал бронзовый колокольчик. Когда колокольчик звонил, схватка прекращалась, кони расходились и всадники тяжело вдыхали горячий воздух. Все участники соревнований были одеты ярко. Немногие облачились в белое, и никто – в унылое серое или бежевое. Учитывая ярко-алые наряды кисинов, сцена получалась очень живописная. Зазвонил колокольчик, длинным веселым перезвоном, и Харри оглянулась на закончившую пару. Один из всадников держал поднятый меч и потрясал им, солнце играло на лезвии. Второй сидел тихо, его меч лежал на земле у передних ног его коня, и аккуратно срезанный кушак тоже. У Харри засосало под ложечкой.

– Лучше всего – снять кушак с противника, – сказал Матин. – Кисин отмечает каждый нанесенный удар, но срезать кушак другого всадника лучше всего. С этим ты справишься.

Харри ойкнула.

– Можешь, если хочешь, сначала спешить его, – добавил наставник, словно это только что пришло ему в голову.

– Спасибо, – отозвалась девушка.

– Но кровь проливать не следует, это признак неуклюжести. «Бага» зовем мы того, кто порежет противника во время состязаний. Бага, мясник. Мы ищем мастерства. Вот почему в одиночных состязаниях не разрешены доспехи.

– Разумеется, – отозвалась Харри.

Матин ухмыльнулся ей:

– Разумеется. А разве не этому я тебя учил?

Следующая пара всадников приветствовала друг друга. Прозвонил очередной колокольчик. Каждый из пяти колокольчиков имел свой тон.

– История состязаний уходит в глубь веков. Некогда их проводили каждый год, но нынче в горах мало народу. Трудно собрать нужное число. Теперь, со времен Корлатова отца, Игры устраивают каждые три года. Рассечение кушака – чуракак, поединок чести, старый, как Дамар. Гораздо старше, чем сами Лапрунские игры, хотя теперь уже немногие выходят на чуракак вне состязаний. Аэрин, – добавил Матин задумчиво, – выходила на чуракак несколько раз. Рыжие волосы, несомненно, делали ее вспыльчивой.

– Харизум, – гаркнул кисин, и Цорнин бросился вперед прежде, чем Харри успела понять, что ее вызывают.

Ее выставили против парня в зеленом одеянии и желтом кушаке. Кисин скомандовал: «Начали», – и Харри послала коня обманным движением влево, назад, вперед, и меч парня упал на землю, а сверху на него, порхая, опустился желтый кушак. Прозвонил колокольчик.

Харри слегка опешила. Кисин взмахом руки велел ей отойти в сторону. Цорнин прижал уши. Его не интересовали мальчишки, которые не знают, что делают. Следующим Харри сняла темно-оранжевый кушак с небесно-голубой туники, затем белый с лиловой. Она начала чувствовать такое же раздражение, как и ее конь. С каждым криком «Харизум!» они оба оборачивались, и стояли, и атаковали, и всё гадали, когда же начнется настоящее дело. Харри стала спешивать противников, прежде чем срезать им кушаки, просто чтобы чем-нибудь себя занять.

Тени гор начали подползать к ногам танцующих в бою лошадей, а опускающееся солнце вспыхивало опасными бликами на блестящих мечах, ослепляя противников. Цорнин потемнел от пота, по бокам его стекала пена, но он ни на йоту не замедлил движений. Харри казалось, будто они несутся галопом по длинному залу, наполненному статуями со вскинутыми мечами, и эти статуи ждут, пока она лениво пригнется к шее Золотого Луча и срежет с них кушаки.

Все пять колокольчиков прозвенели одновременно, когда зеленый кушак упал с кончика меча Харри на землю. Она огляделась и поняла, что она с противником закончили последними. Уже смеркалось, и она удивилась, что они продержались так долго. Видеть становилось уже довольно трудно. Словно сумерки пали на них сразу, как только они замерли. Цорнин, раздувая красные ноздри, повернул голову. Харри посмотрела туда, куда смотрел он. Большой темный конь стоял, словно поджидая их. Харри моргнула. Тот, другой конь закинул голову. Он гнедой или черный? Похоже, у нее что-то с глазами. Девушка подняла руку, протерла их заскорузлым рукавом и посмотрела снова. Но конь и всадник по-прежнему мерцали у нее перед глазами. Мерцание тьмы вместо мерцания света. Высокий всадник был закутан в тенистый плащ, спадавший его скакуну на плечи и закрывавший сапоги наездника. Он движением плеч откинул плащ назад, обнажив белую тунику и красный кушак. Конь нервно прянул в сторону, и вдоль его темного бока промелькнула гнедая полоса.

Участники состязаний и зрители расступились, образовав кольцо вокруг мглисто-гнедого и Цорнина. Тишина, после грохота копыт, хаканья, ударов и треска, была сверхъестественная. А солнце опускалось все ниже. Первое дуновение вечернего бриза прокралось через горы. Его холодный палец погладил Харри по щеке, словно прикосновение страха.

Кто-то поднял факел. Затем вспыхнул еще один, и еще, и еще. Утоптанная земля между Харри и молчаливым всадником на другом краю круга колыхалась в неровном свете.

Затем снова прозвенели бронзовые колокольцы, отозвавшиеся в ушах Харри грохотом пушки Чужаков. Золотой Луч ожил и заржал, и темный конь ответил.

Харри не знала, долго или коротко длился поединок. Она сразу поняла, что этот мечник, закутанный в шарф так, что видны были только глаза, мог разделать ее на части в любой момент. Вместо этого он вынудил ее атаковать, отбросив защиту, заставляя демонстрировать каждое из множества движений, которым научил ее Матин. Точно директор школы, принимающий экзамен. Он явно забавлялся, и Харри начала злиться. Злость позволила расчистить в голове крохотное место и выстроить собственный план. Снова поднимался гнев, вызывая головную боль, пока свет факелов не стал казаться багровым. Но Харри не беспокоилась, поскольку уже знала, что гнев дает ей силу. А сил не хватало. Она устала, и конь ее устал, а гнедой, она видела, был свеж. И рука ее, скрещивая меч с противником, чувствовала, насколько странный всадник не перетруждается в сопротивлении ей. Но нарастающая волна гнева подняла ее на гребень и вдохнула энергию в Золотого Луча. Харри начала теснить всадника на гнедом жеребце… по чуть-чуть, потихоньку. Она напирала, и гнедой отступил на шаг или два. Толпа ахнула. И с быстрым и веселым «вжик» кончик ее меча поймал шарф, обернутый вокруг лица всадника, и рассек его вверх от подбородка. Она промахнулась всего на волосок. Единственная капля крови выступила в уголке его рта. Харри уставилась завороженно на эту каплю, чувствуя, как соскальзывает по ногам, рассеченный надвое, ее кушак и ложится мягкой кучкой на землю. Лицо принадлежало Корлату.

9

Харри глядела на темного горного короля верхом на красном коне и понимала – выхода нет. Это небо, звезды, подмигивающие в стремительно павшей темноте, песок и окружающие горы загнали ее в угол. Она чувствовала себя персонажем чужой истории, вышитой фигуркой на горском гобелене, воплощением чего-то, о чем дома, на Островах, никто и представления не имел. Затем толпа взревела и бросилась внутрь. Харри закрыла глаза. Но ее гладили по щиколоткам, по рукам, по спине, снова превращая в человека, с человеческим изумлением и человеческой удачей. Рев начал складываться в слова: Харизум-сол! Лапрун-минта! Минта-мусти! Харизум-сол! Цорнин и Исфахель сошлись и терпеливо стояли рядом, пока вокруг бушевали зрители. Кони повернули головы и приветственно коснулись друг друга носами.

Краем глаза Харри видела, как Корлат промокнул каплю крови в уголке рта тыльной стороной ладони.

Толпа отхлынула, распавшись на более мелкие группки. Люди смеялись и хлопали друг друга по рукам, плечам и спинам. Золотой Луч и Огненное Сердце чуть отступили. Их всадники сидели молча и неподвижно. Харри не могла смотреть на короля. Он протянул к ней руку, но Цорнин сделал крохотный шажок в сторону, и рука Корлата упала.

Матин появился с другой стороны от Харри и тронул ее за локоть. Девушка благодарно улыбнулась знакомому лицу. Наставник молча повернулся, а она соскользнула с Золотого Луча, и они вдвоем медленно последовали за ним, наконец позволив себе ощутить усталость. Старый воин остановился возле двух уже поставленных тари, опустился на колени и занялся костром, тактично игнорируя своих учеников. Харри только рада была на время забыть про славу лапрун-минта. Пока она машинально снимала с Золотого Луча седло и вытирала коня насухо, марево головной боли и чувство неуместности происходящего начало отступать. Запах Матиновой стряпни подкрался, словно старый друг, ободряя и напоминая ей, кто она есть или кем она стала. Хари, Дочь Всадников.

В ту ночь Харри объелась. Она ела, пока желудок не заболел. Пока шли тренировки, Матин держал ее на строгой диете. Но содержимое тарелки почти не задевало внимания. Множество лапрунов, с кем она сражалась сегодня, приходили, чтобы коснуться ее руки и принести нечто вроде присяги на верность. Они возникали на краю светового круга, такие же неразличимые, как и днем: красные, синие, коричневые, черные туники. Ни на одном не было кушака, а мечи покоились в ножнах на боку, а не сверкали ей в лицо. И все называли ее Харизум-сол и лапрун-минта, почтительно понижая голос. Харри съела так много, поскольку только еда позволяла ей чувствовать себя настоящей.

По мере наступления ночи поблизости вырастали все новые тари. Матин задействовал котел большего размера, чем тот, в котором ежевечерне в течение полутора месяцев готовил на них двоих. Вскоре Харри обнаружила, что они делят костер и ужин с Иннатом и Фараном, Форлоем и Дапсимом и другими королевскими Всадниками. Они молча наблюдали, как лапруны приходили показаться Дочери Всадников, появлялись и исчезали, а та все подкладывала себе в тарелку. Однажды, подняв глаза, Харри увидела, как Матин протягивает тарелку Корлату. Король плюхнулся на песок, скрестив ноги, и начал есть. Харри хотелось спросить, почему лапруны салютуют ей. Ей чудилось в этом больше, чем простое признание проигравшего победителю, но она помалкивала. Матин научил ее терпению, а упрямой она была всю жизнь.

«Вроде бы нечего жаловаться, – подумала она, – ведь у меня… все… получилось. Но неужели нельзя было побольше рассказать мне заранее?»

Она заглядывала в глаза тем, кто искал ее и называл Харизум-сол, и пыталась думать о них как о личностях, а не о халатах и туниках и павших кушаках. Все лапруны уходили от нее без слова. Казалось, они не ждали от нее иного ответа, кроме самого факта ее присутствия. Это одновременно позволяло отдохнуть и тревожило.

Одна из лапрунов оказалась женщиной. Для нее у Харри нашелся вопрос.

– Как твое имя?

Девушка была одета в синее, и Харри внезапно признала в ней всадника на гнедой кобыле.

– Сенай, – ответила та.

– Где твой дом?

Сенай повернулась лицом на северо-запад.

– Схпардит. Это там. – Она указала в темноту. – Дюжина дней на быстром коне.

Харри кивнула, и девушка ушла в ночь, к собственному костру. А люди все шли и шли к лапрун-минта, сидевшей со Всадниками и королем. Когда Харри снова подняла глаза, кроме нее и короля, вокруг огня сидели восемнадцать темных фигур. Все Всадники, где бы они ни пропадали, вернулись.

Явилась и Наркнон. Харри с радостью обняла кошку, потребность в живом тепле сделалась к этому моменту почти невыносимой. Она предложила подруге кусочки мяса, и та любезно приняла подношение, хотя попыталась порыться в тарелке у Харри самостоятельно, дабы убедиться, что девица не приберегла лучшие кусочки для себя.

Харри спала без сновидений, положив ладонь на рукоять меча. Проснувшись в такой позе, она уставилась на собственную руку, словно на чужую.

Она выползла из тари и огляделась. Небо светлело, однако большинство обитателей еще не покинули свои палатки. Завернутых в одеяла неподвижных фигур вокруг притушенных или прогоревших костров было еще больше. Матин, разжигая огонь, шевелил губами. Харри огляделась. Корлат исчез. Там, где он лежал, осталась только небольшая неровность в песке, а может, это просто ветром надуло. Учитель протянул ей чашку маллака. Разогретый со вчерашнего вечера напиток горчил. Харри влезла в заскорузлое грязное сюрко, надеясь, что сегодня удастся помыться, и с тоской вспомнила покинутую долинку и тамошний зеленый пруд. Ее рассеченный кушак лежал рядом, там, где она оставила его, сунув за полог палатки-тари накануне вечером. Она подняла его, подумала секунду и обернула вокруг талии, подтыкая рваные концы внутрь, пока не закрепила надежно. Получилось не очень, и девушка прикинула, не попросить ли о помощи Матина, но решила этого не делать.

После вчерашнего бурного вечера наутро все тихо занимались своими делами, пакуя вещи и готовясь разъехаться по домам. Харри и несколько Всадников, примерно дюжина незнакомых конных и несколько лапрунов задержались. Многие Всадники исчезли вместе с Корлатом. Девушка с надеждой высматривала Сенай, но тщетно. Ветер шептал над голой землей. За исключением черных ямок от погасших костров ничто не напоминало о том, что несколько сотен людей провели здесь три дня.

Матин развернул Всадницу Ветра на восток, где прямо за одной из загадочных скальных стен лежал Город. Цорнин зашагал рядом с Всадницей Ветра, Вики пристроилась следом, по-прежнему недовольная жизнью, а остальные, примерно тридцать верховых, вытянулись позади. Харри несколько раз оглядывалась через плечо на вьющуюся за спиной процессию, пока не поймала на себе исполненный скрытого веселья взгляд Матина. После этого она смотрела только прямо перед собой. Наркнон бесшумно скользила среди них. Присутствовал еще один большой охотничий кот, красивый пятнисто-рыжий самец на дюйм или два выше Наркнон, но та им пренебрегла.

Цорнин вышагивал словно годовалый жеребенок, впервые увидевший мир за пределами родного выгона. Харри старалась держать спину прямо и не елозить ногами. Вчера она радовалась безупречно подогнанному седлу, поскольку оно обеспечивало ей маневренность и безопасность. Сегодня она радовалась ему, потому что оно подсказывало ей, где полагается быть ногам, даже если по ощущению они как бревна. Плечо болело, голову словно ватой набили, правое запястье не слушалось, а на левой икре расползался громадный лиловый синяк. «Мой конь меня игнорирует, – подумала Харри. – Или пытается подбодрить?» Она тщательнейшим образом обиходила Золотого Луча с головы до ног накануне вечером и утром тоже, наложила бальзам на несколько заработанных им мелких ссадин. Ни подозрительных припухлостей, ни хромоты, глаза ясные, шаг бодрый. Самой от этого делалось еще смурнее.

– Ты пытаешься меня развеселить? – обратилась она к его гриве, а конь озорно наставил на нее ухо и еще больше заважничал.

Едва начав подниматься с равнины к горам, они обогнули очередной острый выступ скалы вроде того, за которым им с Матином впервые открылся вид на Лапрунские поля. И тут они увидели широкую дорогу, круто взбирающуюся к массивным воротам неподалеку. Там лежал Город.

Они прошли сквозь ворота, подвешенные в арке толщиной в два лошадиных корпуса. Эхо вторило стуку копыт. Здесь пахло холодным серым камнем, как в пещерах, хотя ворота простояли уже тысячу лет. Всадники двинулись по широкой улице, где могли пройти в ряд шестеро верховых. Каменную мостовую, выложенную громадными плоскими плитами, серыми, белыми и черными с красными прожилками, обрамляли полосы земли, где росли стройные деревья с серебристой корой. За деревьями виднелись каменные же тротуары, где играли дети. А дальше теснились каменные дома и лавки, конюшни и склады. Каменные вазоны для цветов стояли у дверей и на оконных карнизах. У многих горожан восседали на плечах зелено-голубые попугаи, виденные Харри в походном лагере. Некоторые птицы весело и шумно присоединялись к детским играм. Часто, фыркнув крыльями, они выхватывали у ребят каменную фишку или метку, а те кричали на попугаев, порой даже бросали в них камушки, но только совсем мелкие.

– Здесь что, совсем нет древесины? – спросила Харри. – Ничего, кроме камня?

Взгляд ее шарил по крышам, стенам и фронтонам, взбирающимся вверх по склону за воротами. Ярусы камня, разноцветного камня – ни дранки, ни филенок, ни резных деревянных карнизов, ни ставен, ни оконных рам.

– Древесина здесь есть, – ответил Матин. – Но камня больше.

Иннат подъехал к Харри с другой стороны.

– Матин не замечает странности этого места, – вступил он в беседу. – Его деревня такая же каменная, как Город, только меньше. Там, откуда я родом, мы рубим деревья, гладко обтесываем стволы и соединяем в замок. Наши дома и амбары теплые и покатые. Они не стоят вечно, и в них не заводятся тысячелетние привидения.

– Мы тоже используем дерево, – произнес Матин.

Иннат пренебрежительно отмахнулся.

– В пышных приемных здесь встречаются деревянные панели. Ты увидишь такие в замке. Еще в гостиных, где люди на самом деле живут, для красоты часто ставят деревянные ширмы.

– У нас есть деревянные стулья, столы и буфеты, – гнул свое Матин.

– У вас больше каменных стульев, столов и буфетов, – возразил Иннат. – Здесь нечасто переставляют мебель.

Харри вертела головой. Она видела двери, вывешенные на петлях так искусно, что створки открывались и закрывались от прикосновения детской руки. Однако сделаны они были из таких тяжелых каменных плит, что оставалось загадкой, как их вообще ухитрились поместить в нужное положение. Отдельно стоящие стены нередко превышали в ширину размах ее рук, однако так же часто внутренняя стена, выходящая на окруженный высокими домами двор, оказывалась тонкой и изящной. Покрытая сложной филигранной резьбой, она, казалось, должна дрожать от малейшего ветерка. Словно ее можно скатать, как рулон шелка, и хранить на полке.

– Ремесло каменщика и плотника почетно, – сказал Матин. – Лучшие из мастеров пользуются огромным уважением.

– Послушай объездчика лошадей, – ввернул Иннат.

Матин улыбнулся.

Дети начали выкликать:

– Лапруны едут! И Всадники… и лапрун-минта!

– Харизум-сол! – крикнул им в ответ Иннат.

Харри покраснела.

– Харизум-сол! – согласились дети.

Люди выходили посмотреть на них из домов и впадающих в широкую главную улицу боковых проходов. Харри старалась глядеть поверх голов, но многие зрители ловили ее взгляд, а поймав, прикасались правым запястьем ко лбу, а потом протягивали к ней открытую ладонь.

– Харизум-сол, – говорили они и охотно добавляли: – Дамалюр-сол.

Дети плясали перед Цорнином, привлекая ее внимание, и хлопали в ладоши. Она улыбалась и застенчиво махала им, а конь ступал очень аккуратно.

Они ехали и ехали. Поначалу горы вставали за низкими зданиями, но чем глубже в Город, тем выше были дома и уже сами казались частью гор. И деревья вдоль улицы становились больше, пока их тень не стала ощутима для проезжавших под ними всадников. Затем перед ними встали новые ворота. Стена вокруг них уходила в скалу, словно и стена, и ворота возникли вместе с горами в начале времен. Конные миновали и эти ворота и выехали на широкий ровный двор, вымощенный полированным камнем. Зеркально-белые плиты яростно сверкали на утреннем солнце, и Харри показалось, будто она вылезла из-под земли. Она зажмурилась.

Перед ней высился замок Корлата. Громадное каменное сооружение в представлении не нуждалось. Харри запрокинула голову, чтобы увидеть острые шпили башенок, сверкающие как алмазы. Замок и сам казался горой, увенчанной гордыми пиками. Все поверхности опасно блестели. Он отбрасывал резкие и глубокие тени. Центральная башня поднималась над окрестными горами. Дорога, что привела их сюда, доходила почти до вершины темных гор, и, словно остров в кратерном озере потухшего вулкана, стоял замок посреди каменного двора и сверкал ярко, как вода на солнце.

Харри вздохнула.

Конюхи приближались к ним стремительно и в то же время неторопливо, в характерной манере, памятной ей по походному лагерю в пустыне. Внезапное воспоминание кольнуло ее, словно то время давно ушло, а в настоящем остались лишь печаль и усталость. Харри соскользнула со спины Цорнина, и конь позволил себя увести, когда один из людей в коричневом ласково назвал его по имени и положил руку ему на холку. Наркнон аккуратно уселась у ног подруги. Девушка чувствовала, как подергивается у лодыжек кончик пушистого хвоста.

Ее спутники деловито расходились в разные стороны.

Матин сказал ей:

– Здесь я тебя покину. Возможно, нам повезет снова выехать друг против друга, и ты сможешь отточить на мне полученные навыки, Дочь Всадников. – Он улыбнулся. – Мы встретимся за королевским столом, здесь в Городе.

Учитель оставил ее, и Харри снова посмотрела на замок, чувствуя себя несколько одиноко. Но тут сам Корлат вышел встретить ее. Девушка сглотнула жесткий комок и благословила загар, благодаря которому ее румянец не так бросался в глаза, как на бледной коже Чужака.

– Мы снова встретились, Харизум-сол, – произнес король.

В уголке его рта виднелся лишь крохотный шрам. Ей показалось, будто Корлат смотрит на нее с холодным достоинством. «Он хозяин этого места, а я кто?» Даже статус Дочери Всадников не успокаивал, когда Корлат стоял перед ней с яростно сверкающим замком за спиной.

Но тут он испортил весь эффект – или эффект существовал только в воображении Харри? – воскликнув:

– Так вот куда подевалась эта треклятая кошка! Мне следовало догадаться.

Сердито уставившись на кошку, он изрядно утратил величественный вид, и Харри раздраженно буркнула:

– Я хотела бы знать, что тут происходит.

Корлат недоуменно взглянул на нее, а Наркнон с обычной кошачьей грацией встала и принялась отираться о ноги короля. Лицо у него смягчилось, и он почесал ее за ушами. Харри слышала, как кошка урчит. Вибрация чувствовалась даже сквозь подошвы сапог на белом камне. В урчании Наркнон не было равных.

– И не говори мне, что никто не знает, что происходит, или что на все воля богов.

Лицо Корлата дрогнуло и расплылось в улыбке. Хотя кому он улыбался, ей или большой кошке, Харри не поняла.

– Ладно, – сказал он. – Не буду. Я скажу тебе, что ты – первая в Лапрунских играх, лапрун-минта, как тебе уже известно. И как таковая становишься главной над лапрунами, неиспытанными. – Рука его неподвижно лежала на голове Наркнон. – Войско выступает меньше чем через две недели. Ты и лучшие из лапрунов поедете с нами.

Наркнон сильно боднула королевскую руку, и пальцы снова принялись почесывать кошку.

Более легкомысленным тоном Корлат продолжал:

– В прежние годы по окончании Лапрунских игр устраивалось недельное празднование, пелось великое множество песен, городилась куча вранья про собственную удаль. Минта предыдущих лет клялись, что их год был лучшим, вино и пиво лились рекой и все веселились до упаду. В этом году у нас нет времени. Многие из тех, кто мог принять участие в Играх, далеко, а те, кто здесь, заняты, и труд их печален. – Он умолк в надежде, что она вставит слово или хотя бы оторвется от сонной физиономии Наркнон и взглянет на него. Но когда она наконец подняла глаза, он тут же прищурился на небо. – Но сегодня будет пир в твою честь. Ты не меньшая среди тех, кто побеждал на Играх. Многие придут просто посмотреть на тебя.

Харри перестала улыбаться кошке и охнула.

– Пойдем. Я покажу тебе, где ты будешь жить, пока мы не покинем Город.

Она последовала за ним через гладкий двор вокруг замкового крыла. Когда они обогнули острый угол, перед ними возникла очередная стена. Она стояла чуть поодаль и на фоне громады замка казалась невысокой. Однако при ближайшем рассмотрении в ней оказалось добрых десять футов. Стена загибалась внутрь, словно защищая великую драгоценность. Обнаружилась и дверь в рост высокого человека. Корлат открыл ее и оглянулся. Харри вошла первой, у ног ее вилась Наркнон. Девушку не покидало ощущение, будто король с тревогой наблюдает за ее реакцией.

Здесь было очень красиво. Дворик покрывали не каменные плиты, а зеленая трава. Из конца в конец бежал ручей с фонтаном посередине, из падающих струй вставала на дыбы каменная лошадь. По берегам ручья тянулась выложенная серыми и синими камушками тропинка, огибавшая фонтан. По обе стороны от фонтана примостились изогнутые каменные скамьи, ручей бежал между ними. За всем этим виднелось миниатюрное здание, которое Харри тем не менее тут же определила как дворец. Размером дворец не превосходил домик привратника в отцовском – теперь Ричардовом – имении на Островах. Но этот домик украшали стройные остроконечные башенки по всем пяти углам, а купол в центре покатой крыши окаймляла изящная оградка. Не считая купола, домик был одноэтажный, с высокими и узкими окнами. Стены и крышу покрывала мозаика из тысяч маленьких плоских синих камушков, оттенками от аквамарина до бирюзы и сапфира. Харри понятия не имела, что это за камни. Матовые квадратики блестели и переливались, словно перламутр. Девушка вздохнула и с ужасом почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Поэтому она рванула вперед. Кожаные верховые сапоги касались здешних камней беззвучно. Она сунула руки в фонтан и подставила лицо под струи. Их прохлада успокоила ее, вокруг плясали капли. Наркнон запрыгнула на одну из скамей и улеглась.

Корлат направился к маленькому мозаичному дворцу. В арочном проходе створки отсутствовали. Харри медленно вошла следом. Здесь ручей ускользал в сторону, обегал строение невидимым и попадал внутрь откуда-то с обратной стороны. В центре передней имелся еще один фонтан, и поток вытекал из-под дальней стены. Но здесь каменный конь стоял на всех четырех и, склонив голову, пил из водоема. По стенам висели гобелены, пол покрывали коврики и подушки, стоял один низкий стол – и всё. Корлат открыл каменную дверь рядом с тем местом, где ручей уходил под стену. Харри заглянула в проем. Ручей спускался крохотными водопадами по трем каменным ступеням у дальней стены, нырял под ближнюю стену и выныривал в фонтане в передней комнате. Тонкие струйки воды позванивали. Пол в этой комнате покрывал толстый слой ковров, а у противоположной ручью стены имелся длинный, похожий на валик предмет. Харри еще в походном лагере познакомилась с горским представлением о кровати, хотя на городскую обстановку питала больше надежд. На одном конце лежали подушки, на другом – стопка ковриков в человеческий рост.

Девушка вернулась в большую комнату и снова огляделась. Между двумя длинными сине-зелеными гобеленами имелась еще одна дверь. Харри подошла к ней и открыла, прикидывая, обнаружит она там огнедышащего дракона, возлежащего на куче алмазов, или просто бездонную пропасть, обложенную синими камнями. Но там оказался всего лишь еще один кусочек заросшего травой двора и, в нескольких шагах дальше, дверь в стене, окружавшей это волшебное место внутри собственно замка.

Харри закрыла дверь и обернулась. Корлат болтал пальцами в бассейне прямо перед носом у каменной лошади. Судя по его виду, он что-то крепко обдумывал. Харри прислонилась к двери за спиной и уставилась на него, дожидаясь, пока он про нее вспомнит. Интересно, на что же он смотрит?

Наконец он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Вроде бы она не поморщилась.

– Тебе здесь нравится?

Девушка кивнула, не доверяя своему голосу.

– Много лет прошло с тех пор, как это место дарило приют кому бы то ни было.

Харри хотела спросить, откуда вообще тут взялось такое чудо, кто выстроил его с такой любовью и почему, но не стала. Корлат оставил ее здесь. Он вышел наружу, миновал фонтан со вздыбленной лошадью и только у двери, через которую они изначально вошли, остановился и обернулся к ней. Девушка вышла следом за ним из усыпанного драгоценностями домика и теперь стояла возле низкой скамьи, на которой разлеглась Наркнон. Но он ничего не сказал, снова отвернулся и закрыл за собой дверь. Харри вернулась в заднюю комнатку с валиком и стянула сюрко. Руки нащупали рваный кушак, она сдернула его и отбросила лоскуты подальше. Ткань мягко осела на пол. Харри медленно и осторожно приняла лежачее положение, оставив левую ногу свисать через край валика, чтобы синяк ничего не касался, и тщательно пристроила больное плечо.

Ее разбудила молодая женщина, одетая, как все домашние слуги, в длинное белое одеяние без кушака и с той же меткой на лбу.

– Пир скоро начнется, – с поклоном сообщила девушка.

Харри кивнула, с трудом села, зевнула и пересчитала синяки. Похоже, их прибавилось. Она с трудом разогнулась и, покачиваясь, встала. Синюю тунику она надела, но кушак оставила валяться на полу и последовала за девушкой. Выйдя из мозаичного дворца, через замковую дверь она попала в прихожую. Направо виднелась комната со столами – высокими столами и настоящими стульями! Они мало походили на островные, но все-таки это были стулья, с ножками и спинками, а некоторые и с подлокотниками. Служанка повела ее дальше направо и привела в громадную купальню. Утопленная в пол собственно ванна (размером с мельничный пруд) исходила паром. Девушка помогла Харри выбраться из одежды, и Харри с минуту посидела на краю бассейна и поболтала в нем усталыми ногами. Ее помощница сочувственно поцокала языком при виде синяков.

Когда Харри полностью окунулась и как следует отмокла, появились еще две молодые женщины, и одна из них вручила ей кусок белого мыла. Третья служанка расплела ее мокрые волосы и принялась втирать в них шампунь. Теперь, намокнув, они ужасно пахли лошадьми. Шампунь пах цветами. «Готова спорить, у Корлата шампунь цветами не пахнет», – подумала Харри. Она бы лучше сама разделась, несмотря на ломоту во всем теле, и сама вымыла голову. Служанка, которая дала ей мыло, терла ей спину щекотной губкой, и Харри подавила позыв захихикать. Ей с пяти лет никто спину не тер.

Чистая и завернутая в полотенца, она сидела очень терпеливо, пока девушка, которая мыла ей голову, распутывала колтуны в волосах. Длинные и густые, они неделями не видели нормальной расчески. «Пусть лучше она, чем я», – весело подумала Харри. В наличии слуг есть свои преимущества, а девушка работала так бережно… Харри поймала себя на том, что задремывает. «Хороша же я буду на собственном пиру, если даже глаза разлепить не в силах, – подумала она. – Наверное, теперь-то и пришла пора поплатиться за последние шесть недель и Матинов серый порошок».

Наконец она поднялась с табуретки, полотенца с нее сняли и надели через голову плотную белую сорочку. Ноги обули в бархатные тапочки, а на плечи набросили красное одеяние. Волосы перехватили золотым шнуром, оставив их распущенными, поэтому, садясь, ей приходилось отбрасывать их назад. На Островах никто не носил волосы распущенными, выйдя из детского возраста. На ночь их заплетали, а днем подвязывали и закалывали. Харри тряхнула гривой – забавное ощущение. Последние недели она жестко упихивала их под шлем, чтобы не цеплялись за ветки, или Матинов меч, или за ее собственное седло. Разбудившая ее девушка, прежде чем одеть госпожу, обработала ей плечо и ногу бальзамом. Двигаться стало гораздо легче, а вес одеяния перестал пригибать к земле, да и гладкая ткань сорочки больше не терла кожу наждаком.

Три девушки провели ее через прихожую в комнату со стульями, дружно поклонились и застенчиво взглянули на госпожу, пряча в глазах улыбку. Харри широко улыбнулась им и махнула на них полами алого одеяния. Они радостно улыбнулись в ответ и исчезли.

Харри опасливо присела на странный кривоногий стул и блаженно откинулась назад. Коврики с подушками и табуретки очень удобны, но неизбежно лишены спинок, а на стенку шатра опираться точно не стоит. По крайней мере, никто этого не делал, поэтому и она не пыталась. Сорочка развевалась вокруг нее, когда она ерзала, устраиваясь поглубже в кресле: «Кушака-то нет», – вспомнилось ей.

Сквозь открытую дверь виднелся длинный зал, и спустя несколько минут из другой двери в дальнем его конце появился Матин и направился к ней. В руке он держал кусок багровой ткани. Когда он вошел, повеяло запахом цветов. Харри улыбнулась.

– Добрая встреча, Дочь Всадников, – произнес наставник и развернул свою ношу.

Это оказался ее старый кушак, отстиранный дочиста. Улыбка сползла с лица Харри, и, когда Матин протянул ей кушак, по-прежнему из двух частей, словно собирался обернуть их вокруг ее пояса, она отпрянула.

Он остановился, удивленный, и взглянул в побелевшее под загаром лицо.

– По-моему, – медленно произнес он, – ты не понимаешь. – Он развел руки по сторонам и указал на линию на собственном темно-зеленом кушаке. – Смотри сюда.

Харри посмотрела и увидела такой же разрез, но тщательно починенный крохотными ровными стежками желтых ниток.

– Все Всадники носят так. Многие из нас удостоились разреза от руки короля, став первыми в Лапрунских играх, как я сам много лет назад. Это Корлатов отец рассек мой кушак. Двое или трое из нас получили их в другое время. Любой, кому достаточно повезло и его кушак рассек сола или сол, носит его зашитым всю жизнь.

В голове у Харри зазвучал голос Бет: «Они приезжают в этих своих длинных одеяниях, которые носят всегда. Даже лица закрывают, и не видно, улыбаются они или хмурятся. А некоторые еще носят эти смешные штопаные кушаки».

– Я научу тебя, как починить твой: это надо сделать собственноручно, ведь и чистить собственный меч, и платить своим вассалам нельзя кому-то передоверить. – Он хитро глянул на ученицу и добавил: – Не изволь сомневаться, все кушаки, срезанные тобой вчера, сберегут и починят. И будут хвастаться разрезами, полученными от дамалюр-сол, чья доблесть впервые проявилась, когда она стала первой в Лапрунских играх.

Харри позволила Матину снова повязать багровый пояс вокруг ее талии. Он не стал подтыкать концы, как делала она, тщась замаскировать разрез. Вместо этого он вывел его горделиво вперед и закрепил длинной золотой булавкой. Харри стиснула зубы и молча последовала за ним по коридору.

Колонны уходили вверх на три этажа, где сливались со сводчатым потолком. Пол покрывали большие квадраты, два шага в длину и два в ширину, но внутри черно-белой границы каждого крохотными мозаичными плитками были выложены картины. Харри пыталась разглядывать их, ступая по ним, и видела великое множество коней, мечи, восходы и закаты над горами и пустынями. Она настолько увлеченно смотрела под ноги, что не заметила, как Матин остановился, и налетела на него.

Они стояли под аркой в три этажа высотой, образованной колоннами. По обе стороны от них пространство между высокими каменными столбами заполняли стены. Их украшали гобелены. Впереди открывался громадный зал. Он тоже уходил на три этажа ввысь, и с далекого потолка свисала люстра на цепи длиной в сотни футов. Учитель и ученица спустились на шесть ступеней, пересекли двенадцать квадратов пола и поднялись по девяти ступеням на широкий квадратный помост. По трем сторонам помоста располагался накрытый белой скатертью стол. С четвертого края еще три ступени вели вверх к длинному прямоугольному столу на помосте поменьше. Вокруг малого стола сидели Корлат и семнадцать Всадников. Справа от короля оставалось два пустых места. «Стулья», – умилилась Харри. Похоже, стулья в Городе вполне обычное дело, даром что в кроватях тут не понимают.

Они сели, слуги дома принесли еду, и все принялись за трапезу. Харри внимательно следила за теми, кто подносил блюда. Среди городских слуг женщин и мужчин было примерно поровну. Харри порывисто повернулась к Матину и спросила тихо, чтобы Корлат не слышал:

– Почему в походном лагере у нас не было домашних слуг-женщин?

Матин улыбнулся птичьей ножке, которую держал в руке.

– С нами вообще было мало женщин.

– Когда мы через несколько дней выступим, – подал голос Корлат, – то возьмем нескольких с собой, если ты этого хочешь. Даже войско, идущее на войну, нуждается в некотором уходе.

– Не сочтите за глупость, – натянуто отозвалась Харри, – но мне будет приятно, если служанки дома отправятся с нами.

Король торжественно кивнул, а Харри вспомнила тот, первый пир. Тогда она сидела молча, еще сбитая с толку и перепуганная после скачки через пустыню мешком поперек Корлатова седла. «И я по-прежнему сбита с толку и напугана», – подумала она печально и коснулась золотой булавки на кушаке. Металл холодил пальцы.

За едой говорили о только что прошедших Лапрунских играх и о том, как показал себя сын такого-то и такого-то. Всадники следили за Играми с большим вниманием, подогреваемым близостью северян. Матин одобрительно отозвался о выступлении девицы по имени Сенай. Ей предложат присоединиться к войску, когда то будет готово выступить. Кисин тоже высоко оценил ее, поэтому она осталась в Городе, надеясь на подобный призыв.

– Где ее дом? – спросил Корлат.

Матин нахмурился, припоминая.

– Схпардит, – сказала Харри.

– Схпардит? – удивленно переспросил Матин. – Должно быть, дочка старого Нандама. Он всегда говорил, что из девки солдат вырастет. Хорошо для нее.

– А из Матина, похоже, биллиту растет? – заметил Иннат, и по столу прокатилась рябь смеха.

Харри обернулась к наставнику, и ей показалось, что вид у него бесстрастнее обычного.

– Я выбираю только лучших, – твердо сказал Матин, и все снова рассмеялись.

«Биллиту» – «любитель дам». Харри непроизвольно улыбнулась.

Никто не упоминал о блестящем выступлении юноши на большом гнедом, которому досталась бульшая часть похвал, и Харри потихоньку расслабилась. «Хотя, – подумала она, глядя в свой кубок, – наверное, вино тому способствует». Трапеза текла своим чередом.

Наконец все убрали, и повисла выжидательная пауза. Еще прежде, чем показался человек с кожаным сосудом, Харри поняла, что сейчас принесут Воду Видения. На сей раз она понимала, о чем говорили Всадники. Война присутствовала почти во всех видениях. Война с северянами, и вел их некто больший, чем человек, меч его сверкал цветом безумия, и ужас наполнял сердце любого, кто выезжал против него.

Фаран рассмеялся коротко и невесело и заявил, что увиденное им никого не касается. Хантиль видел собственный клан, мрачно скачущий к Городу с неведомой вестью. Хантиль был родом из деревни в горах, где проходила северная граница Дамара.

– Мне это не нравится, – заметил он. – Никогда не видел отца таким суровым.

Иннат вздохнул над своим Видением:

– Я видел Озеро Грез. Словно бы ранняя весна, на деревьях почки. Всадники едут по берегу, но нас всего пятнадцать.

Матин набрал в рот Воды и уставился в пространство, будто обратился в камень, статую в каменном Городе. На лице его выступил пот, и капли покатились по лбу. Затем он шевельнулся и ожил, но пот продолжал течь. Голос его, когда он заговорил, был хриплый:

– Я горю. Больше ничего не знаю.

Как только руки Харри сомкнулись вокруг горла фляги, в коричневой коже бурдюка, между тонкой оправой, проступила другая картина, не та, которую вытеснил там кожевенных дел мастер. Она увидела Цорнина, застывшего посреди пустыни. И всадник его держал белый флаг или кусок белой ткани, привязанный к концу палки.

– Что ты видишь? – мягко спросил Корлат, и она рассказала.

Нос и подбородок всадника закрывала белая ткань, но Харри дрожь пробрала при мысли, что она видит собственное лицо таким жутким образом. А вдруг все еще хуже и это не ее лицо? Цорнин перешел на рысь, а затем пустился в галоп, и Харри увидела, куда они направляются. Впереди маячили восточные ворота Генерала Мэнди. Затем картина рассеялась, и у нее перед глазами снова возникла затейливо обработанная поверхность бурдюка с Водой. Харри поднесла его к губам.

Когда она пригубила Воду, в голове словно что-то взорвалось. Харри вздрогнула от удара. Правая рука до плеча онемела, и только хватка левой уберегла сосуд от падения. Затем она ощутила новый удар, такой же, как первый, и сообразила, что сидит на Цорнине, а тот визжит от ярости и страха. Небо казалось черным, кругом раздавались крики и вопли, им вторило эхо в ущелье с высокими стенами. Еще один такой удар, и она вылетит из седла. Вот-вот он на нее обрушится и… В глазах прояснилось, она снова оказалась за столом. Правая рука была на своем месте.

– Я не… не знаю, что именно я видела. Думаю, я сражалась и… похоже, проигрывала.

Она слабо улыбнулась, правая рука по-прежнему работала плохо. Корлат забрал у нее бурдюк.

Он в свою очередь отпил, и Харри увидела, как глаза у него меняют цвет, пока не стали такими же желтыми, как в тот раз, когда она впервые увидела его во дворе Резиденции. Затем он закрыл их, мышцы лица и шеи напряглись, костяшки пальцев, казалось, вот-вот порвут кожу. А затем все кончилось, король открыл глаза, и они снова были карие. Взгляд его метнулся к ней, и почудились в нем отблески видения, похожего на ее собственное.

– Я видел лицо врага, – спокойно сказал Корлат. – Красотой не блещет.

Пришел слуга и унес Воду. Снова подали вино, и тени немного разогнало. Всадники начали выжидательно поглядывать на Корлата, но это было более веселое ожидание, нежели то, что предваряло Милдтар. Харри тоже заразилась их нетерпением, хотя и не знала, чего ждать, и оглядывалась в поисках подсказок.

Они трапезничали одни в просторном зале, и их немногочисленные голоса взлетали к потолку, словно живые существа, наделенные собственной волей. Но когда Воду унесли, вокруг малого помоста, где сидел король со своими Всадниками, начали собираться люди. Они входили со всех сторон и устраивались на подушках или стульях. Некоторые поднимались на нижний помост и рассаживались вокруг большого стола, окружавшего Всадников. Появилось еще больше слуг. Одни несли подносы, другие – низкие столы и расставляли новые блюда или передавали их среди растущего числа гостей. Слышался гул беседы, негромкой, но возбужденной. Харри терла пальцами золотую булавку в кушаке, пока та не согрелась.

Слуга принес Корлату его меч. Король встал и опоясался им. Харри кисло гадала, сколько лет надо учиться, чтобы опоясываться мечом так же легко, как зевать, а потом прикинула, хочет ли она провести столько лет подобным образом. Или есть ли у нее выбор. Ей не понравилось просыпаться, стиснув рукоять меча, словно ребенок любимую игрушку. Возможно, это все равно что думать о плече и талии, ремне и пряжке. Новый слуга внес еще один меч. Этот клинок Корлат тоже принял, взял ножны в левую руку, оставив пояс болтаться. Правой он вытащил оружие из ножен и взмахнул им. Лезвие засияло в свете свечей в большой люстре. Венчавший рукоять синий камень дерзко вспыхнул на свету. Этот клинок был короче королевского, но то, как свободно он двигался, как зависал выжидательно в воздухе, придавало ему вид бесконечной древности и разумности, словно он сам смотрел на тех, кто смотрел на него.

– Это Гонтуран, – произнес Корлат, и по залу прошелестел согласный шепоток узнавания. Всадники смолкли. – Он – величайшее сокровище моего рода. В юности каждый из сыновей правящего дома носит его, но он не предназначен для мужских рук. Легенда гласит, что он предаст мужчину, который посмеет носить его после своего двадцатилетия. Это меч леди Аэрин, и уже много-много лет не рождалась женщина, способная его носить.

Харри уставилась на клинок и едва слышала слова Корлата. Она смотрела на огненно-рыжую женщину, едущую верхом через лес, который, казалось, вырастал на плоскости сияющего меча. В руках она держала клинок, и рукоять его искрилась синим.

Все прочие Всадники встали, Корлат протянул руку и схватил Харри за запястье.

– Встань, диси, – сказал он. – Я собираюсь сделать тебя Всадником.

Харри пораженно повиновалась. «Диси» означало «глупый ребенок». Вместе с той женщиной, что несла Синий Меч, в нескольких шагах позади ехал еще один человек.

– Всадником? – переспросила она.

– Всадником, – твердо ответил король.

Девушка с трудом отвела глаза от подмигивающей кромки меча и взглянула на Корлата. Очередной слуга поставил королю под правую руку плоский горшочек с желтой мазью. Корлат окунул в нее пальцы, а затем растер мазь по ладони. Он переложил Гонтуран в левую руку, ухватил правой клинок у самого кончика и быстро крутанул.

– Черт, – выдохнул он, когда между пальцами выступила кровь и капнула на пол. Он взял салфетку и сжал ее. – Возьми мой меч, Харизум-сол, – велел он, – и сделай то же самое, но не так сильно. Думаю, однако, что у Катучима не такое чувство юмора, как у Гонтурана, поэтому не бойся его.

Харри окунула пальцы в бальзам и нежно коснулась ими ладони. Затем протянула руку и неуклюже, словно Матин никогда ничему ее не учил, вытащила из ножен меч Корлата. Он оказался таким длинным, что ей пришлось упереть рукоять в стол, чтобы получить нужный угол на кромке. Она сжала лезвие ладонью, отвлеклась и почувствовала, как кожа на ладони разошлась. Харри раскрыла ладонь. Из тончайшей красной линии на коже упало всего три капли крови.

– Молодец! – донесся из-за плеча голос Матина, а Всадники разразились приветственными криками.

И весь зал подхватил их.

Корлат широко улыбался ей сверху, и она невольно улыбнулась в ответ.

– С начала мира рождались более ловкие короли и Всадники, но и мы сгодимся, – тихо сказал ей Корлат поверх царившего вокруг рева. – Возьми своей меч и смотри обращайся с ним хорошо. Или тебе придется отвечать перед тенью Аэрин.

Пальцы Харри сомкнулись на синей рукояти, и она тут же поняла, что действительно будет очень хорошо обращаться с этим мечом – или он с ней. На миг она пожалела, что Гонтуран не был с ней в день Игр, и при этом по лицу ее медленно расплылась лукавая улыбка. Харри подняла глаза на Корлата. Он забрал свой меч и убрал в ножны, а один из Всадников, что-то ехидно приговаривая, приложил салфетку к пораненной ладони короля. Корлат только рассмеялся и повернулся к ней. Судя по его медленной и лукавой ответной улыбке, он в точности знал, о чем она думает.

– Дамалюр-сол! – кричали люди. – Дамалюр-сол!

10

В ту ночь Харри не спалось. Она прислушивалась к нежному звуку воды, стекающей по трем каменным ступеням, и часто протягивала руку к рукояти синего меча, аккуратно уложенного на небольшой ковер, расшитый синим, зеленым и золотым. Ковер она нашла после пира в углу зала по пути обратно в свой мозаичный дворец. Она взяла его, скатала и сунула под мышку, наградив строгим взглядом служанку-провожатую. Женщина опустила глаза, но, кажется, не слишком обеспокоилась. «Кто пожалеет маленького коврика для дамалюр-сол?» – беспечно подумала Харизум-сол.

И все же каждый раз, когда она прикасалась к синему мечу, сквозь нее словно разряд пробегал, и она слушала тихую ночь, эхо звуков, умолкших сотни лет назад. Ее беспокойство заставило Наркнон заворчать на нее, хотя кошка не предложила ей покинуть постель и поспать в другом месте. Наконец Харри упрямо засунула руки под голову и уснула. Во сне она снова видела Аэрин-сол, и Аэрин улыбалась ей.

– Думаю, Гонтуран хорошо послужит тебе, дитя, как служил мне. Ты же чувствуешь это по тому, как он лежит у тебя в руке, правда?

Харри во сне кивнула.

– Понимаешь, Гонтуран гораздо старше меня, мне вручили его с грузом его собственных лет и уже овеянного легендами. Я никогда не знала наверняка, куда он может привести своего носителя… а коли на то пошло, узнала я более чем достаточно.

У Гонтурана имеется собственное чувство чести, дитя. Но он не человек, и ты не должна доверять ему как человеку, помни об этом. Он настоящий друг, но друг себе на уме, а чужой ум опасен.

Аэрин помолчала, и сновидение начало тускнеть. Лицо ее было бледно и призрачно, словно облачко на рассветном небе, а ее волосы пламенели зарей.

– Да пребудет с тобой вся моя удача.

Харри проснулась и обнаружила, что меч сияет ультрамарином в свете, исходящем от голубых мозаичных стен, синего камня в рукояти и даже от серебряной воды в ручье.

Прошло несколько дней, пока Всадники ездили по разным поручениям, но самый новый Всадник томился без дела. Харри проводила бесконечные часы в мозаичном дворце, где самый воздух казался вышитым на гобелене. Дворцовый гобелен вмещал всю историю – ее собственную, прошлое Островов, а также историю Дамара. Порой она видела яркий отблеск, словно кто-то отбрасывал за спину гриву огненно-рыжих волос, а иногда замечала синий отблеск драгоценного камня. Но это, вне всякого сомнения, были лишь случайные блики на глянцевых стенах дворца.

Бульшую часть времени Харри спала. Матин не ошибся насчет действия соргунала. Несколько дней она довольствовалась тем, что спала, просыпалась, ничего особо не делала и опять спала. Наркнон наслаждалась этим не меньше.

– Уж в кашу Матин точно ничего не подмешивал, – сказала Харри кошке, – так что нет тебе оправданий.

На четвертое утро Матин пришел к ней, когда она меряла шагами расстояние от фонтана до фонтана и от стены к стене.

– Дворец не клетка для тебя, Хари, – сказал он.

Она резко обернулась, поскольку углубилась в свои мысли и не слышала, как он подошел.

– Я не чувствую себя в клетке, – улыбнулась девушка. – Я… много спала, как ты меня и предупреждал. И только сегодня опять начала… думать.

Матин улыбнулся в ответ:

– И что, такие уж тяжкие думы?

– Почему я Всадник? – спросила она вместо ответа. – Корлату незачем делать девицу из Чужаков, даже лапрун-минта, Всадником. Всадники – лучшие. Так почему?

Улыбка наставника сделалась печальной.

– Я говорил тебе – давным-давно, больше недели назад. Нам очень нужна дамалюр-сол. Хорошо, когда есть на кого смотреть и надеяться. Возможно, ты себя недооцениваешь.

Харри фыркнула:

– Лапруна когда-нибудь делали Всадником?

Матин долго тянул с ответом.

– Нет. Ты первая, кто несет это бремя.

– И к тому же Чужая.

– Вы, Чужаки, все-таки люди, а о северянах этого не скажешь. Нет ничего невозможного в том, чтобы Чужак оказался наделен… Даром, келаром, подобным нашему, как ты. И у тебя он есть. Мы почувствовали это, а впоследствии убедились в своей правоте, ибо сама леди Аэрин выбрала тебя. Корлат делает тебя Всадником, чтобы… в случае чего воспользоваться тем, что ты несешь в своей Чужой крови. Тем, что сделало тебя дамарийкой даже против твоей воли.

Харри медленно покачала головой:

– Не против моей воли. По крайней мере, уже нет. Но я не понимаю.

– Нет. И я не понимаю. И даже Корлат не понимает. Он… – Матин умолк.

Харри бросила на него острый взгляд.

– Корлат что?

На лице Матина снова промелькнула призрачная улыбка.

– Корлат похитил тебя не по собственной прихоти. Это его келар потребовал.

Харри ухмыльнулась:

– Да, я догадалась, и он однажды рассказал мне… нечто в этом роде. В те первые дни я довольно часто видела смятение в его глазах.

Лицо Матина осталось непроницаемым.

– С тех пор ты давно не видела смятения.

– Не видела, – согласилась она, и взгляд ее непроизвольно метнулся к мозаичным стенам вокруг.

– Ты для нас символ, – продолжал наставник. – Амулет, Дочь Всадников, Всадница и дамалюр-сол.

– В смысле, талисман, – перевела Харри, но без горечи, по-прежнему разглядывая мозаичные стены. И спросила робко, не уверенная в своих собственных мотивах: – У Корлата нет семьи? Здесь в замке я вижу слуг дома и нас, Всадников, но больше никого. Разве что они сидят взаперти… или я?

Матин помотал головой.

– Ты видишь всех, кто есть. Во времена Аэрин королевское семейство заполняло весь замок по самую крышу. Некоторым приходилось жить в Городе, или они сами выбирали это ради уединения. Но в последующие времена короли… Отец Корлата женился поздно. Корлат – единственный выживший ребенок его королевы. Она была хрупкой женщиной. Сам Корлат не женат. – Матин слабо улыбнулся. – Короли должны жениться молодыми и рано заводить наследников, дабы избавить народ от лишней головной боли. На протяжении многих поколений не рождалось никого, чей келар был бы так силен, как Корлатов. Вот почему разбросанные вдоль наших границ и в потайных глубинах наших гор кланы, многие годы не признававшие ни одного дамарского короля, теперь поддерживают Корлата. Даже там, куда сам он не добирается, его посланники несут этот свет.

Когда Матин ушел, Харри прикинула, не поспать ли еще, но передумала. Вместо этого она выехала на Золотом Луче. Наркнон изволила составить им компанию. Харри обнаружила на задах каменного замка и за каменными конюшнями тренировочную площадку, уступами поднимающуюся по склону горы, для желающих попрактиковаться в верховой езде и фехтовании. Здесь царило запустение, словно злоба северян подобралась слишком близко и мешала упражнениям. Но Харри медленно протрусила вокруг пустого поля, послав Золотого Луча по уступам. Она решила потренироваться. Она, победительница Лапрунских игр, впервые взявшая в руки меч несколько недель назад, внезапно сделавшаяся Всадником, ощутила приправленную легким безумием необходимость тренироваться при каждой возможности.

Гонтурана Харри прихватила с собой не без доли смущения. Ей показалось невежливым оставлять его в доме. Девушка вынула меч из ножен и задумалась, использовали ли когда-нибудь древний клинок, чтобы рубить соломенные чучела и атаковать болтающиеся деревянные доски. Она галопом прогнала Цорнина через положенные на землю шесты, кучи камней и бревна, и вверх-вниз по дерновым валам, и через рвы. Чувствовала она себя при этом немного глупо, но Цорнин ясно дал понять, что, несмотря на скромность антуража, ему все это нравится, а Гонтуран не знал промаха.

Харри отвела Золотого Луча обратно в стойло и собственноручно почистила его, не обращая внимания на вившуюся поблизости женщину-конюха. Это было первое человеческое лицо, которое она увидела после того, как выехала. Конюшни были под стать замку: просторные и величественные, денники размером с небольшие поля. Только в конюшне, где разместили Цорнина, стойл насчитывалось больше сотни. При попытке перемножить их в уме Харри сбилась, а по обе стороны от этой располагались еще две, такие же огромные. Конюшня Золотого Луча была почти полна. Когда они уходили и возвращались, отовсюду высовывались любопытные бархатные носы. Конюхов Харри не видела. Наверное, они появляются в определенное время и обихаживают лошадей. Хотя ее бы не удивило, если бы оказалось, что горские лошади умеют сами о себе заботиться. Тишина стояла поразительная. Стук копыт Цорнина разносился по тренировочной площадке звонким эхом. А когда Харри поблагодарила женщину в коричневом, отказавшись от помощи, звук собственного голоса показался ей незнакомым.

В следующие несколько дней она выезжала снова и снова и проводила несколько часов, кроша соломенных солдат мечом Драконобойцы, а затем покидала пределы каменного кольца замка и углублялась в каменный Город, исследуя его ровные улицы. Навстречу попадались в основном женщины и маленькие дети, но даже их редко бывало больше двух-трех. Женщины смотрели на Харри робко, но охотно отвечали на ее улыбку. А детям хотелось погладить Золотого Луча, и тому хватало доброты не отказывать им в этом удовольствии. Наркнон же, не менее привлекательная для детворы, общения, как правило, избегала. А иногда они приносили Харри цветы. Но Город казался таким же пустым, как и замок. Он был обитаем, но жителей было гораздо меньше, чем могли вместить городские стены. Отчасти это объяснялось тем, что войско собиралось в другом месте – на Лапрунских полях перед Городом. Гонцы сновали туда-сюда, и воздух звенел тяжелым напряжением: король собирал силы. Но главная причина заключалась в другом: вместе с уменьшением королевской семьи уменьшалась и численность народа. Дамарцев осталось мало.

Харри снова подумала о том, что ее жизнь с каждым днем становится все более странной, и пожелала: уж коли ей суждено принадлежать Дамару, то пусть судьба избавит ее от длинных периодов бездействия, когда в голову лезут разные мысли.

Одна из девушек, помогавших ей при купании, приносила еду в голубую переднюю комнату с фонтаном или на солнышко, где играл другой фонтан. Харри удалось убедить ее и вторую женщину, посланную ей в горничные, что госпожа в состоянии купаться сама. По крайней мере, пока не предвидится новых пиров, требующих особых приготовлений. Еще три дня она спала, наблюдала мерцание в воздухе, ездила на Цорнине и играла с Наркнон. Конь и охотничья кошка уже подружились и гонялись друг за другом вокруг препятствий на тренировочной площадке. Наркнон хлестала себя хвостом по бокам, а Цорнин в притворной ярости прижимал уши. Однажды пушистая хулиганка спряталась за одним из поросших травой валов, где Харри и Золотой Луч не могли ее видеть, и, когда они проезжали мимо, выпрыгнула на них и чисто пролетела над Золотым Лучом и сидящей на нем Харри. Всадница пригнулась, а Золотой Луч шарахнулся. Наркнон же сделала круг и вернулась к ним с прижатыми ушами и дрожащими усами – кошка явно смеялась.

Харри полировала Гонтурана, гнала от себя мрачные мысли и часто разглядывала маленький белый шрам на ладони. Но при всех неизбежных размышлениях на нее снизошел и поселился в сердце покой. Ничего подобного она раньше не испытывала и только на третий день придумала этому имя: судьба. Жаль только, дела войны поглотили всех без остатка – ей так хотелось с кем-нибудь поговорить.

На четвертый день, когда служанка принесла обед, с ней пришел Корлат. И его явно ждали, хотя и не сама Харри, поскольку на подносе красовалось два кубка и две тарелки и лежало гораздо больше еды, чем могла съесть она одна. Харри сидела на каменных плитах у фонтана на солнце, наблюдая за радугами, игравшими в падающих каплях, а Наркнон намывала ей лицо своим шершавым языком. Девушка же так старательно притворялась, будто не обращает на кошку внимания, что не заметила гостя, пока не подняла глаза, все еще ослепленная крохотными переливающимися искрами. Так и сидела, моргая на него, пока женщина не поставила поднос и не ушла.

– Ты позволишь мне отобедать с тобой? – обратился к ней Корлат, и Харри показалось, что он несколько скован.

– Конечно, – ответила она и добавила церемонно: – Почту… э-э… за честь.

Она отпихнула голову Наркнон и начала подниматься, но Корлат бесшумно опустился на плиты рядом с ней. Она с облегчением уселась обратно, радуясь, что скрипа ее суставов не слышно. Король подал ей ее тарелку, взял свою и застыл, уставившись в фонтан так же, как делала она. Наблюдая за ним, Харри гадала, ощущает ли он ту же странную безмятежность, наполнявшую ее при таком созерцании. И называет ли он это ощущение тем же именем, что открылось ей.

– Восемь дней, – сказала она.

Взгляд его оторвался от водных брызг и встретился с ее.

– Восемь дней, – повторила Харри. – Ты говорил, меньше чем через две недели.

– Да, – ответил Корлат. – Счет идет уже на часы.

Он взмахнул правой рукой, и Харри внезапно попросила:

– Покажи мне ладонь.

Корлат озадаченно глянул на нее, но затем протянул ей правую руку ладонью вверх. Поперек шла одна короткая бледная отметина, явно новая, и множество мелких белых шрамов. Ей не требовалось считать их, она и так знала, что их восемнадцать, а самый свежий – и самый длинный – девятнадцатый. Девушка с минуту изучала эту ладонь, держа ее в своей, не задумываясь, что глазеет на руку короля, затем взглянула на собственную правую ладонь. На нее смотрела одна крохотная прямая линия.

Корлат сомкнул ладонь и положил на колено.

– Они не тускнеют, – сказала Харри. – Старые не исчезают.

– Нет, – ответил король. – Это из-за желтого бальзама, который мы накладываем до пореза. Он делается из травы под названием корим – навсегда.

Харри снова с минуту изучала собственную ладонь. Шрам пересекал линии, которые гадалки называют линией жизни и линией сердца. Интересно, какое будущее увидели бы в ее руке дамарские предсказатели судьбы? Она взглянула на Корлата, а тот рассеянно положил в рот кусочек хлеба и начал жевать. Он снова смотрел в фонтан. Потом сглотнул и сказал:

– Есть история про одного из Всадников моего деда… На северной границе тогда было неспокойно, но всего лишь неспокойно. Этот человек отправился на север посмотреть, что да как. Его поймали и признали в нем дамарца. Но он почувствовал ловушку заранее и рассек себе руку, чтобы враги не обнаружили отметину и не потребовали за него выкуп или не подвергли пыткам. Северяне при желании умеют допрашивать с помощью тонкой подглядывающей магии. Ни один разум не способен устоять против нее.

«Если северянам известно о метке Всадников, – подумала Харри, – то они, видимо, несколько туповаты, раз не удивились шпиону, пойманному с порезанной рукой».

Помолчав, Корлат продолжил:

– Он путешествовал переодетым торговцем, поэтому, узнав о засаде, отпустил лошадь и отослал ее домой. А сам снял сапоги и начал взбираться почти по отвесной стене одной из гор на границе между нашими землями. Когда его обнаружили, он уже наполовину помешался от солнечного удара, а руки и ноги ободрал в клочья. Враги решили, что добыча вообще ничего не стоит, и, поколотив немного, отпустили. Тогда он перебрался через гору, поскольку руки и ноги не нуждались в указаниях головы, а сразу за вершиной, уже на земле Дамара, его ждала лошадь, которая и отвезла хозяина домой. От солнечного удара он оправился, но меч держать уже не мог.

Харри с трудом проглотила кусок хлеба; некоторое время оба молчали.

– Что сталось с кобылой? – спросила она наконец.

– Родительница твоего Цорнина ведет свой род от его кобылы, – ответил Корлат, но таким тоном, будто следовал каким-то собственным мыслям. – Кобыла дожила почти до тридцати лет, и каждый год до самого конца приносила по жеребенку. Многие из наших лучших верховых коней происходят от нее. – Корлат взглянул на девушку, возвращаясь из мысленных странствий. – Линия этой кобылы называется Налан – верные. Ты можешь посмотреть это в родословной Цорнина.

– А у рода дамарских королей есть имя? – с деланой небрежностью поинтересовалась Харри.

– Имя моего отца, и его отца, и мое – Галконот, камень.

Она взглянула на его правую руку, тихо покоившуюся на колене. Корлат помолчал и добавил, словно речь шла о чем-то несущественном:

– Есть и другие имена для короля. Одно из них Тудорсонд. Рука со шрамом.

– А у домашних слуг и у охотников с конюхами тоже шрам от корима?

– Да.

Снова повисло молчание, и Харри гадала, на сколько еще вопросов ей удастся получить ответы.

– Однажды в горах, еще до Игр, Матин научил меня трем способам разжигать костер, но упомянул, что ты знаешь четвертый. Однако не открыл мне, в чем этот четвертый способ заключается.

Корлат рассмеялся:

– Как-нибудь я тебе покажу, если захочешь. Не сегодня. Сегодня у тебя от него голова заболит.

Харри сердито тряхнула волосами – умиротворения как не бывало.

– Я устала от половинчатых объяснений. То я дамалюр-сол, когда тебе это удобно, то я сиди тихо в уголке и не высовывайся, пока не наступит время опять вытащить меня на свет и показать войскам. Ты выбрал Матина мне в учителя, потому что он умеет держать язык за зубами?

Корлат слегка опешил, а Харри виновато спохватилась о том, как много ей рассказывал Матин. Хотя – тут она защищала себя – сведений явно не хватало. Никогда не хватало. Но она не могла не припомнить его ответ на ее вопрос, почему его выбрали для ее обучения.

– Я выбрал Матина, поскольку полагал, что он лучше всех научит тебя. Лучше его никого нет, и он терпелив и неутомим.

«И добр», – подумала Харри. Но она не перебивала, когда могла что-то узнать.

– Мы, горцы… полагаю, все мы, как ты говоришь, умеем держать язык за зубами. Но неужели тебе кажется, что ты узнала о нас так мало?

И Корлат посмотрел на нее… с тоской.

– Нет.

Ей стало стыдно. Помолчав, она продолжила:

– Пожалуйста, объясни мне, почему Матин не стал рассказывать мне ни одной из легенд о леди Аэрин? Они же часть вашей жизни, общая для всех. И ты вручил мне ее меч. А легенды, ну, некоторые из них, поют даже на весенних ярмарках на западе, где их могут слышать Чужаки.

Корлат побарабанил пальцами по парапету фонтана.

– Аэрин часть твоей судьбы, Харизум-сол. Считается дурной приметой… вмешиваться в судьбу. Матин боялся оказать тебе дурную услугу, много говоря с тобой об Аэрин, и я… теперь я чувствую то же самое.

Тук-тук-тук…

– Если бы ты выросла… здесь, ты бы слышала их. Но ты не отсюда. А была бы отсюда, возможно, ты не стала бы теперь тем, кто ты есть. Прости. – Он повернулся и взглянул на нее в упор. – Если… после того, как мы встретимся с северянами и боги нас рассудят, если ты и я уцелеем, я расскажу тебе все истории об Аэрин Драконобойце, какие знаю. – Он попытался улыбнуться. – Некоторые могу даже спеть.

– Спасибо.

На этот раз улыбка у Корлата получилась лучше.

– Их великое множество… вряд ли ты захочешь услышать их все.

– Я очень хочу услышать их все, – твердо сказала Харри.

Корлат убрал руку с каменного парапета и принялся крошить ломоть хлеба у себя на тарелке.

– Что до первого вопроса, смотри.

Он моргнул несколько раз, закрыл глаза, его пронзила дрожь. Затем он снова поднял веки и уставился яростным желтым взглядом на кучку хлебных крошек. Те вспыхнули, потрещали как бешеные несколько секунд и осели пеплом.

Харри ойкнула.

Корлат поднял на нее глаза, снова карие. Они смотрели друг на друга. Харри услышала свой собственный торопливый голос, слишком тихий и высокий:

– Что это за место… все это?.. – И, резко отведя глаза, махнула рукой на мозаичные стены. – Я ничего подобного нигде в Городе не видела.

Король покачал головой.

– И не увидишь. – Он медленно поднялся на ноги и огляделся, подставил руку со шрамом чашкой под струи фонтана и выпил из пригоршни. – Мой отец построил его для моей матери сразу после свадьбы. Она любила синий цвет… и я думаю, он хотел сказать ей, что для него не важно, что она никогда не будет носить Синий Меч. Величайшее сокровище его рода, женский меч.

Он невидяще взглянул на девушку, отвернулся и покинул ее, пройдя через дверь в замок.

Два дня спустя войско покидало Город. Корлат и его Всадники спускались по широкой улице от замка к городским воротам, вместе с домашними слугами, охотниками и конюхами. Следом шли вьючные лошади. А горожане выстроились вдоль улиц и молча провожали их глазами, хотя многие подносили руки ко лбу и проводили пальцами по воздуху, когда воины проезжали мимо них. Харри раньше не видела столько народу. Некоторые были беженцы из северных дамарских деревень и фермеры с зеленых полей перед ущельем Бледфи. Всадники выехали на равнину. Перед ними раскинулось войско. Харри не видела его раньше, поскольку с момента въезда в Город не покидала его пределов. А из-за спины донесся звук, которого ни один дамарец не слышал уже много поколений: каменные ворота Города закрывались. Медленно, тяжело, печально.

Цорнин беспокоился. Равнина, занятая рядами горской армии, ничуть не походила на то место, где они с Харри блистали в битве тупых деревянных мечей. Однако воспитание позволяло ему только нервно переминаться на месте. Но его плечо под хозяйской ладонью было теплее, чем можно было ожидать по утренней прохладе. Мышцы под золотой шкурой затвердели. Казалось, если постучать по его плечу костяшками пальцев, оно зазвенит, словно чугунное.

Харри стояла, чуть неловко, в группе Всадников совсем недалеко от конца дороги к городским воротам. Они заняли небольшое возвышение и глядели вдаль поверх голов остального войска. Уж слишком на виду.

– Почему ты не темно-гнедой или еще какой-нибудь? – шепнула она Цорнину.

Конь наклонил золотую голову.

Новый шлем плотно сидел на ее туго заплетенных и убранных волосах, на ногах красовались новые сапоги с высокими голенищами. Их полагалось раскатывать доверху и подвязывать на время битвы. Харри чувствовала, как выжидательно висит Гонтуран у ее колена. За десять дней не привыкнешь быть Всадником, как бы сурово она ни гоняла себя и Цорнина по пустынным тренировочным площадкам среди деревянных силуэтов вражеских мечников. И хотя сами Всадники, особенно Матин и веселый (для Всадника) молодой Иннат, сомкнули ряды вокруг нее и приняли ее как свою, ей все казалось, что они сами немного удивляются ее присутствию среди них.

Золотой Луч нетерпеливо фыркнул и начал рыть землю передней ногой. Харри ткнула его носком сапога, и он перестал, но спустя секунду опустил голову и фыркнул снова, громче. Чувствовалось, как он перемещает вес, прикидывая, не разрешит ли ему все-таки хозяйка выкопать хоть маленькую ямку. Харри огляделась: другие кони тоже выказывали признаки напряжения. Матин стоял рядом с ней. Бок Всадницы Ветра, хотя и застывшей неподвижно, как скала, в отличие от более молодого Цорнина, покрывала темная пленка пота. Корлатов Огненное Сердце опять встал на дыбы. Король мог бы заставить его опуститься, но Харри подумалось, что конь выражает настроение обоих. Наркнон, насколько могла судить девушка, единственная в их отряде оставалась невозмутима. Она сидела перед Золотым Лучом, на границе досягаемости его переступающих передних ног, намывала манишку и приглаживала усы.

Они выдвинулись на запад. Пересекли низкий, но крутой горный хребет между Городом и пустынной равниной, протянувшейся далеко, до самых задних дверей Резиденции Чужаков в Истане. Повторили путь Харри и Матина, двигаясь бесконечной вереницей по узким тропам. И к концу второго дня достигли края пустыни. За хребтом повернули на север.

Все уцелевшие шпионы – нескольких север все-таки изловил, – разосланные Корлатом в последние годы, спешно вернулись за эти два месяца. И все несли одну и ту же весть: ожидание закончилось, север тронулся. Последний из них прискакал меньше шести дней назад. Он задержался, поскольку его раскрыли, ему пришлось петлять и заметать следы в расчете уйти от ползучей следящей магии врага. По его словам, армия северян отставала от него всего на несколько дней и насчитывала много тысяч воинов. Он до последнего откладывал возвращение, надеясь как можно точнее подсчитать их общее число. Однако из его рассказа следовало, что по мере продвижения армии на юг сотни и сотни солдат появляются словно из воздуха и вливаются в нее. «Из воздуха», – мысленно повторила Харри. Интересно, не означает ли эта фраза больше, чем просто фигуру речи. Ее включили в совет Всадников, поэтому она тоже слушала доклад разведчика. И когда он закончил, свечи, казалось, стали отбрасывать больше теней. Ничего не поделаешь. Войско для защиты Дамара уже собрано, планы войны с северянами построены.

Описать внешность ужасного предводителя демонов разведчики не могли. Ни один дамарец не дерзнул подобраться нему достаточно близко из-за приписываемой вожаку северян жуткой способности чуять чужую кровь по запаху.

Теперь слову Корлата повиновались сотни верховых. И они казались огромной армией, пока ехали, оставляя восточные горы по правую руку. Еще несколько сотен присоединятся к ним, когда южное войско доберется до широкой равнины перед ущельем. Но не более.

Ехавший рядом Иннат произнес словно между прочим:

– Верховых у северян меньше половины, и немногие из них на лошадях, и лишь единицы могут равняться с худшими из наших. Стало быть, наше число можно по меньшей мере удвоить, только за счет коней. Ибо они дамарцы и будут сражаться за Дамар так же яростно, как люди.

– Да, – отозвалась Харри.

Днем останавливались ненадолго, ослабляли подпруги, чтобы дать коням подышать, и ели хлеб и сушеное мясо, запивая водой. По ночам разбивали лагерь под защитой кустов и выступов сланца и разжигали неприметный костерок, только чтобы выварить ужасное сушеное мясо до чуть более съедобного состояния. Потом заворачивались в одеяла и засыпали, не сходя с места. С ними шли несколько охотничьих котов и с дюжину собак, но сейчас некогда было использовать их умения. Наркнон следовала за Харри по пятам и скоро опять начала охотиться самостоятельно и приносить кое-что из своей жуткой добычи к изголовью подруги. За время похода Матинов котелок прославился тем, что в нем, единственном из всех, наверняка имелось свежее мясо.

Ночи стояли ясные и тихие, и предсказатели погоды не обещали внезапных шквалов. Окраины Дамарских гор славились непредсказуемой погодой. Запертые крутыми склонами в узком ущелье, горные грозы внезапно находили путь на более плоские земли, где могли бесноваться в свое удовольствие.

Корлат не пытался сразу попасть в сердце северных гор и ущелье Бледфи. Его войско пересекло узкий гребень за Городом и рысью двинулось вдоль изгиба гор, по кислой песчаной траве и каменному крошеву. Поначалу рельеф вынуждал их ехать почти прямо на север, затем они стали все больше забирать по дуге к западу, и вскоре ехать вечерами уже приходилось против солнца. Часто по утрам, пока вокруг еще лежал туман, сползавший в лагерь с горных отрогов, откуда ни возьмись появлялись группки всадников или даже одинокие верховые. Но Корлат, казалось, всегда ждал их, и они всегда знали, что сказать караульным, чтобы пройти. Таким образом ряды армии понемногу росли. Время от времени Харри слышала среди незнакомцев женские голоса, и это ее радовало. Она часто потирала пальцем синий камень в рукояти Гонтурана и думала о мече, который не мог носить мужчина.

– Мы не ожидали увидеть столько женщин, – как-то сказал ей Матин. – Немногие сражались вместе с нами на людской памяти, хотя во времена Аэрин было по-другому. Но я думаю, многие отцы отпускают к нам своих дочерей, которые и не помышляли о войне, пока не услышали о Харизум-сол и возвращении Гонтурана.

Со многими женщинами Харри познакомилась. Особенно после разговора с Матином, поскольку начала чувствовать некоторую неловкую ответственность за них. Несколько раз видела Сенай – та носила починенный кушак с гордостью. Харизум-сол спрашивала у женщин их имена, когда выпадал случай, и они торжественно отвечали. И часто выказывали ей уважение, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. И ни одна не спрашивала, как ее зовут, даже когда Харри ходила без Гонтурана и выглядела как любой взъерошенный солдат. Ее знаменитые волосы были убраны под шлем.

Большинство тех, кто примкнул к войску Корлата уже в походе, не носили ни меча, ни кушака. Эти люди провели всю жизнь в собственных деревнях, на собственных фермах или в собственных лавках и никогда не посещали Лапрунские игры. При этом они не считали себя обделенными.

Однажды вечером войско спустилось в небольшую долину, где их ждало около сотни незнакомцев, все верхами, с несколькими вьючными лошадьми и охотничьими зверями. Корлат выехал вперед с громким приветствием, и такой радости Харри не слышала в его голосе с того дня, как они выступили на север. Всадник во главе отряда выехал ему навстречу, они схватили друг друга за плечи, а их кони неловко столкнулись боками и скосили друг на друга глаза. Затем от нового отряда отделился третий всадник и присоединился к Корлату и его другу.

– Мурфот и его сын Терим, – пояснил Матин Харри на ухо. – Мурфот – один из друзей старого короля, хотя старше нынешнего всего лет на десять, не больше. Он мог бы стать Всадником, если бы пожелал, но предпочел остаться дома и присматривать за своими землями, и у него весьма неплохо получилось. Некоторые из наших лучших коней – от него, а уж о кормовом зерне и говорить нечего.

– Мы, Всадники, – вставил Иннат, сидевший по другую сторону от нее, – как ты могла заметить, в основном четвертые сыновья, так или иначе без гроша. Или неисправимые бродяги вроде Матина. Но Мурфот теперь, когда пришел на помощь своему королю, может привести с собой восемьдесят человек. – В голосе Инната, при всей его беспечной гордости, прозвучала почти тоска.

Харри припомнила отцовские слова: «Понимаешь, у тебя нет ни гроша». Казалось, десятки лет прошли с тех пор.

Терим оказался ровесником Харри и, когда они с отцом пришли посидеть у королевского костра, подошел к ней и опустился на землю рядом, скрестив по-горски длинные ноги. Она посмотрела на гостя, а он посмотрел на нее. Взгляд у него был вопросительный и, к ее смущению, с оттенком почтения.

– Я победил на Лапрунских играх три года назад, – сообщил юноша, – но, когда пришла очередь биться против Корлата, я и за меч как следует взяться не успел, а мой кушак уже оказался на земле. – Он стукнул кулаком по рукояти меча. Клинок звякнул, воткнувшись в землю. – Отец все равно дал мне Тексун. Говорит, никто никогда не мог держать меч против Корлата. Однако тебе это удалось. – Глаза его сияли в свете костра.

Харри задумчиво провела пальцем по аккуратному шву на своем кушаке, тщательно наложенному под обещанным руководством Матина.

– Я его не узнала… мне в голову не пришло. И он позволил мне скрестить с ним клинки. И когда я поняла, что он все это время поддавался, я… взбесилась… – Она помолчала. – Я сама удивилась.

Она нахмурилась, припомнив ужасную головную боль, терзавшую ее бульшую часть того дня, а затем еще более ужасную тошнотворную дрожь. Казалось, она началась за глазами, где гнездилась боль, и прокатилась по всему телу, когда она срезала шарф и увидела лицо своего противника. Хотя никто не назвал ее багой за порез в уголке Корлатова рта.

Она встретила взгляд юноши несколько сочувственно и призналась:

– Не такой приятный опыт, как может показаться.

Терим негромко фыркнул от смеха:

– Да уж, верю.

А Харри взглянула через костер туда, где Корлат сидел с Теримовым отцом, и обнаружила, что король наблюдает за ней. Интересно, слышал ли он ее последние слова?

11

В долине, где они встретили Мурфота, поставили первый нормальный лагерь. В ту ночь все охотничьи звери вышли на промысел, и все, а не только отдельные Всадники получили свежее мясо на ужин. Поставили и королевский зотар. Хотя королевским в нем был только размер. Сшит он был из простой ткани тускло-песчаного цвета, и дверью ему служил всего лишь матерчатый клапан. Внутри имелось несколько ковров, крюки на боковых шестах для ламп, но и все. Хотя над шатром гордо развевалось черно-белое знамя. Король с Мурфотом и большинство Всадников, включая Инната и Матина, спали в зотаре, Харри долго лежала без сна, прислушиваясь к дыханию остальных. Когда над головой нет отражающего звук потолка, дыхания соседа не слышно. Она скучала по звездам.

На следующее утро завтракали за длинным столом, таким же, как тот, за которым она впервые увидела Всадников. Собрались все те же и еще несколько человек из присоединившихся к войску в последние дни. Корлат объяснил ближайшие задачи. Они снова заберутся в горы и выйдут на высокое плато, где лежит Озеро Грез и где живет Лют. «Лют?» – подумала Харри. Хребет достигал наибольшей ширины там, где круче всего уходил на запад. Большая часть войска в горы до самого места встречи не полезет, но растворится в лесу маленькими группами и притворится невидимой. До сих пор Корлат и его разведчики полагали, что их не выследили. Харри моргнула и задумалась, не являлись ли утренние туманы, целыми днями висевшие в виде некоей тусклой дымки, не просто причудами местной погоды. Сам Лют, как ей рассказал в перерыве Матин, пока слуги вносили горячий маллак, умеет видеть такое, что не в силах понять даже Корлат, и король хотел встретиться и поговорить с ним. Однако Лют никогда не покидает своих земель, поэтому искать его необходимо там.

– Лют утверждает, что воздух низин сбивает его с толку, – сказал Матин и неровно, по-горски пожал плечами. – Нам не понять. – Он взял свою чашку.

– Да, но кто такой этот Лют?

Наставник рассматривал ее со своим фирменным непроницаемым лицом.

– Никто не знает. Лют – это… некто, живет в горах, видит вещи – вроде того, как видят некоторые из нас, когда мы пьем Милдтар. Он здесь уже очень давно. Никто не помнит, когда Лют пришел или когда он не жил на своей горе.

– А Озеро Грез?

Старый воин уставился в чашку.

– В Озеро Грез впадает родник, и вот из него-то и берут Воду Видения. Но порой вода в этом роднике оказывается просто водой, и никто не знает почему. Хотя считается, что Люту это известно. Вода, испитая из Озера Грез, не дарует Видений, как истинный Милдтар, но она и не просто утоляет жажду.

Харри вздохнула.

Корлат вкратце изложил вновь прибывшим план кампании. Северяне должны по необходимости выбрать широкий проход в горах, ведущий на большую центральную равнину, а затем в голую пустыню Дамара. Это единственное ущелье, где хватит места для прохода громадного войска. Ущелье находилось чуть к западу от изгиба, где протянувшийся с севера на юг хребет Ильдик переходил в идущие с востока на запад Хорфельские горы. Когда последние ряды маленькой армии Корлата соберутся в долине у смычки двух хребтов, они поскачут так быстро, как смогут нести кони, к устью того прохода и приготовятся схватиться с врагом среди пустых деревень и оголенных полей Дамара.

Последовало молчание. Все в королевском шатре понимали, что силам Корлата не победить северян. Также вряд ли они смогут удерживать их достаточно долго, чтобы захватчики решили, будто Дамар не стоит потраченных усилий, и убрались восвояси. Защитникам оставалось лишь надеяться, и они действительно на это надеялись, что они сумеют нанести северной армии серьезный урон и у врага не останется сил сдавить весь Дамар железной хваткой, как того хотелось Турре. Тогда тайные отряды мятежных горцев сумеют укрыться в горах или под защитой келара в Городе. Если это удастся, никакая цена не покажется чрезмерной, ибо они сохранят для себя будущее.

Харри неловко сглотнула. Она и раньше слышала от Корлата о предгорьях, в которые переходил проход в горах и где предполагалось расставить войско. Теперь она напряглась и вызывала в памяти все свои познания в Дамарской географии. У нее закралось неприятное ощущение, словно все о чем-то забыли. Причем о таком, о чем забывать нельзя. Окончательное решение Корлат рассчитывал принять на месте. Казалось, и он, и все собравшиеся знали точное расположение каждого фермерского дома, каждого камня и травяной кочки в тех краях. Никто не опускался до взгляда на карту. Харри сосредоточилась. Она почти видела карту Дарии в Резиденции, очень скудную в восточной части. Островитяне едва признавали существование гор, скрывавших королевский Город. Сам Город считался одной из местных легенд Джека Дэдхема. Но насчет запада карта отличалась высокой точностью… Ага!

Корлат умолк. Мурфот что-то сказал, последовала новая пауза, и тут Харри вклинилась, робко, но упрямо:

– Сола, а что с проходом к северо-западу от… от поста Чужаков? Он узкий, но не настолько… северяне вполне могут послать через него отряд нам в тыл.

Корлат нахмурился:

– Пусть себе берут город Чужаков… возможно, это займет их достаточно надолго. Даже Чужаки попытаются остановить их, когда те окажутся на пороге.

Повисла жесткая тишина. С каждым словом Харри словно рубила лунки в замерзшем озере.

– Они с куда большей вероятностью сумеют остановить врага, если их предупредить.

Проруби не получилось. Лед ощутимо потолстел. Она не хотела демонстративно класть руку на рукоять меча, но тайком прижала ее локтем и выпрямилась.

– Их предупреждали, – уронил Корлат.

Девушка взглянула ему в глаза и увидела поднимающуюся в них золотую волну. Боги, чего стоила ему бесплодная беседа в Резиденции! Однако он не спалил гнездо Чужаков дотла этим своим золотым взглядом, хотя мог бы. Поэтому Харри моргнула и продолжила:

– Полковник Дэдхем послушал бы тебя. Ты не знал, что северяне уже выступили… тогда. Теперь ты знаешь точно. Проход узок. Джек мог бы удерживать его для тебя сколько угодно… но не сможет, если они успеют пройти раньше и направятся, куда им вздумается.

От страха, а может, и от гнева она повысила голос. Что движет Корлатом, кроме упрямой гордости, оскорбленного самолюбия абсолютного правителя этой маленькой страны? Чего ради он готов пожертвовать шансом выиграть чуть больше времени? Как мало она, в конце концов, знает о нем и о Дамаре. Всадница, не способная зрительно представить каждый желтый листик корфа перед великим проходом в горах. И однако, она видела, не могла не видеть угрозу, которую представлял этот второй, узкий проход. Угрозу, старательно игнорируемую королем и командующим армией. Она не понимала, как так можно. Она родилась среди другого народа и понимала другие вещи.

– Нет, – отрезал Корлат.

Слово грянуло ударом топора, и глаза короля превратились в желтые топазы. Прекрасно зная, чем грозит подобное поведение, Харри уставилась на него в ответ. «Ты, великий задира!» И пусть от усилия выдержать его взгляд пот стекал ручьями, локтем она отчаянно прижимала Гонтуран. Твердый край синего камня впивался под ребра и подбадривал ее. Затем король резко отвел взгляд, направил его на клапан шатра и крикнул, хотя редко кричал, и принесли свежий маллак и фрукты к нему. По льду побежали нервные трещины разговоров. Но Харри сердито уставилась в свою кружку и не давала втянуть себя в общую беседу. Она слушала, как бьется сердце, и пыталась понять, не совершает ли она предательства. И если да, то по отношению к кому?

На следующее утро тридцать пять верховых во главе с Корлатом выехали вверх по тропе к владениям Люта. Харри, по-прежнему мрачноватая, трусила последней. Остальное войско сначала свернуло лагерь, а затем растворилось в кустах у подножия гор, забрав с собой охотничьих зверей и вьючных лошадей. Корлат и его маленький отряд дождались, пока не скроется последний воин. Они оценивали незаметность исчезновения и следили, не осталось ли слишком явных троп, пробитых в подлеске. Несколько фликов вспорхнули из кустов, но это был единственный признак того, что здесь кто-то прошел. Корлат и другие люди в его войске, способные управлять погодой, могли быть довольны. Харри наблюдала за происходящим и чувствовала, как по спине, несмотря на жару, ползут холодные пальцы. Туман, преданно и верно служивший им до этой минуты, начал мягко рассеиваться. Небо оказалось синее и ясное. Бритти разразились песней, и девушка подняла глаза в надежде высмотреть крохотное коричневое пятнышко, выписывавшее безумные зигзаги у них над головами. Корлат послал своего красного коня вперед, и тридцать четыре всадника и одна строптивая охотничья кошка последовали за ним.

Харри плелась в хвосте. Прошлой ночью ей не давали спать думы о северо-западном проходе и Джеке Дэдхеме. Перед глазами стояло лицо полковника, когда тот смотрел на вылетевшего из Резиденции Корлата, и лицо самого Корлата при словах: «Пусть себе берут город Чужаков – это их займет».

Наверняка ведь есть причина, почему никто из горцев не считает этот проход в Дамар достойным внимания? Но в чем же она заключается? Хоть бы этот Лют проявил здравый смысл. Может, его хрустальный шар, или что там у него, скажет: «Берегись северо-западного прохода! Берегись!»

И опять-таки, вдруг не скажет? Ну, Харри, какие у тебя будут предложения?

Она не знала. Взгляд ее прикипел к ушам Золотого Луча, к тропе, видневшейся между ними, и темно-серым задним ногам Иннатовой лошади, трусившей впереди. Кусты уступили место деревцам, а деревца большим деревьям, и наконец кавалькада оказалась в лесу, пропитанном древностью. Даже воздух казался старым на вкус. К началу вечера все дамарцы спешились и зашагали рядом со своими потемневшими от пота конями по крутому, неровному склону. Харри тяжело дышала, но старалась делать это тихо. Корлат, наверное, никогда не запыхивается. У Цорнина покраснели ноздри, но уши стояли торчком, как всегда, и он время от времени нежно терся носом о хозяйский затылок, просто на случай, если она вдруг подумала не о нем. Наркнон пятнистой тенью шныряла поблизости. На фоне таких высоких и величественных деревьев Харри верилось, что ее усатая подруга не больше домашней кошки. Вот подойдет приласкаться, начнет виться вокруг ног, а Харри подхватит ее одной рукой и посадит на плечо.

Кроны располагались на головокружительной высоте. Полумрак мог объясняться и закатным часом, но, скорее всего, под сенью этих деревьев никогда не было светло. Отряд двигался молча, никто не разговаривал, стук копыт приглушали мох и палая листва. Харри позволила себе отвлечься от бесконечного мысленного кружения вокруг северо-западных проходов и подумать о тропе. Та оставалась довольно чистой, никому не приходилось подныривать под нависающие ветви или пробиваться сквозь разросшийся кустарник, но пользовались ею столь редко, что под ногами нарос толстый и ровный слой мха. «И он остался ровным после того, как по нему протопали тридцать лошадей и тридцать пешеходов», – думал тридцать первый пешеход, с любопытством ковыряя его ногой. Крепкий мох. Может, Лют в свободное время увлекается ботаникой?

К ночи Харри продолжала переставлять ноги только благодаря Золотому Лучу. Она попробовала положить руку ему на спину, но получалось слишком высоко и неудобно, а по гладкой шкуре потная ладонь постоянно скользила, поэтому девушка вцепилась коню в гриву. Даже он слегка повесил голову, а присутствие остального отряда угадывалось только по тихому поскрипыванию седел, да Иннатова лошадь порой взмахивала хвостом в сумраке впереди.

Харри шагала, закрыв глаза, под веками от усталости мелькали цветные пятна. Затем, к ее смятению, пятна начали складываться в узоры, а ей уже не хватало сил открыть глаза и разогнать их. Ей виделся рыжеволосый всадник на белом коне. Конь был старый, седой, на морде у него четко проступали тонкие кости. Он едва заметно припадал на правую заднюю, но шею изгибал по всем канонам и хвост держал высоко. Всадник ехал, угрюмо расправив плечи, ноги же стискивали бока лошади, а не лежали свободно. Перед ними на горизонте разливалась красная дымка, алая, но не похожая ни на рассвет, ни на закат. Они направлялись к ней, и свет вспыхивал на цепи на шее у всадника, на волосах и на привязанном к седлу шлеме и на конских боках. Харри гадала, куда они направляются, откуда они пришли. Местность могла быть и Дамаром. Равно как и любой другой страной.

Белый конь пылал. Вот он перешел на рысь текучей сияющей волной… Харри сообразила, что свет пробивается сквозь веки, и неуверенно разлепила их. Они приближались к поляне, обрамленной факелами. Корлат остановился и заговорил с мужчиной ростом с себя, но поуже в плечах. Волосы у человека были желтые. Иннат въехал в освещенный круг, а Харри следом за ним. Она старалась не спотыкаться и пожертвовала самолюбием, лишь бы не убирать руки с Цорниновой гривы. Лица стоявших поблизости были такие же измученные и осунувшиеся. Как ни странно, это придало ей сил. Она уронила руку и расправила плечи. Золотой Луч повернул голову и положил подбородок ей на плечо.

– И кто тут кого подбадривает? – прошептала она, а Наркнон тут же уселась Харри на ноги и боднула ее руку головой, как бы говоря: «Я!»

Кто-то знал дорогу. Пока Корлат заканчивал разговор с желтоволосым человеком, остальные Всадники следовали за кем-то еще… куда-то, где можно лечь, отчаянно мечталось Харри. Проходя мимо, она украдкой бросила взгляд на короля и осталась довольна: у Корлата запали глаза и проступили скулы. Хотя, может, просто свет факелов так падал…

Когда она проснулась, солнце стояло высоко, и с минуту Харри не понимала, где находится. Первой мыслью было, что она пропустила завтрак и отец станет дразнить ее, мол, опять засиделась за работой заполночь. Затем она припомнила, с застарелой болью в сердце, что она в Дарии с Ричардом… нет, в Дамаре с Золотым Лучом и Наркнон, растянувшейся у нее поперек ног. И Корлатом. И Гонтураном. Во время сна и в первой сумятице пробуждения рука ее снова лежала на рукояти меча. Теперь ее пальцы узнали, чего касаются. Девушка передернулась, вздохнула и села.

Она находилась в длинном узком зале примерно с дюжиной низких кроватей. Высоко над головой узкие, но близко расположенные окна впускали потоки солнечного света. Харри лишь смутно помнила, как пришла сюда, оставив Цорнина в стойле, расседланного и счастливого перед полными яслями зерна и охапкой сена. И как упала в постель и заснула, не успев донести голову до подушки. Большинство коек в комнате еще оставались заняты. Зал был выстроен из больших блоков необработанного серо-белого камня. Того же камня, подумалось ей, как и в большей части Корлатова Города. В прохладном воздухе витал чистый и резкий аромат молодой листвы.

В обоих торцах помещения имелись двери. Если встать в изножье кровати, можно было разглядеть соседние покои. Плиты пола холодили пятки. Харри уселась обратно на край постели. «Настоящая кровать!» – восхищенно подумала она и с минуту разглядывала подушку. Затем с сожалением вздохнула и натянула сапоги. Наркнон открыла один глаз и закрыла снова. Залы по обе стороны выглядели очень похоже на тот, где она проснулась, и так же полнились закутанными в темные одеяла спящими телами. Посередине стены, противоположной окнам, имелась еще одна дверь. В нее-то Харри и вышла.

Она очутилась в просторном зале, выше древних деревьев в лесу, через который она недавно плелась в изнеможении. Окна, прорезанные в самой верхней части стен, выходили на крыши более низких спальных покоев. На одном конце бескрайнего пространства помещался очаг. В любом не столь обширном помещении он выглядел бы чудовищным, здесь же казался вполне уместным. Перед очагом стояло несколько массивных деревянных кресел, а за ними длинный стол на козлах. В остальном помещение пустовало. Двери в стене напротив очага стояли распахнутые навстречу солнечному свету, птичьему пению и шелесту листвы. Харри взглянула на потолок. Как ни странно, громадность каменного пространства не подавляла, но скорее вызывала ощущение умиротворения, покоя и отдохновения.

Довольная уже тем, что чувствует себя не такой усталой, как накануне, Харри постояла, позволяя себе поддаться этой расслабленности. Впервые с момента стычки с Корлатом мысль о северо-западном проходе покинула ее сама. Не пришлось напрягаться и отпихивать ее в сторону. Даже знание о надвигающейся войне, о ее роли в первой битве не тревожило сейчас Всадницу. Все это вернется, и очень скоро, но она подумает об этом потом. А сейчас она улыбнулась. Получилось не очень.

Харри оторвала взгляд от потолка и перевела его на очаг. Сон и покой – это, конечно, очень хорошо, но тут пахло едой, а она проголодалась.

В одном из больших деревянных кресел сидел тот самый мужчина с желтыми волосами, что накануне разговаривал с Корлатом. Она не замечала его, пока не подошла совсем близко. Шаги ее мягко затихли. Никакое зловещее эхо не побежало вверх по стенам, заглушая птичьи голоса. Харри остановилась. В пещере очага горел крохотный огонек, едва в две ладони шириной. Над ним висел на цепи большой серебряный котел, а на табурете рядом стояла стопка глубоких серебряных мисок и лежала груда блестящих серебряных ложек.

– Завтрак? – предложил желтоволосый человек. – Я-то уже. Ешь сколько хочешь. Могу похвастаться, получилось весьма неплохо, хотя, должен признать, я не привык готовить на такую ораву. Счет картофелинам, уже положенным в котел, начинаешь терять после первой охапки.

Харри уселась с миской в руках, чувствуя, что официальные представления нежелательны. Если она попытается изобразить общепринятую вежливость, хозяин только посмеется. Как же хочется есть! Она села, а мужчина извлек из-за спинки своего кресла кожаный бурдюк и налил из него в кувшин, стоявший, оказывается, у его ног. Кувшин он протянул гостье:

– Козье молоко.

На поверхности плавали коричневые пятнышки специй. Харри улыбнулась уже не так скованно.

За едой она разглядывала хозяина, и хотя тот не подавал виду, но явно знал об этом. Он неотрывно смотрел на пляску крошечных язычков пламени под котлом, словно говоря: мол, любуйся сколько влезет. С его стороны это было такой же любезностью, как накормить.

Харри помнила, какой он высокий. Сидя, он казался еще выше, из-за стройности. Руки покоились на подлокотниках кресла, но длинные пальцы не помещались на их закругленных головках, а колени выступали за край глубокого сиденья на несколько дюймов. Из-под темно-зеленой туники выглядывала коричневая сорочка с длинными и широкими рукавами, собранными на запястьях золотыми лентами. Он носил высокие сапоги бледной кожи, закрывавшие колени, а сверху их прикрывал подол туники. Туника имела разрезы по бокам до пояса, и узкие штаны под ней совпадали по цвету с лентами. Кушака он не носил, узкая полоса темно-синей ткани пересекала его грудь крест-накрест и один раз оборачивалась вокруг талии, концы ее украшали кисти, полуночно-синие с золотым проблеском. На шее висела цепь с огромным темно-красным камнем.

Он задумчиво уставился в огонь. Нос у него был длинный и прямой, а губы тонкие. Глаза под тяжелыми веками – синие. Ярко-золотые вьющиеся волосы закрывали воротник и уши, хотя бороду он брил. «Он должен бы выглядеть молодым, – подумала Харри, – а не выглядит. Но и старым не кажется».

Хозяин обернулся к гостье, когда она поставила миску и чашку, и улыбнулся.

– Ну? Я вовремя перестал подкидывать картошку?

Золотистый горный картофель обладал душистым ароматом, в отличие от бледной островной разновидности, которую Харри послушно, но без энтузиазма ела в детстве. А тут его еще самым удовлетворительным образом смешали с нежной белой рыбой, послужившей основой варева. Она впервые ела свежую рыбу, с тех пор как покинула отцовское имение, где нередко приносила ужин, проведя несколько часов на берегу пруда. Однако воспоминание об этом не породило нервной ряби чувств по поводу прошлого и будущего, и это порадовало девушку.

– Да, – спокойно отозвалась она.

Глаза их встретились, и он спросил, словно приходился ей старым другом или отцом:

– Ты счастлива?

Харри задумалась. Взгляд ее, блуждая, оторвался от собеседника и успокоился на кончике Гонтурана, прислоненного к ее креслу. Она не задумываясь накинула перевязь с мечом, как только встала с постели.

– Да не особенно. Хотя сетовать на горькую судьбу не тянет. – Она помолчала, перебирая в голове мысли, неотвязно сопровождавшие ее с тех пор, как она оставила прежнюю жизнь в виде свертка поперек холки Огненного Сердца. – Просто я не понимаю, что делаю и почему, а жить все время только текущим моментом как-то неуютно. Нет, я знаю, невозможно видеть все, что было и что будет. Но мне-то видно еще меньше. Это как находиться с завязанными глазами в комнате, где все остальные зрячие. Наружу не выглянуть никому, но все прочие видят хотя бы комнату. Очень хочется снять повязку.

Мужчина улыбнулся:

– Резонное желание. Никто не живет больше чем на несколько мгновений в обе стороны. Даже счастливчики или горемыки, способные видеть, как сложится будущее. А может, именно они острее всего чувствуют текущий момент. Но спокойнее иметь некое представление о… вероятности выбора, да?

– Да, – вздохнула она, постучала пальцем по рукояти Гонтурана и подумала о рыжеволосом всаднике на белом коне.

Он явно знал, куда направляется, хотя, судя по его виду, знание это не доставляло ему радости.

– Не ему – ей, – поправил хозяин дома. – Леди Аэрин. Пора бы уже узнавать ее – ты видела ее достаточно часто.

Харри заморгала.

– Ты носишь ее меч и скачешь навстречу судьбе, выбранной не совсем тобой. Неудивительно, что она решила некоторым образом сопровождать тебя. Она о судьбе много знает.

Неудивительно ему! А ей – удивительно. На самом деле Харри предпочла бы продлить это удивление. Она позволила себе чуть-чуть подумать об Островах с их заросшими травой широкими низкими холмами и синими реками. Единственным известным ей мечом там была незаточенная отцовская парадная шпага, которую ей запрещалось трогать, а песок встречался только на взморье. Девушка пришла в себя, глядя на серебряный котел над крохотным огнем.

– Боюсь, утешительные предсказания не по моей части. Приятно, когда удается успокоить человека, обрисовав ему будущее, и я всегда наслаждаюсь этим, насколько возможно, поскольку случается такое нечасто. Но тебе я могу сказать даже меньше, чем другим, и это уязвляет мою гордость. – Рука его сомкнулась на темном камне у него на шее, и свет камня просочился сквозь пальцы, словно тот горел огнем.

Она испуганно взглянула на хозяина этого странного места.

– Ты уже начала видеть трудности предстоящего тебе вскорости выбора. И неведение относительно его причин отнюдь не облегчит тебе задачу. – Голос его зазвучал нараспев, красный свет камня пульсировал, словно сердце, тяжелые веки почти закрыли глаза. – Черпай силу в своей цели. Ты поймешь, что должна делать, если позволишь себе понять. Верь своему коню и кошке, которая следует за тобой. Лучше их нет, и они любят тебя. И верь своему мечу, ибо в нем заключена сила столетий и он давно ненавидит то, что ты только учишься ненавидеть. И верь леди Аэрин, которая навещает и поддерживает тебя, веришь ты в это сейчас или нет. И верь дружбе. Друзья тебе понадобятся, ибо в тебе сошлись два мира. Никто не стоит с тобой на обеих сторонах, поэтому ты должна учиться слушаться собственных советов и не бояться странного, если убеждена в его правильности. – Он открыл глаза. – Незавидное положение – служить мостом, особенно мостом с видениями. Мне следовало догадаться.

– Ты ведь Лют, да?

– Да. Я отдельно просил Корлата привести тебя, хотя уж кого-кого, а Всадников он берет с собой всегда. И я знал, что тебя сделали Всадником. Я нечасто прошу о ком бы то ни было. Тебе следовало бы почувствовать себя польщенной.

– Я вижу два мира, между которыми нахожусь, – сказала она, пропустив его слова мимо ушей, – хотя по-прежнему не понимаю, почему второй решил подняться и сцапать меня…

– В следующий раз спроси полковника Дэдхема, – вставил Лют.

– В следующий?.. Но… – проблеяла она, пораженная и сбитая с мысли.

– Ты собиралась задать мне важный для тебя вопрос и старалась привести мысли в порядок, когда я тебя перебил, – мягко подсказал Лют, – хотя я все равно не смогу на него ответить. Я же говорил, плохой из меня утешитель.

– Каковы твои два мира? – спросила она и почти взяла вопрос назад, тут же продолжив: – Но если ты не можешь на это ответить, то почему я спросила? Ты слышишь все мои мысли?

– Нет. Только те мысли-стрелы, которые вылетают с особой яростью. Твой разум организован лучше, чем у многих. С большинством людей разговаривать тяжело. У них вообще отсутствует контроль над мыслительным процессом. Постоянный шквал, словно на тебя нападают колючие кусты или стадо котят лезет вверх по твоим ногам, цепляясь всеми коготками разом. Наверное, это очень эффективная защита от чтения мыслей – где тут вычленить отдельную колючку?

Харри невольно рассмеялась:

– Иннат говорил, ты живешь здесь, высоко и далеко, потому что воздух низин затуманивает твой ум.

– Довольно близко к истине. Играть загадочного оракула в горной твердыне не так-то просто, но я счел это необходимым.

Корлат, например, когда у него что-то на уме, способен сбить меня с ног на расстоянии вытянутой руки. Он часто приглашал меня пожить у него в тюрьме, которую он зовет Городом. Мол, мне там понравится, ведь он выстроен из того же камня, что и здесь. – Лют обвел рукой зал. – Нет, спасибо. – Он улыбнулся. – Корлат не любит каменные стены своего Города и потому не понимает, почему я люблю свои стены. Для него они одинаковы. Но он изучил меня достаточно хорошо и потому не настаивает и не обижается.

– Если ты находишь Корлата невыносимым только на расстоянии вытянутой руки, то я тебе не сочувствую, – с грустью сказала Харри, и он рассмеялся.

– У нас, утешителей, свои методы сопротивления. Но я непременно передам ему твои слова.

Она помрачнела.

– Лучше не надо. Боюсь, мы… не в лучших отношениях в данный момент.

Лют побарабанил пальцами по деревянному подлокотнику.

– Да, я подозревал об этом и огорчен, ибо вы нуждаетесь друг в друге. – Он еще побарабанил. – По крайней мере, он нуждается в тебе, и поверить ему – не самое худшее, что ты можешь сделать. – Он потер лоб. – Хотя временами он бывает упрям, тут ты права. – Пауза. – Аэрин тоже была немного такая, но и на тебя походила… Аэрин очень дорога мне. – Он слабо улыбнулся. – Учителя всегда хвалятся учениками, отправляющимися на великие дела.

– Аэрин? – переспросила Харри. – Аэрин?! Леди Аэрин, носившая вот этот меч? – Она стукнула по рукоятке Гонтурана.

– Да, – мягко ответил Лют. – Та самая рыжеволосая Аэрин, которая смущает тебя видениями. Ты спрашивала меня о моих двух мирах: наверное, можно сказать, что это прошлое и настоящее.

Спустя долгое холодное мгновение Харри сказала:

– Почему ты просил Корлата привести меня?

– Я же тебе уже сказал. Знал, что он нуждается в тебе, и хотел выяснить, не являешься ли ты хрупким сосудом.

Харри глубоко вздохнула:

– И?..

– Думаю, ты прекрасно справишься, – улыбнулся Лют. – И это куда более прямолинейный ответ, чем человек вправе ожидать от оракула. Я перестану чувствовать себя виноватым перед тобой.

* * *

Корлат и его Всадники провели в доме Люта два дня. Кони паслись на широком лугу – единственной полосе залитой солнцем зелени на день пути от заросшей лесом долины, где поселился маг. В первое утро Харри увидела, как Золотой Луч несется по полю, вскинув голову и задрав хвост – и явно позабыв о тяжком пути в гору. Он галопом подскакал туда, где, прислонившись к косяку открытой конюшни, стояла хозяйка. Внутри несколько коней задумчиво жевали сено.

– Ты меня утомляешь, – рассеянно сказала Харри, думая о беседе с Лютом. – Тебе надо копить силы, а не носиться вокруг, словно дикий жеребенок. – Цорнин сунул ей нос под подбородок, нимало не раскаиваясь. – Ты соображаешь, что нам вскоре придется пройти все по новой? А потом идти дальше, и дальше, и дальше? Тебе следует отдыхать. – Золотой Луч прикусил ее ухо.

Остальные Всадники и еще пятнадцать верховых медленно выползали из высокого каменного дома. Наблюдая за товарищами, Харри пыталась определить, имел ли кто из них столь же поразительную беседу с хозяином дома, но угадать не могла, а спросить стеснялась. Все они выглядели полусонными, словно тяготы пути сюда в сочетании со сладостной безмятежностью Лютовых владений не позволяли загрубевшим в седле воинам испытывать иные ощущения, кроме приятной сонливости. Впервые с тех пор, как они покинули Город, им выпал полноценный отдых. Они улыбались друг другу, опирались на мечи и даже коней своих драгоценных обихаживали небрежно, словно зная, что здесь они лошадям не нужны. Наркнон, насколько Харри могла судить, вообще не трогалась с ее постели. Она просто вытянулась, когда подруга встала, и неохотно позволила спихнуть себя в сторону, когда та вернулась. Харри же с удивлением заметила, что, хотя и чувствует витающую в воздухе сонливость, но может без труда сопротивляться ей.

Корлат расхаживал повсюду в своей обычной энергичной манере. Если беззаботность и пыталась окутать его, то получалось у нее плохо. Он ничем не отличался от себя всегдашнего, хотя и не удивлялся состоянию спутников. Харри старалась не попадаться ему на глаза, а он если и заметил это, то виду не подал. В основном он разговаривал с Лютом, когда ей доводилось увидеть их вместе. Харри с интересом отмечала, что король говорит гораздо больше, чем его собеседник… или бормочет про себя. И явно что-то неприятное, поскольку он часто хмурился.

Два дня стояла ясная и солнечная погода. Днем было достаточно тепло, и Всадники купались в пруду на краю конского выгона, а ночью становилось довольно прохладно, и одеяла в спальнях дарили уют. Факельный круг за передними воротами больше не зажигали. Лют радушно поприветствовал гостей, но не видел необходимости в дальнейшей иллюминации.

На второй день после обеда Харри пошла вдоль ручья, вытекавшего из купального пруда, и после недолгого сражения со спутанными ветвями и спотыкания о невидимые кочки вывалилась из подлеска на неподвижный серебряный пляж, окаймлявший широкое озеро. Озеро Грез. Ручей, покинув опушку, прекратил журчать, безмолвно скользил по серебряному песку и нырял в воды озера. Харри подошла к кромке воды и села, глядя на озерную гладь. Рядом послышались шаги, она подняла голову и увидела Люта.

– Тут тропинка есть. Хоть спросила бы. – Он нагнулся и вынул веточку из ее волос и еще одну снял со спины. Затем опустился на песок рядом с ней. – Я покажу, когда обратно пойдем.

– Ты живешь здесь один? – спросила Харри, извлекая листик из-за ворота сорочки.

– Нет, но мои домашние еще застенчивее, чем я, и имеют склонность отступать в подлесок, когда ожидаются гости. А гостей бывает много – время от времени.

– Оракул, смотрю, популярен, – улыбнулась Харри.

Лют улыбнулся в ответ, но кривовато.

– Да. Думаю, моих товарищей в такие моменты гонит прочь личное смятение. Они сами обладают долей келара и Видения.

Он, похоже, не расположен был продолжать, и Харри сменила тему:

– А все, кто приходит сюда, ведут себя так, словно наполовину спят?

– Опять-таки нет. Мы с друзьями, как правило, вполне бодры. Однако, да, большинство гостей находят это место сонным. Я такую репутацию, гм, поощряю, поскольку от этого их мысли тоже делаются сонными и от них легче уворачиваться.

– Поощряешь? – переспросила Харри.

– Ну, тебя же не клонит в сон, правда? – отозвался Лют. – Источник Милдтара окрашивает все здешние воды. А воздух, проходя над Озером Грез, сам несет некоторую сонливость. Только у тех, в ком самом много келара, не начинают слипаться глаза от этого легчайшего прикосновения Воды Видения. Такие, как ты. И Корлат.

При этих словах Харри поймала уже готовую вырваться мысль и затолкала ее обратно.

– Очень хорошо, – похвалил ее Лют. – Я так и думал, что ты окажешься понятливой. Эту я и не заметил.

Харри слабо улыбнулась.

– Подозреваю, однако, что тебе будет спокойнее, если ты все равно задашь мне этот вопрос, – сказал маг, глядя ей в глаза, но она отвернулась.

– Корлат, да? – мягко сказал Лют.

Харри помотала головой, не отрицая, но словно пытаясь стряхнуть с себя все свои тревоги. Но маг больше ничего не сказал. Наконец она встала, глядя поверх озера. Дальний берег терялся в дымке.

– Оно такое большое.

Лют поднялся и встал рядом с ней.

– Да нет, не очень. Но это озеро отличается довольно замкнутым характером, и его трудно увидеть. Даже мне. – Он помолчал, глядя поверх воды. – Возможно, из всех необитаемых долин в этих горах я выбрал для жизни именно эту потому, что она успокаивает меня напоминанием о том, чего я не могу. Например, увидеть дальний берег Озера Грез. – Он отвернулся. – Идем, я покажу тебе тропинку. Или ты предпочитаешь пробивать себе дорогу сквозь бедные деревья, которые привыкли стоять непотревоженными?

12

Третье утро было таким же ярким и настоящим, как и два предыдущих. Свита Корлата, все еще чуть задумчивая, но повеселевшая, приготовилась последовать за своим вождем обратно к подножию горы. Харри пристроилась в самом хвосте и все оглядывалась. Предпоследняя лошадь исчезла за деревьями, а девушка задержалась. Так она там и стояла, когда Корлат вышел на поляну перед домом попрощаться с хозяином. Огненное Сердце шел за ним по пятам. Мужчины произнесли несколько слов, но слишком тихо. Она не расслышала, поскольку пыталась слиться с пейзажем, насколько способен слиться с пейзажем человек на высоком ярком гнедом коне с охотничьим котом под ногами. И тут она увидела, как Корлат протянул Люту руку ладонью с расправленными пальцами вниз. Они долгое мгновение смотрели друг другу в глаза, а потом Лют протянул два пальца и коснулся тыльной стороны Корлатовой ладони. Корлат отвернулся и взлетел в седло, и Всадники начали следом за ним втягиваться в устье тропы. Наркнон отчаянно зевала, прислонившись к передней ноге Золотого Луча. Она все утро ворчала себе под нос, хотя, похоже, пронюхала об отъезде, поскольку соизволила наконец-то выбраться из постели и последовать за Харри, когда та взяла седло и снаряжение и пошла ловить Золотого Луча. Девушка с удивлением думала, как успела всего за два дня полюбить это место и как жалко уезжать. Оно дарило ощущение дома: может, и не ее собственного дома, но чьего-то дома, приученного укрывать, оберегать и поддерживать хозяина. Здешнее кажущееся безлюдье не звенело пустотой, как в замке Корлата, хотя обставлен замок был не в пример богаче. Харри честно призналась себе, что под любовь к этому месту может слишком легко маскироваться банальный ужас перед тем, к чему поведет ее тропа, выходящая из этой тихой гавани. И тут оказалось, что Лют стоит рядом, ласково положив руку Золотому Лучу на круп – фамильярность, которую тот редко позволял незнакомцам.

– Харри, – произнес он.

Девушка вздрогнула. Никто не называл ее старым прозвищем с последнего дня в Резиденции, поскольку горцы не могли выговорить его по-островному. Матин называл ее «Хари». Ее накрыл ошеломляющий приступ ностальгии.

– Уверен, с тобой все будет в порядке. По крайней мере, ты выберешь лучший путь из предложенных. Смертный не может надеяться на большее. Но я вижу не настолько хорошо, чтобы переживать, за тебя или за любого другого. А за тебя я боюсь. Надвигающаяся на Дамар тьма не станет сдерживаться ради чужестранца. Если тебе понадобится место, куда можно прийти, ты всегда можешь вернуться сюда. Дорогу найдешь легко. Просто езжай в горы и время от времени произноси мое имя. Годятся любые дамарские горы, хотя чем ближе сюда, тем лучше. Я услышу, и тебе будет явлен некий проводник. – В синих, прикрытых веками глазах мелькнула искра веселья, но тем не менее Харри поняла, что его слова следует воспринимать всерьез.

– Спасибо, – сказала она, и Золотой Луч пошел вперед, в лес.

Наркнон, последний раз потянувшись и хлестнув хвостом, удрала еще раньше. Харри не оглядывалась, но краем глаза видела, как отступает солнечный свет и смыкаются деревья за спиной и Лютова поляна становится лишь далеким золотым пятном.

Путь вниз оказался легче, чем вверх, при всем коварстве крутого спуска. Золотой Луч, приседая на задние ноги, осторожно нащупывал, куда поставить копыто. Но облако сомнений осталось позади в приятной безмятежности трех дней, проведенных в Лютовом доме. Какая бы судьба ни лежала перед ними теперь, она обрела форму и цель, и чем быстрее они поскачут, тем скорее встретят ее и покончат с ней, так или иначе.

В ту ночь они разбили лагерь в предгорьях, и войско вновь материализовалось вокруг них. Все держались спокойнее, более расслабленно. Несколько дней передышки, проведенные в лесах у подножия гор за слушанием птиц и ловлей зайцев и антилоп на ужин, подарили людям утешение. Однако они не бездельничали. Войско Корлата в то утро после разлуки с Лютом выросло еще на несколько сотен человек.

Когда они наконец двинулись дальше, Терим поехал рядом с Харри и оставался при ней весь день. Они шли впереди, вместе с Корлатом, Всадниками, Мурфотом и еще несколькими вождями. Те привели под знамя Корлата больше пятидесяти конных. Один раз Харри видела Сенай, на расстоянии всего в несколько лошадиных корпусов, поскольку ехали плотным строем, поймала ее взгляд и начала улыбаться, но внезапно засомневалась. Как полагается вести себя победителю Лапрунских игр по отношению к одному из побежденных, который к тому же носит кушак с отметиной клинка победителя? Харри опустила глаза прежде, чем девушка успела ответить. Однако вечером, покинув седло, Всадница уперлась взглядом в незнакомый гнедой бок. Наездник тоже спешился, и это оказалась Сенай. На сей раз две молодые женщины прямо посмотрели друг на друга и дружно улыбнулись.

Так прошло еще несколько дней. Пускаясь в галоп, маленькое войско Корлата издавало славный и грозный гром. Да, Чужаки не догадывались, сколько в горах народу, но горцы-то, а с ними теперь и Харри, знали: северян гораздо больше. Последнее время она ехала с Теримом и Сенай, и они трапезничали вместе. Всадники держались друг друга, однако у всех имелись друзья или родичи среди остального войска. Они приходили и становились рядом. Так Терим с Сенай, невесть почему, решили стоять с ней. Корлатово невеликое войско будет сражаться плечом к плечу, и это немного утешало.

Однажды, когда она застыла, прижавшись лбом к шее Цорнина и безвольно свесив руку со скребницей, ее разыскал Матин.

– Хари, – начал он.

Она испуганно вздрогнула, резко выпрямилась и начала скрести Золотому Лучу плечо.

– Хари, – повторил он, – это всего лишь твой старый учитель, и в твоих мыслях нет ничего постыдного. Они нас всех посещают, не только тебя и всех тех, кто вступил в войско сразу после Игр. Но тебе хуже всех, поскольку ты лапрун-минта и носитель Синего Меча. Не изводи себя.

– Я не извожусь, – буркнула Харри.

Матин мрачно улыбнулся.

– Не верю. Даже юный Терим, а он боготворит землю, по которой ты ступаешь, – (Харри фыркнула), – провел последние три года, объезжая границы под мудрым и бдительным оком своего отца. Он имел возможность нанести первый гневный удар и пролить первую кровь свежезаслуженным мечом еще до великой битвы при ущелье Бледфи. Тебе этих трех лет не досталось. Это не твоя вина.

– Так ведь неважно, моя или не моя, – попыталась улыбнуться Харри, но темные глаза Матина смотрели так встревоженно, что она сдалась. – Спасибо тебе, мой старый учитель. Я постараюсь не забывать твои слова.

– Ты по-прежнему хранитель моей чести, Харизум-сол, – мягко сказал Матин, – и я верю в тебя, что бы ни случилось. Если забудешь все остальное, помни об этом.

– Не забуду, – пообещала Харри.

* * *

Покинув ненадежное прикрытие гор, они двинулись на северо-запад через равнину, стремясь как можно скорее достичь большого прохода в северном хребте, откуда хлынут северные захватчики. Ехали споро, но без спешки. Силы понадобятся коням и их всадникам для битвы. Корлат еще надеялся опередить врагов и успеть выбрать поле боя. Они ехали по маленькой настоящей пустыне. Предгорья кончились, и вскоре кусты по краям пустыни начали зеленеть. Время от времени проезжали заботливо орошенное небольшое владение, молчаливое и пустое. Через три дня они достигли Врат Севера, ущелья Бледфи, и Корлат снова созвал совет из Всадников и вождей. Терим и Сенай ждали возле зотара у небольшого костра, охраняя седло и пожитки Харри. Сама она отправилась послушать, что скажет ее король, памятуя обращенные к ней слова Люта: «Поверить ему – не худшее, что ты можешь сделать».

Провели перекличку. В конце похода их обещали встретить несколько пеших воинов, всего лишь горстка. Среди горцев было немного таких, кто чувствовал себя лучше, более полезным, более настоящим, будучи пешком, а не в седле. Кроме пехотинцев, войско собралось полностью. С западного края людей пришло не много. На них давило влияние Чужаков. Харри смотрела на свои руки, загоревшие до оттенка корицы, такие же темные, как у любого горца. «У Аэрин были рыжие волосы, – подумала она и откинула капюшон. – И я Всадник».

В итоге набралось чуть меньше двух тысяч. Повисло молчание. Каждый представлял себе горы, почерневшие от северян, и ширину ущелья. Корлат, опустив какие-либо душеспасительные замечания в духе «не так все плохо, как может показаться», начал описывать варианты. Харри заметила, что горцы вообще не любят подобных речей. Что бы тут делал бедный сэр Чарльз! Но, к своему ужасу, она не могла сосредоточиться. Стоило невероятным усилием воли сфокусировать внимание на Корлате, как оно тут же рассеивалось. «Уж не первый ли это признак паники?» – подумала девушка, покрываясь холодным потом, несмотря на сухое тепло вокруг.

У многих вновь прибывших имелись вопросы или замечания, а затем встреча завершилась. И если советы Всадников всегда заканчивались тихо, то здесь в атмосфере королевского шатра присутствовало подспудное неприятное чувство. В шатре оставалось всего несколько человек, когда Харри поднялась, повернулась к Корлату и сказала устало, словно через силу:

– Почему ты упорно игнорируешь северо-западный проход? Не верится, что северяне не устроят нам с его помощью нежеланного сюрприза.

– Я игнорирую его потому, что он не требует моего внимания, – ответил Корлат, и хотя в голосе его слышался приглушенный рокот, гнева пока не ощущалось.

– Но…

– Ты ничего об этом не знаешь.

Категоричность его тона раззадорила ее, и она решилась:

– Чужаки делают не такие уж плохие карты, и я видела карты того района – да, я и карты умею читать! И они сказали мне, что вполне заслуживающая внимания сила с легкостью проскользнет через северо-западный проход, пройдет по горам на восток и настигнет нас на равнине. Тогда твои земляные валы превратятся в надгробия, на которые нам только и останется падать, когда нам ударят в спину!

– Довольно! – взревел Корлат. – Тебя я посажу в пещеру на склоне горы, оттуда хорошо видно во все стороны. Советую также поглядывать наверх – вдруг орлы прилетят с камнями в лапах!

Харри отвернулась и вылетела из шатра. Она не заметила, как внимательно слушали ее Иннат, и Фаран, и Матин, и не видела, как встревоженно они смотрели ей вслед.

Ночной воздух дышал прохладой. В пустыне внезапно холодает с наступлением темноты. Она сделала несколько глубоких вдохов. Затем подошла к своему костру, села и постаралась взять себя в руки. Не будь ее разум так затуманен разбродом в душе, она сочла бы странным, что Сенай и Терим не задают вопросов. Но от их молчания ей было только легче. Она изо всех сил сражалась с собственными демонами. Матин тоже пришел и сел рядом и тоже молчал. И девушка не заметила, как он смотрел на нее.

Костры догорели, и все улеглись спать. Харри решила не ночевать в зотаре. Матин тоже остался возле ее костерка, хотя по-прежнему помалкивал. Она перевернулась на спину и уставилась в небо. Некоторое время она созерцала звездную карусель над головой, а затем тихо встала, собрала постель и седельные сумки и направилась к лошадям. Она помнила все уроки Матина по части скрытного передвижения. Наркнон вопреки обыкновению не возражала, что ее потревожили, и послушно последовала за Харри. Золотой Луч потерся головой о плечо хозяйки, но тоже не издал ни звука. Боевых коней учат молчанию. Она оседлала его и медленно потрусила прочь. Ужасно болела голова. Боль нарастала весь вечер и теперь окутывала ее, словно облаком. Возможно, облако и впрямь имело место быть, поскольку никто не окликнул ее, когда она направила Золотого Луча на запад.

До утра они покрыли много миль. Солнечный Луч принадлежал к лучшим горским коням и давно тяготился медлительностью войска. Харри помнила небольшой горный отрог, сбегавший к центральной равнине. Надо добраться до него, прежде чем окончательно рассветет и стремительно продвигающийся на запад одинокий гнедой с горцем на спине станет слишком заметен для наблюдательных глаз. На карте Чужаков холмы выглядели поросшими лесом. Дэдхем лично доезжал сюда и проводил съемку. Поэтому Харри надеялась без особого труда затеряться в них, равно как и отыскать бегущий сквозь холмы ручей.

Солнце начало припекать спину. Всадница устала и знала, что Золотой Луч тоже притомился, хотя шаг его оставался так же длинен и плавен, как и несколько часов назад. Наркнон двигалась длинными прыжками рядом, не отставая. Но горы, рваные контуры серых и ржаво-красных скал, где взгляду путешественника не за что уцепиться, кроме редких пятен лишайника, были уже близко. Стоило Золотому Лучу обогнуть высокий серый утес, как перед ними внезапно появилась трава, копыта ступили на мягкую темную землю, донеслось журчание ручья. Наркнон добралась до него первой. Она не питала присущего большинству кошек отвращения к воде и плюхнулась в поток, так что во все стороны полетели брызги, игриво окатив последовавшую за ней Харри.

– Не следовало позволять тебе идти со мной, – вздохнула девушка, – но сдается мне, способа удержать тебя не существует. И хвала богам.

Золотой Луч прижал уши в притворном гневе и забил передними копытами, когда Наркнон облила и его.

– И, кроме того, осмелюсь предположить, Золотой Луч скучал бы по тебе, а уж без него я бы отправиться точно не могла.

Спустя некоторое время, мокрые и довольные, они выбрались из воды. И тут Харри услышала стук копыт и резко развернулась ему навстречу. Ее четвероногие товарищи оставались спокойны. Золотой Луч мягко повернул голову, посмотреть через плечо на гостей. Но их поведение не утешало, ведь они не сознавали ужаса содеянного ею и не понимали, что последовавшие за ней друзья больше таковыми не являются.

Из-за скалы появились Сенай и Терим. Их коням скачка далась явно тяжелее, чем Золотому Лучу, но, будучи хорошо воспитаны, животные стояли тихо, ожидая хозяйского позволения отдохнуть, попить и попастись, как уже делал их брат.

– Зачем вы поехали за мной? – спросила Харри. – Вас Корлат послал? Я… я не вернусь. Если заберете у меня Золотого Луча, пешком пойду.

Терим рассмеялся. Смешок вышел не очень бодрый, но вместе с усталостью в нем слышалось искреннее веселье.

– Не представляю, как отнять у тебя Золотого Луча. Разве что на кусочки порезать. И никто нас не посылал. Мы поехали за тобой…

– Мы последовали за тобой, потому что сами так решили. И Матин сидел и смотрел, как мы уезжаем, и ничего не сказал. И ты не отошлешь нас обратно, потому что мы все равно за тобой последуем, как Наркнон.

Сенай демонстративно спешилась и послала своего коня в воду, чему тот явно обрадовался. Терим последовал ее примеру.

Харри где стояла, там и села.

– Вы понимаете, что я натворила? Что вы натворили, последовав за мной?

– Более-менее, – отозвался юноша. – Но у моего отца есть и другие сыновья. Он может себе позволить лишить наследства одного-двух неслухов.

Сенай поливала себе голову водой.

– Со мной пойдет немного народу. Нам предстоит проезжать рядом с моей деревней. Я скажу им, и они пойдут с нами. В западной части Хорфеля осталось мало людей, но большинство из них искренне преданы моему отцу. Лучшие из них, боюсь, уехали к Корлату, когда я отбыла на Игры, но остались и такие, как и сам отец, кто не захотел бросать землю, любимую многими поколениями.

– Это не поможет, когда он отречется от тебя, как отец Терима, – сказала Харри.

Сенай откинула мокрые волосы за спину и улыбнулась.

– У моего отца слишком мало детей, он не готов потерять хоть одного. А я к тому же единственный ребенок его первой жены, и он сам вырастил меня самостоятельной. Просто исполнял все, о чем я просила, даже если это было глупо. Я это выдержала. И теперь знаю, чего хочу. И он сделает то, о чем я его попрошу.

Харри помотала головой.

– Вы знаете, куда… мы… направляемся?

– Разумеется, – удивленно отозвался Терим. – Матин рассказал нам еще несколько дней назад.

У Харри не осталось аргументов, а в глубине души она и не хотела спорить. Слишком уж ее согрел и тронул поступок друзей. Теперь в самовольном изгнании у нее появилось еще двое спутников. Причем, в отличие от Золотого Луча и Наркнон, они следовали за ней по собственной воле.

– Мы тут поесть захватили, – как бы между делом сообщил Терим. – Не следует пускаться в отчаянные предприятия натощак.

– Думаю, Наркнон позаботилась бы обо мне, – попыталась улыбнуться Харри.

– Даже Наркнон не умеет печь хлеб, – возразил юноша, разматывая матерчатый сверток.

Внутри оказалось несколько ломтей круглого хлеба, в огромных количествах потребляемого дамарским войском.

В дружелюбном молчании они расседлали коней и протерли потные места травой. Животные вернулись в ручей и намочили животы, а потом нашли на берегу песчаные проплешины и принялись кататься, чесать спины и холки, счастливо похрапывая. Пока солнце не повисло над западным горизонтом, звери и люди вместе отдыхали в тени незнакомых тонких деревьев с низкими ветвями. Тогда всадники расчесали коней, пока те не засияли в сумерках, оседлали их и выехали навстречу слепящему закату, а за ними по пятам следовала длинная стройная кошачья тень.

* * *

Молча пожелав Сенай и Териму скорости и удачи, Матин не мог заснуть. Он снова лег, но мысли упорно возвращались к последним неделям. Воспоминания яркостью не уступали яви. Уже светало, и другие зашевелились, прежде чем он решил подняться сам. Иннат присоединился к нему у костра, вокруг которого прошлой ночью сидели Сенай, Терим и Харри. И никто из них не удивился, когда Корлат покинул зотар и направился прямо к ним. Всадники остались сидеть и подняли на него глаза, только когда он навис над ними. Но никому не хотелось встречаться с ним взглядом или признавать застывшее в его глазах выражение, поэтому они снова уставились в огонь. Король отвернулся, отошел на несколько шагов и остановился. Наклонился, что-то подобрал. Длинный багровый кушак так плотно затолкали в ямку в земле, что он сливался с тенью. Корлат перекинул его через руку – тот безвольно повис, словно мертвый зверек. И легкий утренний ветерок, казалось, не в силах его пошевелить.

13

Прошло два дня, и вот в лучах утреннего солнца Харри снова увидела Истан. Она взяла немного к северу, поскольку направлялась не к городу, но к гарнизону Джека Дэдхема. Только бы он оказался на месте, а не на каком-нибудь дипломатическом выезде или в пограничном рейде! Она и представить не могла, как станет объяснять свою задачу кому-то еще. Джек не сочтет ее сумасшедшей. А любой другой – включая Дикки, особенно Дикки – сочтет. Но даже если Джек в форте и поверит ее рассказу, поможет ли он ей? Харри не знала и не решалась гадать. Но их с Сенай и Теримом сил не хватит, даже с подкреплением отца Сенай.

«Однако это все равно гораздо больше, чем я одна».

В первый вечер после появления Сенай с Теримом, устроив животных и дождавшись, пока остальные два человеческих существа заснут, Харри коротким засапожным ножом срезала себе с дерева длинную прямую тонкую ветку и ошкурила ее. Перед выездом она привязала палку вдоль седла. В пути штуковина терла ей правую ногу, но хотя бы не угрожала выколоть глаза товарищам. Спутники посматривали на деревяшку, но ничего не говорили. Разглядев в рассветной дымке Истан, Харри остановилась, снова вынула нож и старательно отрезала от подола своей белой туники несколько дюймов ткани, отцепила палку от седла и прикрепила к ней неровный кусок ткани. Одним концом она подсунула древко флага под ногу, а рукой удерживала его в вертикальном положении.

– Это знак того, что мы пришли с миром, – пояснила она с некоторой робостью своим друзьям.

Лица их прояснились, и они кивнули.

Было еще очень рано. Городок, пока они огибали его, молчал. Никто, даже собаки, не окликнул их, пока они ехали к форту. Харри поймала себя на том, что краем глаза высматривает пряди тумана, стелющегося за ними по пятам. Собакам положено лаять. Но никакого тумана не наблюдалось. Она не знала, умеет ли кто-либо из ее спутников отводить глаза, а собственные способности оставались для нее тайной.

Они подъехали к закрытым воротам форта. Конские копыта еле слышно постукивали по песчаной почве, вздымая облачка пыли. Харри подумала о коренастом пони. Уж он-то сейчас, несомненно, дремлет в стойле и видит во сне сено. Она с удивлением смотрела на ворота. Насколько она помнила, а она не без оснований полагала, что помнит правильно, ворота открывались на рассвете, под утреннюю зорю, и стояли открытые до отбоя, на закате. Деревянные створки с железными засовами в стене из тускло-желтого кирпича поднимались на несколько футов над ее головой, когда она сидела на Золотом Луче, а рама и того выше. Всадники подъехали вплотную, но никто их не окликал, и они застыли в растерянности. Собственные тени задумчиво кивали им с серых досок перед ними. Флажок Харри бессильно повис на конце шеста.

Наркнон подошла к воротам и понюхала их. Харри и в голову не приходило, что они могут не попасть внутрь форта. Она подъехала к воротам и постучала в них кулаком. Коснувшись прочной преграды, она ощутила покалывание. Келар, гнездившийся где-то в основании черепа, шепнул ей, что при необходимости она могла бы пройти через эту стену. В этот миг Харри в точности поняла, каким образом Корлат похитил ее из спальни. От места, где стоял сейчас Золотой Луч, до Резиденции было не так уж далеко. Судя по всему, келар усматривал некую пользу в ее поездке в форт Чужаков, раз так сильно ее поддерживал. Девушка не знала, радоваться, огорчаться или бояться по этому поводу. И если бояться, то за кого? За ее новый народ или за старых друзей? Ее посетил приступ ироничного сочувствия к Корлату. Как неловко, должно быть, чувствовал себя горный король, поднимаясь в глубокой ночи по ступенькам Резиденции. Затем она запрокинула голову, стремясь окинуть взглядом Чужую стену, и, коснувшись бока горного коня ногой, отъехала подальше.

– С каких это пор эти ворота закрыты при свете дня? – прокричала она.

Вкус родной речи во рту показался странным. Интересно, не появился ли у нее акцент?

По ее слову чары, в чем бы они ни заключались, рассеялись, и трое горских всадников внезапно заморгали, словно солнце вспыхнуло ярче. Рядом с воротами и над их головами открылось окошечко, и на них сверху вниз уставилась сердитая физиономия.

– Откуда ты взялся, горец, и чего тебе от нас надо? – Дежурный без удовольствия взглянул на белую тряпку.

– Мы пришли с гор, – ответила Харри, ухмыляясь, – но я не горец. И мы хотели бы поговорить с полковником Дэдхемом.

Мужчина нахмурился. Похоже, ему не понравилось, что неизвестные зовут его начальство по имени.

– Он не разговаривает с горцами… или с теми, кто сидит в седле, как горцы, – добавил он сварливо.

Но теперь через стену на них глазели еще несколько человек. Харри никого не узнавала и находила это странным, поскольку знала, по крайней мере в лицо, почти всех подчиненных Дэдхема. Она отсутствовала не так долго, чтобы мог смениться весь контингент форта. Девушка прищурилась, гадая, не подводят ли ее глаза или память.

Тон собеседника ей не понравился.

– Тогда вы можете передать ему сообщение, – сказала она, одновременно прикидывая, стоит ли рисковать поднимать шум, называя свое имя.

– Горцы… – начал человек в окошке, и тон его не обнадеживал.

– Ой, Билл, да ради бога, в новых приказах ничего не говорится о грубости, – перебили дежурного со стены. – Если ты не отнесешь сообщение, как тебя просят, это сделаю я и, будь покоен, не премину сообщить, почему это приходится делать свободному от дежурства.

– Том? – неуверенно окликнула Харри. – Том Ллойд?

Повисла напряженная, бездыханная тишина. Человек в открытом окошке прошипел нечто вроде «колдовство». Снова раздался голос со стены. Военный говорил медленно, но отчетливо.

– Это Том Ллойд, но у вас передо мной преимущество.

– Что верно, то верно, – сухо отозвалась Харри, откинула капюшон и подняла глаза на собеседника. – Мы танцевали несколько месяцев назад: Ди… Ричард, мой брат, просил всех своих высоких друзей танцевать с его сестрой-переростком.

– Харри… – выдохнул Том и перегнулся через стену. Плечи его четко обрисовались против света, лицо и руки были бледны, как пустынный песок. – Харри?!

– Да, – ответила она, потрясенная тем, каким незнакомым он показался ей. Она не узнавала его, пока он не заговорил. – Мне нужно поговорить с полковником Дэдхемом. Он здесь? – Кровь стучала в висках.

– Да, здесь. Полагаю, в данный момент читает полугодичной давности газету с Островов за чашкой кофе. – Том говорил как во сне. – Билл, урод ты этакий, открывай ворота. Это Харри Крюи.

Девушка стиснула ногами бока Золотого Луча. Большой конь под ней запрокинул голову и вздрогнул.

– Он не похож на Харри Крюи, – внезапно уперся Билл. – И как насчет тех двоих с ним… с ней? И этого странной раскраски леопарда?

– Это мои друзья, – сердито ответила Харри. – Либо открывайте ворота, либо хотя бы передайте мое сообщение.

– Я не могу оставить пост… сообщение придется передать кому-то другому. Я не открою ворота горцам. Это от горцев они закрыты. Том слишком прост. Откуда я знаю, что ты Харри Крюи? Ты выглядишь как чертов дариец, и в седле держишься как дариец, и даже говорить правильно не умеешь.

У Харри застучало в ушах.

– Помилуй…

– Не ты, Том, – сказал Билл, – мы уже знаем, что ты не на дежурстве. Позови кого-нибудь при исполнении.

– Не трудитесь, – процедила Харри, – я сама передам. Я знаю, где Джек живет. – Она бросила шест в пыль и, сознавая, что поступает в высшей степени глупо, отвела Золотого Луча на несколько танцующих шагов назад, развернула и послала его вперед.

Конь оторвался от земли, вложив в толчок все свои силы, но, оказавшись в воздухе, словно поплыл, оглядываясь, и приземлился невесомо, как опавший лист, по ту сторону ворот. Харри от души поблагодарила себя за идеальную подгонку седла. Цорнин протрусил несколько шагов и остановился, пока хозяйка пыталась изображать спокойствие и высокомерие, будто все шло как задумано. Прыжок длился всего несколько секунд, и никто не ожидал настолько невероятного фокуса, даже от горца. Теперь же люди кричали, вокруг собралась толпа. Харри надеялась, что никто не пристрелит ее на месте, но не была уверена в этом до конца, поэтому ждала, вместо того чтобы отправиться на розыски Дэдхема, как грозилась. Золотой Луч вытянул шею и встряхнулся. Наркнон, вызвав гневный вопль ужаса со стороны Билла, переплыла через ворота следом за ними, протрусила к Цорнину и уселась у него под брюхом.

Джека в итоге искать не пришлось. Он сам выбежал на шум у ворот буквально через секунду после прыжка Золотого Луча, обогнув узкий угол какого-то темного здания напротив места, где стояли гости. Непривычный к таким шумным и безрассудным человеческим существам, конь поднял сначала одну ногу, потом другую, но, по-прежнему послушный желаниями всадника, поставил каждое копыто в точности на собственный след.

Джек остановился, едва не врезавшись в них. Золотой Луч наставил уши на лысеющего седого Чужака, который замер, глядя на него. Полковник переводил взгляд с большого гнедого коня вниз на молчаливую кошку, вверх на всадника, и челюсть у него отвисала все больше. Капюшон Харри по-прежнему лежал на плечах, и ее яркие волосы пламенели на утреннем солнце. Он узнал ее сразу же, несмотря на выражение ее лица – такой он ее прежде не видел. Несколько мгновений он пребывал в полном замешательстве, затем шагнул вперед с криком «Харри!» и поднял руки. И Харри, снова маленькая девочка, неуклюже скатилась со своего коня ему в объятия. Он хлопал ее по спине, как хлопал бы одного из собственных людей, вернувшегося с невозможного задания и давно считавшегося пропавшим, а затем от души поцеловал в губы, чего никогда не сделал бы ни с одним из собственных людей. А Харри повисла у него на шее, а затем смущенно попыталась отстраниться. Он еще с минуту держал ее за плечи и разглядывал. Они были почти одного роста, и Том Ллойд, с тоской глядя на них, поймал себя на мысли, насколько они похожи, несмотря на желтые волосы и горскую одежду Харри. И понял, не облекая это в слова, что девушка, с которой он танцевал несколько месяцев назад, о которой мечтал, начищая сапоги, и из-за которой потерял сон, когда она пропала, ушла навсегда.

Харри торопливо утерла глаза рукавом. И тут Том, вдохновленный поведением своего командира, тоже обнял ее, но тут же отступил, не глядя ей в глаза. И Харри, даже будучи настолько занята другим, мимолетно озадачилась прощальной ноткой в порыве Тома и догадалась кое о чем, чего ее брат никогда ей не говорил.

Весь форт всполошился. Десятки людей стояли вокруг, глазели и расспрашивали друг друга о случившемся. Одни были в мундирах, другие словно только что с постели. Кое-кто успел похватать винтовки и теперь озирался как безумный в поисках цели. Некоторые ружья были направлены на Наркнон, но у кошки хватало соображения не шевелиться и даже не зевать, демонстрируя опасного вида клыки. Чужаки переговаривались между собой и пожимали плечами. Явный восторг их командира при виде неожиданного гостя с гор рассеял их непосредственные страхи, но Харри отметила, что вид у них настороженный и усталый, как у людей, долго живущих в напряжении.

– С чего мне начать расспросы? – сказал Джек. – Как ты тут очутилась? Где тебя носило все эти месяцы, ясно, стоит только взглянуть на твоего коня… боже, какое животное!.. но я совершенно поражен тем, как ловко… хотя, если честно, не очень-то я удивлен. Ты знаешь, что весь поселок высыпал тебя искать, когда ты пропала? Хотя вряд ли тебе известно об этом. Могу похвастаться, я искал не менее упорно, чем все остальные. Но что горы взяли, того они не отдадут, коли решили оставить себе. А я всерьез полагал, что они решили оставить тебя себе. Никто не сомневался, что горцы приложили руку к твоему загадочному исчезновению… хотя тут действовало скорее суеверие, нежели рациональное умозаключение, поскольку ни малейшего следа мы не нашли. Даже на ярмарке никаких слухов не ходило. У Амелии, бедняжки, случилась форменная истерика, Чарльз сжевал усы чуть не до основания, а миссис Петерсон отправила девочек на юг в Утанг. Твой брат перестал разговаривать со всеми и загнал трех лошадей до смерти. А он обычно хорошо заботится о своих лошадях, не то бы я его здесь не держал. Сдается мне, он даже не заметил отъезда Касси Петерсон.

Харри вспыхнула и уставилась на свои ноги.

– Видишь, ему и впрямь есть до тебя дело… а ты как думала? В те недели, пока розыски продолжались, он не очень-то жаловал своего командира. Понимаешь ли, мне никак не удавалось ощутить достойный ситуации ужас. Нет, я беспокоился о тебе, но также и… завидовал твоему выбору.

Он, улыбаясь, смотрел на нее, одновременно гадая, не брякнул ли чего лишнего. Искренность не всегда кстати, а Джек от облегчения видеть Харри живой и невредимой говорил слишком много и слишком свободно. В прошлом подобная прямота достаточно часто портила ему отношения с начальством. А Харри смотрела на него и тоже улыбалась. Но она помнила, как кружилась голова у чужестранки, очнувшейся в лагере горцев. Одна, кругом непонятная речь и люди, чьих надежд она не понимала, чьи мечты не могла разделить.

Народ гор враждовал с ее собственным племенем больше восьмидесяти лет. Она родилась и воспитывалась на Островах. Как мог Джек – даже Джек – говорить о зависти?

Улыбка ее застыла, а туника хлопала на ветру. Кушак куда-то запропастился, а Гонтурана она специально повесила на седло Золотого Луча, надеясь смягчить воинственность облика. Потеряла кушак. Горец никогда не потерял бы кушака. Что она такое? Дамалюр-сол. Ну-ну. Харри положила руку на плечо Золотому Лучу. Конь обернулся и тронул ее носом, но это не принесло утешения. Он-то провел в горах всю жизнь. Харри горько пожалела, что брат тогда, много месяцев назад, не рассказал ей о Томе Ллойде. Она бы поняла, а Том парень честный и добрый.

Пальцы ее машинально перебирали гриву горского коня.

– Выбора никогда не было. Я иду по единственному открытому для меня пути. Вот только мне то и дело кажется, что я не соответствую поставленной задаче и могу навлечь беду. – Она неуверенно хохотнула. – И вообще очень странно: судьба так старательно прокладывает путь и так мало уделяет времени подготовке тех, кому предстоит по нему следовать.

Джек кивнул.

– Такое в официальных хрониках не пишут, но, сдается мне, подобные мысли нередко посещали многих людей до нас, – он чуть заметно улыбнулся, – угодивших в похожую западню.

Харри уронила руку и снова улыбнулась.

– Полковник, я постараюсь не принимать себя слишком всерьез.

– А я постараюсь поменьше болтать.

Они с облегчением улыбнулись друг другу. Они по-прежнему друзья, и это сулило радость и надежду обоим, хотя и по разным причинам. Джек снова оглядел ее, словно впервые заметив следы путешествия, и произнес нарочито бодрым тоном:

– У тебя такой вид, словно тебе не помешала бы ванна… боже мой, ну и меч: ты небрежно таскаешь поперек седла золотые горы!

– Очень даже бережно.

– Все вопросы потом. Но я рассчитываю услышать ответы. Сначала еда и отдых, а затем ты расскажешь мне очень длинную историю. Только обязательно правдивую, хотя и не обещаю безоговорочно поверить в нее.

– Я не совсем одна, – снова улыбнулась Харри. – Вы пропустите двух моих друзей в свои грозные ворота?

– Не такие уж и грозные, – возразил полковник Дэдхем. – Жаль, я не пришел на минуту раньше и не увидел прыжка. А так я в него не верю.

– Это правда, сэр, – вставил Том.

– Знаю, что правда, просто не верю, – ответил Джек. – Не сомневаюсь, весь твой рассказ окажется таким же невероятным. И для начала, это кто? – Он указал на неподвижную, как изваяние, Наркнон.

– Это охотничья кошка, фолстца. Она удочерила меня вскоре после… моего отбытия.

Наркнон, сочтя момент подходящим, медленно поднялась, распахнула громадные зеленые глаза, похлопала на Джека длинными золотыми ресницами и двинулась к нему. Он стойко ждал. Кошка остановилась за шаг до него и принялась урчать. Джек неуверенно рассмеялся. После чего хитрюга сделала последний шаг и потерлась щекой о тыльную сторону его ладони. Полковник с видом человека, решившегося сыграть в кости с дьяволом, погладил ее, и Наркнон заурчала с удвоенной силой.

– По-моему, меня обхаживают, – заметил Дэдхем.

– Наркнон прекрасно чует, чью сторону выгоднее всего принять, – сказала Харри. – Но…

– Да, твоих спутников мы впустим традиционным способом. Отоприте ворота, Шипсон, да побыстрее, пока еще что-нибудь через них не перелетело. Мне не нравятся новые караульные правила, к тому же толку от них никакого. – Джек оторвал взгляд от Наркнон и снова завороженно уставился на Золотого Луча. Кошка же навалилась всем весом ему на ноги и щекотала хвостом под коленками. – Настоящий горский конь. Они все способны перемахнуть через форты Чужаков до завтрака?

– Нет. Или способны, но их всадникам в большинстве своем хватает ума не пытаться. Особенно после такого пути, какой проделали мы.

Возбуждение от встречи с Джеком и теплоты оказанного им приема схлынули. Усталость напомнила о себе, и чувство, что она вернулась в дом, который ей больше не дом, лишь усилило подступившее уныние.

– Мне бы хотелось помыться и поесть, а затем нам всем надо поспать. Бульшая часть истории подождет. Я расскажу тебе самое необходимое, но… времени у нас не много.

– Ты здесь не просто так, и кое о чем я догадываюсь. Постараюсь соображать побыстрее.

Ворота отворились. Терим с Сенай тихо въехали в форт, остановились бок о бок с Золотым Лучом и спешились. Харри представила их, и ее спутники поклонились, почтительно прикоснувшись тыльной стороной ладони ко лбу. Однако от завершающего взмаха пальцами воздержались, поскольку эта часть приветствия предназначалась только вышестоящим. Харри произнесла по-горски: «А это полковник Дэдхем, чьей помощи мы ищем», – и с удовольствием отметила, как ее друг из Чужаков в свою очередь поклонился и прикоснулся ладонью ко лбу, и лишь во взгляде его мелькнуло легкое недоумение.

– Прости, – сказал Джек, уводя их к себе, – но я говорю по-горски совсем чуть-чуть. Мне придется просить тебя рассказать мне то, что мне нужно услышать, на моем собственном языке. Извинись за меня перед твоими друзьями за эту вынужденную грубость. – Он произнес всю тираду с сильным акцентом, но на безупречно грамотном горском, и Терим с Сенай улыбнулись.

– Мы понимаем нужду в быстроте и ясности, и нам бы в голову не пришло обижаться, – ответствовал Терим, строивший дипломатические фразы с быстротой королевского сына.

Сенай просто кивнула.

Дэдхем разгреб стол во второй из двух принадлежавших ему маленьких комнат. Упомянутый стол привык служить и обеденным, и письменным, а также удобной поверхностью, куда можно поставить любой подвернувшийся предмет. Денщик принес завтрак на троих. Гости с энтузиазмом набросились на еду, и человек, ухмыльнувшись, принес вторую порцию на троих.

– Сделайте на четверых, Тед, – попросил Дэдхем, – я что-то проголодался.

С едой покончили, и Харри с неловким разочарованием смотрела в чашку с чаем, мечтая о маллаке. Джек набил трубку и принялся пускать густые облака дыма, они плыли по комнате и забирались в углы.

– Ну? – сказал он. – Скажи мне, какого рода помощи вы ищете с моей стороны?

Харри уставилась на потертые носки своих горских сапог.

– Армия северян двинется через горы… скоро. Очень скоро. Войско Корлата стоит лагерем на равнине перед широким проходом, мы называем его ущелье Бледфи… Врата Севера, понимаете? В Хорфельских горах…

– Перевал Гамбор, – перевел Джек из облака дыма, – в Оссандерском хребте. Да.

– Мы же хотим закупорить северо-западную щель, небольшой проход в горах над Истаном… куда нежелательный ручеек северных солдат может просочиться и…

– Стереть с лица земли Истан и отправиться дальше досаждать Корлату.

Харри кивнула:

– Не просто досаждать. Горцев осталось не так много.

– Это, несомненно, объясняет, – сказал Джек, – почему ради северо-западной щели, как ты ее называешь, сюда явились только вы трое. И кошка с длинными зубами.

Харри слабо улыбнулась.

– Я была почти одна.

– Тогда рискну предположить, что ты здесь не совсем по приказу Корлата.

– Не совсем.

– Он знает, где ты?

Харри подумала и ответила, старательно подбирая слова:

– Я не сказала ему, куда направляюсь, перед тем как выехать. – Ей остро не хватало ощущения кушака, мягко давящего на ребра.

Дэдхем несколько минут медленно моргал и наконец проговорил:

– Полагаю, ему не составит труда догадаться, куда ты подевалась. И эти два несчастных дурака решили связать свои судьбы с изгоем? Я впечатлен.

Харри промолчала. При всех храбрых словах, сказанных ей Джеку у ворот форта, она чувствовала, что путь, по которому она, как ей казалось, следовала, расплылся и ушел из-под ног, как только Золотой Луч перепрыгнул стену. Сейчас ей было трудно припомнить, кто она – дамалюр-сол и без кушака, – почему она здесь и куда направляется. Мысли бродили в голове по кругу, усталые и беспорядочные. Она вспомнила, как говорил ей Лют: «Незавидное это положение, быть мостом, особенно мостом с видениями», – и подумала, что на самом деле хорошее ясное видение было бы сейчас большим подспорьем. Она вздохнула и потерла глаза.

– Корлат не очень-то доброжелательно отнесся к сэру Чарльзу в тот день, да?

Джек невесело улыбнулся:

– Вовсе не доброжелательно.

Харри нахмурилась:

– Он упорно роет себе яму, игнорируя северо-западный проход.

– Ущелье Ритгера, – снова перевел для себя Джек. – Вероятно, у него иной взгляд на эту проблему. Корлат пришел к нам с предложением союза и взаимной поддержки. Он оказал нам ценнейшую услугу, поделившись информацией, добытой его разведчиками на севере. А сэр Чарльз, в своей отнюдь не безграничной мудрости, изволил ему не поверить. На мой взгляд, твой Корлат теперь просто уничтожит столько северян, сколько сумеет, после чего уцелевшие горцы отступят в подконтрольную ему восточную часть массива. Если же неучтенные северяне захватят западные равнины, короля это в конечном итоге не особенно волнует. Соседи отказали в помощи, следовательно, несколько больше северных отрядов станут беспокоить горных жителей. Печально, но не критично.

– Если Острова поддержат попытку отбросить северян…

– На это никогда не было шансов, моя дорогая, поверь, – отозвался Джек. – Ты, подозреваю, пытаешься мыслить логично, но логика имеет очень мало отношения к правительству и вовсе никакого – к военной администрации.

К тому же ты по-прежнему мыслишь как островитянка – Чужачка, если угодно, – хотя и научилась ездить верхом, как горец. – Взгляд его уперся в Гонтурана, подвешенного за перевязь на спинку Харриного стула. – Ты знаешь о существовании Истана, и его полное уничтожение кажется тебе расточительством. К счастью, ты отсутствовала в тот день и не слышала, как невыносимо вел себя сэр Чарльз. Комиссар во многих отношениях прекрасный человек, но все новое выбивает его из колеи. Идея альянса между Горами и Островами кажется ему кощунственно новой.

«К тому же ты по-прежнему мыслишь как островитянка – Чужачка, если угодно, – хотя и научилась ездить верхом, как горец». Слова висели у Харри перед глазами, словно вышитые на знамени, а затем брошенные наземь к ее ногам, словно ее знамя. Ни на что не глядя, она сказала:

– Это вы так подготавливаете почву, чтобы сказать мне, что ничего нельзя сделать?

– Нет. Но я подготавливаю почву, чтобы сказать тебе, что нет возможности сделать то, что должно быть сделано… Я согласен с тобой, что нашей или, по крайней мере, моей стране следует серьезно отнестись к угрозе с севера. Она представляет реальную опасность. – Полковник потер лицо ладонью и на мгновение показался усталым. – Ты вложила мне в руки пусть и маленький, но шанс, спасибо тебе. Должностные инструкции, разумеется, запрещают мне отправляться на увеселительную прогулку с целью подраться с северянами в ущелье Ритгера или где-то еще… Официальная, идиотская позиция такова: это, мол, племенные разборки, и, если мы будем тихо сидеть по домам за закрытыми воротами, волна разобьется и обтечет нас. Я знаю, это чушь. И те немногие, кто провел здесь больше нескольких лет, полностью со мной согласны. После неожиданного визита Корлата я месяцами вертел в голове эту проблему и так и сяк. Одинокому святому Георгию трудновато определить, с какого дракона начинать, когда драконы повсюду.

Харри смотрела на Джека, сознавая присутствие Терима и Сенай по бокам и мехового плеча, прижатого к ее ногам под столом. Ощущение неуместности угнетало почти физически, словно боль в животе или саднящее горло. Но теперь слова Джека немного успокоили боль. В конечном итоге мост, наверное, сумеет протянуться через эту пропасть. Она по-прежнему одна и по-прежнему напугана, но впервые с момента бегства из Корлатова лагеря она почувствовала, что ее поход необязательно безумен. И убежденность в его неизбежности для нее тем самым становилась чуть менее ужасающей. В конце концов, не так уж важно, к какому миру она принадлежит, если оба мира шагают в ногу.

И теперь, когда Джек поверил ей, она могла на него положиться. Харизум-сол оставалась лапрун-минта, и хотя присутствие Терима и Сенай радовало, они смотрели на нее снизу вверх, и ей это не особенно нравилось. Старая дружба с Джеком позволяла рассчитывать, что он не станет благоговеть перед Харизум-сол и ее легендарным мечом. Приземленный прагматизм Чужой души имел свои плюсы.

Но слова Дэдхема, несколько облегчив груз одиночества, возложили на нее новое бремя. Получается, ее представления о происходящем неверны? И на самом деле она думает как островитянка?.. Предала ли она тогда свое новое подданство? Харри расправила правую ладонь и взглянула на маленький белый шрам поперек линий. Что думал Корлат о ее дезертирстве? Неужели Лют обоснованно боялся за нее и она таки не сумела выбрать верную дорогу, оказавшись на распутье?

– Харри! – Джек перегнулся через стол и притянул к себе ее правую руку. – Что это?

Она сжала пальцы, пряча то, что внезапно показалось ей печатью Каина.

– Это… я прошла ритуал. Я королевский Всадник.

– Святый боже! Какого… извини… как тебе это удалось? Не то чтобы я сомневался в твоих совершенствах, но мне кое-что известно об этой традиции… королевские Всадники – это же… э-э… элита…

– Да.

Джек только взглянул на нее, но во рту у нее пересохло. Девушка сглотнула и продолжила:

– Они думали, людям будет… полезно… снова обрести дамалюр-сол.

– Героиню, – перевел Джек.

– Да. – Она снова сглотнула. – Кор… Корлат сказал, что это безнадежная война и нечто вроде… нечто вроде дамалюр-сол даст хоть каплю надежды. Я… я видела леди Аэрин… Вы слышали про Воду Видения?.. И поэтому они думают, что я тоже какая-то особенная.

Джек разглядывал ее, как ботаник новое растение.

– Зов крови, очевидно. Хотя Ричард самый добропорядочный и благовоспитанный молодой человек, какого я видел, порой до занудства. Возможно, это передается только по женской линии.

Харри резко вскинула голову и уставилась на старого друга.

– Что?!

– Ну, ты, разумеется, знаешь, – нахмурился Джек, – что твоя прабабка была горянка, и, полагаю, знатная. Это случилось еще до того, как мы толком закрепились здесь или, по крайней мере, мы еще воевали, стараясь удержать захваченные территории. Скандал вышел ужасный. Мне об этом известно не много. Ричард просто зеленеет при одной мысли об этом. Юный Дик вообще легко зеленеет по поводу некоторых вещей. Но некое специфическое понятие о чести заставило его рассказать об этом мне как командиру. Полагаю, дабы я мог как-то обосновать, если он с воплями убежит в горы своих предков. Примесь в крови, которую судьба сочла уместным ему передать, похоже, гложет его. – Болтая, Джек пристально наблюдал за ней и резко осекся. – Дорогая моя, но ты же наверняка знала об этом?

Харри замерла на стуле и просидела бы так вечность, в изумлении глядя на картину, развернутую перед ней Джеком. Со стороны она выглядела, по-видимому, чересчур странно, поскольку Терим встревоженно произнес:

– Харизум-сол, что-то не так? У тебя такой вид, словно ты призрак собственного отца увидела. Этот человек сказал тебе что-то плохое?

Харри поднялась и помотала головой, которая показалась распухшей и тяжелой.

– Нет. Он только что поведал мне новость, глубоко меня потрясшую. Хотя благодаря этому все встало на свои места.

– Сол, можно нам узнать, что это было? – мягко произнесла Сенай.

Харри попыталась улыбнуться:

– Оказывается, мать моей бабки была горянка, и, следовательно, в моих жилах течет кровь ваших гор.

Двое в ответ уставились на нее с тем же выражением удивления и ужаса, которое по-прежнему ясно читалась на ее собственной физиономии.

– Но мы знали, что ты наверняка одна из нас. Иначе королевское безумие не посещало бы тебя, а все знают, что оно тебя посещает. Уже ходят рассказы о Харизум-сол на Лапрунских играх. Вода Видения показывает тебе всякое, и леди Аэрин с тобой говорит, и глаза у тебя становятся желтые, когда тебя охватывает какое-то сильное чувство. На самом деле они и сейчас желтые.

Харри рассмеялась, смешок вышел тихий и слабый, но все-таки смешок, и повернулась к Джеку:

– Мои друзья ничуть не удивлены этой новостью. Меня же она поражает до глубины души и заставляет сердце биться слишком быстро. И я еще не знаю точно, от радости или от страха. Говорят, они всю дорогу знали, что я горянка.

– Не сомневаюсь, – сухо отозвался Джек. – Будь покойна, Корлат не сделал бы Чужака Всадником, даже прикажи ему сама леди Аэрин.

– Но почему мне никогда не говорили? – задумалась Харри, упорно пытаясь собрать мысли в кучу и разобраться в них.

Возможно, конструкция моста оказалась продуманнее, чем она подозревала. Девушка подумала о балках и опорах и почти рассмеялась – насколько Чужая картина! И, пометив эту часть себя «Чужак», она смогла пометить другую часть «Дамар». И в целом почувствовала себя больше собой, словно кожа лучше села. Она по-прежнему не могла с уверенностью сказать, что она такое, но теперь хотя бы не приходилось страдать от неведения. Появились недостающие кусочки, и, возможно, они позволят ей понять все остальное.

– Кажется, – медленно произнес Джек, – у меня имеется на сей счет одна идея. Я так понял, ты была не в курсе. Теперь я припоминаю, как мы с Ричардом говорили о тебе перед твоим приездом сюда. Казалось, он опасался, не повредит ли тебе это каким-то особым образом… – Полковник нахмурился, стараясь восстановить четкую картину. – С его точки зрения ты явно слишком, гм, пренебрегала условностями, и он, очевидно, полагал, что жизнь в стране вашей прабабки только усугубит эту склонность. Но мне и в голову не приходило, что он станет…

– Защищать меня от меня самой, утаивая эти сведения? – Харри печально улыбнулась. – Что ж, я не знала, но не удивлена. Может, сердита – как он посмел! – но не удивлена. Наш Дикки очень серьезно воспринимает мужскую ответственность по отношению к хрупким родственникам женского пола. Черт бы его подрал. И где же мой бесценный братец? Здесь?

Джек улыбался ей. Она сидела, и при движении рукоять меча касалась ее плеча.

– Нет, он отправлен с дипломатической миссией. С точки зрения сэра Чарльза, Ричард проявляет блестящие способности в этой области, и я с ним согласен. Нам бы не помешало тут побольше людей, просто на случай, если дурацкие племенные разборки выйдут из-под контроля. Но я только краснею и начинаю брызгать слюной там, где Ричард ухитряется выглядеть серьезным и смиренным и даже достичь некоего эффекта. – Он мрачно посмотрел на стол. – Я все время мучаю себя, гадая: если бы Корлат говорил чуть откровеннее, если бы нам с Петерсоном удалось вразумить Чарльза, хоть немножко, получилась бы эта заваруха, в которую мы теперь угодили, хоть каплю менее запутанной. Но это, как говорится на дипломатическом языке, заведомо бесплодные размышления.

«Коли на то пошло, почему мама с папой не поведали мне о моем загадочном происхождении? – думала тем временем Харри. – Они же наверняка знали, раз поделились с моим окаянным братцем… История-то до определенной степени общеизвестная. Это объясняет, почему нас никогда особо не жаловали. А мне-то всегда казалось, это потому, что мы не устраиваем правильных званых ужинов и проводим слишком много времени в седле». Ее бросало то в жар, то в холод, и последние сомнения насчет того, верный ли выбор она сделала, предпочтя горы стране, в которой выросла, рассеялись. Но она любила свою семью и свой дом и горечи не затаила.

Харри резко сосредоточилась, поскольку Джек снова заговорил:

– Здесь последнее время немного неспокойно. Вокруг города и форта ошивается нечто или некто. Мои люди дважды выходили на разведку и обнаруживали признаки битвы, а однажды нашли труп. – Лицо его сделалось старым и измученным. – Он был не совсем человеческий. Хотя на расстоянии вполне мог сойти за таковой.

– Мне говорили, что многие воины армии Севера не совсем люди, – мягко сказала девушка.

Дэдхем немного помолчал.

– В простых цифрах я не могу обещать много. Не хочу насильно рисковать ничьей шеей, кроме собственной, поскольку мы пойдем против приказа. Но я знаю здесь несколько человек, кто относится к северянам так же, как я. Я донесу до них идею.

– Итак, сколько и как быстро?

– Не много и не очень. Те, кто пойдет, неделями дрожали тут, как стрелы на тетивах. Мы благодарны за возможность рвануться вперед. Смотри: ты и твои друзья помоетесь и поспите, а на закате мы выступим.

Что-то смутно, но неотвязно беспокоило Харри с момента попадания в форт. Поначалу она списала это на смущение от первой встречи с Чужаками с тех пор, как сама она перестала быть таковой, и на вызванные этой встречей беспокойные размышления. Но ощущение неправильности, неприятный привкус или вибрация в воздухе усиливалось по мере того, как остальная ее часть расслаблялась. Теперь девушка огляделась, способная наконец сосредоточиться на этой специфической тревоге и с помощью келара отыскать ее причину. Она поворачивала голову то в одну сторону, то в другую. В тесном замкнутом пространстве Джековых комнат было гораздо хуже, чем у ворот. И, положив руку на синий камень в рукояти Гонтурана, Харри наконец поняла, в чем дело.

– И еще одно, последнее.

– Да? – отозвался Джек, но ей пришлось потратить некоторое время, чтобы облечь дело в слова.

– Никаких… ружей. Винтовок или револьверов, или чем вы там еще пользуетесь. Они просто… гм… выйдут из строя.

И она поежилась от близости висевших на стене Джековых охотничьих карабинов и двух револьверов на поясе, брошенном на спинку пустого стула.

Полковник забарабанил пальцами по столу.

– Стало быть, это не просто слухи?

Харри помотала головой.

– Не просто. Сама я не видела, как с ружьями… но знаю. Некоторые способности горцев или самая их суть… Даже умей мы останавливать это, а я не умею, поскольку не понимаю, как это получается… Но чем бы оно ни являлось, те, с кем нам предстоит сражаться, тоже обладают им. И несут его с собой. И… и присутствие оружия в этой комнате, – они махнула рукой, не снимая другой с синего камня, – оно меня… нервирует. А я учусь обращать внимание на такие вещи.

Комната внезапно сделалась меньше и темнее, чем до речи Харри. Джек смотрел на нее и видел не только своего юного друга, но и почти явственно контур того, что она взвалила на себя в горах. И тут неожиданный луч солнца упал через окно на синий камень в рукояти ее меча, и тот вспыхнул. Рука соскользнула с него, и щеку и волосы Харри озарил синий свет. «Я пойду за этой девочкой, – подумал Джек. – Возможно, навстречу смерти, но я пойду за ней и буду горд, что мне представилась такая возможность».

– Прекрасно. Я верю тебе. Как же приятно, когда любимые бабушкины сказки оказываются правдой! Пехота тебе все равно ни к чему, а наша кавалерия привыкла к своим палашам.

– Так как насчет ванны? – напомнила Харри.

Теду было велено обеспечить купание и постели. Харри с Сенай проводили в Джекову ванную первыми. Харри блаженно погрузилась в высокую жестяную ванну, пока вода не сомкнулась у нее над головой и она не увидела верху дрожащий светлый круг. Наконец ей пришлось вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха, и мир раскрылся снова. Сенай расплела и теперь расчесывала свои длинные темные волосы, спадавшие ровными волнами ей ниже колен. Харри с завистью наблюдала за ней. У нее у самой волосы были почти такие же длинные, но отовсюду норовили вылезти, и прядки всегда за все цеплялись и рвались. Поэтому если волосы Сенай изящно обрамляли лицо и завязывались на затылке в аккуратный узел, то у Харри непокорные завитки вечно торчали в разные стороны. Сенай снова заплела свою лоснящуюся гриву, пока Харри вылезала из ванны, капая на пол. Горянка скользнула в воду с благодарным вздохом, а Харри влезла в приготовленную для нее Тедом необъятную ночную рубашку и побрела в Джекову спальню, где рядом с кроватью поставили две койки. Наркнон закончила обследовать все углы полковничьих апартаментов вскоре после того, как Харри покончила с купанием. Джек с Тедом опасливо наблюдали за ней. Но когда кошка попыталась втиснуться рядом со своей сол на кровать, та уже крепко спала и отказалась двигаться. Наркнон с недовольным мявом улеглась ей на ноги.

14

Харри рывком проснулась при звуке собственного имени. С минуту не могла понять, где находится, но не сомневалась, что в тюрьме. Но это оказался всего лишь Джек, окликнувший ее от дверей спальни. Она вздохнула и расслабилась. Главная причина паники заключалась в том, что ее правая рука стискивала всего лишь постельное белье. Джек смотрел на нее озадаченно. От него не ускользнули побелевшие костяшки сжатой в кулак правой руки.

– Он здесь, – кивнул он налево, где на вбитом в стенку крюке, рядом с Далигом с серебряной рукоятью и длинным Тескуном висел Гонтуран.

Харри по одному разогнула пальцы и левой рукой разгладила постель. Сенай и Терим сели и тихо начали натягивать сапоги. Наркнон с обиженным ворчанием перебралась на подушку, откуда Харри только что подняла голову.

На столе снова ждала еда. Невозмутимый Тед молча стоял рядом, готовый наполнить тарелку или чашку. Харри вышла в переднюю комнату, прижимая согнутую левую руку к корпусу. Гонтуран висел у нее за правым плечом.

– Джек, – обратилась она к полковнику, – как вы думаете, нельзя ли мне одолжить у вас… пояс? По-моему, я свой потеряла.

Джек взглянул на нее, затем на двух ее товарищей, опоясанных шафрановым и синим кушаками.

– Потеряла? – уточнил он, имея некоторое представление о горских кушаках.

– Потеряла, – твердо ответила Харри.

Тед поставил кофейник и отправился искать кожаный чужаковский ремень.

Небо уже покраснело, когда две дюжины мрачных Чужаков выступили вместе с тремя горцами и направились на северо-запад от форта. Один из троих горцев щеголял Чужим ремнем с бронзовой пряжкой.

– Среди нас есть первоклассный трубач, – весело сообщил Джек. – По крайней мере, мы будем знать, наступаем мы или отступаем.

Его люди были одеты в тускло-коричневые островные мундиры с красной полосой на левой стороне груди, обозначавшей дамарскую службу. Харри позволила себе укол ностальгии по тому первому разу, когда увидела эти мундиры в маленьком тряском поезде, сидя напротив брата.

– А парадную форму вы надели по привычке, – спросила она, – или просто делаете вид, будто ничего не случилось?

Джек ответил, глядя в сторону гор:

– Просто у большинства из нас мало полезной одежды не армейского образца. – Он повернулся к ней и улыбнулся. – И, кроме того, знакомые вещи успокаивают. По-моему, в данный момент нам следует заботиться о моральном духе при любой возможности.

Отряд шел ровной рысью, под щедрый перезвон сбруи армейских лошадей. Харри и забыла, сколько шуму от удил, поводьев и стремян. Казалось, северяне услышат их приближение с той стороны гор. Они остановились перед рассветом в долине у начала предгорий.

– Сегодня, – сказала Сенай, – мы пойдем на восток в эти холмы. Там моя деревня.

Харри кивнула.

Джек напрягся.

– Харри, – сказал он, – я не уверен, что моих ребят в родном городке Сенай примут с особой радостью. Если хочешь, мы можем проехать чуть дальше по дороге, чтобы не терять времени, и встретиться с вами возле прохода… например, у подножия последней тропы к нему.

– Мм.

Харри перевела их разговор Сенай. Та с удивлением посмотрела на Джека, потом на Харри.

– Мы поедем все вместе, – сказала она. – Мы же товарищи.

Это переводить не понадобилось. Джек чуть улыбнулся.

– Интересно, одобрил бы это Корлат?

Терим уловил королевское имя и спросил у Харри, о чем речь.

– Он бы сказал то же самое, разумеется, – ответил юноша, выслушав перевод. – Да, мы часто враждуем, но даже во вражде мы ближе друг к другу, чем когда-либо станем к северянам. По крайней мере, пока в наших жилах течет только человеческая кровь. Вот почему эта война так жестока. Мы не можем жить на одной земле. Это всегда было так.

– Мы с вами и сами-то не особенно уживаемся на одной земле, при всей нашей человечности, – возразил Джек и, когда Терим вопросительно взглянул на него, перевел на горский.

Юноша пожевал губу.

– Да, мы сражаемся и обычно не жалуем друг друга, но все равно мы одинаковые. А северяне нет. Ты увидишь. Там, где ступает их нога, нашу землю словно солью засеивают.

Джек взглянул на Харри.

– Насчет этого я точно не знаю, – проговорила она. – Насколько мне известно, их колдовство отличается от горского и… любая возможность северянина-полукровки рассматривается с отвращением и… страхом. Назови человека полусеверянином, тидиком, и никто не осудит его, если он попытается тебя убить. Очевидно, считается, – голос Харри звучал очень ровно, – что горская и Чужая кровь скрещиваются более изящно.

Джек уставился на шею своего коня. Сенай наклонилась к нему и коснулась гривы Дрейка.

– Мы достаточно похожи, Джек Дэдхем. Мы все следуем за Харизум-сол.

Джек улыбнулся:

– Мы все следуем за Харизум-сол.

– Джек, вы НЕ следуете за мной. Хоть вы-то не начинайте!

Полковник, по-прежнему улыбаясь, взглянул на нее. Взглянул снизу вверх, поскольку Дрейк, плотного телосложения мерин, был на полторы ладони ниже Золотого Луча. Но не ответил.

Они отдыхали бульшую часть дня и снова выехали за час до заката, следуя указаниям Сенай. Пустыня осталась за спиной, поэтому ни солнце, ни секретность путешествия по пустой стране не вынуждали их идти только по ночам. Время близилось к полуночи, когда на тропу перед ними выступили два человека и подняли внезапно вспыхнувшие факелы. Все заморгали, а кони Чужаков запрокинули головы. Кто-то невидимый из-за слепящего света факелов резко спросил:

– Кто вы, идущие в город Схпардит?

– Тхантау, неужели ты забыл меня так быстро? – отозвалась Сенай.

Названный вышел вперед, поднял свой факел повыше, и горянка спешилась.

– Ты и вправду Сенай, – сказал он, и те, кто стоял ближе, увидели, как он улыбнулся. – Твоя семья обрадуется твоему возвращению. – Однако глаза его блуждали по лицам отряда, и звон удил отдавался громом в ушах Харри.

– Это мои товарищи, – просто сказала Сенай, и Тхантау кивнул.

Он шепотом сказал несколько слов напарнику. Тот повернулся и убежал, свет его факела головокружительно подпрыгивал, пока не исчез за поворотом каменистой тропы.

Харри спешилась, а Наркнон возникла из темноты и уселась под брюхом у Золотого Луча. Она считала нужным пронаблюдать за происходящим и убедиться, что не пропустила ничего интересного. Сенай повернулась к Харри и почтительно представила ее как Харизум-сол. Тхантау отвесил гостье очень элегантный горский поклон, включавший в себя жест уважения, а Харри старалась не переминаться с ноги на ногу. Все снова двинулись вперед, и спустя несколько минут перед ними открылась узкая тропа. Она постепенно расширялась, пока не превратилась в круглую, заросшую травой поляну, окруженную белой дорожкой, таинственно сиявшей в свете факелов. Вокруг веял легкий ветерок, пахло розами.

Тхантау повел их вокруг по белой тропе. На противоположной стороне круга высилось здание из коричневого и серого камня, встроенное в склон горы. Крышу покрывал мох и крохотные, заботливо взращенные деревца по краю. В окнах зажигались огни. Когда отряд подъехал ближе, деревянная дверь с грохотом распахнулась и в объятия Сенай безошибочно бросилась девчушка в длинной ночной рубашке.

– Ты целыми неделями пропадала! – обвинительно выпалила она.

– Да, любовь моя, но я же тебя предупреждала, – ответила Сенай.

Ребенок зарылся лицом ей в живот и пропыхтел:

– Я так скучала по тебе!

Из открытой двери вышли еще трое. Первым появился высокий старик с фонарем, прихрамывающий на одну ногу. Женщина помоложе шла рядом с ним, а потом поспешила вперед со словами:

– Рилли, сейчас же иди в дом.

Сенай нежно высвободилась из рук упирающейся Рилли. Девочка шаг за шагом попятилась к дому, не заботясь, что может в кого-то врезаться. В итоге споткнулась о порог, перевалилась через него и пропала из виду. Молодая женщина повернулась обратно к Сенай и долго молча обнимала ее. Подошел старик и назвал Сенай дочерью. Харри моргнула. Этот человек, безусловно, являлся здешним лордом, солой этого места. Но тогда, наверное, ничего удивительного, что он смог послать дочь так далеко на Лапрунские игры.

Третьим оказался молодой человек, брат Сенай. Они оба походили на отца. Он неловко погладил сестру по руке и сказал:

– Ну, как оно прошло?

На вид ему едва исполнилось шестнадцать.

Сенай улыбнулась ему.

– Я потерпела достойное поражение, – произнесла она традиционную формулу, – и ношу мой кушак так. – Она коснулась пальцами шва. Харри вздохнула. – Это Харизум-сол держала меч, рассекший мой кушак. Она победила на Играх.

Старик повернулся и бросил на нее острый взгляд. Харри встретилась с ним глазами, гадая, станет ли он комментировать явно Чужачьи черты лица под горским капюшоном. Но он посмотрел на нее с минуту, свет фонаря отражался в его глазах, а затем поклонился и произнес:

– Это честь для моего дома.

Только тогда его взгляд упал на синюю рукоять, едва видимую из-под края ее плаща. Он повернулся взглянуть на остальных, и его спокойное лицо не дрогнуло при виде двух дюжин Чужаков-конных, неловко стоявших у него на пороге.

– Это мои товарищи, – повторила горянка, и отец кивнул.

А женщина, мачеха Сенай, произнесла как положено:

– Добро пожаловать.

Терим и Джек последовали за Харри и Сенай в дом. Джековых людей и коней провели вдоль каменной стены горного склона, куда был встроен дом солы, в низкое длинное здание.

– Это деревенский дом собраний, – объяснила Сенай. – Они есть во многих наших горских селениях, рядом с домом солы. Здесь мы собираемся поговорить или на праздники и когда необходимо предоставить кров нашим друзьям и поставить их лошадей.

Харри медленно кивнула:

– А если приходится… обороняться?

Старик улыбнулся невесело:

– Есть пещеры и извилистые тропы, уводящие преследователей к каменным стенам или скалам. Мы умеем исчезать, если надо. Вы бы не нашли это место так легко, если бы вас не вела Сенай. Горы неудобная страна для завоевателей – в них слишком много нор.

– Да уж, – шепнул Дэдхем.

Они вступили в большой зал. Стены и пол покрывали ковры, возле длинного окна, сейчас плотно занавешенного, стоял длинный стол.

– Рилли, – твердо сказала ее мать, – ты можешь ненадолго задержаться, но обязательно надень платье и сапожки.

Малышка снова исчезла.

Слуги принесли маллак и маленькие пухлые кексы, а Рилли вернулась и притулилась к Сенай, а та обняла ее одной рукой. Харри ждала, гадая, придется ли ей рассказывать о цели похода, но Сенай сказала с той же простотой, с какой объяснила присутствие Чужаков тем, что это ее товарищи.

– Мы хотим остановить северян, которые полезут через Врата Мадамер. Кто из здешних может пойти с нами?

Утром, когда они снова выступили, к ним присоединились шестнадцать всадников. Харри начало казаться немного глупым ехать во главе пусть еще не войска, но уже отряда. Но от нее явно этого ждали. Пришлось пустить Цорнина вперед, задрав подбородок и решительно глядя вдаль. «И все-таки это лучше, чем одна безумная Чужая на горском коне, – думала она. – Что бы я делала, если бы Сенай с Теримом не пошли за мной, если бы Джека не оказалось в форте?»

– Джек, – окликнула она.

– Мм?

– Вы видели ущелье Ритгера?

– Нет, а что?

– Ну, вроде бы командир должен просчитывать все наперед… Я прикидываю, насколько глупо будут выглядеть наши несколько дюжин, растянутые поперек прохода, когда… если… северяне действительно решат им воспользоваться.

Джек скривился:

– Не очень… глупо, я имею в виду. Полагаю, ущелье весьма узкое. На дальней его стороне долина расширяется, но сам проход мы на некоторое время наверняка заткнуть сумеем. Хватит даже нескольких человек.

Харри выдохнула:

– Я все думаю, насколько это дурацкая затея.

Джек улыбнулся:

– По крайней мере, благородная и из лучших побуждений.

В ту ночь Харри снился сон. Ущелье Ритгера, Врата Мадамер, представляли собой узкую расселину в скале, шириной не больше чем два конских крупа. На южной стороне небольшое каменистое плато резко обрывалось в лесистый склон. На севере открывалась широкая чаша долины, покрытая унылым кустарником и битым камнем. «Неровная поверхность, – подумала она во сне, – и никакого прикрытия. Не самое выгодное поле боя». Долина медленно поднималась к последнему узкому проходу в скалах. Во сне Харри обернулась и увидела, как цепочка всадников с предводителем на высоком гнедом коне, сиявшем на солнце, как пламя, поднимается по тропе на скалистое плато. Она уже видела этих всадников, с трудом взбирающихся по горному склону. Знакомое видение успокоило ее. Возможно, в конце концов, она сделала правильный выбор на развилке. Возможно, она оправдает веру Люта в нее.

А Корлат?

Девушка рывком проснулась. Вокруг царила предрассветная серость, но она все равно поднялась и начала разводить костер. Она заметила, как дрожат руки, и рассердилась. А затем огонь разгорелся, и в его огненном сердце она увидела два лица. Первое принадлежало Корлату. Он стоял тихо, глядя на что-то, чего она не могла разглядеть. Вид у него был печальный, и эта печаль сдавила ей сердце, словно она сама послужила ее причиной. Затем лицо его снова превратилось в пламя походного костра, но языки его мерцали и переплетались и сложились в лицо Аэрин, которая иронично улыбалась. Возможно, Аэрин имеет какое-то отношение к тому, что Сенай и Терим последовали за ней, а Джек послал Ричарда просить за форт Генерал Мэнди в одиночку, подумалось Харри. Она чуть заметно улыбнулась лицу в огне. Аэрин отвела взгляд, словно что-то отвлекло ее внимание, на щеке ее мелькнул синий блик, наверное, от рукояти Гонтурана… И снова только потрескивает маленький костерок.

– Стало быть, выезжаем рано? – Голос у Джека был хриплым спросонок.

– Да, – отозвалась Харри. – Мне не нравятся мои сны… и я… подозреваю, что к некоторым из них стоит отнестись внимательно.

От их голосов заворочались и остальные спящие, и к тому времени, когда солнце взошло над гребнем гор справа от них, отряд уже оставил позади несколько миль.

– К завтрашнему дню будем на месте, – сказала Харри на полуденном привале, и мрачность собственного голоса удивила ее.

Она сидела на земле. Наркнон подошла к ней и в утешение обернулась вокруг ее плеч, словно меховой плащ.

Внезапно в стороне послышалась возня. Харри резко обернулась, положив руку на Гонтурана. Из-за деревьев выступила высокая женщина, по бокам от нее переминались двое Джековых солдат. Вид у них был встрепанный, слегка раздраженный и испуганный. Один держал в руке ломоть хлеба, а другой кинжал, но как держат хлебный нож, а не оружие. Женщина была одета в коричневую кожаную тунику, плетеный пояс небесно-голубого оттенка, цвета, на котором отдыхает глаз, обхватывал ее талию, голову прикрывал тускло-малиновый капюшон. На плече висел колчан со стрелами, а в руке она небрежно держала длинный лук с двумя бусинами под цвет пояса, привязанными под самой накладкой.

– Я Кентарре, – представилась она. – Простите внезапность моего появления.

– Филанон, – выдохнула Сенай, напряженно вставая рядом с Харри.

– Кто? – прошептала Харри и повернулась к высокой женщине. – Вы доказали, что нам следует выставлять часовых, даже собираясь откусить кусок хлеба. Мы думали, мы здесь одни, а спешка, к которой вынуждают нас наши дела, сделала нас беспечными.

– Часовые, думаю, меня бы не удержали, и вы видите, – Кентарре подняла лук, – я пришла к вам с миром. Любой из ваших людей остановит меня прежде, чем я успею положить стрелу на тетиву.

Она говорила по-горски, но выговор ее был странен, а интонации непредсказуемы. Харри внимательно прислушивалась, не уверенная, что расслышала правильно, поскольку сама еще не настолько привыкла к горскому наречию. Возможно, именно ее внимание уловило непроизнесенное «даже» перед «я», и она чуть заметно улыбнулась Кентарре, та стояла абсолютно неподвижно, улыбаясь в ответ. Наркнон подошла и уселась с видом сторожевой кошки у ног Харри. Она одарила Кентарре своим характерным долгим ясным взглядом и затем, не шелохнувшись, принялась урчать.

«Очко в твою пользу», – подумала Харри, ибо суждения Наркнон обычно отличались точностью.

– Чего же ты хочешь от нас? – спросила она.

– Прослышали мы, даже на наших горных вершинах, – нараспев заговорила Кентарре, – где мы часто беседуем с облаками, но редко с незнакомцами, что явилась та, кто снова несет меч леди Аэрин на битву. И мы решили отыскать ее, ибо матери матерей наших матерей следовали за ней в давние времена, когда Гонтуран впервые пришел в Дамар в руках чародея Люта. И мы приготовились к долгому походу. Но узнали, что Гонтуран и сол, что несет его, направляются к нам. Мы стали ждать. Мы ждали три недели, как нам было сказано. И вот ты здесь, и мы хотим присягнуть тебе. – На последней фразе высокомерный тон покинул Кентарре, и она взглянула быстро и тревожно в лицо Харри, а на скулах у нее проступил румянец.

Харри проделала некоторые стремительные расчеты. Три недели назад она сидела в каменном зале и завтракала с высоким худым мужчиной, который сказал ей, что не видит для нее четко определенной судьбы и она должна делать то, что ей покажется верным.

Она встретила взгляд Кентарре чуть печально.

– Если вы так хорошо осведомлены о нашем появлении здесь, вероятно, вам также известно, насколько прискорбно немногочислен наш отряд и безрассуден наш поход. Но мы с радостью примем вашу помощь, если вы хотите вместе с нами попытаться остановить северян.

Мизинец на державшей лук руке мягко крутанул одну из голубых бусин, и Харри подумала, что Кентарре не сильно старше ее самой.

– Действительно, таково наше желание. И если кто-нибудь из нас уцелеет, мы последуем за тобой обратно к твоему королю, кого мы не видели несколько поколений. В этом деле всем осколкам старого Дамара надлежит собраться вместе, если мы хотим выжить.

Харри кивнула, надеясь, когда придет время, убедить людей Кентарре отправиться без нее. Корлат скорее обрадуется им без мятежницы в их рядах. Но подобные мысли подождут. Неизвестно, уцелеет ли кто-нибудь из них после встречи с северянами. Кентарре развернулась и резко исчезла за деревьями.

– Филанон, – снова прошептала Сенай.

– Как? – переспросила Харри.

– Филанон, – повторила девушка. – Лесной народ. Они непревзойденные лучники. Говорят, они беседуют со своими стрелами и те сворачивают за угол и перепрыгивают препятствия, чтобы порадовать хозяев. Теперь они легенда. Даже мой народ, живущий так близко от их лесов, перестал верить в их существование. Некогда филанон со своими увешанными голубыми бусинами луками жили высоко в горах, куда больше никто не ходил. – Она помолчала и добавила: – Очень редко кто-то из нас находил одну из этих голубых бусин. Считалось, что они приносят удачу. У моего отца есть такая, ее нашел его отец, когда сам был маленьким мальчиком. Она была при нем в тот день, когда гурш – вепрь – подцепил его клыками. Отец настаивал, что зверь пропорол бы ему живот и убил, если бы в последний момент его не отвела голубая бусина.

– Скажи мне, капитан, – спросил Дэдхем, – ты всегда принимаешь бродяг, которых находишь в лесу, если они предлагают пойти с тобой?

Харри улыбнулась:

– Только когда мне нравятся их рассказы. Три недели назад я говорила с… мудрым человеком. Он сказал мне, что… со мной будут происходить разные вещи. И это, я склонна полагать, одна из них. Да и Наркнон гостью одобрила.

Джек кивнул:

– Я предпочитаю верить тебе. Хотя у меня имеются свои сомнения насчет способности твоей кисы судить о характере. – Он помолчал. – Знаешь, ты стала другой, не такой, какой была, когда еще жила с нами, Чужаками. Это нечто более глубокое, чем загар. – Он говорил правду, с любопытством ожидая, как эта правда подействует на молодую женщину, которую он некогда знал и однажды видел, как она смотрит на дарийскую пустыню.

Харри взглянула на него, и Джек понял: она в точности знает, что у него на уме.

– Да, я другая. Но разница едет на мне верхом, как я еду верхом на Золотом Луче, – добавила она с кислым видом.

Дэдхем хихикнул:

– Дорогая, ты просто учишься ответственности командира. Будь ты под моим началом, я бы тебя повысил.

До конца дневной трапезы Кентарре не появилась. Но когда они седлали коней и многие нервно озирались, не выскочат ли на них из кустов высокие лучники, внезапно произошла материализация. Кентарре встала перед Харри вместе с высоким темноволосым мужчиной. Он тоже держал лук, но среди синих бусин на накладке виднелась одна яблочно-зеленая, а туника его была песчаного цвета.

Затем Харри, не поворачивая головы, увидела выстроившихся вдоль тропы лучников. Она важно кивнула, словно ожидала их появления подобным образом – на самом деле примерно так оно и было, – и тронула Цорнина вперед. Кентарре и ее спутник двинулись вместе с ней, Джеком, Сенай и Теримом, а остальные лучники последовали за ними, когда прошли последние кони. Шаг у Кентарре был так же свободен и легок, как поступь Золотого Луча.

На следующем привале Харри обнаружила прибавление в сотню бойцов. В отряд влились около двадцати охотничьих котов, более массивных, с более широкими и плоскими головами, чем у Наркнон. И они отличались большим разнообразием окраски, чем Корлатовы звери. Наркнон старательно держалась возле Харри: даже неукротимая охотница понимала, что благоразумие – лучшая сторона храбрости, когда имеешь дело с двадцатью сородичами, каждый в полтора раза тебя крупнее.

Харри с отрядом нашли небольшую каменную чашу, закрытую от задувшего после полудня северо-западного ветра, и сгрудились в ней вокруг нескольких небольших костров. Лучники сняли тетивы со своих луков и шептали что-то стрелам, а остальные исподтишка за ними наблюдали. Луки казались меченосцам такими же чужеродными, как перья на лошади. Люди Джека рассеянно хлопали себя по бедрам, где должны были висеть оставшиеся в форту револьверы.

На рассвете выступили снова. Харри не могла отделаться от ощущения, будто въезжает в собственный сон. Может, она еще проснется и окажется в королевском шатре, с незнакомыми словами на губах, Корлатовыми руками на плечах и жалостью в его глазах. Они ехали верхом, длинноногие лучники широко шагали следом, вверх по узкой тропе к горным пикам, вверх по темным негостеприимным склонам, к границе Севера. Холодный разреженный воздух кусал горло, а солнце лилось россыпью водопадов света сквозь листья. Почва под ногами пошла глинистая, но Цорнин ни разу не споткнулся, уши его напряженно смотрели вперед, и ноги ступали твердо. Харри постукивала ногтем о большой синий камень в рукояти Гонтурана и вспоминала любимую в детстве песню. Мелодия трепыхалась в памяти, но полностью восстановить слова никак не удавалось. От этого Харри сделалось ужасно одиноко, словно детства на самом деле не было. Или оно было, но не таким, каким она его помнила. Может, она всегда жила в горах, видела Золотого Луча жеребенком, и первой положила седло на его юную спину, и учила его вставать на дыбы и бить передними ногами, как боевого коня. В животе засело неприятное ощущение.

Они добрались до ущелья Ритгера, Врат Мадамер, перед закатом и рассыпались по лежавшему за ним маленькому плато. В задней части площадки росли деревья, а к вершине, на несколько полетов стрелы, уходила лишь голая скала. С одной стороны, где горный пик как бы прогибался внутрь, имелась длинная неглубокая пещера, бульшую часть открытой стороны защищали деревья.

– Сегодня у нас хоть на ночь укрытие появится, – весело заметил Джек. – По крайней мере, пока ветер не переменится и не решит напасть на нас с юга.

Харри слушала северный ветер. Он злорадно смеялся над ней.

– Не переменится, – сказала она.

Полковник вздернул бровь, но она не стала развивать тему. На плато было шумно от запыхавшихся людей и коней. Они торопились добраться сюда, в точности как в ее сне. Последний час всем пришлось карабкаться вверх бок о бок. Харри прислонилась к плечу Золотого Луча. Как же хорошо, что он такой большой и теплый! Конь повернул голову и нежно пожевал ее рукав, а она погладила его. С минуту поозиравшись вокруг, Харри заметила Наркнон и двинулась следом за ней. Кошка подошла к самому ущелью и уставилась в долину за ним. Даже неутомимая охотница притихла, но, возможно, давал о себе знать пройденный за день тяжелый путь.

Сквозь узкий просвет в скалах могли проехать двое всадников в ряд, но колени их соприкоснулись бы. На этой стороне плато полого поднималось к плечам узкой расселины и спускалось вниз с другой стороны, где люди и кони вполне могли забраться. Харри глядела на ту сторону, чувствуя теплое дыхание Золотого Луча на загривке. Наркнон спрыгнула с насеста возле расселины, повернулась к подруге спиной и начала умываться. Девушка стояла возле самого прохода, прислонившись к покинутому Наркнон уступу. Каменистый склон уходил вниз к покрытой кустарником долине между горных отрогов. На дальней стороне долины горная стена казалась ниже, но терялась в предгорьях. Харри чувствовала, как взгляд ее устремляется все дальше, к бесплодной равнине за тускло серой долиной и россыпью низких острых холмов. И на краю равнины она разглядела колышущееся марево, словно набегающий прилив. Будто волна, исследовало оно берег перед собой, подкатываясь к мелким холмам перед тем, как перехлестнуть через них.

Харри повернулась и пошла обратно к своему отряду. Она сказала, ни к кому не обращаясь:

– Они будут здесь завтра.

В ту ночь в лагере не шумели. Казалось, воины суеверно боялись в последний раз открыто полировать клинки. Многие втихую проверяли снаряжение, двигаясь словно призраки. Все избегали смотреть друг на друга, и не слышалось бодрого звона металла о металл. Даже шаги звучали приглушенно.

Джеков гнедой мерин Дрейк и Золотой Луч подружились за те дни, пока несли своих всадников бок о бок. Коней Чужаков всегда ставили в сторожевую линию, тогда как горские лошади бродили где хотели, никогда не уходя слишком далеко от человеческого лагеря. А Золотой Луч и Дрейк стояли часто нос к носу, перешептываясь между собой о погоде и пройденных за день милях, а может, судача о причудах и заботах своих всадников. Сегодня они встали рядом, повернув головы в одну сторону. «На нас смотрят, – подумала Харри, глядя на них в ответ. – Или наблюдают за этим ужасным северо-западным ветром». Золотой Луч дернул ухом назад, затем вперед и топнул. Дрейк повернул голову и задумчиво фыркнул на товарища, затем оба наладились вздремнуть, расслабив одну ногу и прикрыв глаза. Харри с завистью наблюдала за ними. Северный ветер невнятно бормотал.

– Дрейк знает о войне почти столько же, сколько я, – проговорил Дэдхем. – Вот он и посоветовал юному Золотому Лучу хорошенько выспаться в ночь перед боем. Трудно в это поверить после стольких часов в седле, но я, пресыщенный удовольствиями солдат, собираюсь рекомендовать тебе то же самое, мой блестящий юный капитан.

Харри вздохнула.

– Перестаньте уже звать меня капитаном. Достаточно того, что я Гонтурана ношу. А он не ваша легенда.

– Привыкнешь, капитан, – отозвался Джек. – Неужели ты откажешь мне в одной маленькой радости? Не отвечай. Ложись спать.

– Может, если бы я умела стоять на трех ногах и стекленеть глазами, это бы помогло, – проворчала она. – Я не хочу спать и… боюсь сновидений.

– Хмм, – отозвался полковник. – Даже те из нас, кого не заставляют верить в сновидения, не особенно любят сны в ночь перед битвой, но это… неизбежно.

Харри кивнула, затем раскатала одеяло и послушно на него улеглась. Наркнон тоже не находила себе места. Она побродила вокруг костра, отошла потереться носами с Золотым Лучом, вернулась, легла, еще походила.

– Я пошлю Кентарре и ее людей в лес по обе стороны от ущелья, на склоны над долиной. Мы все сможем столпиться здесь… и видеть приближение врага.

– Восхитительно, – отозвался Джек со своего одеяла, стягивая сапоги. – Я б и сам лучше не придумал.

Харри беззвучно рассмеялась:

– Тут организовывать особенно нечего, мой мудрый друг. Даже я это понимаю.

Джек кивнул.

– Ты могла послать нас в эту трещину в скале попарно, чтобы нас покрошили в капусту. Тогда бы я возражал. Но ты не собираешься этого делать. Спи уже, генерал.

Харри фыркнула в ответ.

Она лежала с открытыми глазами и видела набегающее на луну облако, слышала завывание набирающего силу северного ветра. Рваные тучи заслоняли лунный свет. Вот топнула лошадь в сторожевой линии, вот неразборчиво забормотал кто-то из спящих. Наркнон, наконец решившая все-таки поспать, едва слышно посапывала, положив голову подруге на грудь. А за всем этим Харри слышала… другие вещи. Она не выставила часовых, поскольку не сомневалась в их бесполезности. Так же как не сомневалась, что северяне явятся завтра. Всем бойцам ее небольшого отряда повезло выспаться в ночь перед боем. Глупо не принимать подарки судьбы, раз уж предлагают.

Но, лежа в одиночестве без сна, она слышала топот не подкованных железом копыт, перемещение массы верховых животных, не имевших отношения к лошадям, сонные всхрапывания всадников, не принадлежащих роду человеческому. На несколько почти мирных минут ее сознание уплыло в сон. Но вот раздался шорох, память тут же распознала шуршание закрывающегося клапана шатра, и голос Корлата резко произнес: «Завтра». Потрясенная Харри рывком села. Наркнон соскользнула с ее плеча и устроилась на земле. Кругом лежали небольшие, мертвого вида кучки – ее друзья и последователи. Красные угли костров зловеще оттеняли неподвижную черноту скального козырька и шевелящуюся черноту крон за ним. Повернув голову, девушка едва различила силуэты конских ног и услышала, как звякнула о камень подкова. Джек дышал глубоко. Он отвернулся от света умирающего костра, и она не видела его лица. Мелькнула даже мысль, не притворяется ли он спящим, дабы подать ей пример. Харри взглянула на Наркнон, вытянувшуюся рядом и переложившую голову ей на колени. Кошка-то уж точно спала совершенно искренне. Усы подергивались, в горле рождался чуть слышный рокот.

Харри снова легла. Ветер хихикал в скалах, но вверху несся, истерически хохоча, сквозь горы на тихие равнины Дамара, неся с собой нечеловеческие шепоты и стоны северной армии. Всадницу передернуло. Струйка ветра коснулась ее щеки, Харри отпрянула, та сползла по плечу и исчезла. Девушка натянула одеяло на голову.

Видимо, ей все-таки удалось заснуть. Когда она снова спихнула одеяло с лица, рассвет окрасил кромки гор, а губы слиплись. Она села. Наркнон еще спала. Джек лежал с открытыми глазами. Он мрачно смотрел в никуда. Харри наблюдала, как взгляд его сфокусировался на ней. Дэдхем сел, ничего не говоря, уперся локтями в колени и потер ладонями седой ежик на голове. Зашевелились и другие тела. Из скальной ямки в прикрытой деревьями передней части пещеры бил родник. Кто-то из Джековых людей наполнил там котелок и принес его одной из лучниц Кентарре. Филанон тем временем извлекла крохотный язычок пламени из вчерашней золы. Харри сонно смотрела на огонек, пока его не заслонило нечто черное. Это оказался Джек, опустившийся на колени перед их собственным кострищем. Девушка встала, отбросив одеяла, и отправилась за водой.

Когда она вернулась, Джек улыбнулся ей. Харри попыталась улыбнуться в ответ, но улыбка вышла так себе.

В ожидании, пока вода закипит, она подошла к Вратам Мадамер и стала смотреть сквозь них. Макушка ее выступала над скалой, и северный ветер сразу вцепился в нее, кожу на голове стянуло от холода. Дымка по-прежнему висела там, где она видела ее накануне вечером, у начала предгорий, но сейчас, утром, Харри уже различала в ней цветовые пятна и движение. Вот, значит, какого цвета страх.

Ветер вгрызался в тело, и она вернулась к пещере. Все сидели вокруг небольших костерков, и все смотрели на нее. Все, кроме Джека – тот брился. Харри восхищалась твердостью его руки, когда он склонялся над потертым куском зеркала, прислоненным к камню на земле. Она остановилась у границы отбрасываемой скальным навесом тени.

– Старайтесь не выходить на ветер, пока можно, – сказала она. – Это… неправильный ветер.

Терим посмотрел вверх, словно мог разглядеть форму самого ветра, а не только то, как он колышет листья и швыряется мелкими камнями в утесы.

– Северяне посылают этот ветер в расчете заморозить нас.

Харри припомнила жутковатое прикосновение к лицу ночью.

– Да, – медленно ответила она. – Заморозить… но, по-моему, и обнаружить тоже. Я предпочитаю сообщать им как можно меньше.

В середине утра Харри оседлала Золотого Луча, раскатала голенища сапог и перевязала их на бедрах, с особой старательностью укрепила кожаную кирасу на плечах и Гонтурана на поясе. Щит и окованный железом шлем висели наготове спереди у седла. Конь повернулся и взглянул на хозяйку. Седло казалось странным, несбалансированным без пристегнутых со всех сторон пухлых седельных сумок. Дрейк жевал удила, и Цорнин дернул ухом на звук.

Незадолго до полудня Харри отправила Кентарре и ее лучников с их большими, мягко ступающими котами за Врата, в остатки леса на вздымавшихся над истерзанной долиной горных отрогах. Она с тревогой наблюдала за ними. Чахлые деревья служили плохим укрытием, и казалось, каждая голубая бусина на виду. Но лучники растворились, словно вода в песке. Тот, кто приближался к ним, наверняка знал, что Врата охраняются. Знал и ухмылялся принесенным ветром известиям. Но большего она сделать не могла.

Джек увидел врага как раз перед тем, как Кентарре увела своих лучников. Он смотрел в тонкую черную подзорную трубу, рука его была так же тверда, как при обращении с бритвой. Харри же только постоянным усилием воли удавалось не потирать руки и не ломать пальцы. Наконец она просто стиснула их на перевязи меча. Ладони намокли от пота. Она наблюдала за приближающимся неприятелем все утро и сразу поняла, к чему относится внезапное ворчание Джека. Туман втек в устье долины и рассыпался на множество темных движущихся фигур. Даже на таком расстоянии они по-прежнему отбрасывали больше тени, чем им положено.

– По коням, – скомандовала Харри.

Ветер с безумным хихиканьем вцеплялся им в волосы, яростно бился о металл надетых шлемов, дергал пальцы перчаток, острия мечей и конские хвосты. Золотой Луч замер носом к Вратам. Дрейк, уши торчком, флегматично стоял возле Харри, касаясь боком ее колена. Всадница чувствовала, как дрожит Цорнин, но то была дрожь нетерпения. Она закусила губу от стыда за себя и гордости за своего коня. Конь Терима нервно запрокидывал голову и дергал хвостом, лицо самого юноши под шлемом сделалось непроницаемо. Наркнон, пропадавшая неизвестно где, вернулась, облизываясь. Кашей она в то утро не удовольствовалась. Кошка тщательно вымыла усы, затем прошла в голову колонны и уселась между Цорнином и Дрейком.

– Наркнон, милая моя, – наклонилась к ней Харри, – почему бы тебе не поспать у костра, пока… пока мы не вернемся? Это охота не совсем в твоем духе.

Наркнон подняла на нее глаза, прекрасно понимая, что обращаются к ней, затем опустила взгляд и уставилась на долину.

– Коты филанон ушли вместе с ними, – напомнил Джек. – Ты ранишь ее чувства, если попытаешься оставить в тылу.

– Не время для глупых шуток, – с сердцем возразила девушка.

– Напротив, капитан, – отозвался полковник. – Как раз самое подходящее время.

Харри сглотнула и снова посмотрела на северян. Впереди наступающего войска ехал всадник на белом коне. Конь был великолепный, ростом с Золотого Луча, с той же гордой головой и пышным хвостом. На челке и в гриве у него трепетали красные ленты, поводья сверкали золотом на фоне белоснежной шеи. На боку всадника громадной полосой золота висел тяжелый меч. Рядом с ним темный наездник на грязного цвета звере нес знамя: белое с красной птицей на нем, хищной птицей с загнутым клювом.

– Никакая армия не может двигаться так быстро, – заметил Джек.

– Нет.

Белый конь заржал, и Цорнин ответил, встав на дыбы. Харри стукнула его кулаком по шее, и он опустился, но задние ноги остались напряжены, готовые в любой момент послать тело вперед.

– Прекрасно, – сказала Всадница. – Поедем, познакомимся с ними.

Дождь стрел посыпался с неба на мутное море у их ног. Несколько темных фигур, отбрасывавших слишком много теней, упали, и странные крики донеслись до наблюдателей у Врат.

– По крайней мере, стрелы их протыкают, – донесся голос Терима.

Золотой Луч прижал уши к голове и гарцевал на месте. Харри слышала, как сдвигаются ближе кони у нее за спиной. Сенай и Терим выдвинули своих чуть вперед по каменному склону по обе стороны от Ущелья.

– Джек, ждите здесь. Мы вернемся, когда созреем передохнуть, и вы сможете заняться ими на некоторое время.

– Как скажешь, капитан, – отозвался Дэдхем и шепнул: – Удачи, Харизум-сол.

Харри махнула Джекову трубачу, и они вылетели под знаменем звонких медных нот, ибо другого у них не имелось.

Золотой Луч несся вниз по склону. Белый жеребец встал на дыбы и заржал. Всадник развернул его и галопом метнулся вбок, а темная масса его армии хлынула вверх по стенам долины. Из грубых глоток вырывались боевые кличи на неведомых языках.

Площадка перед Вратами пригодилась Харри. Ее небольшое пространство оставляло защитникам место для маневра, но не позволяло массе северян окружить и затоптать малочисленный дамарский отряд. Каждая сторона билась на узком фронте. Открытым оставался лишь вопрос о том, как надолго у горцев хватит сил, ведь любого павшего или уставшего северянина можно было заменить свежим. Харри вытащила Гонтурана из ножен и взмахнула им, со звоном рассекая северный ветер, и тот осыпался кусками, плача, под ноги Золотому Лучу.

– Гонтуран! – заорал Терим.

– Харизум-сол и Гонтуран! – крикнула Сенай, стремясь не отстать от него.

А затем горцы схлестнулись с северянами.

Золотой Луч бросался на врага, кусался и бил копытами, а Гонтуран сек и рубил. Харри чувствовала, как поднимается внутри золотая волна, и радовалась ей, поскольку от рассудка ей было бы сейчас мало пользы, да и та некстати. Гонтуран стал мокрым от крови, но кровь эта имела странный цвет. Облака норовили закрыть солнце, но все время рвались и уплывали, и ободренные горцы сражались еще яростнее. Ведь это доказывало, что черное войско не всемогуще.

Харри смутно осознала появление головы Дрейка у своего колена и в миг затишья, сумев опустить правую руку и тяжело опереть маленький щит на бедро, спросила:

– Откуда вы взялись?

– Мне показалось, ты никогда не вернешься и не дашь нам шанса, а мы устали ждать, – ответил Джек.

А затем битва опять сомкнулась вокруг них, лязг металла и гром ударов поднялся с новой силой и поглотил их. Когда перемазанный чужой кровью Золотой Луч запрокидывал голову, пена летела назад и стекала по предплечью Харри.

Враг ускользал от прямого взгляда даже на расстоянии удара мечом. Харри видела лучше, чем большинство ее соратников, и все равно не могла сказать, почему так уверена, что ее противники не совсем люди. Отдельные блестящие глаза и быстрые руки выглядели вполне человеческими, но другие, казалось, росли из странно сочлененных плеч и бедер, а глаза были косо посажены в непривычной формы черепа. Хотя, возможно, головы были нормальные, просто шлемы нарочно сделаны кривыми. Некоторые вражеские скакуны оказались настоящими лошадьми, но у многих шкура искрилась, словно чешуя, ноги оканчивались вовсе не копытами, а зубы были острые, как у собак.

Шли минуты, Гонтуран жил собственной жизнью. В следующий раз Харри увидела Джека, когда Дрейк врезался в них сбоку, и его всадник задел ее шпорой по лодыжке. Полковник крикнул:

– А не подумать ли тебе об отступлении через пару минут, капитан? Враг отброшен, и мы заслужили отдых.

Харри озадаченно огляделась, но признала его правоту: ее отряд отогнал темную армию – та снова откатилась на полпути вниз по долине.

– Ого, – выдохнула она. – Гм. Да.

– Назад! – заорал Джек, приподнявшись в стременах. – Назад к ущелью!

Трубач подхватил его призыв. Когда полковник пробивался к Харри, он следовал за ним, как часто следовал за полковником Дэдхемом в битвах минувших лет. Он ни разу не получил раны, которая помешала бы ему подать сигнал, хотя пограничные стычки вряд ли подготовили его к этому дню. Он устал, мундир был залит кровью, и ему потребовался миг, чтобы наполнить легкие воздухом и заставить трубу заговорить. Но затем звонкие ноты снова полетели над головами его соратников, и отряд собрался отступать к ущелью. Харри увидела поблизости Сенай, затем остальных. Они по одному оборачивались в седле, словно просыпались, заслышав сигнал к отступлению. Некоторые подхватывали клич и передавали его дальше. Филанон пустили среди своих чистую звенящую ноту. Горские кони и лошади Чужаков развернулись и понеслись галопом назад. Харри приготовилась последовать за ними, но внезапно перед ней вырос белый жеребец.

Этот выглядел почти как настоящая лошадь, но оскаленные зубы были острые и загнутые, как у хищника. Удила у него заканчивались шипами, позволяющими ему драть лошадь противника боковым замахом головы. Длинные уши он прижал к черепу, голубые глаза закатились. Зверь встал на дыбы и заржал боевым кличем, Золотой Луч ответил. Ее конь ударил копытами в землю и бросился вперед. Всадник на белом жеребце взмахнул золотым мечом, вызывая Харри на бой. Гонтуран сверкал в солнечном свете, но, когда они встретились, в обрушившемся на нее ударе Харри ощутила не просто физическую силу. Меч противника не достал ее, но Харри покачнулась в седле. Грохот золотого клинка по ее перепачканному и изрубленному щиту отозвался в душе волной страха, золотая боевая ярость посерела и поблекла. Цорнин встал на дыбы и завизжал. Вражий жеребец оказался недостаточно проворен, и, когда гнедой отпрянул, на шее, на плече и на поводьях белого показалась кровь.

От этого белый конь, казалось, обезумел и напал снова. Сквозь оглушительный грохот в ушах Харри слышала, как смеется ее противник. Она подняла взгляд туда, где под сверкающим белым шлемом ожидала увидеть глаза. И встретила пятна красного огня, а под ними – оскаленные в ухмылке зубы и рот, некогда, возможно, принадлежавший человеку. Мощь, источаемая этим лицом, стекавшая по рукам в щит и меч, исходила от демона. Харри поняла, что ей с этим не совладать, и, несмотря на жар Гонтурана в руке, сердце ее похолодело от страха. Два жеребца снова вздыбились и кинулись рвать друг друга. Шею белого теперь покрывали алые ленты крови, словно в дополнение к настоящим лентам у него в гриве. Харри вскинула руку с мечом и почувствовала отдачу. Клинки сшиблись, посыпались искры, поднялся дым и ослепил ее. Горячее дыхание другого всадника коснулось ее лица. Губы его раздвинулись, и она увидела его язык – алый, больше похожий на пламя, чем на живую плоть. Рука у нее онемела. Сшибка длилась всего миг, Золотой Луч высвободил себя и своего всадника, а ноги Харри удержали ее в седле чисто по привычке, пока она старалась не выронить меч. Гнедой укусил белого жеребца прямо над хвостом, тот взбрыкнул, но поздно – Золотой Луч ловко увернулся и укусил врага уже за бок, из длинной глубокой ссадины хлынула кровь. Белый жеребец задрал голову и бросился наутек. Харри слышала, как снова рассмеялся его всадник, хотя и не попытался развернуть коня для новой атаки – атаки, которая, Харри знала, стала бы для нее последней. Он мог подождать. Он знал мощь своего войска и размер отряда, что осмелился встать у него на пути. Ветер доложил ему обо всем.

Белый жеребец бежал. Знаменосец северян развернулся, чтобы последовать за своим вождем, и в этот момент из черной кочки взметнулось длинное пестрое тело и с рыком бросилось на зверя цвета грязи. Золотой Луч снова прянул вперед, ведь это Наркнон вступила в бой. Кошка полоснула всадника, отпрянула, а затем прыгнула зверю на морду и вцепилась ему зубами в нос. Лиловая кровь вскипела и хлынула по пятнистым бокам охотницы. Зверь встал на дыбы, пытаясь оторвать мучителя когтистыми передними ногами, но Наркнон извивалась в воздухе, как змея. Зверь снова опустился на все четыре, а его всадник попытался достать кошку мечом, но промахнулся – его перехватил Гонтуран. Обезумев от боли, вражий скакун встал на дыбы снова и опрокинулся навзничь. И ни он, ни его всадник больше не поднялись. Красно-белое знамя было втоптано в грязь.

15

Золотой Луч развернулся и помчался вверх по долине к Вратам и легко проскочил сквозь расселину. Соскальзывая с коня и падая в объятия Джека, Харри заметила, как мимо стрелой промелькнула Наркнон. Гонтуран со стуком упал на землю.

– Бренди, – сказал Джек и что-то поднес к ее губам.

Она сделала большой глоток, поперхнулась и оттолкнула эту штуку.

– Тебе полезно, – заметил Дэдхем, но легкость его тона была наигранной, и они оба это знали. – Ты ранена?

Харри покачала кружащейся головой:

– Нет, а ты?

– Нет.

– Но…

Харри огляделась. Наркнон, покрытая кровью, в основном вражеской, сидела рядом. Бока у нее ходили ходуном, зеленые глаза остекленели, но держалась она, как обычно, безупречно ровно и на глазах у подруги медленно, несколько скованно начала вылизываться. Лучники стояли с пустыми колчанами за плечами и чистили длинные кинжалы. Их стало меньше, чем было, когда она послала их на лесистые склоны долины, а ведь и часа не прошло. Отсутствовало и больше половины котов. Она видела Кентарре, с обмотанным тряпкой предплечьем, но на ногах. Она видела Сенай и Терима. У Теримова коня из раны на боку сочилась кровь, и Сенай стояла у его головы, положив руку на гриву и нашептывая что-то, пока юноша обрабатывал рану какой-то бледной мазью. Все видимые повреждения были легкие. Никто из тех, кого ранило серьезнее, не вернулся к Вратам.

– Это всё, что у нас есть?

Джек кивнул.

– Боюсь, что всё.

От защитников юга, стоявших у Врат Мадамер утром, осталась едва половина. Лица уцелевших приобрели пепельный оттенок – северо-западный ветер был вреден для дыхания. Конечности немели и плохо слушались, а душу снедал ужас, имевший мало общего со смертельным риском боя.

– Турра известен любовью к медленному кровопролитию, – сказала Кентарре, перевязывая руку очередному лучнику, – и он может позволить себе не торопиться. Ничто не в силах устоять против него. Но ты нанесла ему удар, которого он не ожидал, ведь ты захватила его знамя.

– Турра? – недоверчиво переспросила Харри.

Филанон кивнула, а Терим с Сенай прервали свои занятия и посмотрели на нее.

– Я сразу его узнала, – продолжала лучница. – Он смеется в бою и всегда ездит на белом жеребце, который любит кровь так же, как его хозяин. Почему, ты думаешь, нас осталось так мало после столь короткой стычки? Мы хорошие бойцы и сражаемся к тому же с силой отчаяния, поскольку враг многократно превосходит нас числом. Но любой, кого достал белый всадник, умирает с первого удара.

– Не любой, – возразил Терим. – Харизум-сол – нет.

Кентарре торжественно кивнула.

– Почему, ты думаешь, мы следуем за ней?

Харри сказала, положив левую руку Золотому Лучу на седло, дабы сохранить вертикальное положение:

– Он мне не по силам – даже для одного удара. Я не умерла только потому, что он решил не убивать меня. – Цорнин повернул голову, и его хозяйка, с трудом разогнув локоть, положила ладонь на его мягкую морду, подержала так с минуту, и немного тепла просочилось в ее помертвевшую руку. – И отчасти потому, что у меня конь лучше.

Тут где-то позади, возле устья тропы послышался шум. Затем один из Джековых людей рассмеялся, и шум стих. Харри вопросительно глянула в ту сторону и увидела высокую, стройную фигуру, решительным шагом выходящую на поляну, ведя в поводу усталую лошадь.

– Дикки! – выдохнула она и тут же нервно зарделась, поскольку знала, как он ненавидел свое детское имя. – Ричард… – снова начала она робко, но тут он добрался до нее и сгреб в объятия.

Она обняла его в ответ, хотя правая рука еще плохо слушалась, да и левая оставляла желать лучшего.

Наконец он ее отпустил. Взор Харри затуманился, и она не могла сказать, действительно у брата подозрительно блестят глаза или виной тому ее собственные слезы.

– Я вернулся через два дня после вашего отъезда, сэр. Ничего хорошего поездка не принесла, как вы и предвидели, – доложил Ричард Дэдхему.

При этом он не отрываясь смотрел на сестру и держал ее за руки, словно она могла исчезнуть, если он отпустит.

Джек что-то проворчал.

– Мне рассказали, что произошло и куда вы отправились… и кто был с вами… и я взял свежую лошадь и поехал следом. – Он наконец улыбнулся. – Харри, черт побери, мы же все думали, что ты умерла!

Харри помотала головой:

– Нет, как видишь. – И улыбнулась в ответ. – По крайней мере, пока.

Ричард опустил руки. Темная армия раскинулась под ними, и северный ветер, притихший после того, как Цорнин побил колдовского жеребца, а Наркнон сорвала красно-белое знамя, снова принялся завывать вокруг и жалить южан в глаза и горло.

– Свежую лошадь, говоришь? – задумчиво произнес Джек. Добравшись до сестры, Ричард бросил поводья, и уставшее животное покорно остановилось. – Похожа на кобылу Билли Стаббса.

Ричард обернулся к своему командиру и улыбнулся.

– Так и есть. Она всегда была слишком хороша для него, а мне требовалась скорость. Я хотел догнать вас прежде, чем все кончится.

– Ты разрушил безупречную карьеру конокрадством? – мягко спросил Джек.

Ричард посерьезнел.

– Если угодно. Вы же знаете, все мы, кто пришел сюда, связав свою судьбу со старым Дамаром, с точки зрения правительства ее величества, конченые люди. Вы знали это, когда решили идти.

Харри уставилась на Джека, хотя в глубине души с самого начала догадывалась об этом.

– Это правда?

Джек пожал плечами:

– Да, правда. Вот почему все две дюжины тех, кто пришел, сплошь седые ветераны. Нам особо нечего терять. Но ты, Ричард…

Ричард сделал резкий жест рукой.

– Я знал, что делаю. Зов крови, полагаю. Заметьте, я сопротивлялся ему последние несколько лет. – Он взглянул на сестру. – Это все твой приезд сюда, в Дарию… Дамар… Ты полюбила его, полюбила пустыню, даже ничего не зная о ней… Я видел это. Ты сделалась не лучше полковника Дэдхема, – прошу прощения, сэр, – к концу первого же месяца. Мне было от этого так стыдно. Я… я не мог говорить об этом…

Харри сообразила, что перед ней извиняются, и кивнула. Прошлое не имело значения. Брат здесь, с ней, и только это важно.

– Затем, после твоего исчезновения, – медленно продолжал Ричард, – за эти последние длинные месяцы я много передумал… даже надеялся, вдруг ты не умерла… и эта мысль казалась предательством… Понимаешь, я приехал сюда, к ущелью Ритгера, ни разу не сбившись с пути. Я знал, куда поворачивать, где искать все эти безумные тропочки сюда, наверх. Всегда знал.

– Зов крови, – отозвалась Харри. – Почему ты никогда не рассказывал мне, что в нас течет горская кровь?

Ричард удивился:

– Мне рассказал отец. Я… я думал, он и тебе рассказал. Мне не хотелось об этом говорить. Мне о многом говорить не хотелось.

– Я узнала об этом неделю назад, от Джека.

Последовала пауза, а затем Ричард начал смеяться.

– Боже мой! Тогда посвящение в королевские Всадники, должно быть, по-настоящему потрясло тебя. Я сам опешил, когда мне Том Ллойд рассказал. – Он взял сестрину правую руку и повернул ладонью к себе. – Я гордился тобой. Именно тогда я понял, что должен последовать за тобой. И не только в надежде снова увидеть сестру. Чтобы… вернуть кое-что. Или признать, что всегда этим владел.

Северный ветер дергал их за волосы и за ресницы, прислушиваясь к их беседе. Харри рассеянно прикинула, понимает ли он островную речь.

Кентарре уходила. Теперь она вернулась и сказала:

– Сол, Север снова готовится двинуться против нас.

Ричард взглянул на сестру и развернул плечи, словно готовясь к удару.

– Приказывай мне, сол, – произнес он неловко по-горски. Затем продолжил на островном: – Поскольку я опоздал, возможно, вы захотите поручить мне дерзкую одиночную вылазку.

Джек фыркнул.

Харри невольно улыбнулась.

– Нет, в этом нет необходимости. Мы выстроимся здесь, поперек ущелья, и на плато. – Она помолчала. – Я не могу рисковать. Нас слишком мало для нового спуска в долину…

Она возвысила голос:

– Мы здесь, чтобы замедлить продвижение северян. Мы сделаем все, что в наших силах. Но они превосходят нас числом. Их гораздо больше, чем я ожидала. Никто из вас не обязан сражаться… до конца. Полдня миновало. Если мы сумеем удержать их до вечера, то для новой попытки им придется ждать утра.

Харри прикрыла глаза и подумала: «Надеюсь, придется. Даже демоны лучше видят при свете дня… или нет?»

В плавающей перед внутренним взором дымке она видела Корлата и его войско. Они теснили орду северян, уступая ей числом не более чем втрое. Черная масса, заполнявшая долину за Вратами Мадамер, была вдвое больше армии, штурмовавшей ущелье Бледфи. Жеребец Корлата покраснел от носа до хвоста, он бросался и бил без передышки. Корлатов меч потускнел от крови. Сначала она узнала Огненное Сердце. На узнавание всадника потребовалась лишняя секунда, поскольку кушак у Корлата был не того цвета. Затем она увидела Матина, яростно ухмыляющегося и сражающегося бок о бок с королем.

– Если мы выиграем день, мы выиграем… кое-что. Сегодня те из вас, кто остался… могут рассыпаться. Растворитесь в этих горах, доберитесь обратно к Корлату, если сможете.

– Почему ты говоришь «те из вас», сол? – спросила Сенай. – Ты не идешь с нами? Ты так уверена в смерти?

Терим добавил очень тихо:

– Ты ищешь ее?

Харри вздохнула:

– Я не могу уйти. Это моя навязчивая идея держать здесь оборону. Я не могу уйти. Но этот как-его-там, снаружи, позаботится обо мне при следующей нашей встрече. – Она старалась говорить небрежно.

– Очень благородно с твоей стороны, дорогая, – заметил Джек, – но, думаю, мы останемся с Харизум-сол. Продержимся… дня три, если этот Турра так любит медленную смерть. Три дня дадут твоему Корлату передышку, и всегда остается отличная от нуля вероятность, что сэр Чарльз поверит в оставленное мной для него письмо. Шансов почти нет, но если вдруг, то северяне обнаружат, что Чужаки способны причинить им несколько больше неприятностей, чем те ожидали получить за несколько лишних дней подготовки. Мы остаемся.

Последние два слова он произнес по-горски, и Сенай с Теримом и Кентарре повторили:

– Мы остаемся.

Юноша добавил со своей всегдашней бодростью:

– Харизум-сол, ты не можешь просить нас сдаться так легко, когда мы зашли уже так далеко.

Харри заморгала. Она взглянула наружу в долину. Северная масса снова начала смещаться вперед.

– Прекрасно, – ворчливо отозвалась она. – Предлагаю всем поесть и отдохнуть пару минут. Турра двигается. И… спасибо вам. – Она улыбнулась. – Возможно, мы и продержимся три дня.

– И подумай о песнях, которые про нас сложат, – сказал Джек.

Он протянул ей кусок мяса в круглой булке, и она рассеянно принялась его жевать. Правая рука почти не действовала, но левая послушно сжималась и разжималась, локоть сгибался, плечо поворачивалось. Харри, прищурившись, оглядывала горы. Окрестные утесы возвышались над плато на несколько человеческих ростов. За ними скалы снова уходили вверх, и невдалеке от каменистого ущелья мелкие деревца покрывали крутые склоны и выплескивались наружу в долину под ними. Она оглянулась на лесистый отрог, где стояли лучники. Незаметно прикончила булочку.

– Сейчас вернусь.

Джек и Ричард вопросительно взглянули на нее.

– Задолго до новой встречи с нашими друзьями внизу.

Она подняла Гонтурана, неловко вытерла его и убрала в ножны и принялась медленно взбираться по западной стороне ущелья. Пользоваться она могла только левой рукой, да и та не заслуживала полного доверия.

– Харри, что у тебя с рукой? – резко спросил Джек.

Она вылезла на низкий гребень и только тогда ответила:

– Думаю, связку потянула. Не волнуйтесь.

Полковник открыл было рот, но она уже отвернулась и исчезла за выступом скалы.

Ричард сунулся за ней, но Терим заступил ему дорогу, а Джек сказал:

– Нет. Если она хочет побыть одна, мы оставим ее в покое. Мне это тоже не нравится, но она… или то, что ею владеет… по-прежнему знает обо всем этом чуть больше, чем мы. Или так мне кажется.

Ричард пожал плечами, но глаза его задержались на том месте, где исчезла сестра.

– Она пообещала, что мы умрем вместе, – весело сказал Терим.

Джек устало потер лицо.

– Я пока о смерти не думаю. – Он выглянул в долину и медленно поднес к глазу подзорную трубу.

Еще больше фигур, кое-кто верхом на странного сложения скакунах, другие, переваливаясь на собственных толстых ногах, вливались в долину. Им не было конца. Они мутной пеной поднимались вверх, к Вратам, по склону, откуда Харизум-сол с таким трудом выгнала их меньше часа назад. Нижняя половина каменной чаши пропала из виду под ногами шагавших по ней тварей. Полковник опустил трубу.

– Как бы глупо это ни звучало.

Ричард забрал у Дэдхема трубу и посмотрел в нее. Он увидел белого жеребца Турры у передней линии, но знаменосца не было.

Харри, спотыкаясь, лезла все выше и дальше. Затем ноги нащупали нечто вроде оленьей тропы. Она уже поднялась над деревьями и взглянула вниз. Под ней лежала долина, полная крошечных ползущих фигурок. Ближе, но все равно далеко виднелось небольшое плоское пространство за расселиной в скале, где ждали ее люди. «Неужто я забралась так высоко?» – с испугом подумала Харри. Промелькнула мысль, что она слишком далеко и пора немедленно возвращаться, но, кажется, сначала надо что-то сделать. Онемевшая правая рука поползла вверх по ножнам Гонтурана, пока не нащупала рукоять и не успокоилась на камне в ее навершии. Дыхание сбилось и никак не восстанавливалось.

– Леди Аэрин, – прошептала Харри, и мир перед глазами покачнулся.

Она моргнула и внезапно обрела орлиное зрение. Узнала белого жеребца с красными лентами в гриве и бурой полосой засохшей крови на шее и боку, на котором ездил Турра. Увидела красно-, зелено– и черноглазые лица тех, кто следовал за ним, и странных зверей, на которых многие ехали вместо лошадей, тварей с когтистыми ногами и раздвоенными языками. Она видела, как северный ветер вцепляется в волосы ее брату, и резко осознала, что здесь, на голой вершине, не чувствует ветра. И при этой мысли правую руку от основания шеи до запястья пронзило болью, пальцы стиснули рукоять меча и вынули его из ножен. Она медленно подняла Гонтурана над головой, вверх острием, словно собиралась рассечь приведенные Туррой облака и сбросить их вниз ему на голову острыми осколками. Боль в шее усилилась и затопила разум.

– Корлат, помоги мне, – взмолилась она в воздух.

Кучка людей на плато за Вратами взглянула вверх. Оттуда на них внезапно пала волна света и расплескалась, как вода. И они увидели Харизум-сол на вершине за спиной, где раньше никакой вершины не было. Вокруг ее головы и плеч полыхало сине-белое пламя. Вот она подняла правую руку, и Гонтуран засверкал так ярко, что на него невозможно стало смотреть. А Харизум-сол снова и снова вонзала клинок в небо, выкрикивая слова, которые каждый отчетливо слышал, но не мог ни понять, ни повторить. Однако Кентарре и Джек узнали Древнее Наречие гор, Язык Богов. Синий огонь побежал вниз от камня в рукояти меча и ударил в землю и заклубился вокруг ног Харри. Хлопья его отрывались и плыли в воздухе, а искры вертелись и сверкали, будто кристаллы, и разбрасывали по склонам гор крохотные радуги. Правда, синий в этих радугах преобладал над всеми остальными цветами.

Из долины доносились хриплые крики, но голоса не достигали Синего Меча или державшей его женщины и падали обратно в долину, словно рыба, выпрыгнувшая слишком высоко из воды, глотая воздух. Люди слышали визг белого жеребца и ужасный голос Турры, но никто не обернулся посмотреть – все смотрели вверх. Даже кони стояли, задрав головы и насторожив уши, глядя туда же, куда их всадники. И Наркнон, не последовавшая за Харри, хотя могла бы, застыла как камень, не считая хлеставшего по бокам хвоста. Золотой Луч гарцевал, глядя на скалы, по которым не мог забраться. Синий свет вливался ему в глаза, рот и ноздри, пока конь не стал походить на призрака.

Склон тронулся. Мелкие камушки, затем камни побольше, затем валуны и целые скалы покатились в долину. Чистый голос женщины не умолкал, и непостижимые слова лились на горцев и Чужаков вместе со сверкающим синим светом. Грохот падающей горы нарастал, и многие повалились на колени и ничком, не в силах устоять на ногах. Глаза больше не видели, свет вливался им прямо в мозг, и уши не слышали, забитые ревом рушащейся земли, однако в сознании продолжали отпечатываться пронизанные синим светом слова.

А затем все кончилось. Кони встряхнулись, некоторым пришлось, обливаясь путом, подниматься на ноги. Люди, не вставая, переворачивались на спины и смотрели в небо. А оно сияло, голубое и безоблачное. Воины вздрагивали и осторожно вставали. Джек взглянул вверх первым и Харри не увидел. Сначала он решил, что его подводят глаза, но контуры горных пиков вокруг он различал и без труда определил, где стояла девушка пять минут назад. Но того места больше не существовало. Полковник не сомневался, что смотрит в верном направлении. Тогда, озадаченный, он огляделся, ища поддержки, и встретился взглядом с Ричардом, охваченным таким же изумлением. Они вместе повернулись к долине.

Но долина исчезла. Только дымящееся поле из битого камня и вывороченных деревьев предстало их глазам. Скальная стена за самим ущельем была срезана начисто, и Врата прекратили свое существование как проход в горах. Джек и Ричард стояли на краю, глядя вниз и дальше в сторону предгорий. Ни единого признака жизни, нигде, только облака пыли. Пыль имела странный синеватый оттенок и мерцала в солнечном свете. Поднялся легкий ветерок. Он прилетел сквозь новую широкую брешь в горах и удивленно принялся исследовать новый ландшафт. Измученные и встревоженные люди и звери на гребне, где некогда находилось ущелье, повернулись ему навстречу. Пахло хорошо, молодой зеленью.

– Северного ветра больше нет, – заметил Дэдхем.

– Да, – отозвался Ричард. – Этот дует с юго-востока.

Они постояли, собираясь с мыслями.

– Мы должны поискать Харри, – сказал Ричард, – ведь правда же? – Прозвучало это очень по-детски.

– Да, – согласился Джек.

– Это же Харри была, да? – спросил лейтенант с некоторой неуверенностью.

Полковник чуть улыбнулся.

– Да. Или это была настолько же Харри, насколько и кто угодно. Терим, – перешел он на горский, – мы хотим поискать Харизум-сол. Она может быть слишком… измотана, чтобы вернуться сама. Ты идешь?

– Да, – кивнул юноша.

К ним присоединилась и Сенай, пока остальные ждали вестей. Золотой Луч последовал за ними к подножию скальной стены, за которой исчезла его хозяйка, и тревожно ржал им вслед, вставал на дыбы и ставил передние ноги на скалу за ними, пока они взбирались вверх, прочь от него.

– Мы приведем ее, – сказал ему Джек. – Потерпи.

Наркнон пошла с ними.

Всем четверым казалось, что они продвигаются очень медленно. Ноги делали, что могли, но сердце рвалось вперед. Наркнон, вместо того чтобы, как обычно, шнырять между людьми, трусила следом и останавливалась вместе со всеми. Джек чувствовал, как тяжело ворочаются в голове неуклюжие мысли, и когда он встряхнул головой, мозг перевернулся неловко, словно плохой пловец в глубокой воде. Глаза в глазницах болели, и он по-прежнему видел Харри со вскинутым мечом в облаке синего огня, хотя картина стала уже воспоминанием, а глаза сосредотачивались на кустах, земле, камнях и синей пыли.

Они дружно остановились, дойдя до склона. Над ними шелестели деревья.

– Этого не может быть, – заявил Ричард, – мы же видели ее на голой скале.

Джек прищурился на солнце.

– Однако все верно. Или, по крайней мере, направление верное. Если солнце не сдвинулось, чего я не гарантирую… возможно, эти деревья росли, пока горы падали.

Джек начал снова карабкаться, словно уверенный, что знает дорогу. Терим и Сенай последовали за ним. Выступление Харизум-сол потрясло их меньше, чем Джека или Ричарда. Они не ожидали, что ландшафт возле такого выплеска келара станет подчиняться обычным физическим законам. Они тоже взглянули на солнце и поняли, что движутся в верном направлении. Ричард шел последним. Он чувствовал себя старым, кости у него скрипели, а присутствие Наркнон нервировало. Он слышал о дамарских охотничьих котах, но никогда прежде ни одного не видел.

Выше по склону обнаружилась крохотная тропинка, словно протоптанная мелкими копытными, и Джек с надеждой двинулся по ней. И всего через несколько минут они вышли из-под деревьев на небольшую прогалину, покрытую свежей зеленой травой – первой нормальной травой с тех пор, как отряд покинул деревню Сенай. Харри лежала съежившись на краю полянки. Гонтуран, тусклый, как олово, с непрозрачным синим камнем в рукояти, валялся на траве рядом с ней. Девушка лежала на боку, свернувшись калачиком, и обе ее руки касались меча. Левая неловко упала на рукоять, а правая стискивала клинок сразу под гардой. Джек первым вышел на прогалину, и он единственный видел фигуру в деревьях сразу за Харри. Ему почудился отблеск рыжих волос. Полковник моргнул, вглядываясь пристальнее и нащупывая палаш, и видение исчезло. Впоследствии он так и не мог решить, видел ли он что-нибудь, кроме странной игры света в листве, хотя слышал горские легенды и знал, кто носил Гонтурана прежде его юной подруги.

– Харри! – воскликнул Ричард, побежал вперед и упал рядом с сестрой на колени.

Остальные чуть больше верили в горную магию и понимали, что колдовство уже кончилось, к добру или к худу, поэтому не торопились. Джек огляделся. Поблизости ничто не напоминало каменный лоб, на котором недавно стояла Харри. Над головами, мягко шелестя на зеленом ветру с востока, вздымались деревья. Настоящие деревья, а не серые чахлые недоразумения, торчавшие вокруг ущелья и в похороненной под оползнем долине. За маленькой полянкой, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме бесконечного моря сладостной зелени, без единого солнечного блика на прогалине.

Харри что-то снилось, но Дикки звал ее. Аэрин склонилась над ней, улыбаясь ироничной улыбкой, так хорошо знакомой теперь. Это была улыбка любви, но еще больше в ней светилось понимания. Аэрин заговорила с ней во второй раз. У нее был низкий хрипловатый добрый голос.

– Вот что смог совершить один безумный Чужак на горском коне. Я тоже в свое время проделала нечто подобное. Но героям нечестно получать все подвиги и славу в одиночку. Твой отряд воспоют в грядущих веках, и Джековы праправнуки, и ваши с Ричардом, и Сенай, и Теримовы будут помнить Врата Мадамер, будут помнить, как горы рухнули и сокрушили войско Турры. Тем, кто остался дома, обидно, что они не принимают участия в приключениях. Я не много узнала в жизни, но это-то усвоила. Неплохо бы кое-кому поучиться на моих ошибках…

– Корлат, – жалобно шепнула Харри, и Аэрин ласково ответила:

– Корлат ждет тебя.

Харри хотела сказать: «Этого-то я и боюсь», – но Дикки звал ее. Это не мог быть Дикки, она не видела его с… Харри открыла глаза. Ближайшее прошлое помнилось смутно. Вроде бы она призвала Аэрин и попросила Корлата помочь ей принять поддержку прежней хозяйки Гонтурана. И кажется, у нее получилось. И Аэрин говорила с ней об этом… и о Корлате… Сильно болела голова.

– Ричард, – сказала она.

Остальные трое со вздохом опустились на траву рядом ней. Повисло молчание, и никто не знал, как его нарушить. Наркнон поставила лапу Харри на грудь и принялась вылизывать ей лицо. Языки у охотничьих котов гораздо жестче, чем у домашних. Девушка опасалась, что кожа у нее потрескается и облезет, но сил спихнуть кошку не находила. Наконец она заговорила, и голос ее прозвучал тихо и гулко:

– Не горю желанием шевелиться прямо сейчас, но разве у нас нет кое-какого крайне срочного дела в долине? Или три дня прошло, пока я тут… и…

– Долины больше нет, – перебил Ричард.

– Северяне, – сказал Джек, – лежат теперь под большущей кучей камней, некогда горным хребтом. Похоже, ты натянула его им на уши, и, Харизум-сол, я отдаю тебе честь. – Он коснулся лба и взмахнул пальцами в том особом жесте, каким горцы выражают почтение к своему королю.

Харри слабо улыбнулась.

– Это кощунство, знаете ли. Я отдам вас под трибунал.

– Островной или горский? – невозмутимо поинтересовался Джек. – Стоять можешь?

– Как раз собираюсь с духом, чтобы это выяснить.

Она перевалилась на спину, а затем приподнялась на локте. Наркнон теперь любовно жевала ее волосы. Тут Сенай с Ричардом подперли ее с обеих сторон, и Харри, пошатываясь, поднялась на ноги. Кожаная кираса казалась твердой, как железо.

– Чувствую себя картошкой, из которой только что сделали пюре, – заметила Харри.

Наркнон прислонилась к колену подруги и урчала как сумасшедшая.

– Давай мы тебя понесем, – предложил Терим, переминавшийся рядом в тревоге, разрываясь между почтением и осторожностью.

– Пока нет, спасибо, – ответила Харри, – но ты мог бы подать мне Гонтурана. Что-то мне не очень хочется наклоняться.

Она произнесла это по-горски, поэтому, возможно, Ричард просто не понял. Но для остальных троих наступил краткий, но очевидный момент, когда никто не решался двинуться. Все думали о синем огне на горной вершине, и у всех покалывало ладони. Наконец Джек шагнул вперед, наклонился, поднял клинок Харизум-сол, едва заметно поблескивавший на солнце столовым серебром, и протянул его рукоятью вперед хозяйке. По кромке синего меча пробежал узкий блик белого огня и очертил его пальцы. Глаза Джека и Харри встретились. Только теперь, когда стало уже слишком поздно, она сообразила, о чем просит.

– Спасибо. Наверное, мне стоило самой наклониться. Заодно выяснила бы, способна ли я на это.

Она убрала меч в ножны. Джек посмотрел на свою светящуюся белую руку и вытер ладонь о бедро. Покалывание в кисти прожужжало вверх по руке и на мгновение затрепыхалось в голове. Он бы не назвал ощущение неприятным.

Сомкнув пальцы на рукояти Гонтурана, Харри осознала, что тело работает и сможет идти. Не отпуская рукояти, она сделала шаг вперед.

– Сегодня останемся на месте. Завтра поскачем обратно искать Корлата. – Она на мгновение прикрыла глаза, мир крутанулся, затем выровнялся. – Они дальше к западу, чем ожидалось. Шесть дней, если поторопимся. Если сумеем поторопиться. – Она нахмурилась, не открывая глаз. – Они теснят северян, они побеждают. – Глаза ее распахнулись. – Они побеждают! – повторила она, и щеки ее зарумянились, и трое друзей улыбнулись ей.

Харри сосредоточилась на ходьбе, и к тому времени, как они добрались до скальной стены у Врат, у нее получалось уже весьма неплохо. Она по-прежнему смотрела под ноги, но съезжала и слезала вниз самостоятельно, а шедшие перед ней Джек и Ричард изо всех сил старались не протягивать руки и не помогать ей. Когда она добралась до низу, ее окружили люди. Цорнин сердито бодал ее в плечо, спрашивая, почему она отправилась туда, куда он пойти не мог. Ее горцы взмахивали пальцами в салюте, а Кентарре очень демонстративно коснулась лба и взмахнула пальцами наружу, и все лучники последовали ее примеру. А Джековы Чужаки смотрели во все глаза и кланялись, вытянув в ее сторону руки с палашами рукоятью вперед. И тут она осознала, какие они все тихие. Слишком тихие. И повернулась взглянуть на долину.

Харри побелела, и тут уж Джек с Ричардом выставили руки и подхватили ее.

– Боже мой, – прошептала она. – Это было… нечто, да?

Над каменистой пустыней по-прежнему клубилась пыль. Облака ее оставались достаточно густыми, не позволяя ничего рассмотреть. Их пронизывали и оплетали синие нити, словно сеть. Солнце над пропитанным синевой туманом пылало так ярко, что глазам было больно. Пыль забивалась в глаза, носы, глотки и рты, голоса охрипли.

– Кентарре, неужели такого, как Турра, можно остановить, просто завалив камнями? – спросила Харри.

Филанон пожала плечами:

– Моя сол, полагаю, никто прежде этого не пробовал.

Девушка бледно улыбнулась.

– По крайней мере, его войско это остановило, – вставил Терим, – мало кто из них обладал собственным келаром.

– Им он никогда не требовался, – пожала плечами Сенай, – ведь Турра всегда был сильнее.

– Там больше, чем просто камни, – покачал головой Джек. – Некая сила связывает их и не дает рассыпаться.

Он уставился наружу. Синие мушки, дразнясь, танцевали на краю поля зрения.

Кентарре и Сенай с Теримом, знавшие легенды о северном маге, промолчали.

– Возможно, он так и упокоится здесь, – сказала наконец Кентарре. – Но сегодня можно сказать, что этот день наш.

– Сегодня день Харизум-сол, – твердо возразил Терим, а Сенай, просветлев лицом, крикнула:

– Харизум-сол!

Кентарре вытащила свой кинжал, постучала рукоятью по груди, а затем вскинула над головой.

– Харизум-сол! – выкрикнула она, и остальные лучники подхватили:

– Харизум-сол!

Следующими клич подхватили люди Сенай. Джековы солдаты, вытряхнутые из смешанного со страхом изумления, захлопали и затопали ногами, словно не зная, как еще выразить свои чувства. Именно Ричард заорал «Ангхарад!», после чего Чужаки тоже закричали «Ангхарад!», а некоторые засвистели, словно Харри только что исполнила арию в опере. Когда они остановились, все снова заулыбались и расслабились, как будто приключающиеся по личному повелению оползни и землетрясения совершенно обычный воинский прием. Или, по крайней мере, командирский. Затем все глубоко вздохнули и принялись за дела. Зажгли вечерние костры к ужину. Появилась Наркнон, ужасно собой довольная, волоча оленя больше себя размером. Закат над горами в тот вечер был лилово-синий.

16

На другое утро они покинули Врата Мадамер тем же путем, каким пришли. От маленького войска осталось меньше половины, и двигалось оно медленнее – от усталости, ран и… легкого разочарования, подумалось Харри. Голову не отпускало. Каждый шаг Золотого Луча отдавался в затылке ударом молота, из глаз сыпались искры.

– На следующий день после боя всегда чувствуешь себя немного потерянно? – спросила она Джека.

Он ехал рядом в некотором напряжении. Дрейку в бою попало по затылку, и под оголовье упряжи был подложен кусок синей ткани.

– Да, – ответил полковник. – Даже после победы.

Весь тот день они продвигались не торопясь, но неуклонно. Вечером Харри сказала Кентарре:

– Теперь вы можете покинуть нас, если хотите, и отправиться домой. Я… мы благодарны вам за помощь. Без вас нам, скорее всего, не удалось бы даже сдерживать их достаточно долго, чтобы… чтобы Гонтуран обрушил на них горы. И, – продолжила она с меньшей уверенностью, – хорошо найти нового друга и союзника.

Кентарре улыбнулась. Теперь она улыбалась гораздо легче, чем когда впервые выступила вместе со своими лучниками из леса и присягнула Харизум-сол. И явно не только потому, что угроза северян миновала.

– Хорошо найти друга, госпожа, как ты сказала, и плохо потерять его слишком скоро. Мы последуем за тобой, и увидим твоего короля, и добавим лишнюю толику блеска твоему возвращению. Думаю, мы, филанон, слишком долго сидели одни в наших лесах. А без тебя, Харизум-сол, у нас не было бы дома, куда можно вернуться. Мы отпали от Дамара не так уж давно, наши отцы звали королями отцов Корлата. Мы пойдем с тобой.

Четверо ее лучников, соткавшиеся из света костров, едва она заговорила, кивнули. У одного белая повязка на лбу закрывала бровь, придавая ему озадаченный и неуверенный вид, но его резкий кивок не оставлял места сомнениям.

Харри печально разглядывала свои руки.

– Я… вряд ли с вашей стороны мудро являться к Корлату по пятам за мной, называя меня сол. Я пришла сюда… оставила его, войско и королевские боевые планы… явно против его воли. Скорее всего, я скачу навстречу беде, поскольку решила вернуться. Я… э-э… в восторге от вашей идеи снова объявить себя дамарцами, но я… ну… крайне рекомендую вам прийти к Корлату собственной дорогой, без меня.

Кентарре, казалось, не удивилась словам Харри. Должно быть, Терим или Сенай рассказали ей всю историю.

– Думается, твой Корлат не дурак. Было бы очень глупо встретить того, кто похоронил Турру и его многотысячное войско, меньше чем с величайшим почетом. Мы пойдем с тобой. Даже если он отвергнет тебя, мы все равно пойдем с тобой. Здесь тебе всегда рады. – Кентарре обвела рукой окрестные леса под легкий музыкальный перестук голубых бусин на запястье. – Тебе не придется уходить в изгнание бездомной.

Харри промолчала. Она слишком устала, чтобы спорить, и ее слишком тронула их верность. А если честно, она просто боялась возвращения. В основном потому, что понимала, как отчаянно хочет вернуться. Корлату придется воздать ей почести как виновнице падения Турры, это правда, поскольку он не дурак и очень благородный король. Но она не хотела его вынуждать.

– Прекрасно, да будет так, как ты хочешь.

Кентарре поклонилась изящным стремительным движением.

– Спасибо тебе, – сказала Харри.

– Следовать за Харизум-сол честь для меня, – ответила филанон.

Джек улыбнулся девушке, когда она снова опустилась на колени у их костра. Наркнон, на свой лад потрясенная падением горы не меньше, чем люди, вилась вокруг подруги.

– Мы цепляемся к тебе, как пиявки, – сказал он. Харри удивленно взглянула на него. – Такова, полагаю, суть недавней беседы.

Она кивнула.

– Тогда, возможно, самое время предупредить тебя, что мы с Ричардом и все наши тоже собираемся пойти и сдаться на милость твоего горного короля. Дома нас ничего не ждет. И… гм… – он повернул руки тыльной стороной к теплу и уставился на свои загрубелые ладони, – нам этого хочется.

– Но…

– Отговорить нас можно, только приложив неимоверные усилия, поскольку любую причину, какую ты сумеешь выдумать, мы тут же сочтем имеющей отношение к твоему похвальному желанию избавить нас от хлопот, а мы крайне эгоистично решили ехать на восток по пятам за тобой. И все равно ни у кого из нас нет сил для продолжительных споров, включая тебя. А я, может, стар, задубел, и все у меня болит, но я удивительно упрям.

Последовала пауза.

– Ваша взяла, – сдалась Харри.

Ричард, сидевший слева от Джека, потыкал костер палкой.

– Это оказалось легче, чем я ожидал, – заметил он.

Джек загадочно улыбался.

На следующий день они добрались до деревни Сенай, где их встретили пиром.

Отец Сенай объяснил:

– Три дня назад мы почувствовали, что рухнула гора. Земля дрогнула у нас под ногами, и пыль поднялась. С тех пор воздух стал чище, и мы поняли, что у вас все хорошо.

– Пыль была синяя! – пискнула Рилли.

– А от Врат досюда три дня верхом, поэтому мы вас ждали, – объяснила молодая женщина, мать Рилли и вторая жена отца Сенай.

А отец Сенай, Нандам, воскликнул:

– Да здравствует Харизум-сол, Победительница Колдунов, Низвергательница Гор!

– О боже, – простонала Харри по-островному, а Джек фыркнул и закашлялся, Ричард же потребовал посвятить его в шутку.

Но когда внесли тяжелые дымящиеся подносы, Харри решила, что слава имеет свои преимущества. Так хорошо она не ела с тех пор, как сидела на пиру, где ее сделали Всадником… с Корлатом…

На следующее утро, к ее смятению, Нандам появился на высоком коне, черном с белой ногой.

– Я еду с вами, – объявил он. – Увечная нога сделала меня бесполезным в бою, но честь осталась при мне, а Корлат знал меня в прежние времена. Сенай не первая, кто отправился к королю Города из моего рода и с моей горы. Я присоединяюсь к твоей свите, Победительница Колдунов.

Харри поморщилась.

– Но…

Это сделалось ее любимым словом в последнее время.

– Я знаю, – сказал Нандам. – Сенай мне рассказала. Потому-то я и еду.

Они объехали форт Чужаков, мирно дремавший на солнце, не потревоженный утомительными межплеменными разборками старых дамарцев. Чужаки изначально знали, что горцев слишком мало, чтобы причинить им серьезные неприятности. А если земля и дрогнула немного под ногами несколько дней назад, то, наверное, горы просто не такие старые, как считалось, и по-прежнему переминаются и потягиваются на своем месте на земной поверхности. Возможно, в результате легкой вулканической активности откроется новая золотая жила и Аильские копи перестанут служить единственной причиной присутствия Чужаков в Рамидских горах.

Джек в печальной задумчивости рассматривал суровые стены, внутри которых провел последние восемнадцать лет. Он поймал на себе взгляд Харри и сказал:

– Там меня может ждать только нечто вроде приказа: «Запритесь у себя на квартире, пока мы решаем, что с вами делать… бедняга, пустыня все-таки свела его с ума». Я не вернусь.

Харри слабо улыбнулась.

– А я ведь все запорола. Знала бы, как обернется, отправилась бы одна, тихонько уронила половину горного хребта туда, где от него было бы больше всего пользы…

– И ускакала бы в туман, и никто больше никогда бы о тебе не слышал, – подхватил Джек. – Порой мне кажется, слепая преданность или многочисленность твоих верных последователей вообще единственное, что заставляет тебя возвращаться к своему королю.

Харри уставилась невидящим взглядом на горизонт ее любимых гор. Она припомнила слова Аэрин, и ей снова показалось, что Дикки вызвал ее обратно в этот мир слишком рано.

– Он действительно такое чудовище? – продолжал Джек. – Ты же правда хочешь вернуться?

Харри оглянулась и посмотрела на кляксу посреди золотисто-серых песков, представлявшую собой Истан.

– Нет, он не чудовище. И да, я хочу вернуться – очень хочу. Потому-то и боюсь.

Джек смотрел на нее, она чувствовала его взгляд, но не желала встречаться с ним глазами.

«Путь назад, – с тоской думала Харри меньше чем три дня спустя, – кажется гораздо короче, чем путь туда». А ведь они еще двигались медленно ради раненых, отказавшихся оставаться в деревне Нандама для исцеления и желавших во что бы то ни стало идти со всеми.

– Они не хотят пропустить ни капли веселья, – извиняющимся тоном пояснил Джек, словно это он был во всем виноват.

– Веселья?! – Харри задохнулась от возмущения.

– Ты, наверное, излишне серьезно ко всему относишься, – предположил Джек.

Всадница пробормотала нечто, чего лучше не произносить вслух, и добавила:

– Понимаете, здесь очень серьезно относятся к понятиям чести и верности, вы, помешанный на Дамаре островитянин.

Джек пожал плечами:

– Даже если всех разом возьмут за некое общее ухо да вышвырнут, это тоже будет в своем роде веселье. – Он помолчал и искоса взглянул на нее. – Но, боюсь, я придерживаюсь того же оптимистичного взгляда на мир, что и остальные твои бандиты.

– Я больше знаю об этом!

– Меньше знаешь, крепче спишь, – отозвался Джек.

Они без труда нашли дорогу в лагерь горного короля. Харри ни разу не задумывалась, куда ехать, иначе как просто «на восток». И хотя понятие «восток» охватывало изрядную часть территории королевства, она направляла нос Золотого Луча так же уверенно, как если бы ходила по этому пути годами. В сумерках перед ними маячил королевский шатер. Солнце садилось у них за спиной, и их длинные тени начинали растворяться в ряби серого песка под ногами. Королевская стража, разумеется, их заметила, но никто не окликнул. Харри еще могла поверить, что они с Золотым Лучом и Гонтураном безошибочно узнаваемы, но ее не только не арестовали на месте, но даже более чем очевидное присутствие в ее свите двенадцати вооруженных Чужаков не вызвало никаких комментариев.

Не зная, как еще поступить, она неохотно, но прямо поехала к королевскому шатру. Он возвышался посреди других палаток, на верхушке развевалось черно-белое знамя. По-прежнему никто не останавливал их и не задавал вопросов. Некоторые салютовали ей характерным жестом, положенным королевскому Всаднику, и это немного успокаивало. Но ей хотелось бы увидеть кого-нибудь достаточно хорошо знакомого, Матина или Инната, и выяснить, какого приема ей следует ожидать.

Это войско всего несколько дней назад выдержало отчаянную битву с превосходящими силами противника, но лагерь выглядел совершенно обыденно. Внезапно Харри осенило. Ей ведь никогда и в голову не приходило, что Корлат может проиграть! Она училась верить изнанке век. Все шатры стояли аккуратными и ровными рядами, как всегда, попадавшиеся на глаза кони лоснились и могли похвастать прекрасной формой. Однако лагерь гудел от напряжения. Тишина висела несколько натянутая, и люди сновали от шатра к шатру с таким видом, словно от их перемещений зависели жизнь и смерть.

Шаги Золотого Луча стихли слишком быстро. Она не встретила ни одного Всадника и у входа в королевский шатер остановилась. Отряд подъехал следом и развернулся полукругом вокруг своего командира. Часовой в золотом кушаке отсалютовал ей, как сделал это полгода назад. Она подумала, не тот же ли самый это человек, хотя он выглядел гораздо старше, почти таким же старым, какой чувствовала себя она. Харри не стала спешиваться. Ей хотелось остаться в седле навсегда. По крайней мере, так она выше, чем любой пеший – даже Корлат. Что она ему скажет? Блудная дочь вернулась? Мятежник желает восстановиться в правах? Подчиненный, впутавшийся в кучу неприятностей с целью доказать неправоту командира, явился обратно и обещает быть паинькой отныне и навсегда, по крайней мере, до следующего раза?

И тут Корлат откинул золотой шелковый полог и встал перед ней, а она уставилась на него сверху вниз и не смогла бы вылезти из седла, даже если бы захотела. Когда несколько дней назад келар показал ей короля в битве, она сперва не узнала его из-за неправильного цвета кушака. Теперь понятно почему – Корлат носил ее кушак.

– Харри, – произнес он, подходя к Золотому Лучу. – Харизум-сол.

Движения его показались ей скованными, и сердце упало при мысли, что его могли ранить. Она по-прежнему смотрела на него сверху вниз, не в силах пошевелиться, и тут он робко положил ей руку на обтянутую запыленной кожей лодыжку и тщательно выговорил:

– Харри.

Она перекинула ногу через холку, соскользнула по плечу Золотого Луча, как некогда по плечу Огненного Сердца, обхватила своего короля руками и яростно его обняла. А его руки сомкнулись вокруг нее, и он что-то прошептал, но кровь грохотала у нее в ушах, и она не расслышала его слов.

Не очень-то удобно обнимать того, на ком перевязь с мечом и куча твердых элементов кожаного доспеха, и еще менее удобно обниматься, если подобным образом обременены обе стороны. Спустя короткое время Харри и Корлат разняли руки и взглянули друг на друга. Каждый мельком подумал, какая глупая у второго улыбка, а Харри заметила, что у Корлата глаза цвета золота.

– Ты не ранен? – спросила она. Собственный голос дребезжал в пылающих ушах.

– Нет. А ты?

– Да, – ответила Харри, глядя в его золотые глаза. – То есть нет. Не ранена.

– Я рад, – отозвался король голосом по-прежнему тихим и робким, – видеть тебя… здесь… и по-прежнему… – он заколебался, – по-прежнему горянкой?

Харри набрала побольше воздуха.

– Я буду горянкой, пока не умру, но как ты собираешься наказать меня за мой побег? И они не виноваты, – продолжала она торопливо, махнув рукой себе за спину. – Но пошли со мной, хотя я их предупреждала, как обстоит дело. Я повинуюсь любому твоему решению, но… что это? – Она осеклась.

Пытаясь одновременно извиниться, помириться и оправдаться, она вдруг вспомнила, что они с Корлатом не одни и что она дезертир. Обернулась, но ее отряд казался лишь темными фигурами, смутно различимыми в угасающем свете.

– Я верну тебе твой кушак, – сказал Корлат, но руки его не шелохнулись развязать пояс. – Тебе не следовало терять его… полагаю, ты его потеряла. Если бы ты выбросила его умышленно, это значило бы, что ты отреклась от меня и от Дамара и сделала себя изгоем навек.

– О нет, – в ужасе выдохнула Харри, и глуповатая и неуверенная улыбка на лице Корлата переросла в настоящую улыбку, какой девушка никогда не видела на лице горного короля.

– Нет, – сказал он. – Я так надеялся, что нет.

Харри прошептала:

– Ты оказал мне такую честь… с самого начала.

– Я только следовал долгу, – отозвался Корлат. – Келар не оставлял мне выбора. Но я… я поверил в тебя, и меня не волновало, что там говорит келар.

– Ты верил в меня и тогда, когда я уехала и покинула тебя, мой король, будучи королевским Всадником, вопреки твоему приказу?

Улыбка его погасла, но глаза по-прежнему сверкали ярко-желтым.

– Верил. Лют… предупреждал меня, что ты совершишь нечто безумное… и я… боялся иного. Именно так человек дурачит сам себя и не принимает мудрости, посылаемой ему богами. Я не понимал, о чем говорил мне Лют… я забыл, что твердил мне келар… пока ты не ушла.

– Иного? Чего ты боялся?

В ожидании ответа сердце ее забилось быстрее. Она надеялась, что, если он задаст ей подобный вопрос, она сможет ответить так, как велит ей сердце.

Но Корлат огляделся.

– Чужаки, которых ты привела в мой лагерь, приехали не для того, чтобы проводить тебя домой?

Харри отчаянно замотала головой.

– Они уже проводили меня в мой дом в горах и останутся здесь, чтобы составить мне компанию, если ты позволишь.

– Я почту за честь, – ответил Корлат, – принять тех, кто стоял у Врат Мадамер и был свидетелем падения горы на Турру. – Взгляд его задержался на Джеке, тихо сидевшем верхом на Дрейке между Ричардом и Теримом. – Надеюсь, нам расскажут эту историю и повторят ее еще не раз.

– А я надеюсь, что мне никогда больше не придется делать ничего подобного, – сказала Харри и с минуту не видела желтых глаз Корлата, но только демона, некогда бывшего человеком, на белом жеребце с зубами леопарда.

Корлат взглянул на ее склоненную макушку.

– Ради тебя я тоже надеюсь, что не придется. Сила келара – не самый удобный Дар… Я видел… я смотрел, как падала гора. Слышал, как ты позвала меня, и знал, с кем ты бьешься… и понял, почему не встретил его здесь, почему мы сумели отбросить северян, хотя они превосходили нас числом. Думаю, они не ожидали, что мы так сильны, иначе Турра не разделил бы свое войско подобным образом. Ведь демонская кровь Турры твердила ему, что силен только Дар демонов.

Я гордился тобой… и радовался, что ты призвала именно меня. – Голос его упал до шепота, но затем он произнес громко: – Существует традиция, уходящая корнями в глубь веков, к Аэрин и Тору. Нынче мы видим ее нечасто. В последнее время мало было среди нас женщин-воинов, пока Гонтуран не пошел в бой снова. Но традиция такова: при помолвке мужчина и женщина меняются кушаками и таким образом вручают друг другу свою честь на глазах у всех. Я верну тебе твой кушак, если ты захочешь, поскольку не имею права носить его, ведь ты не давала мне такого права. Но я имел честь носить его на глазах у моего народа, пока ты не вернулась… Я так мало верил в тебя, несмотря на слова Люта, и поэтому решил верить, что ты возвратишься к горам и ко мне, и надеяться, что твой ответ оправдает меня.

Харри произнесла четко, так, чтобы слышали все:

– Мой король, я с радостью доверяю тебе хранить мой кушак, как хранил ты его в вере, пока меня не было рядом. Прошу тебя отдать мне взамен свой кушак, и я стану носить его на положенном месте. Ибо моя честь и самая жизнь принадлежат тебе уже много месяцев, однако я видела это не яснее, чем ты, пока не рассталась с тобой. Лишь тогда я поняла, что вернусь, чего бы мне это ни стоило. И я вернулась не для того, чтобы остаться просто королевским Всадником.

И тут приветственные крики вырвались из множества глоток, а не только у отряда Харри. Половина лагеря собралась на центральной поляне перед королевским зотаром послушать, как пройдет эта встреча. Все видели кушак Харизум-сол на поясе их короля, и те, кто помнил традицию, рассказывали о ней тем, кто не знал. И никто не удивлялся – ни среди отряда Харри, ни среди соратников Корлата, а только радовались. Эхо приветственных кличей, наверное, достигло даже границ городка Чужаков под именем Истан и запертых ворот Генерала Мэнди. И Чужаки, ушедшие вместе с Джеком Дэдхемом вслед за юной Харри Крюи, ставшей Харизум-сол и Всадником горного короля, оглядывались вокруг и смотрели на высокие фигуры перед ними, стоящие возле гнедого жеребца, и тоже выкрикивали приветствия.

И Джек в миг затишья сказал им:

– На случай, если вы не очень поняли, чего мы тут кричим, сообщаю: наша Харри выходит замуж за этого парня. Его зовут Корлат, он король.

Под всеобщие вопли Корлат притянул Харри к себе и сказал:

– Я давно люблю тебя, хотя поначалу не понимал этого. Понял, только когда отправил тебя в горы с Матином и Цорнином в качестве учителей. Я так скучал по тебе. А в Городе обнаружил, что и Наркнон последовала за тобой. И я позавидовал кошке, вольной идти, куда хочет.

Харри произнесла так тихо, что только он расслышал:

– Мог бы и сказать.

Корлат кисло улыбнулся:

– Я боялся. Ведь я украл тебя у твоего народа. Пробудившийся келар мог заставить тебя ненавидеть меня. Та, чья кровь передала тебе Дар, оставила горы давным-давно. Когда бы ты узнала, откуда такое наследство, тебя могло гораздо сильнее потянуть назад, к народу твоего отца, к судьбе, в которой горам не оставалось места. Дар – неприятное бремя.

Но когда я обнаружил твой уход, я смотрел на запад, потому что знал, куда ты, скорее всего, направилась. И я поклялся тогда: если мы оба уцелеем, то при следующей встрече я скажу тебе о своей любви и попрошу, чтобы ты встала рядом со мной не как Всадник, но как королева. Внезапно робость оставила меня, и мысль о том, что ты можешь никогда не узнать об этом, сделалась невыносима.

Харри сказала:

– Я люблю тебя. И мне не давал покоя страх, что за неповиновение мне грозит изгнание. Не из народа, который я назвала своим, хотя и этого хватило бы, но от тебя, кого я люблю больше всех на свете. Я догадывалась, что благодаря победе, завоеванной Гонтураном для тебя и твоих гор, ты не прогонишь меня. Но я знала, если ты отвернешься от меня из-за побега, это станет горчайшим изгнанием, даже если я всю жизнь буду сидеть по левую руку от тебя как Всадник.

И тут не кто иной, как Иннат, не любивший пафоса, наконец утащил ее и закружил в танце. А то Корлат с Харри могли бы бесконечно игнорировать радостную суматоху вокруг. Затем ее перехватил Джек, а потом ее обнимали, и толкали, и перекидывали туда-сюда, пока у нее не закружилась голова. Но она смеялась, и радовалась, и благодарила всех, кто прикасался к ней. Только одно лицо она искала и не находила, и его отсутствие тревожило ее. Когда ее наконец снова отпустили к Корлату, она тревожно схватила его за руку и выпалила:

– Где Матин?

Корлат замер как вкопанный посреди танца.

– Он же не умер? – крикнула она и осеклась.

Но когда он покачал головой, это не принесло ей утешения. Король взял ее за руку, сказал: «Идем», – и повел прочь, мимо шатров. Теперь Харри видела следы боя. При свете фонарей она наконец разглядела заляпанное кровью снаряжение и неопределенные лохмотья, печально шевелящиеся на вечернем ветру. Несколько человек, перевязанные, хромали вокруг или лежали у походных костров, а их уцелевшие товарищи бережно ухаживали за ними. Корлат привел ее к длинному низкому шатру и втянул внутрь. На нее обрушился запах смерти, хотя лежавшие на ковриках, одеялах и подушках фигуры были ухожены и чисто перевязаны, грудь их вздымалась и опадала в такт дыханию, и множество санитаров смотрели за ними и приносили питье и легкую еду для больных. Корлат привел ее в дальний конец узкого шатра, и лежавший там человек повернул к ним голову. Харри с плачем бросилась на колени. Это был Матин.

– Я знал, что ты вернешься, – прошептал старый воин.

Рука его сдвинулась на несколько дюймов и слабо пожала ладонь ученицы.

Харри сглотнула и кивнула. Слезы все равно текли, и она не могла их остановить.

– И ты выйдешь за нашего короля? – продолжал наставник тоном, звучавшим бы вполне светски, не будь его голос столь слаб.

Харри снова кивнула:

– Я хотела, чтобы ты произнес тост на нашей свадьбе, мой старый друг, укротитель коней и учитель.

Матин улыбнулся.

– Я оставляю свою честь в надежных руках, лучшая из дочерей, – ласково сказал он.

– Нет, – выдохнула Харри, и, хотя слезы еще текли, голос ее набрал силу. – Нет!

Когда она рухнула на колени, Гонтуран уперся ей между ребрами. Теперь она нетерпеливо вскочила, отстегнула меч и позволила ему упасть. Когда Харри наклонилась, несколько собственных слезинок упали ей на руку и оказались горячими, обжигающе горячими, и оставили красные пятна там, где коснулись кожи. Тут она сообразила, как ей жжет глаза и щеки. Харри откинула одеяло с груди и живота старого воина, где сочилась сквозь повязки длинная смертельная рана. Кровь, почти черная с зеленоватым оттенком, явно отравленная, источала нездоровый запах.

– Во времена Аэрин, – прошептала Харри, – келар предназначался для добрых дел. Он не только крушил и причинял беды.

Корлат подошел и встал у нее за спиной. Матин взглянул на своего короля и сказал:

– Аэрин…

Харри почувствовала ладони Корлата на своих плечах, развернулась на коленях и схватила его за руки.

– Помоги мне, – взмолилась она. – Ты помог мне на горной вершине. Словно бы поднял меня и держал за плечи, как в тот первый вечер, когда я пригубила Воду Видения.

Глаза ее, широко распахнутые, начали слепнуть. Это напоминало золотую ярость боя, только хуже. От этого жара кожа могла полопаться, съежиться и почернеть.

– Матин пал, защищая меня, пока я был далеко на горной вершине. Если бы не он, у меня не осталось бы тела, куда вернуться, – проговорил, словно против воли, Корлат.

Харри содрогнулась. Жар завладел нервной системой и пожирал ее силу. Она слепо протянула руку к Матину и коснулась голой кожи на его предплечье. И почувствовала, как он вздрогнул, с шипением выдохнув сквозь зубы. Нечто грохотало у нее по жилам, наполняло легкие, живот, и руки, и рот. Она отпустила Матина, повернулась к соседней постели и ощупью зашарила в простынях и коснулась горла того, кто лежал на тюфяке рядом с ее учителем. Она не видела ничего, кроме золотой бури, и не чувствовала ничего, кроме руки Корлата, стиснувшей ее плечо.

Харри ощупью пробиралась по длинному-длинному шатру, спотыкаясь, почти ползком, и трогала руки, лбы, плечи. Санитары поправляли постели. Глаза умирающих смотрели в ее слепые глаза и надеялись на ее прикосновение, но и страшились его. Кроме Корлата, никто из уцелевших не приближался к ней, опасаясь случайно задеть подол ее туники. Рядом с ней и той силой, что бурлила в ней, даже дышалось с трудом. Огонь поднимался сквозь нее и трещал у нее в ушах, поэтому она еще и оглохла. Но наконец они добрались до двери, и Корлат вывел ее наружу. Ослабевшие ноги девушки с трудом нашаривали землю при каждом шаге. Она ощутила на лице вечерний ветер, и пламя, поначалу неохотно, начало утихать. Но, утекая из нее туда, откуда пришло, оно забирало с собой силу из костей и гибкость из мышц, поскольку они служили топливом для этого пламени. Харри прислонилась к Корлату. Тот обнял ее, и когда огонь наконец мигнул и погас и его любимая обмякла, он поднял ее на руки и понес в зотар. А она лежала в его руках безвольным грузом, словно он снова наложил на нее сонное заклятие, как в ту ночь, когда выкрал ее из Резиденции.

Харри проснулась с таким ощущением, словно она год проболела, а теперь пошла на поправку. Она смотрела в остроконечный свод зотара и медленно соображала, где находится. Сил не хватало даже на мысли о движении. Наркнон благодаря какому-то особому кошачьему чутью поняла, когда подруга открыла глаза, и, не меняя позы (растянувшись поперек ног Харри), начала урчать.

Корлат сидел сразу за занавеской, отделявшей постель Харри от суеты королевского шатра. Он отодвинул занавеску, как только услышал мурчание. Король и сам вымотался, поскольку изрядная часть силы, использованной Харри накануне вечером, принадлежала ему. А спать в ту ночь он не мог, оберегая сон любимой. Он смотрел, как она спит, надеясь только, что она проснется прежней Харри. Сердце у него бешено колотилось, когда он упал рядом с ней.

Выражение его лица еще больше привело Харри в себя, и она неуверенно села. А он обнял ее за плечи, она счастливо прижалась щекой к его груди и затихла.

Говорить не хотелось, но ее просто распирало от беспокойства, и наконец она спросила:

– Матин?

Когда Корлат заговорил, голос его показался ей глубже, чем когда-либо, так как ухо ее было прижато к его груди:

– У него останется красивый шрам, но носить его он будет с легкостью, и через несколько дней, когда мы покинем это место, чтобы вернуться в Город, достаточно окрепнет и сможет оседлать Всадницу Ветра. Хотя правая рука еще немного его беспокоит – у плеча остался длинный ожог, словно огнем опалило.

Харри вспомнила, как огонь пожирал ее и как она испугалась, что от нее ничего не останется. Она раскрыла правую ладонь, ту, которой прикоснулась к Матину. Ладонь выглядела как всегда, только маленький белый шрам поперек, двухмесячной давности.

– А остальные?

– Никто не умрет. Хотя никто и не поправляется так быстро, как Матин. Зато никому не досталось и отметины там, где его коснулась Харизум-сол.

– А… мои люди? Джек, Кентарре и те, кто последовал за ними? И Нандам, и… и Ричард? Ты видел моего брата Ричарда?

– Твой Джек познакомил нас.

Корлат вспомнил полковника Дэдхема, увидев его в сумерках за спиной у Харри. Вспомнил его как единственного человека, который слушал речь Форлоя и верил, что люди гор могут говорить правду, даже Чужакам. Именно вид этого человека, предложившего горному королю свою верность на веранде Резиденции, придал Корлату мужества объявить о своей любви к Харри накануне вечером. В свое время ему показалось прекрасным и храбрым жестом надеть ее кушак и носить открыто. Пока он не увидел ее с отрядом за спиной, неотрывно глядящую на него непроницаемым взглядом, он не задумывался, как он предстанет перед ней в таком виде и как она это воспримет. До той минуты он мечтал только об одном – увидеть ее снова. Конечно, стоило бы выбрать для признания особое время и место, а не устраивать из него публичное представление. Так вышло бы правильнее по отношению к ней – и не столь опасно. Но тогда, без ее кушака на поясе и с сознанием, что его люди с нетерпением ждут исхода, мужество, крайне вероятно, снова подвело бы его, при всех благородных речах о риске. Все это он расскажет Харри потом.

– Но у Ричарда ваш фамильный профиль, хотя глаза у него другие. Я бы все равно догадался, кто он такой.

– Джек больше всего на свете мечтает прокатиться на горской лошади.

Харри услышала, как его смех зародился глубоко внутри, прежде чем вырваться наружу, и подняла голову, и вопросительно взглянула Корлату в лицо. Он покачал головой и сказал:

– Сердце мое, твой Джек получит сотню наших коней и самый радушный прием.

И он наклонил голову и поцеловал ее, а она потянула его вниз, к с себе. Спустя несколько минут Наркнон с оскорбленным ворчанием выбралась из постели и гордо удалилась.

* * *

Матин был чуть бледнее обычного, когда Корлатова армия оседлала коней и повернулась лицом на восток. Но он непринужденно восседал на Всаднице Ветра и озирался, словно напоминая себе о том, что едва не потерял. Но чаще всего он поглядывал на Харизум-сол, ехавшую по правую руку от короля. Войско двигалось медленно, поскольку приходилось нести носилки, да они и не спешили. Даже пустынное солнце над головой казалось скорее торжественным, нежели безжалостным. К тому же их король собирался жениться на дамалюр-сол, носящей Синий Меч Гонтуран, северяне были побеждены, по крайней мере на их век, а может, и на век их детей или даже внуков, и Дамар по-прежнему принадлежал им. Войско умеряло свой ход еще и ради Джека Дэдхема и Ричарда Крюи. Чужаки пересели на горских коней и находили горское искусство верховой езды несколько более трудным, чем Харри в свое время. Их смущало, что лошадь можно остановить на полном скаку, просто чуть откинувшись в седле. Харри, когда не была с Корлатом, нарезала вокруг них круги и дразнила их. Она заставляла Золотого Луча проделывать всевозможные причудливые проходы и повороты, не ради того, чтобы действительно их расстроить, но просто не в силах сдержать ликование. Цорнин скакал и прыгал, пока Харри, несмотря на все ее мастерство, не пришлось вцепиться ему в гриву, опасаясь вылететь из седла – у Джека хватило нахальства рассмеяться, – и вел себя вовсе не как вышколенный боевой конь, и казался таким же счастливым, как она.

17

Когда две недели спустя они достигли Города, ворота снова распахнулись. Сказанное келаром подтвердили посланные Корлатом гонцы. И тысячи горцев на Лапрунском поле ждали, чтобы поприветствовать короля и его невесту, поскольку гонцы взяли на себя смелость рассказать больше, чем уполномочил их повелитель. Все, кто искал в Городе убежища, остались, а большинство тех, кто не бросил свои земли, несмотря на северян, теперь восторженно покидали дома и спешили в Город, боясь пропустить свадьбу короля. Новости каким-то образом летели через горы и пустыню во всех направлениях, и весь Дамар узнал о Харизум-сол и о том, что она станет королевой. Весть достигла даже твердыни филанон, и сотня соплеменников Кентарре отправилась в Город в компании людей из деревни Нандама, включая Рилли, которая была вне себя от возбуждения, и ее матери, которая была вне себя из-за Рилли.

Город утопал в цветах. Специально по этому случаю сотканные длинные плащи из цветов накинули на плечи Корлату и Харри и на холки Цорнину и Исфахелю. Церемония состоялась в сверкающем белом дворе перед дворцом Корлата. Люди свешивались из окон и с балконов и висели на голой скале, где и птичьему когтю не за что было зацепиться. Они выстроились вдоль стен и столпились во дворе, и королю с королевой едва хватило места пройти от двери дворца до замковых ворот, где они стали махать всем, и улыбаться, и разбрасывать кафтпа, традиционное мелкое печенье, приносящее удачу тому, кто сумеет его поймать и съесть. И они швыряли и швыряли его горстями, чтобы досталось всем, кто хотел, а хотели все. Затем новобрачные удалились. Брачную ночь они провели в маленькой комнате с водопадом, в голубом мозаичном дворце. Прежде чем заснуть, Корлат, как и обещал когда-то, начал рассказывать Харри истории про Аэрин. Рассказ растянулся на многие их совместные вечера, ибо Харри осталась непоколебима в своем желании услышать их все. А когда она услышала их все, ее терпеливому мужу пришлось учить ее им. А когда она выучила все, которым он мог ее научить, она выдумала еще несколько собственных и принялась учить его.

Гонтурана повесили на стену в Большом Зале, где Харри, как и все Всадники до нее, рассекла себе ладонь о королевский меч и стала одной из них. Королевский меч повесили напротив, ибо только мечи короля и королевы могли висеть на всеобщем обозрении в Большом Зале. Много лет до того Гонтуран пролежал, завернутый в ткань в почерневшем от времени сундуке, с тех пор как в последний раз красовался в Большом Зале. А после свадебных торжеств все отправились по домам, ведь в сезон зимних дождей путешествовать невозможно.

Филанон оставались в Городе до окончания дождей. Отчасти с целью оказать должное уважение Городу и королю, от которого отвернулись столько лет назад, но не только. Скрытая причина сделалась очевидной по весне, когда Ричард Крюи женился на Кентарре. Хотя все и так знали, что происходит. Он вернулся с ней и другими филанон в западные пределы Дамара, обогнув поселок Чужаков по большой дуге. Так между филанон и королем и его Городом снова установилась прочная связь, поскольку королева Дамарская часто навещала своего брата, а он ее. Ричард так и не освоил до конца горскую манеру верховой езды, зато у него оказался талант к лесному делу и стрельбе из лука, который вполне можно было счесть Даром.

Он учил сестру правильно держать лук и посылать стрелу более-менее туда, куда она хотела попасть, но лучником Харри так и осталась средним.

– Ты что, действительно разговариваешь со своими стрелами и велишь им найти оленя где-то там в кустах впереди и проткнуть его?

– А ты действительно велела Гонтурану обрушить горы на уродливую Туррину башку?

Разговор происходил спустя год, после того как Гонтурана повесили на стену в замке, и Харри смогла рассмеяться.

Первым ребенком Кентарре стала девочка со светлыми волосами и серыми глазами. Она родилась до наступления нового сезона дождей. Первый ребенок Харри родился на две недели позже.

– Ну вот еще! – воскликнула Харри, положив руку на живот, когда гонец принес с запада весть. Уже пошли первые зимние дожди, и камни Города потускнели. – Я хотела быть первой!

У ее сына были черные волосы и карие глаза.

Джек выучился ездить верхом не хуже любого горца, притом что начал учиться так поздно. Матин свозил его в свою родную деревню, где тот узнал, как горцы воспитывают молодых коней. В этом Джек тоже преуспел, и семейство Матина полюбило его. Но полковник всегда почему-то возвращался в каменный Город, где Корлату больше нравилось оставаться теперь, когда с ним была Харри. И в тот год, когда юному Тору Матину исполнилось два, Джека призвали на пир в Большой Зал, где он столько раз пировал раньше, и, к его потрясению, сделали Всадником королевы. Теперь он мог сидеть с пятнадцатью Всадниками короля, ведь со времен войны с Севером Корлат больше никого не посвящал. Гонтуран, которого Джек некогда держал в руках на вершине горы, легко и ласково выпил три капли его крови, а он таращился на порез и в кои-то веки не находил слов.

– Мы, Чужаки, должны держаться вместе, – сказала Харри с улыбкой.

Джек тут же вскинул глаза и помотал головой:

– Нет… мы, кто любит горы, должны держаться вместе.

Через год после того, как Джека сделали Всадником, Харри родила еще одного ребенка, на сей раз дочку. У нее оказались рыжие волосы, синие глаза и ехидная улыбка уже в колыбели.

– Ты, разумеется, зовешь ее Аэрин, – сказал Джек, щекоча малышку концом своего кушака, а она хихикала и ловила его.

– Я зову ее Аэрин Амелия. Как только ей исполнится полгода, мы с Форлоем, Иннатом и Матином поедем на запад, чтобы пригласить сэра Чарльза и леди Амелию на Наречение сюда, в Город. Вы поедете с нами? – Харри держала дитя на руках, и когда Джек, ошарашенный, перестал смотреть на малышку и поднял глаза на ее мать, Аэрин сграбастала кушак и запихала в рот, сколько влезло.

– Конечно поеду. Мне же все равно положено? Как единственный Всадник королевы, я должен поддерживать свою репутацию.

Тревога в глазах Харри уступила место улыбке.

Спустя полгода пятеро Всадников повернулись лицом на запад от Города. И когда они уже выезжали за ворота, Харри, которая плелась в хвосте, словно чем-то расстроенная, услышала стук копыт за спиной и, обернувшись, увидела несущегося на нее Огненное Сердце. К седлу его были приторочены походные свертки, и лицо Харри просветлело.

– Ты все-таки едешь с нами.

И Корлат вздохнул и взял жену за руку.

– Да, еду. Не хочу, как ты понимаешь. Наверное, тебе следовало просто догадаться, что я не вынесу разлуки с тобой на столько дней. И это правда.

– Неважно, – ответила Харри.

Корлат взглянул на нее и невольно улыбнулся.

– Может, ты и права, сердце мое. Я склонен забывать, что в твоих жилах по-прежнему течет кровь Чужаков. И возможно, твой безумный план таки сработает.

В ожидании визита в Истан они вшестером разбили лагерь там, где несколько лет назад стоял лагерь куда большего размера. Форлой с Иннатом выехали одни, рано утром, с письменным посланием к окружному комиссару и его жене. Никто не знал, чего ожидать, но меньше всего четверо оставшихся рассчитывали увидеть облако пыли, торопливо несущееся к ним всего пару-тройку часов спустя.

– Горские лошади столько пыли не поднимают, – задумчиво произнес Джек.

Харри встала и прошла несколько шагов в направлении пылевого облака. Она видела внутри две фигуры верхом, а за ними серое и коричневое пятна, означавшие коней Инната и Форлоя.

Леди Амелия добралась до Харри первой. Харри стояла, откинув капюшон, и ее волосы сияли на солнце, оттеняя горское платье и загар цвета маллака. И все же была потрясена, когда крохотная леди Амелия скатилась с лошади прямо перед ней и выдохнула:

– Харри, дорогая моя, почему же ты нам даже весточки не послала?! – разрыдалась и повисла у бывшей гостьи и приемной дочери на шее.

– Я… – пролепетала Харри.

– Неважно, – перебила леди Амелия. – Я так рада снова тебя видеть. Я так рада, что ты нас не совсем забыла. Тебе вовсе не обязательно называть дочку в мою честь, – голос ее звучал приглушенно, поскольку лицом она зарылась в плечо Харри, – но если ты о приглашении, то я безусловно приеду. И Чарльз тоже.

Харри подняла глаза. Сэр Чарльз тяжело спешивался. Леди Амелия отпустила ее, и комиссар в свою очередь молча обнял бывшую подопечную. Его молчание казалось ей дурным знаком, пока она не взглянула ему в лицо и не увидела слезы у него в глазах. Он немного посопел в усы, а затем глаза его широко распахнулись.

Он уставился Харри через плечо, и она услышала голос Джека:

– Славно увидеть тебя снова, старый друг.

Встреча комиссара и короля вышла несколько натянутой. Сэр Чарльз, в неуклюжей попытке на сей раз начать в правильном ключе, протянул руку. Корлат посмотрел на нее, потом на сэра Чарльза, и Харри стиснула зубы. Но тут повелитель гор, видимо, вспомнил полученное от них с Джеком описание этого странного ритуала Чужаков и осторожно протянул собственную руку. Сэр Чарльз от души ее пожал. После этого все пошло более-менее гладко. Комиссар изъяснялся по-горски далеко не так плохо, как втайне ожидал Корлат. «Практиковался, однако», – с удивлением подумал горный король и испытал к старику почти теплое чувство. А Корлат говорил на островном, и сэр Чарльз тактично уклонился от замечания о том, насколько свободно тот им владеет.

Комиссар хотел настоять на всеобщем возвращении в Резиденцию, пока они с леди Амелией пакуют вещи для путешествия. Джек видел, как старательно он сдерживается, поэтому поговорил с Харри, а та уломала Корлата. Король пожирал жену глазами, и темные мысли обуревали его, но восемь всадников двинулись к Истану вместе.

Так, впервые с тех пор, как Чужаки пришли из-за моря и захватили столько земли, сколько сумели, начались дипломатические отношения между Островами и Дамаром. Оказывается, сэр Чарльз воспринял письмо, написанное Джеком, пока Харри, Сенай, Терим и Наркнон отсыпались у него на квартире, очень серьезно. По сути, он поставил под угрозу собственную карьеру, настаивая, что полковник Генерала Мэнди не спятил в конце концов от жизни в пустыне, но отреагировал на реальную угрозу безопасности Истана единственным доступным ему способом. Именно благодаря усилиям сэра Чарльза сам Дэдхем и пошедшие за ним люди были с почетом внесены в военные списки пропавших без вести во время боевых действий на границе и сочтены погибшими. Кроме того, сэр Чарльз взял один из обнаруженных возле форта нечеловеческих трупов, – после исчезновения Джека обнаружили еще два – упаковал его и отослал на анализ островным врачам на юг Дарии, где находились крупнейшие островитянские города и самое лучшее медицинское оборудование. Врачи дружно заявили, что не знают, что это такое им подсунули, но чем или кем бы это ни являлось, оно им не нравится. Сэр Чарльз также откопал все старые доклады о необычной и воинственной активности на северной границе, собрал новые и отослал их туда, где они могли принести максимальную пользу. И благодаря его репутации невозмутимого, консервативного и хладнокровного человека к нему пусть неохотно, но прислушались.

Поэтому, когда он вернулся с Наречения, оставив леди Амелию с продолжительным визитом в каменном Городе нянчить названную в ее честь девочку, и принялся рассылать депеши о том, что пришло время для открытия официальной дипломатии между Островами и Дамаром, ему позволили выполнять избранную им роль. Правда, они с леди Амелией остались единственными Чужаками, кого приглашали в Город в горах, но специально отобранные дамарцы начали регулярно навещать Истан, а вскоре и города на юге, обмениваться дарами и речами о доброй воле и получать официальные административные уведомления, даже от королевы и ее совета с Островов далеко за морем.

Харри с Корлатом выполняли свои официальные обязанности с должной серьезностью, но не более того. Много времени они проводили, бродя вдвоем по Городу или по равнинам за воротами. Ездили в деревню к Матину или к Иннату и при первой возможности ускользали на север, через горы, в Лютову долину. И брали с собой детей – с годами за Аэрин последовал Джек, а за Джеком Хари – поскольку Лют любил детей.

Content

Робин Маккинли
Меч королевы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17