Анна Данилова

Девять жизней Греты

Часть I

Грета

«В тот день, когда все это началось, погода просто сошла с ума. Она была настолько созвучна моему состоянию, что я даже не знала, благодарить ее за это или нет. Ураганный ветер, дождь с мокрым снегом, словно кто-то там, наверху, разозлившись, разодрал в клочья пухлые тяжелые тучи… И воздух был какой-то синий, густой, словно на небо наплывала ледяная декабрьская ночь, грозившая похоронить дневные краски…

Вот говорят, что имя определяет судьбу. Вероятно, это правда. Мои родители назвали меня Гретой. Понятно, в честь Греты Гарбо. У меня же, когда я подросла, это имя ассоциировалось с соседской кошкой Гретой. Старик-немец кормил свою любимицу вареной курицей и молоком и разговаривал с ней по-немецки.

Со мной же все говорили по-русски, ведь я жила в Москве. Мама рано умерла, и нас с братом воспитывал отец. В сущности, он воспитывает меня до сих пор, вот только проку от этого мало – я выросла избалованной, капризной и совершенно несобранной, непонятной особой. Училась я, правда, хорошо, но имела самое смутное представление о том, чем же я хочу заниматься на самом деле. Такое модное сейчас ландшафтное проектирование, которым я страстно увлекалась, мне хотелось все больше и больше внедрить в мою непосредственную, собственную жизнь, а не заниматься обустройством садов и цветников своих заказчиков. Быть может, поэтому я и не очень-то расстроилась, когда, выйдя замуж за красивейшего Джорджи (на самом деле моего мужа, македонца по происхождению, звали Горги), забросила в дальний угол свою карьеру вместе с декоративными водоемами (это была моя настоящая страсть!), садами-лабиринтами и клумбами и решила посвятить себя семье и спокойному и приятному проектированию наших нежных отношений с супругом.

Познакомившись с Горги в Москве и влюбившись, я практически через неделю дала свое согласие на брак с ним. Я видела, что мои отец и брат глубоко против этого скоропалительного брака, и понимала, что выходить замуж за человека, которого ты мало знаешь, – крайне неосмотрительно или даже опасно, но ничего поделать с собой не могла. Джорджи был так красив, что свое будущее я рисовала исключительно с эстетической точки зрения: мы в неизвестной мне стране с теплым и пропитанным розовым маслом именем – Болгария, где в настоящее время жила семья моего жениха, красиво одетые, сидим за накрытым столом, в обнимку. И больше нам ничего не нужно. Джорджи держал скромную автомастерскую, что меня нисколько не смущало, поскольку денег моего отца и брата мне хватило бы на несколько жизней. Нравственная сторона финансового вопроса меня также не волновала, поскольку я считала, что главное в нашем браке – это наши любовные отношения, а все остальное – не так уж и важно, уж с голоду-то мои близкие мне точно не дадут умереть. К тому же мои банковские карточки постоянно и заботливо пополнялись отцом в благословенной России.

Словом, я приехала в Болгарию по туристической визе, зарегистрировала гражданский брак с Джорджи, потом снова вернулась в Москву, чтобы заполучить себе драгоценную долгосрочную визу, и уже спустя два месяца въехала в маленький провинциальный город Шумен, расположенный в восьмидесяти километрах от Варны, с огромными чемоданами, набитыми одеждой и разными милыми моему сердцу личными вещами. Еще, конечно, подарками. Для моего мужа и свекрови.

Встречали меня в аэропорту Варны. Худенькая, красивая, черноглазая и черноволосая свекровь Магдалена, в белом узком костюме и на шпильках, и рослый, крупный, с пышными черными локонами Джорджи – тоже во всем белом. Особенно трогательно смотрелись на нем белоснежные замшевые летние туфли. Эта элегантная пара сильно выделялась на общем фоне пассажиров, одетых преимущественно во все спортивное, легкое.

Магдалена клюнула меня в щеку, пробормотав: «Добре дошли?» Я лишь обняла ее, не желая целовать ее сильно напудренную и густо пахнущую ванилью щеку. Джорджи просто стиснул меня в своих объятиях, поцеловал меня прямо в губы и сразу же бросился к тележке с багажом.

Дома, в просторной, прохладной от кондиционированного воздуха квартире, меня напоили национальным напитком – кофе – и еще поставили передо мной большую хрустальную пепельницу – мол, не стесняйся, кури, здесь вся страна только и делает, что пьет кофе и курит…

И стали мы жить втроем в этой квартире – я, мой красивый муж и его молодая мама Магдалена… На завтрак меня кормили свежайшей брынзой и помидорами (благо был июль), на обед – узкими соевыми, крепко пахнущими чубрицей котлетками – кебабче, на ужин – поджаренными на гриле овощами. Мы часто ездили на море, уложив в сумку-холодильник вареные яйца, опять же брынзу и помидоры, останавливаясь в недорогих бунгало на побережье Золотых Песков, Албены, Балчика, Кранева… И я была счастлива, как никогда. Хотя, признаться, мне хотелось бы останавливаться в самых лучших приморских гостиницах и питаться в лучших ресторанах, то есть жить так, как я привыкла…

Понятное дело, что первое время на меня никто не давил и не заставлял работать. Поэтому единственное, что мне приходилось делать, – это следить за порядком в квартире и время от времени готовить что-нибудь из русской кухни. Потом свекровь стала намекать, что пора бы мне уже определяться, что брак – это все же не курортный роман длиною в жизнь, что надо искать работу, зарабатывать деньги. Выяснилось, что мастерская была убыточная, что главный механик уехал в Англию на заработки, а два других просто пили и спали на своих рабочих местах.

– Джорджи, хочешь, я найду тебе толковых ребят, мы отремонтируем твою мастерскую? – говорила я, имея в виду строительство целого ремонтного комплекса в самом удобном месте города, вместе с мойкой и маленьким рестораном. Мне так хотелось сделать его по-настоящему счастливым!

Я не могла пока еще открыто признаться мужу в том, что у меня есть деньги, и много. Мне хотелось узнать его получше, чтобы выяснить – быть может, он хочет заниматься вовсе и не автомастерскими, а чем-нибудь другим, более творческим и непыльным?

Магдалена, видя, что я не очень-то расположена искать работу, принялась за поиски сама. Поначалу я воспринимала это крайне несерьезно, я готова была в любую минуту раскрыться и рассказать ей, кто мой отец, чтобы потом радостно расхохотаться ей в лицо и сообщить о том, что им с Джорджи теперь не придется считать деньги и утолять голод на пляже вареными яйцами и несвежими бутербродами с прокисшим майонезом (как это произошло в одну из наших последних поездок к морю). Что пора уже как-то менять жизнь и придумать, каким же бизнесом Джорджи хочет заниматься. И вот как раз в тот день, когда я решилась им все рассказать, Магдалена утром, за завтраком, пользуясь тем, что Джорджи вышел за сигаретами, сказала мне в лицо, что я – лентяйка, что я ничего не умею, что диплом у меня скорее всего фальшивый, купленный в метро за сто рублей, что у меня не получится жить за их счет, что в их стране так не принято, что здесь надо работать и зарабатывать деньги, а не сидеть на шее у нее, Магдалены… Она, попыхивая сигареткой, в шелковом розовом халатике, прихлебывая черный кофе, говорила еще много чего, потом перешла к тому, что она вообще была категорически против нашего брака, поскольку я – голодранка, что у меня ничего за душой нет и что я вышла замуж за ее красивого мальчика исключительно для того, чтобы проводить все время в постели… Потом она швырнула мне в лицо кипу газет и посоветовала мне либо как можно скорее найти работу по душе – подразумевались такие профессии, как чистачка (уборщица), сервитерка (официантка), готвачка (повариха), шивачка (портниха) или ухаживающая за больными или престарелыми, – либо убираться к чертовой матери.

– Моя фамилия – Перминова, – неожиданно громко, с достоинством произнесла я, словно здесь, в тихой и маленькой Болгарии, все без исключения должны были знать моего отца. – Мой отец – Михаил Ильич Перминов!

– И что дальше?

Надо сказать, что изъяснялась моя свекровь на русском языке вполне сносно. Сказывалась учеба в советское время, когда все болгары учили русский язык в школе, а наши страны дружили.

– А то, что неплохо было бы вам знать, из какой семьи вы взяли себе сноху!

– Но Перминовы… Я ничего не знаю. – Магдалена стала присматриваться ко мне, словно в чертах моего лица она пыталась разглядеть нечто такое, что подсказало бы ей что-то, отчего фамилия моего отца заиграла бы новыми красками.

– И не надо. Мы завтра же снимем с Джорджи…

– Его зовут Горги!!! – вдруг вскрикнула Магдалена истерично, и я увидела, как сжались ее кулачки. Как же она ненавидела меня в ту минуту!

– …мы снимем квартиру в самом центре Шумена, где сможем спокойно, без вашего участия, обсудить наши семейные дела и принять решение, чем же нам заниматься… А вы можете продолжать пить свой кофе и курить ваши вонючие сигареты!!!

И так тоскливо стало у меня на душе после того, как я все это сказала. Так нехорошо…

– Что-то я ничего не понимаю… Какую квартиру? На какие деньги?! Ты что, Грета, издеваешься надо мной? Господи… Грета… кто же назвал тебя так? Как кученце (собака)…

В тот момент ее раздражало и мое вычурное, странное имя. Надо сказать, что в ту минуту мне и самой было словно бы неловко за свое кинематографическое имя.

Вероятно, Магдалена все же выяснила с помощью Интернета, кем является мой отец и в каком отношении его имя связано с российской нефтью, потому что вечером этого же дня она откровенно ворковала со мной, называя дочкой, и стреляла глазами в сторону сына, словно собиралась сообщить ему нечто важное. – Мне мама рассказала… – сообщил мне Джорджи, когда мы легли спать. – Она очень сожалеет о вашем разговоре, о том, что она была так груба с тобой. Она уже и не знает, как себя вести, что говорить… Понимает, насколько глупо выглядели ее разговоры о полезном труде. Представляю, как ты в душе смеялась над ней, да и надо мной тоже, когда мы ночевали на море, в этих скромных бунгало, и на ужин ели вчерашнюю брынзу и теплые, с пляжа, помидоры! Ты ведь привыкла совершенно к другой жизни. А я? Да я – просто глупый, раз ни разу не попытался остановить маму в ее стремлении поскорее найти тебе работу! Мы же с тобой только поженились, тебе еще трудно здесь, в чужой стране, среди чужих людей. А она уже пыталась устроить тебя… Господи, как же мне стыдно…

Тогда – впервые – мы оба, я думаю, испытали чувство, сильно походившее на разочарование. И даже не друг в друге, а скорее в самой жизни. Может, и не разочарование, но все равно, такое неприятное чувство того, что, помимо нашей любви и ощущения праздника от общения друг с другом, существует еще и другая жизнь, где есть место грубости, недоверию, раздражению… В ту ночь мы обошлись лишь взаимными пожеланиями спокойной ночи.

* * *

На трассе, гладкой и мокрой, опасной, смертельной в такую непогоду, почти не было машин. Никто, кроме нагруженных доверху фур и тяжелых грузовиков с продуктами, не стремился в декабрьскую, мрачную, обледеневшую Варну. Не то что летом, когда в ту сторону по софийской трассе мчатся нарядные легковушки, набитые любителями позагорать на солнышке и понежиться в теплой морской воде.

Воспоминания преследовали меня, они, как обрывки ветра, толкали меня в спину и заставляли втягивать голову в плечи. Даже в теплом салоне мне было холодно от всего того, что я услышала каких-нибудь пару часов тому назад…

Анализировать услышанное можно было, лишь оглянувшись назад. Полгода жизни с Джорджем пролетели быстро. Мы купили на папины деньги две квартиры – одну в Шумене, другую в Варне. Планировали купить апартаменты и в Софии. Помешанная на покупке недвижимости Магдалена была, казалось, оглушена собственным имущественным счастьем.

– Дети мои, запомните! Никакая пенсия вас на старости лет не спасет… Только недвижимость! Сейчас, когда на дворе кризис, надо покупать квартиры, дома, землю. Все упало в цене.

Мы обустраивали свои квартиры, строили планы на будущее. Между тем мастерская Джорджи прекратила свое существование – он стал банкротом. Надо ли говорить, как легко он с моей помощью и поддержкой пережил свое банкротство?!

Папа предложил мне заняться открытием в Болгарии бензиновых станций, обещал помощь. Но поскольку я в этом ничего не смыслила, то решила возложить все это на сильные плечи своего мужа. Однако он, понимая всю перспективность этого дела, все равно тянул и тянул с ответом. Шли дни, недели, месяцы. Папа присылал ему какие-то документы, расчеты, предлагал отправить к нему специалиста, который стал бы его управляющим и помогал бы ему в этом бизнесе. Но Джорджи, как я поняла, откровенно ленился. А я ленилась вместе с ним и не давила на него. Мне по-прежнему нравилось, что у меня такой красивый муж, такой ласковый, нежный и внимательный. Тот факт, что он и его мать жили все эти месяцы за мой счет, меня тоже не особо волновал. Я старалась относиться к этому философски.

Иногда наша лень достигала немыслимых пределов. В осеннюю смурь, когда на улице особенно зябко и льет дождь, мы даже с постели вставали только для того, чтобы разогреть еду или сходить в ванную комнату. Забравшись под пухлое одеяло, мы, прижавшись друг к другу, спали под мерный шум дождя, дремали, просто лежали, погруженные в какую-то безысходную сонную одурь… И только приход свекрови заставлял нас покидать постель на несколько часов, когда мы принимали ванну, приводили себя в порядок, чтобы вместе отправиться обедать или ужинать куда-нибудь в ресторан. Мне нравилось бывать в уютных шуменских механах. Механа` – это тот же трактир, с национальной кухней. Грубо сколоченная мебель, интерьер украшен старинной посудой, мельничными жерновами, имитацией колодца, старинными утюгами или котлами. На столах – красные, ручной работы, тканые скатерти. Еду подают в глиняных горшках или в сковородках. И рекой льется национальная водка – ракия, сделанная из сливы, абрикосов, винограда, айвы. Вино из Новой Загоры, Хаскова, Ямбола, Стамболийски, Хисарски, из Розовой долины, Оряховице, не говоря уже о знаменитом осмарском пелине – вине, настоянном на душистой полыни. Худенькие болгарки или турчанки в национальных одеждах подают еду. Нанизанные на шампуры шампиньоны, полосатое от решетки гриля филе курицы или форели, кюфте и кебапче, чугунные кастрюльки с вареной фасолью, которую здесь все называют «боб», густые куриные супы, тушеную капусту с мясом утки.

Меня все чаще и чаще стало наполнять чувство пресыщения и того, что я на все это время словно выпала из нормальной человеческой жизни. Что мы постепенно стали превращаться в свиней. Когда я жила в Москве и мечтала о своих садах и цветниках, меньше всего я задумывалась о том, что мне придется совершенно отдалиться от работы. Да, мне иногда надоедало работать в чужих садах, потому что я, вкладывая в дело душу и силы, понимала, что все это уже очень скоро уйдет из моей жизни, что я как бы работаю впустую. То есть я не испытывала удовлетворения при мысли, что все это заживет своей жизнью и после моего ухода. И я, как и любая девушка на выданье, уже мечтала о своем доме, о земле, где я смогу разбить свои цветники, где позволю благородным растениям соседствовать с дикими разросшимися сорняками… Идей и планов у меня было много, порой мне казалось, что моя голова изнутри тоже напоминает многоярусный садик, заросший разного рода растениями, что внутри моего черепа все цветет и благоухает: распускаются розовые бутоны, извергает сине-оранжевые молнии будущих цветов роскошная стрелиция, буйно цветет, смешиваясь цветом с алой кровью, наперстянка… Быть может, выйдя замуж за Джорджи, я надеялась, что и у нас с ним будет свой дом с садом. Но как-то сложилось так, что его мать, увлеченная покупкой квартир (апартаментов), совершенно забыла о существовании частных домов. Возможно, она все помнила, да только не желала обременять свою жизнь уходом за землей. Как хорошо сидеть в чистенькой квартире, обнявшись с подушкой, и смотреть телевизор! В собственном доме с участком земли, напоминающем миниатюрную модель самой жизни, захочется посадить деревья, кусты и цветы, купить попугаев, обзавестись кошкой и собакой, а то и вовсе прикупить с десяток несушек… Кошка с собакой будут беспрестанно сновать между домом и садом, разнося землю и семена сорняков по всему дому, попугаи, с аппетитом поедая просо, пометят территорию россыпью пустых зерен, кур надо будет кормить и поить, а к подошвам калош или садовых туфель прилипнет солома… Какой ужас!!!

Наступила осень. Ее прохладное дыхание несколько поостудило наши чувства. Я поняла, что если я не хочу потерять Джорджи, то должна каким-то образом избавиться от постоянного присутствия рядом с нами свекрови. Она давно уже раздражала меня своей неутомимой жаждой денег и тех сомнительных удовольствий, которые она из них извлекала. Все ее шкафы буквально ломились от новой одежды. Молодясь, она выбирала себе чуть ли не подростковые вещи, но в основном носила узкие, обтягивающие ее худосочные ляжки, джинсы, открытые блузоны, которые не скрывали ее костлявую, черную от загара грудь, на спине же ее болтались дорогие, из натуральной кожи, цветные рюкзачки с разного рода молодежными украшениями – стеклянными фигурками животных, шариками, меховыми мишками и жирафиками… Со спины Магдалену действительно можно было бы принять за подростка. Главное, чтобы она не поворачивалась к вам своим худым, со впалыми щеками, почти черным лицом… Да уж, черноморский загар – что поделать – сделал ее похожей на цыганку!

Сказать, что меня тошнило от моей свекрови, – это не сказать ничего! Она вторгалась в наше с Джорджи пространство с видом полноправной хозяйки, навязывала нам план мероприятий на день, поездки, шопинги, экскурсии… Я же хотела осмотреть предлагаемые одной симпатичной девушкой-риелтором виллы под Варной. Несколько снимков я уже выслала брату, пусть посмотрит, может, купит себе на лето виллу-другую, а мы бы с Джорджи присматривали за ними, заполняли их туристами, следили бы за порядком, прибирались бы там. Какая-никакая, а работа… Но Джорджи, как я поняла, даже после того, как он стал моим мужем, продолжал в большей степени оставаться сыном своей матери и все делал для того, чтобы потакать ее желаниям. Они, мать и сын, были одним целым, и мое присутствие в жизни Джорджи не изменило его представлений о сыновнем долге. Он, как мне казалось, продолжал воспринимать меня как русскую туристку, по неизвестной причине задержавшуюся в их доме. Да, и это было самое неприятное – я оказалась нигде. Ни в одной из купленных мною квартир (надо сказать, что все оформлялось на Джорджи, поскольку мне, иностранке, было это сделать не так-то просто, оказывается) я не чувствовала себя дома. Я не могла купить понравившуюся мне мебель, занавески… Я не могла и нескольких часов провести наедине с моим мужем.

И когда я все-таки присмотрела для себя дом в одном приморском поселке, в котором намеревалась поселиться только с Джорджи и поставить ему условие, чтобы его мать никогда не переступала порога этого дома, случился скандал! Магдалена кричала – она не допустит того, чтобы какая-то там русская отобрала у нее сына, она не для того его рожала и воспитывала, он – ее, ее, он принадлежит только ей! Это было похоже на истерику. Мне бы тогда еще развернуться и уйти… Но куда? Возвращаться в Москву, к отцу, чтобы со слезами на глазах признаться ему в том, что наш брак с красавцем-болгарином – ошибка? Конечно, отец бы меня понял и простил, тем более что он готов был простить мне все! Но это, подумалось мне в тот момент, я успею сделать всегда. Тогда же мне хотелось побороться за своего мужа, за свою семью. И я все еще лелеяла мысль о том, что Джорджи – мужчина, а не мальчик, все же сделает свой выбор в пользу своей жены. Я не предполагала тогда, насколько сильна связь между Джорджи и его матерью.

– Вы хотите, чтобы я уехала? – спросила я тихо, чтобы не распалять и без того взвинченную до предела Магдалену. – Прямо сейчас?

Вероятно, эти слова ее немного остудили. Потому что первое, что она тогда сказала (первое, что сложилось в ее разгоряченной голове!), было: конечно, при разводе-то все делиться будет пополам… Ты же просто так не уедешь? Не уедешь? Начнешь все делить, делить!

Джорджи стоял, опустив голову. Мне показалось тогда, что его черные волосы слишком густы и крепко, по-женски, закручены в локоны, что это даже как-то противоестественно для мужчины. И что он растолстел за последние месяцы, и кожа его, некогда белая, стала от загара какой-то неприятно розовой, зефирной… И лицо его, чисто выбритое, тоже стало раздражать меня. Почему-то перед моими глазами возникла сцена: Джорджи стоит в ванной комнате, голый, и бреется. И так нежно, так любовно поглаживает лезвием по своим гладким, упитанным щекам, что хочется взять и порезать ему эти щеки… Крест-накрест! И близость нашу с ним я вспомнила, его отяжелевшее тело, и вдруг поняла, что и в постели-то он стал ленив и эгоистичен, что вообще непозволительно молодому, полному сил мужчине.

Я вышла из комнаты, потом из квартиры и быстро спустилась по лестнице, выбежала на улицу и затерялась в толпе праздношатающихся по Славянскому бульвару горожан.

Здесь, на этом бульваре, в теплое время суток все кафе выносят на улицы, под огромные, тенистые вековые липы, столики, и таким образом бульвар превращается в длинное, протянувшееся почти на половину города летнее кафе. И, что самое удивительное, они все заполняются людьми, отчего создается впечатление, будто бы в этом городе каждый день – выходной. Славянский бульвар – это место встреч всех живущих как в самом городе, так и в селах. Прогуливаясь по нему, можно встретить с десяток знакомых, родственников, коллег. Молодые мамочки с колясками беспрестанно курят сигареты, пускают дым разве что не в розовые мордочки своих чад. Чинные, с коротко остриженными седыми волосами болгарки, собравшись в стайки, пьют горячий шоколад, радуясь встрече и теплому солнышку. Молодые парни, по какой-то причине оставшись без работы, с раннего утра до позднего вечера сидят, развалясь, в уютных плетеных креслах под полотняными тентами, пьют кофе из крохотных чашечек, перемещаясь из одного кафе в другое, и стреляют глазами в приятелей, чтобы те угостили их пивом. Молодые девчонки, возможно продавщицы из близлежащих магазинов, укрывшись от солнца и посетителей, потягивают за столиками холодный чай и колу. Разжиревшие холостяки с длинными волосами, заплетенными в тощую косичку, наливаясь пивом, лениво рассматривают проходящих мимо стройных женщин. В Болгарии почти все женщины худенькие, как тростинки, и с хорошей, густой гривой волос. Во фризерских салонах, то есть в парикмахерских, они стараются перекраситься в «блонд» и различными способами уменьшить объем прически. Удивительное дело!

Накрапывал дождь, но посетители кафе под зонтиками продолжали пить кофе и курить. Я не знала, куда мне идти, а потому забилась в самый угол одного из летних кафе, укрывшись за маленьким фонтанчиком в глубокой каменной чаше, и заказала себе кофе. Достала сигареты. Вот я и стала частью этого маленького города. Кофе и сигареты. Вишневый сок и сигареты. Мартини и сигареты. И так далее… Мне надо было обдумать, как жить дальше. Я готова была простить Джорджи его преданность своей матери, его недальновидность, наконец. Возможно, он действительно еще не осознал до конца, что жена – это на всю оставшуюся жизнь и что важнее строить отношения именно с ней, а не с матерью, которая не сегодня завтра встретит какого-нибудь холостяка или вдовца, выйдет за него замуж и заживет своей жизнью. К тому же неужели он не видит, что происходит с его матерью, как портят ее мои деньги?! Что она без зазрения совести покупает квартиры, нисколько не думая о том, что мне это может не нравиться. Что все ее инициативы направлены прежде всего на то, чтобы обеспечить себе старость! Может, она думает, что я не могу сказать «нет», не сумею захлопнуть перед ее носом кошелек? Где лежит предел ее алчности и наглости?

Выпив пару чашек кофе, я отправилась пешком в агентство по недвижимости, встретилась там со знакомой мне уже девушкой-риелтором, попросила ее еще раз показать мне ту виллу в Албене, которую я выбрала в прошлый свой визит. Передо мной на стол легли снимки чудесного двухэтажного дома с садом. И с видом на море.

– Нет, вы не поняли меня. Я хочу поехать туда и все осмотреть…

У девушки, ее звали Райна, загорелись глаза. Я сказала, что оплачу бензин, и мы поехали на ее стареньком «Мерседесе» на море.

Девушкой она оказалась молчаливой, говорила лишь тогда, когда ей приходилось отвечать на многочисленные телефонные звонки. Судя по тому, что мне удалось понять, у нее было довольно много клиентов, причем некоторые из них – русские, потому что она довольно сносно говорила по-русски. Узкие шорты, открытая блузка, не скрывающая белого кружевного лифчика, подкопченная на солнце кожа, длинные черные кудрявые волосы и сигарета в руке.

– Должна вас предупредить, – сказала мне Райна, когда мы въехали в Варну и остановились на светофоре возле кафедрального собора. – Вы, как чужденец (иностранец), не можете покупать землю. Виллу купить можете. А землю, на которой она стоит, – нет. Это запрещено нашими законами.

Я повернула голову и смотрела на нее с нескрываемым возмущением.

– Как это? А как же?.. Что же мне делать? Ведь многие русские покупают здесь недвижимость!

– Правильно. Вот когда вы откроете свою фирму, тогда можете покупать сколько хотите земли.

– Значит, если я вас правильно поняла, я должна перед тем, как купить виллу, стать владелицей фирмы?

– Ну да! – спокойно отозвалась Райна, и я поняла, что подобные разговоры ей вести – привычное дело. – Сейчас посмотрим виллу, она – прекрасная, роскошная и, я уверена, сразу вам понравится. Там оставите задаток, вернетесь в Шумен, откроете свою фирму, у меня есть приятель, который поможет вам сделать это в кратчайшие сроки, и после этого уже купите себе виллу вместе с землей!

– А может, сразу вернемся в Шумен? Я не хочу оставлять задаток прежде, чем открою фирму! Я ведь не знаю ваших законов. А вдруг выяснится, что я по каким-то причинам не смогу ее открыть, а задаток уже оставлю… Нет, Райна, поворачивайте обратно.

Настроение мое, и без того отвратительное, испортилось окончательно. И я смотрела на девушку уже с нескрываемым презрением.

– Предлагаю все-таки проследовать до моря, раз уж мы в Варне… – вздохнула Райна. – Доедем до Золотых Песков, позагораем, отдохнем, а потом уже и вернемся. А?

Она посмотрела на меня, как нашкодивший ребенок. Значит, я все правильно поняла! Эта девчонка хотела меня одурачить, а теперь, нисколько не раскаиваясь, собирается за мой счет поваляться на теплом еще сентябрьском солнышке.

– Ладно, поехали… – Я хотела ей сказать, что, может, мы все-таки прокатимся до Албены и посмотрим дом, но отступать было поздно. Там, на месте, она профессионально обманет меня и вынудит внести пару тысяч левов капору (задатка).

В ту минуту я пожалела, что рядом со мной нет ни моего брата, ни отца, которые быстро и мягко поставили бы ее на место. Жаль, что я не унаследовала от отца его твердый и волевой характер. Я была мягким, уступчивым человеком, и Магдалена сразу раскусила меня.

Золотые Пески. Залитый солнцем огромный, тянущийся на многие километры чудесный пляж, повсюду – дорогие отели первой линии, множество ресторанчиков, кафешек, повсюду слышна английская, немецкая, французская и, конечно, русская речь. Много благообразных старичков со своими старушками (шорты, майки, удобная полотняная обувь), путешествующие иностранные пенсионеры. Выбеленные временем стриженые волосы, загорелые руки в пигментных пятнах, дежурные улыбки, демонстрирующие ровные белые зубы. Я пожалела, что не взяла с собой купальник. Пришлось покупать прямо на берегу – бирюзовый, в серебряную крапинку. И полотенце.

Джорджи не звонил. Должно быть, ему мама не разрешала. Выпуская дым изо рта, она наверняка кричала что-то о гордости, о том, что меня надо крепко держать в руках…

Я нырнула в ледяную воду, которая спустя несколько секунд показалась мне теплой. Еще раз нырнула, с головой, со всеми своими проблемами и обидами. Вспомнились бесчисленные пляжи, где мы валялись на песке с Джорджи. Девушки буквально не сводили с него глаз. И я ревновала. Но эта ревность была приятной. Я знала, что он любит только меня.

Но вода не смыла с меня ощущения того, что я живу как-то не так. Что мой курортный роман на самом деле затянулся и пора бы определиться с моим будущим. С одной стороны, во мне еще продолжал жить Джорджи, мужчина, в которого я была страстно влюблена и которого уже успела принять как самого близкого человека. С другой, мне не посчастливилось – я разочаровалась в нем, он стал меня раздражать, поскольку его образ ассоциировался у меня с Магдаленой. Она была классической третьей лишней. Мысленно я уже несколько раз убила ее. Вот так!

Между тем мы лежали с Райной на песке, и мне до смерти вдруг захотелось поделиться с ней. Ведь она была почти моей ровесницей, хорошо говорила по-русски и могла бы понять меня. Но так мне не хотелось оказаться униженной в ее глазах! Не хотелось, чтобы она думала обо мне как о неудачнице, как о легкомысленной особе, выскочившей замуж за первого встречного смазливого парня. Разве так надо подбирать себе мужа, отца будущих детей? И разве достаточно одной красоты для крепкого брака?

Может, мне стоит все бросить и улететь в Москву? Вот прямо сейчас?! А отец потом пришлет в Шумен своего поверенного, который от моего имени разведется с Джорджи и отсудит у него половину имущества, купленного на мои деньги?

Я даже вскочила, окатив Райну россыпью золотого песка. Сердце мое бешено колотилось. Я уже видела себя мчащейся на такси в Варну, в аэропорт… В сущности, можно, если пока нет рейсов на Москву, остановиться в любой гостинице и ждать дня вылета. Можно жить свободной, счастливой жизнью, какой я жила до встречи с Джорджи… После развода нога моя не ступит на эту теплую, пахнущую травами, розами и солнцем землю! И Болгария будет вычеркнута из моего сознания навсегда.

Внезапно раздались какие-то крики, шум, на пляже произошло какое-то движение… Женский вопль прорезал солнечный спокойный день, внеся в него тревогу и страх.

Райна тоже подскочила, потому что продолжать лежать на песке, когда кто-то так истошно орет, было просто невозможно. Мы с ней, подхватив свои сумки, бросились к тому месту, где уже начинала образовываться толпа полуголых, загорелых людей с испуганными лицами.

Оказалось, что зарезали женщину. Вероятно, как утверждала ее подруга, пришедшая с ней вместе на пляж, это сделал ее муж – он страшно ревновал ее и не отпускал вдвоем с приятельницей на море. Женщина вышла из воды и обнаружила ее – под зонтом, прикрытую с головой полотенцем, которое быстро напитывалось кровью… Никто из соседей ничего не заметил. Все, как обычно, были заняты собой, лежали, прикрыв глаза в сладкой дреме…

– Значит, подошел незаметно, пырнул ножом – и исчез. Растворился в толпе, – произнесла потрясенная Райна, глядя на торчавший из живота женщины нож.

– Она жива, видишь, еще дышит… Думаю, ей уже вызвали «Скорую», – сказала я, чувствуя, что готова разрыдаться. Нервы мои, оказывается, сдавали. А еще я вдруг поняла, что я – не свободна. Что у меня есть муж, который может тоже – вот так… ножом… Или это не про Джорджи? Может, мне хотелось, чтобы мой муж меня так же ревновал? Между тем прошло уже столько времени, а он так и не позвонил. Сидит сейчас со своей мамулей на террасе моей квартиры, курит, пьет кофе и рассуждает о том, что лучше бы ему было жениться на своей, на болгарке, тогда и разбирались бы легче…

Мы с Райной вернулись на наше место, закурили. Рядом с нами располагалось маленькое кафе, прямо на песке. Пол, сколоченный из гладких досок, шесть длинных столов, полированные желтые лавки, красные скатерти, и над головами парусом трепещет зеленый тент. Пахнет жареной рыбой и кофе.

Мы с Райной поняли друг друга без слов. Поднялись. Отряхнулись от песка и поднялись по ступенькам в кафе, сели возле большой, словно бы уставшей от жары пальмы. Мальчик в цветных пляжных трусах, вероятно сын хозяев, из большой пластиковой бутылки поливал высаженные в горшках герани и петунии, которые украшали это, в общем-то, примитивное заведение.

– Цаца, жареный хлеб и кола, – сказала Райна разгоряченному толстяку за стойкой, обладателю толстой золотой цепи и такого же мощного и тяжелого браслета на волосатой, мокрой от пота руке. Его рубаха в мультяшных пальмах и попугаях была тоже пропитана потом.

– И мне то же, – повторила я заказ Райны.

Цаца – это, я думаю, та же килька. Обвалянная в муке с солью и зажаренная в кипящем масле.

– Надо было пива взять, холодного, – вдруг пожалела я. – Ты-то за рулем, а я – нет.

– Так возьми!

Но из солидарности с Райной я тоже пила колу.

– Если она выживет, представляешь, сколько ей понадобится операций? Я всегда об этом думаю. У моей сестры операция была, так все дорого… И тогда я решила застраховать свою жизнь. Если со мной что-то случится, то страховая компания оплатит лечение, – сказала она.

– Хорошая мысль, – поддержала я ее, в душе понимая, что уж я-то страховаться никогда не стану. Что мне достаточно будет обналичить деньги, чтобы меня подлечили как следует. Но говорить этого вслух я, понятное дело, не собиралась.

– У тебя телефон молчит. Ты что, никому не нужна? – неожиданно спросила Райна и засмеялась. – У меня каждый день – сто звонков…

Я достала свой телефон и поняла, что он отключен. Вероятно, он отключился сам, а может, я сама его вырубила во время ссоры с Магдаленой. Включив его, я увидела, что мне звонили много раз и послали шесть эсэмэсок.

«Ты где?» «Ответь». «Позвони». «Я схожу с ума». «Извини, что так получилось».

От этих скупых посланий мне стало еще хуже. Ни слова о любви! Джорджи меня не любит! И не любил никогда. Иначе он не слушал бы свою мать, а жил бы со мной, нашими общими интересами. А ее послал бы куда подальше…

И снова мне захотелось поговорить с Райной, рассказать ей обо всем, что произошло со мной за эти последние месяцы, спросить ее – нормальна ли эта ситуация, когда сын следует исключительно советам матери, для Болгарии или национальность здесь совсем ни при чем? Но я снова промолчала. Не хотелось выглядеть глупой и брошенной.

– Жаль, что мы не доехали до Албены… И не посмотрели дом.

– Так поедем!

Она сказала это так легко, что чувство легкой неприязни к ней, возникшее у меня еще в машине, когда она объясняла мне все о невозможности иностранцу купить землю, исчезло. Мы пообедали, сели в машину и покатили в Албену.

* * *

На высоком берегу сияла двухэтажная вилла, белая, с красной новенькой черепицей на крыше. Внизу дом опоясывала чудесная, с белыми фигурными балясинами балюстрада террасы, увитая густыми цветущими растениями; парадное крыльцо спускалось к кованым воротам, откуда открывался вид на море. Вилла буквально утопала в зелени.

– Как красиво! – вырвалось у меня, когда я вдруг представила, что этот прекрасный дом может принадлежать мне одной!

Странное чувство пьянящей свободы охватило меня – я подумала: как Джорджи неожиданно вошел в мою жизнь, так он может и исчезнуть из нее. Вместе со своей ненасытной мамашей! А новая волна разочарования накрыла меня, когда перед моим мысленным взором начала всплывать одна картина моей странной супружеской жизни за другой. И почему-то при мысли о моем муже я увидела его только со спины, а его лицо превратилось в какую-то расплывчатую маску. Получалось, что я никогда не любила его, просто увлеклась этим красивым парнем, который на поверку оказался совершенно не тем, кем я его себе представляла. Он – типичнейший маменькин сынок, для которого мнение Магдалены – самое важное в его жизни. Он не способен принимать собственных решений. И каждый его шаг продиктован именно ею. Пуповина, соединявшая их в ее чреве, так и не порвалась, и они взаимно подпитывают друг друга чувствами, мыслями, идеями, желаниями. Они – единственные близкие друг другу люди, и я в число таковых, к моему большому сожалению, так и не вошла. Ну и пусть, подумалось мне тогда с легкостью.

Однако пока я нахожусь в браке, покупать этот дом мне как-то не с руки. После развода придется делить его с моим (а он тогда уже станет бывшим) мужем.

И все равно эта поездка дала мне многое. Я хотя бы поняла, что могу без особых страданий расстаться с Джорджи. А это для влюбленной еще недавно девушки не так уж и мало!

– Значит, это Албена… – зачем-то произнесла я, глубоко вдыхая чистый морской воздух.

– Нет-нет, это вовсе не тот дом, который мы с тобой присмотрели, – неожиданно для меня сказала Райна. – Это другое место. А сейчас мы поедем в Албену. Там вилла ничуть не хуже. Но значительно дороже.

– Почему?

– Потому что это – Албена! – произнесла она многозначительно, словно я могла понять суть этого заявления.

– А! Золотые Пески, Албена, Балчик…

– Вот именно. Там все дороже.

– Может, посмотрим дом в Албене? – Я не могла признаться ей в том, что цена в данном случае роли не играет. Что я могу, если только захочу, купить хоть несколько таких вилл на побережье.

Она посмотрела на часы:

– Хорошо, поехали.

Мы поднялись на машине на основную магистраль и заскользили по ровной гладкой дороге в Албену.

И снова я увидела чудесную виллу. Чем-то даже похожую на ту, которую мы только что осматривали. С той разницей, что она была поновее, располагалась повыше над морем и растительности на участке было гораздо меньше.

– Нет, та понравилась мне больше. И вообще, Райна, мне надо с тобой поговорить…

Мы вернулись в машину.

– Домой? – спросила она меня.

– Вернемся сначала на ту виллу, первую. Кстати, как называется это место?

– Кранево.

– Значит, в Кранево. Я хочу купить эту виллу, но чуть позже. Возможно… – Я помедлила, еще не представляя себе, как я вообще произнесу то, что собираюсь сказать. – Словом, я могу развестись с мужем, а потому мне не хотелось бы покупать эту виллу, находясь в браке. Я хотела бы найти хорошего адвоката, чтобы он помог мне с разводом, а потом уже куплю этот дом.

– Но он может быть продан уже завтра! У меня есть на него двое покупателей. Хотя они отчаянно торгуются… Хозяева не уступают, а отказаться от своих комиссионных я тоже не могу, потому что купила вот эту машину и взяла кредит…

Конечно, у каждого – свои планы. Хотя, возможно, она блефовала, как каждый профессионал. И никаких покупателей на виллу у нее пока нет.

– Я оставлю задаток. Ровно столько, чтобы ты покрыла свой кредит, а ты сделай так, чтобы с продажей повременили хотя бы месяц.

– Надо будет заключить договор. Все не так-то просто.

– Но что же делать? Вилла стоит дорого. Я нахожусь в состоянии развода и не собираюсь делить этот дом с Джорджи! – воскликнула я, с каждой минутой испытывая чувство необъяснимой радости при мысли о разводе.

– Понимаю. Надо все обдумать… А с адвокатом я тебе помогу.

* * *

Как часто я потом вспоминала эту поездку! С каким сожалением, что не осталась на этой вилле, а вернулась в Шумен! После морского побережья он показался мне мрачным и каким-то зловещим. И даже официантки в кафе, казалось, были настроены против меня. И продавщицы в магазинах, не желавшие понимать моего «болгарского». Конечно, я разговаривала с ними на гремучей смеси языков, но просила их лишь о каких-то простых вещах – продуктах, и, как мне казалось, даже любой болгарский ребенок мог бы меня понять.

Словом, вернувшись, я почувствовала себя уж очень мерзко. Мы договорились с Райной, что она позвонит мне и сообщит, когда ее знакомый адвокат сможет принять меня.

Я вернулась домой и нашла Джорджи, спящего в нашей спальне. Магдалена курила в гостиной и делала вид, что она не замечает меня.

На кухне был беспорядок, раковина – полна посуды. Мне подумалось почему-то: это даже хорошо, что я не успела еще купить посудомоечную машину. С каким-то злорадством я представила себе, как после моего отъезда Магдалена будет продолжать мыть посуду сама, своими руками, в резиновых перчатках.

Чтобы наметить план действий, я принялась мыть посуду. Знала, что Магдалена не станет разговаривать со мной до тех пор, пока не проснется Джорджи. Что только вдвоем они – сила. К тому же, возможно, она и сама находилась в той стадии, когда надо было определяться – то ли давать от ворот поворот русской снохе, теряя при этом «денежный мешок», либо попытаться как-то наладить с ней отношения, чтобы сохранить все купленное мною в браке, а то и вовсе успеть до развода (а я не считала, что она об этом не задумывалась!) прикупить еще парочку-другую квартир.

Но в таком случае она должна была бы встретить меня не с кучей грязной посуды, а совсем иначе и улыбаться при этом до ушей…

Ладно, посмотрим, что будет дальше.

Проснулся Джорджи, заглянул на кухню, молча подошел ко мне и обнял. Потом он как-то странно всхлипнул, уткнулся носом в мое плечо и сказал, что он любит меня, не может без меня жить и – он виноват в том, что произошло. Но и отвечать за поступки другого человека, даже если это его мать, он тоже не может.

– Я поговорил с ней, она очень сожалеет о том, что произошло. Она просто очень любит меня, и ей постоянно кажется, что меня от нее отнимают. Это обыкновенный материнский эгоизм.

– Так, может, ты женишься на своей матери? – холодноватым тоном предложила ему я. – А что, она еще вполне молодая…

– Я понимаю. Тебе больно…

Мне захотелось закричать, что все происходящее с нами в последнее время – полный идиотизм! Что так жить нельзя! Жизнь состоит не только из удовлетворения естественных человеческих потребностей. Она многогранна и интересна, и самое ценное в ней – это отношения между мужчиной и женщиной. И та любовь, которая вспыхнула между нами (а она именно вспыхнула, поскольку я не была готова к такому буйству чувств в себе самой), представляла собой куда бо`льшую ценность, чем этот ленивый, бездеятельный образ жизни, грозивший превратить нас обоих в животных! А поведение его матери, которая, обнаружив, что ее сноха – дочка русского миллионера, не стесняясь, скупает недвижимость, делая при этом вид, что она заботится исключительно о нас с Джорджи, а на самом деле только и думает о том, как бы разбогатеть за чужой счет, – просто позорно! Но я только и сказала:

– Понимаешь, Джорджи, вся беда, а может, и счастье в том, что мой отец и мой брат – оба очень любят меня, а потому с самого детства они позволяли мне делать все, что мне заблагорассудится. Другой отец на его месте ни за что не позволил бы мне выйти замуж за какого-то непонятного болгарского парня, по сути, нищего. Он не стал бы слушать мои доводы относительно того, что я люблю этого парня и все такое… Он постарался бы сделать все возможное, чтобы выдать меня замуж за миллионера, нефтяного магната и так далее. Потому что деньги в нашем мире (так было всегда и так будет) играют колоссальную роль! Но я приехала сюда, в Шумен, не для того, чтобы покупать квартиры для твоей мамаши. Ты должен определиться – с кем ты! И чего ты хочешь. Если ты желаешь продолжать жить с Магдаленой и слушать ее и при этом оставаться владельцем купленных на мои деньги квартир, ты должен развестись со мной. Вот и все. Если же ты готов начать новую жизнь, где главным человеком буду я, тогда нам с тобой следует жить самостоятельно и как можно реже видеть твою мать. Один раз в месяц – вполне достаточно. Ты должен заняться каким-нибудь своим делом, только определись – и я помогу тебе с начальным капиталом. Что ты умеешь делать? Чем хочешь заниматься? К чему, как у нас говорят, у тебя душа лежит? Если тебе не нравится возиться с ремонтом машин, ты мог бы, как предлагал мой отец, заняться бензиновыми станциями. Но этим надо заниматься плотно! Отец прислал бы тебе верного и надежного помощника, он подсказывал бы тебе все, как говорится, пошагово… Ты бы сам научился зарабатывать деньги и почувствовал бы себя совсем по-другому…

Он слушал, опустив голову. Его черные локоны закрывали лицо.

– Джорджи, ты почему молчишь? Чего ты хочешь?

– Я хочу есть, – сказал он с виноватым видом. – Когда я голодный, я ничего не соображаю. И, конечно, мне нужно время, чтобы понять, что мне нужно. А с мамой… С мамой мы вопрос решим. Вернее, я решу. Знаешь, – он еще крепче обнял меня и поцеловал в макушку. – Я очень испугался сегодня, когда ты вдруг исчезла… Мы с мамой не знали, где ты. Мы чуть с ума не сошли! Твоя машина стоит на месте, а тебя нет. Я обошел весь бульвар, но не нашел тебя. Где ты была? Ты – иностранка. С тобой может случиться все, что угодно!

– Я ездила к морю…

– Куда?

– Говорю же – к морю.

– И что ты там делала? И на чем ты поехала?

– Какая разница?

Мне не хотелось разговаривать с ним. Часы моего отсутствия ничему его не научили. Еще немного, и он начнет рассказывать мне о страшных цыганах, которые могут украсть меня! Станет разговаривать со мной, как с маленькой девочкой…

– Хорошо, сейчас я приготовлю что-нибудь, и мы поужинаем. Только скажи Магдалене, чтобы она убиралась, – сказала я в сердцах, не представляя себе, что буду кормить ее ужином. Разве что положив предварительно в ее тарелку внушительную дозу мышьяка.

– Но как я ей скажу, чтобы она уходила? Это невозможно! У нас так не принято!

– Тогда отправляйтесь с ней в ресторан и ужинайте там. А я останусь дома. Только потом отправь ее, пожалуйста, домой.

Я поймала себя на том, что ни разу еще не разговаривала таким тоном с мужем. Больше того – я не воспринимала его как мужа. Мой курортный роман завел меня в тупик. Мне предстояло избавиться от располневшего на банницах и жареной картошке здорового парня-эгоиста.

– Но… У меня нет денег. Наличных.

Можно подумать, что у него есть безналичные! Да его банковские карты пусты, как и карманы!

– Попроси у своей матери. Пусть она тебя покормит.

И Джорджи с матерью ушли. Тихо, как мыши, они покинули дом. А я приготовила себе бутерброды, сварила кофе и поужинала. Голова моя шла кругом. Я ругала себя за то, что так и не затеяла с ним разговор о разводе. Хотя, возможно, я правильно сделала, ведь лучше беседовать об этом с глазу на глаз.

* * *

Как ни странно, но мы прожили вместе с Джорджи еще четыре месяца. Оказывается, развестись в Болгарии не так-то просто.

Моя страсть к Джорджи улеглась. Улеглась на кровати, рядом с ним, но не с ним в обнимку. Как хотелось мне поговорить со своими подружками о страсти, о том, какая же она стихийная, неуправляемая и опасная для жизни штука. Смертельно опасная! Что под воздействием страсти люди способны совершать необдуманные поступки, вляпываться по самые уши в грязные истории, бросать мужей и детей; что страсть – это как океан или пусть даже как море, холодное, но оно кажется тебе горячим, пьянящим. Страсть – это полное сумасшествие! Но, что не так уж и плохо, страсть не вечна. Она, исчезая, оставляет вас наконец-то в покое, и вы, осматриваясь и видя те разрушения, что она принесла, все еще не верите, что все это произошло с вами. Это как после попойки в только что отремонтированной квартире: весь паркет залит шампанским по колено, в нем плавают крошки отвалившейся штукатурки, куски рваных обоев, а под ногами колются-режутся осколки хрустальной люстры… И повсюду следы борьбы – это вы боролись с собой, со своей чувствительностью, со своими неуправляемыми желаниями. Не удивляйтесь, если под вашими ногами захлюпает кровь – она будет сочиться прямо из сердца. И растворяться в шампанском. А шампанское, в свою очередь выдохшись, превратится в приторный, прокисший виноградный сок…

Хотя иногда страсть напоминает мне теплый, пряный ветер, сносящий все на своем пути, все, что прежде радовало нас и вносило в жизнь ощущение определенного порядка.

Страсть – это спутанные волосы, потные тела, горячие губы, хруст морского песка на зубах, вкус вина на языке и разросшееся непомерно сердце, переполненное желанием любить.

Страсть, наконец, – это болезнь, которая ощущается лишь под утро, когда ты лежишь на голубоватых от утренних сумерек простынях и не чувствуешь в себе силы жить дальше. Когда каждая твоя клетка просит об отдыхе…

Страсть – это глубокий и черный колодец со слезами.

Все последние месяцы жизни с Джорджи – это была борьба моей памяти о страсти с реальностью. Мое тело довольно долго отвыкало от тела Джорджи. Думаю, нечто похожее происходило и с ним самим. Догадывался ли он, что я собираюсь оставить его? Насовсем? Не думаю. Оказалось, что он слишком глуп для подобных предположений. Ему думалось, что я ради брака с гражданином Евросоюза готова на все. И что мне не мила моя Москва. Глупость! Глупость! Я время от времени связывалась по скайпу со своими московскими подружками и просила рассказывать мне все-все, что происходило в их сумасшедшей, веселой, ночной московской жизни. И я словно присутствовала там, где были они. Еще мы перезванивались, и я могла услышать, замерев на балконе своей шуменской квартиры, шум и грохот музыки, крики и смех своих подруг, веселящихся на очередной вечеринке или в клубе. В такие минуты мне хотелось заказать такси и попросить отвезти себя в Варну или Софию (где есть самые близкие авиарейсы на Москву), и пропади все пропадом!

Я едва сдерживалась. Но, с другой стороны, я понимала, что прежде, чем я покину Болгарию, я разорву с ней свой гражданский брак. Аккуратно разрежу все нити, которые связывали меня с ней. С Джорджи. Хотя теперь мне его все больше хотелось звать Горги. Как того желала его мама.

Райна, как и обещала, помогла мне с адвокатом. Высокий, с прилизанными волосами и мясистыми красными щеками, в джинсах, светлых пиджаках и неизменных ботинках со шпорами (жуть!), Венци (Венцеслав! Ни больше ни меньше) подготавливал почву для развода.

Конечно, я могла бы подключить к этому делу хотя бы моего брата Илью, который немедленно примчался бы в Шумен и разрулил бы ситуацию в считаные дни. Сначала он бы морально уничтожил Джорджи вместе с его мамашей. Не сдержался, упрекнул бы его, во-первых, за то, что не было свадьбы. Во-вторых, за то, что муж нигде не работает и живет за счет жены. В-третьих, в-четвертых… Он превратил бы Джорджи в фарш! Потом нашел бы людей, которые помогли бы ему быстро, без проволочек, развести нас. И увез бы меня домой, целую, невредимую. Не знаю, не понимаю, почему я не поступила так? Почему не вызвала брата на подмогу? Вероятно, мне было элементарно стыдно, что я вот так взяла и вышла замуж, не подумав. Хотя знала ведь, что уж Илья-то никогда и ни в чем меня не упрекнет, что он любит меня самозабвенно, любит и скучает.

Конечно, мы перезванивались, и я старалась говорить голосом счастливой новобрачной. Вероятно, у меня не так уж и плохо получалось, раз Илья ни разу ничего не почувствовал. Или он просто знал, что, если мне будет худо, я скажу ему. Обязательно.

«– Послушай, ты же техник, ты же столько лет держал эту проклятую автомастерскую! Забыл, как устроены тормоза? И что там надо перерезать, чтобы эта курва потеряла управление и разбилась в пыль?»

До сих пор слышу этот голос моей свекрови. Слово «курва» на болгарском означает самое худшее из всех определений, которые только могут быть отнесены к женщине.

«– Думаешь, это так просто – убить свою жену? – Ты не понимаешь… Вы – на грани развода! И ты, и она – вы оба это знаете. Но она что-то задумала, я это чувствую! Иначе она давно бы уже подала на развод. Думаю, она собирается вызвать сюда своего отца. А он, уж будь спокоен, сделает все, чтобы отсудить у нас все нажитое… Вернее, ты сам понимаешь… Раз уж так все сложилось, что у нас появились эти апартаменты, мы должны сделать все возможное, чтобы это сохранить. У тебя впереди целая жизнь, ты молод. Ты же не собираешься ишачить где-нибудь, ремонтируя машины или занимаясь какой-нибудь другой грязной работой? Твой отец был, ты уж извини, белоручкой, и ты вырос точно таким же. Он всю жизнь болтался и без работы, и без каких-то перспектив… А тебе судьба дала шанс! И ты не случайно встретил Грету… Тьфу, имя-то какое!»

Когда я случайно услышала все это, то подумала – я просто сплю и мое воспаленное воображение плавно перетекло в другую грань своего существования, я уснула с мыслями о разводе, в страхах за свое будущее, потому и приснилось мне все это… Ну невозможно было поверить, что Джорджи, которого я еще недавно страстно любила, вдруг превратился в моего потенциального убийцу, планирующего мою смерть! Надо было что-то предпринимать, как-то остановить этот разговор…

Они, Джорджи и Магдалена, не знали, что я уже вернулась из магазина, где покупала пиво. У меня мягкие швейцарские кроссовки, и я ступаю в них бесшумно, как тень. Записать бы этих заговорщиков на диктофон, чтобы потом предъявить их беседу полиции…

Однако меня захлестнула вдруг такая жаркая волна ненависти, что я подумала – и полицию-то вмешивать в это сугубо семейное дело не следует. К тому же она наверняка будет на стороне своих соотечественников. Мне надо защититься, это первое. Второе – сделать так, чтобы они сами попались в свою же ловушку. Но вот как это устроить? Что бы такое придумать?

Одно было ясно: оставаться в квартире, где двое людей собираются меня убить, – опасно.

«– Но если приедет ее отец, будет настаивать на расследовании катастрофы и выяснится, что кто-то подрезал тормозные шланги ее «Ситроена», то подозрение в первую очередь падет на меня. Лучше сделай это ты, мама.

– Бог с ними, с этими шлангами… Существуют и другие способы убийства. Яд, к примеру. Его можно подмешать в кофе, но сделать это надо не дома, а где-нибудь в кафе или в ресторане… Все нужно обдумать, Горги. Иначе мы снова останемся нищими! А я так привыкла к этой квартире! Мы здесь так хорошо все обустроили. Когда ее не станет, я непременно куплю посудомоечную машину… Жизнь так коротка, я не хочу доживать свой век в нищете…

– А тебе ее не жалко? Совсем? В сущности, она же не сделала тебе ничего плохого. Напротив – она купила тебе квартиру, и вообще, мы все эти месяцы жили, как у Христа за пазухой.

– Какой же ты у меня еще дурачок, Горги! Да, вот еще что… Помнишь мою сестру? Она умерла от обыкновенного перитонита. И в больнице к ней относились как к нищей. Когда она умирала, к ней никто даже не подошел! Все тогда говорили, когда она умерла, что, будь у нее страховка, за ней бы лучше присматривали. Муж бы занял денег, а страховая компания выплатила бы им все, что они потратили на лечение. Вот как бы нам уговорить Грету, чтобы она застраховала свою жизнь?

– Мам, ты сама-то слышишь, что говоришь?! Зачем ей, миллионерше, какая-то там дурацкая страховка? Ей достаточно только пошевелить пальцем, и она выкачает из банкомата все наличные, чтобы расплатиться за лечение. Нет, этот номер не пройдет».

Услышав это, я вдруг поняла, что именно этого-то мне и не хватало. Страховка! Вот и Райна летом говорила о страховке… Предположим, что я застрахую свою жизнь, Магдалена не станет ждать и постарается привести свой план по моему уничтожению в жизнь. Она будет торопиться, я это уже поняла.

Я уже видела свою разбитую, дымящуюся машину на дне оврага, а в ней – обгоревший труп… Но не свой, разумеется! Магдалена заявится в страховую компанию и предъявит этот труп, скажет, что это я погибла. Разве там, в этой конторе, не обратят внимание на то, что я только что застраховала свою жизнь – и тут же погибла? Начнут расследование, в результате которого выяснится, что тормоза моей машины были намеренно испорчены кем-то…

Только вот где раздобыть труп? Украсть из морга? Но как? Поручить это кому-нибудь из тех, кто имеет доступ в это святая святых, в это страшное место?..

Единственным человеком, с кем я могла бы более или менее удачно договориться, была Райна. К тому же она нуждалась в деньгах. Но как будет действовать она? Местная, она найдет нужного человека, пообещает ему деньги… Что ж, неплохой план! Вот только надо бы встретиться с ней, поговорить. Хотя, представляя себе подобный разговор, я словно слышала, как она советует мне снова обратиться к адвокату, чтобы тот помог поймать за руку злоумышленников. Уж он-то наверняка знает, что нужно сделать, чтобы предотвратить убийство и одновременно – посадить за решетку Джорджи с его матерью.

« – И все же ты попробуй… Знаешь, я много размышляла о вас с Гретой. Все спрашивала себя – почему она до сих пор не подала на развод? А что, если причина кроется не в желании разорить тебя и не в том, что она как будто чего-то выжидает… Может, все гораздо проще и она любит тебя? Ведь именно это чувство привело ее сюда. Она могла бы выйти замуж за миллионера, которого нашел бы ей отец. И могла бы жить не в Болгарии, прямо скажем, не самой богатой стране мира, а во Франции, в Англии… Ты не представляешь себе размер состояния ее отца… Он – Крез!!!

– К чему ты клонишь?

– К тому, что можно было бы поиграть на ее чувствах, понимаешь?

– Я не совсем понимаю…

– Вот чего она хочет, ты знаешь?

– Да. Она хочет дом, сад, семью и детей.

– Вот и купите дом! У моря. Красивый, дорогой дом. И пусть она там себе сажает свои растения, разбивает цветники… У нее же специальность такая – ландшафты.

– А я что? Превращусь в ее садовника? Стану полоть траву? Она ведь уже не воспринимает меня всерьез. Она поняла, что я никогда не буду работать… Она и так уже презирает меня.

– Так сделай вид, что ты собираешься работать. Скажи, что тебя тоже увлекает ландшафтное проектирование. Во всяком случае, это лучше, чем заниматься бензиновыми станциями или ремонтом машин. Пусть она научит тебя, как обустраивать сады и парки. Будете сидеть с ней в уютном теплом доме и высаживать цветочки! Влюби ее в себя – по-настоящему, а потом плавно перейди к тому, как ты дорожишь ею. Словом, подведи ее к разговору о страховке.

– Мама, это слишком грубо.

– Ничего не грубо! Словом, сделай так, чтобы она окончательно поверила в то, что ты собираешься жить с ней дальше, намерен завести с ней детей, что ваш брак – это навсегда… И вот когда ты полностью усыпишь ее бдительность, тогда и приступай к уговорам и беседам о страховке. Но уж если ничего не получится, ты все сделаешь так, как мы с тобой договаривались. Тормоза ли выведешь из строя, отравишь ли ее – роли не играет. Но когда ее не станет, страховые агенты, появившись в вашем доме, убедятся в том, что вы были чудесной парой и строили планы на будущее. Ты покажешь им, изображая убитого горем молодого супруга, ваши дизайнерские проекты, предъявишь заготовленные саженцы и семена. Горги, зато, когда все закончится, у нас будет дом на море!!!»

Почему я раньше не поняла, что Магдалена – психически нездоровый человек? Ведь тот план, что она предлагала ему, – самая настоящая дикость! К тому же сколько в нем было цинизма и расчета! Как же я ненавидела ее в ту минуту…

Я стояла в передней, слушая их разговор, и понимала, что не могу оставаться в этом доме ни минуты.

Я вышла на цыпочках из квартиры и пожалела, что не прихватила с собою теплую непромокаемую обувь и шубу. На мне была лишь легкая спортивная куртка, тонкие джинсы и кроссовки – словом, одежда, в которой можно сбегать в соседний магазин за сигаретами или пивом.

Между тем какая же на улице бушевала непогода! Дождь со снегом бросался на съежившихся, кутавшихся в легкие тонкие куртки прохожих. Я давно уже заметила, что в этой теплой стране к зиме относятся крайне несерьезно,и даже в пятнадцатиградусный мороз практически никто, кроме пожилых людей, не носит головные уборы. И обувь все предпочитают почти летнюю. В магазине резко встретишь сапоги на мутоновой подкладке, самый распространенный утеплитель – байка. Зато на полках красуются сапоги из искусственной замши, даже из вышитого атласа. Не обувь, а какие-то игрушки для взрослых людей! Люди, словно бы на миг выйдя из дома, бегут по улицам, замотав вокруг шеи шарф и будто зная, что через пару часов холод и вьюгу сменит теплый погожий денек. Моя теплая обувь и шуба вызвали бы, пожалуй, недоумение у граждан – мол, это тебе не русская зима! Может, и не русская, но все равно – холодно.

Я забежала в кафе. Горячий кофе мне не помешал бы, хотя бы для того, чтобы немного согреться и собраться с мыслями.

Итак. Меня собираются убить. Пусть не сегодня, а позже, когда-нибудь, когда я застрахую свою жизнь, но все равно – неприятно.

Бежать? Возвращаться в Москву? Но где гарантии, что зло будет наказано? Что Джорджи следующим летом не отправится на экскурсию в Москву и не привезет оттуда на свою родину следующую русскую дурочку? У Джорджи есть многое из того, что нравится женщинам, и в первую очередь – это его породистость, его природная красота и обаяние. Глядя на него, просто невозможно себе представить, что он способен на убийство. Кроме того, на его высоком гладком лбу имеется печать интеллекта. То есть он не похож на пустого безголового красавчика. При виде его человеку кажется, что Горги не только красив, но и развит, умен, что на него можно положиться. Кроме того, он обладает определенной интеллигентностью, у него неплохо поставлен голос, он довольно солиден, и даже легкая полнота ему идет. Такие мужчины очень нравятся женщинам. Любой девушке приятно будет пройтись с ним под ручку, не говоря уже о том, чтобы заполучить такого породистого жеребца в личную собственность. А уж какие красивые от него родятся дети!

Нет, так просто я сдаваться не намерена. И я все сделаю сама! Без папы и Ильи.

И тут – я не поверила своим глазам – на дисплее телефона, под приятное мурлыканье сигнала, появился портрет папы. Он позвонил мне ровно тогда, когда я о нем подумала. Когда решила для себя, что не стану отвлекать его от работы и тем более пугать его, что я – его дочь, а потому все же, наверное, унаследовала кое-какие черты его характера.

– Па? Привет! – Мне показалось, что лицо мое свело судорогой, и я, сдерживая слезы, защебетала: – Знаешь, здесь зима такая мягкая… Все ходят в костюмчиках, легких курточках…

– Грета, как дела? Ты давно не звонила. Не писала. Мы с Ильей переживаем. Это хорошо, что ты сейчас скупаешь недвижимость, поверь мне, в Болгарии она скоро поднимется в цене. Вот переживем кризис – и купим часть побережья в районе Созопола. Я знаю также, что англичане, уставшие от своих дождей и туманов, тоже скупают домишки в деревнях. Но меня интересует другая сторона твоей жизни… – Голос его звучал встревоженно, но был по-прежнему мягким, родным. – Ты счастлива?

– Да, папа… – промямлила я, не найдя в себе сил ответить бойко, весело, как и подобает влюбленной и любимой новобрачной.

– Понятно. Грета, ты знаешь, я никогда не давил на тебя, ты всегда шла своей дорогой. Но твой Джорджи – бездельник и бабник! Я навел справки. Вот не хотел этого делать, но все равно – не выдержал. Возможно, тебе об этом больно слушать, но два года тому назад он жил с одной французской подданной, ее звали Мари Аньес, она была старше его почти на пятнадцать лет… Так вот. Он прожил с ней в Тулузе около полугода, обобрал ее до нитки и исчез, бросив ее беременной. Это в ее-то возрасте! Еще. У тебя есть свекровь. В свое время на нее было заведено уголовное дело, ее подозревали в убийстве ее мужа…

Я, слушая папин голос, ловила себя на мысли, что подобная информация обычно «подается» в конце какого-нибудь криминального романа, главной героиней которого я сейчас и являлась. А тут – полное разрушение конструкции сюжета! И мне, как незыблемую данность, преподносят на блюдечке преступницу – свекровь.

– И что, это действительно она его убила? Кажется, он умер на операционном столе. Не знаю, чем он болел.

– Она была признана душевнобольной, провела восемь месяцев в психиатрической клинике, после чего ее отпустили. Вроде бы она поправилась, – сказал он.

– И ты, зная обо всем этом, молчал?!

– Я узнал все это всего лишь пятнадцать минут тому назад. Пока тебе дозвонился… – словно оправдывался мой папа. Я была потрясена. – А раньше я не занимался этим вопросом потому, что мне и в голову не могло прийти, что ты, ты – моя дочь, – можешь вляпаться в такое… семейство!

– Что натолкнуло тебя на мысль навести справки о моем муже и свекрови?

– Твое молчание, – коротко ответил он, и я услышала, как он вздохнул там, в Москве. – И еще – твой тон. Я же твой отец, я знаю тебя как облупленную! Я знаю твой голос, когда ты бываешь счастлива, и знаю, как он дрожит, когда тебе совсем плохо. К тебе отправить Илью? Вот, он буквально рвет из рук трубку…

– Привет, сестренка! – закричал брат.

И тут я разрыдалась.

– Ты что? Совсем уж плохо? Возвращайся! Сделаешь наш любимый с отцом омлет с клубникой. А если серьезно, то вали оттуда, все бросай и приезжай… Поедем охотиться на львов!

– Я приеду, но только не сейчас.

– Хочешь привести все дела в порядок? Развестись? Я могу помочь тебе в этом.

Мне захотелось крикнуть в трубку: «Папа, Илья, меня собираются убить! Увезите меня отсюда!» Хотелось, но я не крикнула. Я покину эту страну только после того, как куплю здесь ту чудесную виллу в Краневе! Но куплю я ее, уже будучи свободной.

– Скоро Рождество… У меня есть подруга, думаю, я отмечу праздники вместе с ней, за городом. Потом она поможет мне с разводом, у нее хорошие связи. Вот тогда я и вернусь. Правильно ты говоришь – я хочу сперва закончить все свои дела.

– Обещай в следующий раз знакомить нас со своими мужьями. – Я почти воочию увидела, как Илья грозит мне пальцем. – Договорились?

– Хорошо. Папу мне дай!

– Грета, я буду тебе звонить, – сказал отец.

– Слушать мой голос?

– Не только. Я соскучился! К тебе я не приеду – не хочу. Боюсь, что пришибу этого твоего Джорджи… А с Магдаленой этой… будь поосторожнее. У нее с головой не все в порядке, сказал же. Ты бросила курить?

– Нет, – честно призналась я. – Еще больше курю, чем в Москве. Па, здесь все пьют кофе и курят. Прямо образ жизни. Вот и я оболгарилась.

– Это не только в Болгарии. Я вот вернулся недавно из Германии, так там – та же картина. Кстати, я купил тебе плед. Белый, шерстяной. Как ты хотела. Возвращайся, зарывайся в свою теплую норку и приходи уже в себя… А Илья накупил тебе разных платьев и штанов. Привез из Парижа. Звучит, конечно, пошловато, но платья все – летние, в цветах, с пышными юбками. Ты же у меня такая красавица! Будь моя воля – ни за что бы не отдал тебя замуж. А ты вон вышла замуж и даже на свадьбу не позвала…

– Так не было же ее…

– Да я знаю, знаю… Будем считать, что это у тебя случилась репетиция супружеской жизни. Теперь ты хотя бы узнала, чего не надо делать и каких мужиков следует посылать сразу…

– Постой… А как же та женщина? Француженка?

– Она родила мальчика. Очень красивого.

– Господи, откуда ты знаешь-то?!

– Мне прислали его фотку, по электронке! Я направлял в Тулузу одного своего человека, он встречался с Мари. Она много чего рассказала про твоего Джорджи!

– Плохого? – спросила я упавшим голосом. Я старалась говорить тихо, поскольку в кафе было не так уж много посетителей.

– Она была влюблена в него. Как и ты. И это – главное. Думаю, что она до сих пор его любит. И нисколько не жалеет, что содержала его, истратила на него все свои деньги.

– Па, я тут кое-что задумала… Потом объясню. Жди моего звонка и… постарайся меня понять.

«Па, забери меня отсюда!!!»

* * *

Смысл и суть того, что произошло со мной на самом деле, дошли до меня лишь после разговора с отцом и братом.

Я заказала еще кофе и бутерброд, понимая – чтобы реально претворить свой план в жизнь, осуществить свою месть этим заговорщикам, мне понадобятся силы. Но даже после съеденного бутерброда сил у меня не прибавилось. Я сидела за столиком, и мне казалось, что я только за последние пару часов похудела килограммов на двадцать. Из своих пятидесяти. Колени дрожали, а где-то глубоко в груди застрял острый кол. Чувство, знакомое многим, кого постигло разочарование, кто не знает, как ему жить дальше. Когда рушится жизнь, и ты видишь, как падают с неба ее хрупкие обломки.

Вечером в это заведение с оранжевыми стенами, пальмами в кадках, запотевшими стеклянными стенами и малиновыми кожаными диванами набивается много посетителей. Те, кто победнее, заказывают маленькие круглые картофелинки «чоли», посыпанные укропом, и какао, которое здесь называется «горячий шоколад». Кто побогаче – пьют ракию, тяжелые алкогольные коктейли и берут «мезе» – сборную закуску из тоненько настроганной сухой колбаски «суджук», ветчины и соленостей.

Рядом со мной расположилось целое семейство цыган с мамашей во главе, черноглазой, худенькой, крикливой женщиной в черной искусственной шубе и с сигаретой в прокуренных зубах. Они никак не могли сделать заказ, и официантка нервничала, боясь запутаться, сколько им принести порций кофе и сколько пирожных.

За окном свирепствовала фиолетовая метель, по толстым стеклам соскальзывали вниз густые, серые, похожие на мокрый сахар горсти талого снега.

Я не представляла себе, куда мне податься. Мысли снова и снова возвращались к Райне. Я могла бы ей позвонить и попросить помочь, подсказать, как мне поступить. В моей памяти закрепилась эта очень умная, хваткая и практичная девушка. С другой стороны, то, что я задумала, тоже попахивало криминалом, а потому эта девушка могла подставить и сдать меня в любую минуту. Вот так я рассуждала тогда – и испытывала при этом чувство облегчения от того, что мне теперь не придется ни перед кем отчитываться в своих планах.

Итак! Мне требовался труп. Труп молодой девушки, на который я бы надела свою одежду и украшения. Джорджи со своей матерью с радостью его опознают. И машина завертится.

Стоп! Прокрутив в голове возможность оформления своей страховки, я же так ничего и не предприняла… Полагаю, я правильно сделала, поскольку в самое ближайшее время, затеяв разговор о страховке, я насторожила бы своих родственничков.

Я вышла из кафе и сразу же нырнула в первый попавшийся магазин, где купила шерстяной длинный шарф и обмотала им грудь и горло. Потом узкими, круто спускавшимися вниз улочками и переулками я добралась до дома и, увидев на парковке свой покрытый толстым слоем мокрого снега красный «Ситроен», села в него и задумалась. В любую минуту здесь мог появиться мой муж с ножом, чтобы перерезать тормозные шланги. Хотя надо не знать Джорджи, чтобы предположить, что он способен в такую непогоду вообще выйти из дома! Наверняка они с мамашей сейчас ужинают вдвоем, расположившись в уютной кухне, купленной в соседнем магазинчике курицей гриль и салатом из перцев. И думают-гадают – куда я запропастилась? Вообще-то за то короткое время, что мы с Джорджи прожили вместе, я успела его приучить к тому, что время от времени я совершаю длительные пешие прогулки по городу. Но сейчас, в такую непогоду, когда даже бездомных собак впускают погреться в теплые подъезды домов или в подсобки кафешек, предположить, что я гуляю… не совсем же они сошли с ума! Но думаю, им хорошо вдвоем, без меня, и, похрустывая куриными косточками, они сладко мечтают о том, как лишат меня жизни, каким образом отправят меня на тот свет.

Еще пару часов тому назад тормозные шланги не были перерезаны, иначе Джорджи похвастал бы этим перед матерью. Вряд ли он сделал это в такой снег и дождь. Но все равно мне становилось как-то не по себе, когда я размышляла о том, что со мной произойдет, если шланги все-таки уже «готовы» и моя стоявшая на крутой парковке машина, едва я в нее сяду, покатится на большой скорости вниз, прямехонько в сторону бензиновой станции…

Что же делать? С другой стороны, хорошо, что я как бы предупреждена, а поэтому все же мне стоит попытаться понять, все ли в порядке. Ведь целая, неповрежденная машина – это свобода! Свобода перемещения в пространстве. Это значит, что у меня будет и крыша над головой, и возможность поехать, куда я захочу. В сумке аккуратной пачкой лежали мои банковские карты. Гостиниц в Шумене – по сто штук на каждом углу!

Я решилась и с бьющимся сердцем завела мотор. Дверцу я оставила приоткрытой на случай, если все-таки мои тормоза неисправны. Я немного проехала вперед и надавила на тормозную педаль. Все прекрасно! Чудесные тормоза, чудесная машина! Я включила кондиционер, музыку и покатила по дороге вниз, к бензиновой станции. Благополучно заправилась и поехала куда глаза глядят.

Море шумело и плескалось, штормило и бешено накатывало на берег в восьмидесяти километрах от меня. В Варне – это передали по радио – штормовое предупреждение. Вот и хорошо! У меня в душе – тоже штормовое предупреждение. И настроение тоже – штормовое. И дорога, трасса София – Варна, куда я вылетела на хорошей скорости, была почти пустынна. Кому охота в такую погоду ехать к морю? По черной мокрой ленте скользили, грохоча, огромные груженые фуры с турецкими номерами, разрисованные красочными картинками микробусы, везущие из Софии, если верить рекламным «лейблам», печенье, шоколад, напитки, мороженых цыплят, газ… Все вокруг меня были чем-то заняты, вели обыкновенную жизнь, зарабатывая деньги и заботясь о своих семьях, куда-то спеша и на что-то надеясь. Я же мчалась в неизвестность, обуреваемая единственным желанием – отомстить своему какому-то ненастоящему, картонному мужу и его злодейке-мамаше за их жестокий заговор, за их желание лишить меня жизни!

Миновав примерно половину пути, я призадумалась: а куда это я, собственно, еду, – и тут же дала себе вполне отчетливый ответ: в Кранево. Спрятаться на «моей» вилле!

Надо сказать, что фирму открывать, как посоветовала мне Райна, чтобы выкупить виллу вместе с землей, я не торопилась. Подумала, что все-таки не доверяю ни самой Райне, ни ее дружку-адвокату Венци, да и законов болгарских я не знаю. А потому все это я успею сделать и после развода. Однако капору (задаток) Райне я вручила. Микроскопический, в тысячу евро, но – все же… Причем договор быстренько составили от руки, словно мы обе знали, что он никакой юридической силы не имеет. Так, договорились девушки между собой, по-приятельски. Но я как чувствовала, что вилла эта еще долго не продастся – слишком уж дорога она для этих мест. Еще мне подумалось, что таких вилл на побережье – не один десяток, эта уйдет, другая появится.

И вот сейчас, зная, что вилла еще не продана, она мокнет под этим снегом и дождем, всеми брошенная и позабытая (но не мной!), я и мчалась туда, бессознательно, как в единственное подходившее мне убежище. Зная, что уж там-то меня точно искать никто не будет. Вернее, что меня вообще никто искать и не собирается. Что я здесь, в этой стране, не нужна никому. Разве что мои деньги. По сути, всем, кто общался со мной в последнее время, и нужны были от меня только мои деньги. В том числе и Райне. Но с ней-то все понятно, у нее бизнес. А вот из-за Джорджи было обидно. И больно.

Ветровое стекло слегка дрожало под толстым слоем бьющей в него воды, казалось, дождь никогда не кончится. И он словно уплотнялся с каждым следующим километром, приближавшим меня к морю. Появилось такое ощущение, словно еще немного – и мы вместе с остальными шальными машинами, рискнувшими появиться на этой дороге в такую декабрьскую мутную грозу, плавно въедем в мелкое холодное море и… утонем…

На самом деле в машине было тепло и уютно. И я заставила себя не думать о том, что случилось бы со мной, если бы я случайно не подслушала разговор Джорджи с Магдаленой. Вероятно, судьбе было так угодно, чтобы я находилась в магазине ровно столько времени, чтобы потом подоспеть к этой важной и весьма эмоциональной беседе моего мужа со своей матерью, договаривавшихся о том, какую именно смерть мне следует уготовить. Значит, умирать мне еще рановато! Раз так, надо продолжать жить и по возможности радоваться этой самой жизни.

Тяжело вздохнув, я прибавила газу и въехала в притихшую в это хмурое несезонье, замерзшую Варну. Уверенная в том, что вилла, куда я направлялась, пуста и поджидает меня, я решила закупить продуктов и всего самого необходимого, чтобы продержаться там пару дней. Потом – война свои планы покажет. Всегда же можно поехать в Кранево – это жилой и не такой уж маленький поселок, где наверняка даже зимой функционируют магазины. Ну, хотя бы один.

Искушение позвонить Райне и предупредить ее о том, что я собираюсь спрятаться от мужа в Краневе, было велико. И хотя благоразумие подсказывало мне, что сделать это все же необходимо, чтобы Райна в свою очередь предупредила хозяев виллы о том, что в ней на время поселится потенциальная покупательница, все равно – я не позвонила. Не предупредила ее. Уж скрываться, так ото всех! А что, если в дело вмешается полиция и займется моими поисками? И каким-нибудь образом она выйдет на Райну? Станет ли она тогда молчать? Нет уж! Пусть ни одна душа на свете не знает, где я. Так спокойнее. В крайнем случае, если кто-нибудь из соседей увидит, что в доме горит свет, и они позвонят хозяевам и сообщат им об этом, уж я смогу как-нибудь разобраться с этими людьми. Да я просто назову им имя своего агента, скажу, мол, разве Райна вас не предупредила, что я собираюсь немного пожить здесь? Ну и что, что я подставлю Райну? Уж мы с ней потом как-нибудь разберемся. Она неглупая девушка, давно поняла, с кем имеет дело, а потому сделает все возможное, чтобы уладить конфликт и не портить со мной отношения. К тому же вполне возможно, что на побережье в это время года вообще никто не живет.

Рассуждая подобным образом, я приехала к огромному магазину и затерялась в нем… Погрузив в машину пакеты с продуктами, я, слабо ориентируясь в пространстве, все же выехала на трассу, ведущую к морю, к Золотым Пескам. Нарядные летом коттеджи и отели сейчас, посреди промозглого декабря, выглядели мрачновато. Море кипело ледяной ртутью. Хотелось забиться куда-нибудь в теплую норку и проспать в ней до солнечных погожих весенних деньков…

Когда мы были тут с Райной, я не особо-то смотрела по сторонам, а потому имела весьма смутное представление о том, где именно находится Кранево. Конечно, в машине была карта, и я довольно долго изучала ее, прежде чем отправиться туда. Но карта – это одно, а реальное побережье, застроенное бесчисленным количеством отелей и особняков, – это совсем другое. К тому же море находилось справа от меня, и мне иногда, когда проявлялся узкий просвет между строениями, удавалось увидеть его холодные серые студенистые фрагменты, однако поворотов вправо оказалось не так уж и много, и, как правило, рядом с каждым из них был установлен щит с указанием названия отеля. Получалось, что, стоит мне только свернуть, как я въеду на частную территорию. Это потом я поняла, что все это – обыкновенные ориентиры, чтобы туристы не тратили время в поисках того или другого отеля. И что, спускаясь к морю, увидишь не один десяток разных отелей, в том числе и без указателей.

Дрожь во всем теле не проходила, и я очень боялась, что мне прямо в машине станет плохо. Скорее бы этот поворот на Кранево… Скорее бы уже мне выйти из машины и глубоко вдохнуть пусть и этот ужасный влажный воздух! Все лучше, чем отключиться в машине и врезаться на ней в какой-нибудь услужливый столб.

Внезапно дождь прекратился, и воздух словно заледенел, потемнел. И все вокруг стало какого-то мертвенно-черного цвета. То, что у моря все-таки кто-то еще живет, доказывали редкие, светящиеся оранжевым светом окна особняков. Отели же зияли черными, спящими глазницами окон. Разве что где-нибудь на первом этаже светился тусклый огонек, должно быть, там обитали сторожа.

Я все-таки нашла этот поворот, и машина покатила по широкой и уже знакомой мне дороге прямо к пляжу. Я знала, что стоит мне свернуть снова направо и проехать еще несколько метров, и я увижу эту виллу. Я не могу не увидеть ее, поскольку она находится довольно высоко над морем и у нее новая красная черепичная крыша. Я уж не говорю о том, что непременно вспомню круглую, выкрашенную свежей белой краской террасу с изящной балюстрадой. Конечно, зелени сейчас там нет, все пожухло и почернело, но все равно что-то я узнать смогу.

Тот факт, что у меня не было ключа, меня не особенно-то волновал. Подумаешь, разобью оконце где-нибудь в туалете, пролезу туда, а уж потом, если вдруг появится хозяин, я все объясню ему. Он увидит, что я не бомж, а вполне приличная девушка, к тому же я, если уж у нас возникнет серьезный конфликт, сразу заплачу ему за разбитое окно.

И все равно я не верила, что в случае, если мне придется встретиться с хозяевами этой виллы, у меня возникнут какие-то сложности. Если они до сих пор еще не нашли покупателя и тут окажется, что единственным и самым надежным покупателем окажусь именно я, думаю, мы даже подружимся с ними! Деньги, как я знала на собственном опыте, поистине творят чудеса! Люди при виде денег или чувствуя выгодную для себя сделку, становятся сговорчивыми, мягкими, как уши спаниеля.

При виде знакомой мне уже крыши я прибавила скорость, и машина, подпрыгивая на разбитой грязной дороге, подвезла меня к массивным воротам, соединявшим части красивой решетки ограды. Ну, вот и все! Совершенно пустынная и, как я и предполагала, нежилая в это время года местность. По обеим сторонам узкой, до неприличия ухабистой дороги стыли в зябкой своей забытости и ненужности коттеджи, закрытые высокими заборами величественные особняки, легкие курортные виллы.

Темнело очень быстро. Вернее, было уже почти совсем темно, да только мои глаза, привыкшие к сумеркам, пока еще отлично видели все то, что мне было нужно. А именно – саму виллу, гараж слева от ворот, под сенью огромного кипариса, казалось упиравшегося макушкой в нависшее над моей головой какое-то сугробное облако. Сквозь калитку, примыкавшую к воротам, я прошла спокойно, она была «заперта» куском проволоки. Вот с самими воротами мне пришлось повозиться – там заржавела массивная металлическая щеколда. Но и ее мне удалось сдвинуть с места, распахнуть ворота и въехать на территорию своей будущей собственности.

Гараж, конечно, оказался заперт. Как же иначе? И ключ мне, понятное дело, никто не оставил. На бетонной дорожке перед воротами, под ковриком…

Парадная дверь виллы, едва я взлетела на крыльцо, тоже оказалась крепко заперта. И далеко не проволокой. Я обошла виллу со всех сторон и остановилась перед довольно-таки высоким окошком ванной комнаты. Понимая, что пролезть внутрь мне ничего не стоит, я нашла большой белый камень и с силой швырнула его в окно. Оно не разбилось, а только треснуло. Я подобрала отлетевший мне под ноги камень и бросила его еще раз, да так неловко, что сорвала плечо – в нем возникла страшная боль. Зато стекло разбилось, но не совсем. То есть треснутые куски словно остались приклеены к невидимой пленке… С помощью длинной палки мне удалось проделать в стекле отверстие. Что дальше? Понятно, необходимо где-то достать лестницу. Но вместо лестницы я нашла высокую синюю пластиковую бочку, пустую и не очень тяжелую. Подволокла ее к окну, вскарабкалась на нее и этим же камнем принялась добивать стекло окончательно. Посыпались осколки, куски покрытой стеклянными крошками пленки. Просунув в дыру руку, я открыла окно, точнее, пустую раму, и теперь вход в дом стал безопаснее.

Возле садового домика, который я обнаружила в самом углу участка, за густыми зарослями неизвестного мне кустарника, мне посчастливилось найти старый венский стул. Вот его-то я и установила сверху на бочке, чтобы забраться через окно в дом.

* * *

Вилла состояла из двух этажей, на первом располагались большая кухня, столовая, гостиная с камином, холл, кладовка, туалет с душем. На втором – спальни и туалеты.

В кухне на столе я увидела то, что и не мечтала увидеть, – ключи! Вероятно, это были ключи от всего хозяйства, в том числе от гаража и от самого дома. Это означало, что агент, занимавшийся продажей виллы, мог бы по просьбе покупателя открыть гараж, садовый домик и все подсобные помещения, которые мне еще только предстояло найти. Хотя я подумала, что один-то ключ, от самóй виллы, наверняка оставался у агента, то есть у Райны. Если, конечно, хозяева не обратились сразу в несколько фирм.

Я поставила свой красный, думаю, изрядно бросавшийся в глаза «Ситроен» в пустой просторный гараж и немного успокоилась. Завтра утром, если кто-то и появится здесь, то вилла будет выглядеть как и прежде и никакой машины на участке не найдут.

Осмотрев дом, я поняла, что он совершенно не приспособлен для житья в холодное время года. Кроме каминов в гостиной и в двух спальнях наверху, я насчитала лишь электронагреватели, которые, безусловно, могли бы с трудом прогреть комнаты. Мысленно, на правах потенциальной хозяйки, я уже занималась устройством парового отопления, проводила трубы… В доме, конечно, имелись кондиционеры, но и им в этом плане я бы не доверилась. Дом стоял на возвышении, из половины окон открывался вид на море, а потому сейчас со всех сторон его обдувал ледяной, сильный, дующий с моря ветер.

В кладовке я нашла специальную нишу для дров. Вероятно, хозяева заготавливали их для того, чтобы где-нибудь в сентябре или, возможно, в октябре, в непогоду, посидеть у камина, погреться, послушать шум дождя или раскаты грома за окнами. То есть я хочу сказать, что роскошные, с дорогими экранами камины выглядели скорее как декорации, настолько не верилось в их истинное предназначение и функциональность.

Заперев двери и оказавшись одна в совершенно пустом доме, прислушиваясь к завыванию ветра и льдистым, влажным звукам снега, мокрым сахаром сползавшего по стеклам окон, я внезапно для себя испытала тихий, ни с чем не сравнимый восторг – я свободна! Я пока что неуязвима и нахожусь в полной безопасности. Уж здесь-то меня не найдет ни мой милый, ни его ненаглядная мамаша!

Прикрыв окна гостиной и кухни шерстяными одеялами, которые не должны были пропускать свет, я зажгла лампу в гостиной, а в кухне – свечу, подключила холодильник, куда и сложила всю привезенную мною провизию. Проверила, есть ли газ в баллоне у плиты, отыскала в шкафу электрический чайник и не спеша принялась готовить себе ужин.

Ополоснув фарфоровый чайник, я плеснула туда кипятку, насыпала горсть чаю, залила доверху. Все: еще несколько минут – и у меня будет чудесный душистый чай. В доме моего мужа чай практически не пили. Разве что липовый, да и то, как объяснила мне Магдалена, его пьют, когда простужаются. А так пьют один только кофе.

Нашлась и кастрюлька, где я смогла сварить яйца.

Теперь самым важным делом было растопить камин. Но, чтобы не замерзнуть окончательно, я все-таки включила электронагреватель и уже потом принялась сооружать в камине из обрывков бумаги и обнаруженных в доме газет шалашик, окруженный ворохом тоненьких лучинок, которые я нашла в отдельном ящике в кладовке. Я понимала, что поначалу надо попытаться разжечь небольшие куски дерева и потом постепенно докладывать в огонь узкие сухие поленца… Промучившись некоторое время, я была счастлива, когда в камине заплясали оранжевые языки пламени. Теперь необходимо было поддерживать огонь.

Мой ужин состоял из ветчины, яиц, черного хлеба с маслом и сладкого чая. Я не помнила, когда получала от еды столько удовольствия! Вероятно, завтракая, обедая или ужиная в компании с Джорджи, я не могла до конца расслабиться и насладиться едой так, как это было, пока я жила в Москве. Может, сказывались нервы, или же я подсознательно чего-то боялась, находилась в напряжении.

Я вспомнила слова одной своей подруги: она рассказывала, что, когда к ним домой приходят гости, она вообще практически ничего не ест, даже если голодна. Что еда становится почему-то безвкусной, пресной. И это при том, что моя подруга прекрасно готовит. Я тогда сказала ей – быть может, не подумав как следует, – что дело в том, какие именно гости к ним приходят. Вот если я, к примеру, приду к тебе, ты что, перестанешь ощущать вкус еды? Она в ответ расхохоталась и сообщила, что в моей компании она может есть, и много, и получать от этого немыслимое удовольствие…

Получалось, что я сказала истинную правду! Значит, подумалось мне, Джорджи – не моя компания. Не говоря уже о змее Магдалене.

Покончив с ужином, я привела в порядок кухню, задула свечу, принесла из спальни простыни, подушки, одеяла и устроилась на широком мягком диване в гостиной. Прямо напротив пылающего камина. Понимая, что я скорее всего все-таки усну и огонь может погаснуть, я не стала отключать электронагреватель.

Закутавшись в два одеяла разом, я быстро согрелась и, уже засыпая, подумала о том, что ни разу за весь этот проведенный на новом месте вечер не вспомнила о главной цели своей поездки – о том, как мне отомстить заговорщикам.

* * *

Я проснулась и обнаружила, что в комнате темно, а огонь в камине полыхает так, словно я только что уснула. Взглянув на дисплей телефона, я поняла, что проспала всего-то около часа. И лишь спустя несколько минут я осознала, что именно меня разбудило.

В дверь кто-то ломился. В парадную дверь, расположенную в нескольких метрах от меня, в конце длинного холла! И это не просто кто-то вежливо стучал или требовал немедленно открыть. Кто-то явно пытался сам открыть двери. Я лихорадочно соображала. Если это хозяева – то у них есть свои ключи. Агенты по ночам по виллам не ходят! Представить, что до меня в доме кто-то жил, предположим, какой-нибудь бездомный или сторож, я тоже не могла, поскольку с первых минут, проведенных мною в доме, было ясно, что дом вот уже несколько месяцев стоит нежилым.

Кто бы мог так лязгать по замку и пытаться его открыть? Вероятно, рассуждала я, тот, у кого все же есть ключ. Но по каким-то причинам он не может открыть дверь.

И тут я, почувствовав, как на голове у меня зашевелились волосы, сообразила, в чем дело. Запираясь изнутри на ключ, я, подстраховавшись, задвинула еще и массивную щеколду! Более «благородную», чем, скажем, в гараже, но все равно внушительных размеров. Тот, кто сейчас орудовал снаружи, никак не мог взять в толк, почему же, повернув ключ, он не может открыть саму дверь!

Что мне было делать? Ждать, когда этот взломщик, обойдя дом, обнаружит выбитое стекло в ванной комнате? И проникнет в дом точно таким же путем, что и я?

Конечно, этот «кто-то» наверняка увидел из своего дома (возможно, он живет где-то поблизости, может, это элементарно сосед, допустим, хозяева виллы поручили ему присматривать за ней) полоски пробивающегося через ткань одеял, которыми я завесила окна, света. Или валивший из трубы дым. Или просто разглядел из своего неживого на вид окна («живых», светящихся окон я по дороге не приметила!) мой веселый красный «Ситроен».

В любом случае этот ночной посетитель ломился, как к себе домой. Вот только непонятно, почему ночью? Во-первых, если он и увидел полоски света, то он горел значительно раньше, когда я готовила ужин и растапливала камин, и он мог бы поинтересоваться, кто забрался в дом, еще до того, как я легла спать.

Шум стих. Человек, кто бы это ни был, то ли ушел, то ли на самом деле отправился искать другой вход в дом. Хотя в это мне верилось с трудом. Если он явился сюда ночью, то уж днем-то он здесь точно побывал. И знает, что в дом ведет только одна дверь. Разве что существуют окна, которые можно разбить, как это сделала я…

Надо ли говорить, как мне сделалось страшно! Почему-то мне представился мрачный старикашка в лохмотьях и с грязной всклокоченной бородой. С запавшими черными глазами и серым, в черных точках носом. Но это подсознательное видение как-то само собой исчезло, когда я подумала, имел ли человек, так растревоживший меня, вообще полное право здесь появиться. Будь это сосед или доверенное лицо хозяев (или сам хозяин), он не стал бы молча ломиться в дверь. Он наверняка сопровождал бы свои попытки отпереть замок громкими возмущенными криками – мол, эй, там, кто в доме, открывайте подобру-поздорову! Но ничего такого не произошло. Да и, если разобраться, не так уж громко он орудовал за дверями, скорее всего это мне просто показалось, поскольку разбуженному человеку все ночные звуки кажутся во сто крат громче. А что, если этот человек вообще здесь впервые? Нашел где-то ключи и попытался проникнуть в дом – так же, как и я. Вполне возможно, если не считать, что такое совпадение – один случай на миллион. Стоял себе пустой дом, обдуваемый всеми ветрами, и вдруг в один и тот же вечер в нем решили переночевать два человека! Я лично в такие совпадения не верю.

Я сидела на постели, обхватив руками голову и прислушиваясь к тишине. Откуда в следующий раз мне ждать подозрительных звуков? Из ванной комнаты? Забаррикадировать я ее уже не успею. Чем? Как? Значит, остается другое – спрятаться куда-нибудь, чтобы человек, сумевший влезть в дом, какое-то время не мог меня найти. А я потом, сориентировавшись, постараюсь покинуть виллу, отпереть гараж, распахнуть ворота, сесть в машину и выбраться отсюда, пока жива…

Значит, мне надо немедленно встать, одеться, успеть собрать все необходимое в сумку… Умом я это понимала, но, пока в доме было тихо, я решила, что ночной гость либо уже ушел, либо еще не обнаружил выбитое окно. Сейчас тишина казалась мне спасением. Ведь если бы он обнаружил окно и решил залезть в дом, то непременно воспользовался бы теми же приспособлениями в виде бочки и венского стула, что и я. И с первого раза вряд ли ему удалось бы повторить мой марш-бросок. Наверняка сначала свалился бы хрупкий стул, а потом упала бы и сама бочка. Если, конечно, незнакомец мало весит или он вообще – маленькая обезьянка. Но скорее всего это все же мужик. Заблудившийся не только среди этих извилистых улочек, ведущих к морю, но и в самой жизни. Ведь все добропорядочные люди сейчас спят под теплыми одеялами крепким сном. Ведь и я тоже несколько заплуталась в собственной жизни… Допустила множество ошибок и теперь вот прячусь в чужом доме. Хотя он уже без пяти минут – мой! Стоит мне только позвонить Райне, как сразу все прояснится и меня простят за такое грубое вторжение в чужую собственность.

И тут я вспомнила, что у меня разряжен телефон. В моей ситуации это катастрофа! Хорошо, что мне хватило ума купить зарядное устройство в Варне, поскольку у меня не было возможности после подслушанного мною разговора Джорджи с Магдаленой вернуться домой и собраться как следует. Даже представить себе трудно, как они отреагировали бы, если бы я спокойно вошла, сказала, что я все слышала, что мне теперь просто опасно оставаться с ними под одной крышей и я перебираюсь в гостиницу… И под их извинения и фразы типа: «Ты не так все поняла», «Ты не могла такого услышать!» – я стала бы собираться, укладывать в сумку зарядное устройство, теплые свитера и штаны! Нет-нет, я сделала правильно – исчезла из поля их зрения таким вот неожиданным способом.

Итак! Я все же выбралась из-под одеяла, отыскала на дне пакета коробочку с устройством, поставила телефон заряжаться и снова вернулась в постель, вся обратившись в слух.

Понятное дело, сон у меня пропал. Снова я встала, вошла в кухню и попыталась вспомнить, где я видела фонарь. Он был где-то на виду, но в темноте искать его – довольно сложное дело. Поэтому я, рискуя тем, что одеяла на окне все же не скроют полоску пусть и тусклого света, зажгла спичку – и сразу же увидела стоящий на кухонной полке фонарик. Обычный, карманный. Он, к счастью, зажегся. Я положила его в карман куртки. Фонарик – вещь необходимая в подобных ситуациях, когда не знаешь, чего тебе ждать от жизни в следующую минуту!

Вернувшись в гостиную, розовую от тлеющих огромных, словно живых поленьев, я решила подкинуть дров. Мало ли как пройдет остаток ночи! Главное – не замерзнуть, не простыть, не заболеть. Иначе весь мой план рухнет. Подсветив себе дорогу, я с корзинкой вошла в кладовку и принялась набирать в нее дрова. Потом, вспомнив, что в кладовке нет окон и я могу спокойно включить свет, я зажгла лампочку и продолжила свое дело. Наполнила большую плетеную корзину и собиралась было уже выйти из кладовой, как вдруг увидела женский сапог. С острым каблуком-шпилькой. Голубой замшевый тонкий сапог выглядывал из-под какого-то хлама в самом углу кладовки, который оказался ворохом обыкновенной мешковины. Надо сказать, что дом содержался в образцовом порядке, и совершенно непонятно было, что здесь делает этот довольно-таки экстравагантный сапог? И кто его мог здесь оставить? Хозяйка? Не иначе. Но тогда почему один?

Я подошла поближе и потянула за край мешковины… Увидела согнутую ногу, обтянутую сиреневыми джинсами. Сапог, нога… Такое бывает иногда: видишь какие-то предметы, а соединить их воедино рассудок словно бы отказывается, чтобы не напугать тебя, чтобы не дать тебе возможности заполучить инфаркт. Чтобы сердце твое не разорвалось при виде женского трупа, прикрытого старым тряпьем и мешками.

Это казалось невероятным! В пустом доме, куда меня занесла нелегкая, я нашла труп молодой девушки! Худенькая блондинка в малиновой короткой курточке с отороченным мехом капюшоном, в сиреневых джинсах и голубых замшевых сапожках на шпильках. Даже мертвая, она выглядела как живая. Глаза ее были прикрыты. Нигде не видно ни крови, ни раны, ни следов борьбы или сопротивления.

Девушку убили и спрятали здесь, в этой кладовке. Или же она умерла естественной смертью (а почему бы и нет?), но тело ее почему-то спрятали? В сущности, меня это не касалось. Хотя, с другой стороны, если полиция будет ее искать, придет сюда и обнаружит меня здесь, то поди докажи, что я здесь ни при чем!

Почему-то мне не было страшно. Быть может, потому, что лицо смерти не показалось мне таким уж отвратительным?

Я какое-то время просто смотрела на труп, не понимая, как мне поступить дальше. Жаль было бы покидать дом и искать себе новое убежище. К тому же – и в этом мне стыдно признаваться – мне показалось, что сама судьба послала мне эту мертвую девушку. Ведь сейчас, проснувшись окончательно и осознав, зачем я здесь, я поняла, что пора мне как-то начинать действовать. И что главная цель моего бегства – это все же месть Магдалене и Джорджи.

Они хотели увидеть мой труп? Они его получат! В лучшем виде! Бедная девушка, упрятанная под ворохом мешков, и не представляла себе, насколько полезной она может оказаться для меня, даже после своей смерти!

Мысли мои блуждали, как призраки, в разгоряченном сознании, натыкаясь друг на друга и приходя в ужас от собственного появления. Конечно, использовать труп неизвестной мне девушки – это верх цинизма. Она достойна того, чтобы ее похоронили как положено. Но, с другой стороны, не факт, что ее труп, уже разложившийся, не нашли бы, предположим, лишь ранней весной… Если разобраться, то на ее месте, вернее, в подобном положении могло бы оказаться и мое тело, где-нибудь на дне оврага… И так бы все и было, если бы я случайно не подслушала разговор моих родственничков. Но поскольку так уж вышло, что я после всего услышанного помчалась куда глаза глядят, стало быть, мною кто-то там, сверху, руководил. И труп этот мне был подкинут, так сказать, неспроста. А если так, продолжала я развивать свою мысль, то и действовать мне надо незамедлительно, пока не поздно. Пока меня никто еще не нашел и не сдал в полицию! Вот смеху-то будет, когда меня приведут под белы рученьки к моему благоверному и его людоедке-матери!

Я понимала, что совершаю преступление, не заявляя в полицию и собираясь использовать труп этой неизвестной мне девушки. Но тем не менее решение я приняла. Так что, с несвойственной мне храбростью и все еще находясь под впечатлением предательства Джорджи, я повнимательнее осмотрела тело.

В кладовке было светло, я перевернула труп на спину и вгляделась в белое лицо девушки. Хорошенькая… Длинные белокурые волосы. Розовая помада размазалась по губам и подбородку. Тушь с ресниц осыпалась. Тонкий слой крем-пудры, немного румян. Слабый аромат духов. Я приподняла ее голову, и вот только тогда почувствовала какую-то слизь на пальцах… Это была запекшаяся густым слоем кровь. Кто-то проломил ей голову. Как-то сразу мне стало ясно, что убийство произошло все же не в этом доме, а где-то в другом месте и что труп сюда уже потом принесли и спрятали в кладовке. А тот человек, ломившийся в дом, мог быть ее убийцей!

Действовать мне следовало быстро. Мысленно попросив прощения у девушки, я сняла с нее куртку и надела на нее свою. Поменялась я с ней и обувью. Теперь на ее ногах оказались мои швейцарские кроссовки. А на моих, соответственно, – голубые замшевые, почти как плотный бархатистый картон для детского творчества, сапожки на острых тоненьких шпильках.

Без малейших колебаний сняв все свои серебряные украшения (цепочку с кулоном в виде обнимающейся пары, два массивных браслета и два кольца), я надела все это на труп. Ее же украшения, из желтого турецкого золота, я положила в свой карман. Оставалось самое главное – я обрезала ее волосы. Сделала ей короткую прическу. Срезанные волосы я сожгла в камине. Я сделала это для того варианта, если труп обгорит лишь частично и сохранится часть ее волос. Пусть никто подольше не знает, кто именно погиб под обломками моей машины…

Подгоняя саму себя, я вышла из кладовки, подошла совсем близко к входной двери и прислушалась. Было очень тихо. Словно никто и не пытался недавно открыть дверь, не шумел, не лязгал железом…

Я вернулась в кухню, схватила нож и снова приблизилась к двери. Сердце мое стучало где-то в глотке, оно мешало мне дышать. Вот теперь я по-настоящему боялась. Отодвинула щеколду, отперла замок и приоткрыла дверь. Потянула носом – пахло снегом и гарью, как пахнет везде, где топят печи.

Все же я распахнула дверь пошире и с опаской вышла на крыльцо. Все вокруг было мокрым, серым, тоскливым… Страх встретить на крыльце какую-нибудь жуткую личность в дождевике и с бейсбольной битой в руке почему-то у меня пропал. Он уступил место неистовому, яростному желанию немедленно уложить труп неизвестной мне девушки в машину, вернее, усадить его по возможности прямо, за руль и… Вот вам – получайте свою мертвую Грету!

Слезы выступили у меня на глазах. Постепенно, очень медленно, с трудом до меня дошло, что я каким-то чудом избежала страшной участи – разбиться вдребезги на собственной машине! Неужели те, кто затевал мое убийство, ничего не боялись? Что их рано или поздно разоблачат и посадят за решетку?

* * *

Я вытерла слезы, открыла гараж и вывела во двор машину. Небо над моей головой чуть посветлело. Но над морем воздух напоминал такое же темное море, только опрокинутое. Словно повсюду была одна вода. И ни одного просвета. Пять утра. Самое время для сомнительных дел – вроде того, чем я собиралась заняться…

Осмотрев машину и не найдя в ней ничего ценного, я, оставив дверь открытой, быстрым шагом отправилась в дом, в кладовку – за телом. Спустя четверть часа девушка, сильно смахивавшая на меня (комплекция, одежда, волосы не в счет – после того, что я задумала, цвет ее волос определить будет сложновато), уже «сидела» справа от водительского места моего приунывшего «Ситроена» и готовилась к своей последней поездке. Или – к полету. Как кому больше нравится.

Я открыла ворота, выехала на дорогу, закрыла створки. Заперла гараж. Все это я проделала очень быстро и ловко. Я торопилась.

Примерно полчаса я петляла узкими, практически непролазными дорожками между мертвых загородных домишек, пока мой взгляд не ухватил крутое возвышение над морем, откуда открывался вид на застывшие треугольные бетонные глыбы волнорезов на кромке воды! Я, проваливаясь «по уши» в грязь, подкатила к самому краю обрыва, вышла из машины, попыталась усадить мою «куклу» (вот оно, нужное определение для мертвой девушки; вероятно, это восприятие трупа и спасало меня пока что от сумасшествия!) на водительское место – но у меня не получилось, труп как-то неловко повалился на сиденье… В сущности, какая теперь разница, подумала я, ведь при падении машины с обрыва водитель все равно не может не изменить положения своего тела.

Оставалось выполнить самое важное. Я повернула руль резко, до отказа. Достала нож и перерезала тормозной шланг. Вот теперь картина преступления, так сказать, налицо! Когда обнаружат мою сгоревшую машину, а в ней – обугленный труп с моими украшениями, то после проведенной экспертизы найдут и перерезанный тормозной шланг. Мне останется только подбросить в полицию свой телефон со сделанной мною же диктофонной записью – что, мол, если со мной что-то случится, то во всем я прошу винить своего мужа, Джорджи, и его мамашу, Магдалену! Или же написать письмо. Причем сделать это прямо сейчас. Немедленно! Но как? Не в Краневе же мне искать полицейский участок! Значит, надо срочно возвращаться в Шумен, купить белый парик (для неузнаваемости), войти в полицейский участок и положить конверт с моим телефоном (но скорее всего все-таки с письмом) на видное место. И так же незаметно исчезнуть.

Я бросила последний взгляд на свою машину и мягко оттолкнула ее от себя. Она легко сдвинулась с места, сорвалась вниз, перекувырнулась в воздухе. Описала духу и рухнула на громадные бетонные сооружения. Раздался страшный грохот, потом – взрыв. Все как в кино! «Прости меня!» – крикнула я вслед неизвестной мне девушке, улетевшей в никуда. Впоследствии, как мне подумалось, ее назовут Гретой Перминовой…

Я отряхнула сор с ладоней многозначительными, отчаянными хлопками, словно избавлялась таким образом от одной из своих самых больших проблем, и быстрым шагом двинулась обратно – к дому. По дороге я обдумывала – где бы мне раздобыть машину?

На виллу я решила все же пока не возвращаться. Прошла мимо нее, бросив на красивое здание тоскливый взгляд. Подумала, что за то время, что меня там не будет, огонь в камине погаснет, а комната остынет.

Миновав два перекрестка, я вышла на более или менее оживленную улицу, вошла в магазин, где девочка лет двенадцати, вероятно дочка продавщицы, худенькое существо с накрашенными губами, продала мне огромные солнцезащитные очки и черную шелковую косынку. В магазине пахло кофе из кофейного автомата. Опустив монеты в щель, я получила пластиковый стаканчик кофе с молоком и сахаром. Выпила его и почувствовала себя гораздо лучше. Вышла на улицу, туго обвязала голову косынкой, скрывая волосы и подсознательно желая, чтобы те, кто знал «в лицо» бывшую на мне курточку, а следовательно, и ее хозяйку, приняли меня за нее. Почему бы и нет?

После этого подошла к одиноко стоявшей на обочине желтенькой крохотной машинке такси и попросила отвезти меня в Варну. Не желая светиться перед местными таксистами такой странной поездкой – до самого Шумена, я решила усложнить себе путь туда, пересев в другой автомобиль уже в Варне.

В дороге я молчала. Когда водитель меня о чем-то спрашивал, я что-то мычала вроде «добре», «моля», какие-то еще дежурные слова, чтобы он не понял, что я не знаю языка, что я вообще – русская. Мало ли как сложатся дальше обстоятельства, может, этот водитель потом станет давать свидетельские показания в деле, касающемся моего исчезновения…

В Варне я купила себе парик – длинные белые волосы. В больших темных очках и чужой одежде я вполне бы сошла за ту несчастную убитую девушку, чьи останки тлели сейчас на бетонных глыбах.

В голову мне пришла отчаянная идея – взять машину напрокат. Но, поразмыслив немного, я поняла, что без паспорта мне никто авто не доверит. Получается, мне снова придется воспользоваться услугами такси, чтобы добраться до Шумена.

Таксист запросил запредельную плату. Я согласилась, не торгуясь. Болгарка на моем месте отказалась бы ехать за такие деньги. Вероятно, я выглядела довольно-таки респектабельно или все же смахивала на иностранку, раз с меня решили содрать три шкуры.

И в этот раз я ехала молча. Постепенно ко мне возвращались все нормальные человеческие чувства. Итак! Я совершила преступление, решив сжечь не принадлежащее мне тело. Страх навалился на меня и теперь давил, пробуждая во мне целый ворох сомнений. Правильно ли я поступила, решив, что тело было послано мне самой судьбой? Уже приближаясь к Шумену, я поняла, что вряд ли справлюсь с нахлынувшими на меня чувствами – я буквально задыхалась от ужаса… Весь мой план показался мне просто идиотским и крайне опасным, в первую очередь для меня. Однако после всего того, что я сотворила, обратного пути у меня не было.

В Шумене в аптеке я купила хирургические перчатки, конверт, блокнот и написала письмо – на русском, разумеется, языке. В Болгарии многие знают русский. Написала в двух словах, что знаю – меня собираются убить. Причем мой муж и свекровь! А поскольку способов убийства существует много, то я не знаю, где именно меня подстерегает опасность, а потому постараюсь в самое ближайшее время покинуть Болгарию и вернуться домой. В Москву. Я понимала, что письмо получается несвязное, странное, что на него могут и не обратить внимания. Но это – лишь до тех пор, пока не обнаружат мой разбитый сгоревший автомобиль. Главным для меня было в этом письме – указать на моих потенциальных убийц. Назвать их имена. Это – все.

Я уверенной походкой вошла в отделение полиции, приблизилась к окошку дежурного и, положив прямо перед ним конверт, быстро вышла. Покинув здание, я бросилась бежать куда глаза глядят, чтобы, не дай бог, за мной никто не последовал.

Я остановила первое попавшееся такси и попросила отвезти меня в супермаркет, находившийся на окраине города. Купив там зажигалку, моток веревки, большой фонарь, батарейки, набор ножей, детский пистолет и разные другие необходимые мелочи, я вновь поймала такси и двинулась в Варну.

Вернуться в Кранево я пока не могла. Понимала: должно пройти какое-то время, чтобы я спокойно осмыслила ситуацию.

В Варне я тупо гуляла по улицам, подставив свое разгоряченное лицо холодному влажному воздуху, ловила ртом редкие мокрые снежинки и пыталась представить себе, что же сейчас происходит в Краневе. Обратил ли кто-нибудь внимание на оглушительный взрыв на берегу? Увидел ли кто-то взрыв, пламя, а потом и густой черный дым, тучей взвившийся над моей бедной машиной?.. Если эта местность, как мне показалось, зимой практически необитаема и грохота взорвавшейся машины никто не слышал, то кто знает, когда обнаружат «мой» труп, когда завертится прокурорская машина?! И когда, интересно, письмо, оставленное мною в полиции, и обгоревшие обломки некогда красного «Ситроена» с обугленным трупом внутри превратятся в единое уголовное дело? Когда, наконец, в квартире по улице Хана Крума раздастся звонок и перед испуганными очами Магдалены возникнут люди в полицейской или прокурорской форме? Когда свершится правосудие?

Думала ли я тогда о том, что я сама буду делать после того, как Джорджи и Магдалену арестуют? Конечно, мысленно я уже давным-давно летела в Москву, в крепкие объятия самых близких мне людей – отца и брата. И даже когда раскроется, что я жива, вряд ли кто-то подумает о том, что это я все подстроила… Исчезла? Да! Уехала из дома, как уезжают после крупных ссор жены, чтобы спрятаться на время у подруги или переждать в какой-нибудь гостинице. Вот и я тоже объясню, что мы с Джорджи поссорились и я уехала в Кранево, на ту виллу, которую я собиралась купить сразу же после развода. У меня и свидетельница имеется! А тот факт, что как раз неподалеку от этой виллы и обнаружили мою сгоревшую машину, вовсе не указывает на то, что все это – дело именно моих рук. Девушку-то я не убивала! Поэтому всю вину за «приключения» с ее телом рано или поздно возложат на ее настоящего убийцу. Или же можно будет смело предположить, что это Джорджи, каким-то невероятным образом узнав, где я могу находиться (в конечном счете, он ведь мог меня и выследить!), впал в ярость и вместо меня убил ни в чем не повинную девушку… Да все это могло оказаться простой случайностью! Предположим, он ударил ее чем-то тяжелым по голове, и все это происходило под покровом ночи. А когда девушка перестала подавать признаки жизни и Джорджи понял, что он убил совершенно незнакомого человека, он страшно испугался, усадил труп (предварительно «украшенный» моим серебром) в машину и сбросил ее с обрыва… Ведь главным для него было предъявить именно «мой» труп в полиции, чтобы стать моим единственным наследником… Какая же мерзость – эти имущественные мотивы!!!

Неужели Джорджи, прожив со мной пусть и не очень долгий срок, всего несколько месяцев, не понял, что я за человек? Что со мной можно договориться? Ведь если бы он честно признался мне, что наши отношения для него так тягостны (Господи, неужели это действительно так?!) и он желает только одного – разойтись по-хорошему, бескровно, мы сели бы за «стол переговоров» и непременно сумели бы договориться о расставании на взаимовыгодных условиях. Разве он не понял, что я – достаточно щедрый человек и что со мной просто нужно уметь договариваться! Быть может, чтобы не затягивать бракоразводный процесс, я бы и сама предложила ему оставить себе все эти купленные мною квартиры! Да скорее всего я так бы и сделала! Думаю, что и мой отец одобрил бы такое мое решение, посчитав, что счастье и покой его дочери все-таки дороже каких-то там квадратных метров жилья… Безусловно, окажись я членом менее обеспеченной семьи, события развивались бы иначе. Но тогда и такой вот шальной покупки недвижимости в этом скоропалительном браке не последовало бы! Скорее всего мы с Джорджи сняли бы где-нибудь угол на окраине Шумена, он бы попытался реанимировать свою автомастерскую, а я устроилась бы официанткой в кафе и с утра до ночи подавала бы посетителям кофе и собирала со столиков грязные пепельницы…

Рассуждая подобным образом, я продолжала свою бесцельную прогулку по побелевшей от мокрого снега Варне, слабо отмечая про себя, что все вокруг – витрины магазинов, заснеженные деревья – переливается праздничными рождественскими огнями. Симпатичные, с аккуратненькими бородками, Деды Морозы в красно-белых шубах подмигивают мне, приглашая войти в сказочный мир новогодних подарков. Тогда я отчетливо почувствовала, что реальная жизнь как бы отдаляется от меня, что все нормальные люди живут своей повседневной, наполненной предпраздничной суетой жизнью, а я – погружаюсь, медленно, но верно, в какой-то кошмар: с трупами, сгоревшими машинами и запахом готовящегося преступления… Может, мне все-таки не стоило так упиваться чувством мести, толкнувшим меня, так же как и Джорджи с его матерью, на преступление, не следовало использовать в своих целях (да еще так жестоко и цинично!) труп неизвестной девушки? А что, если все это когда-нибудь откроется?

Нет, нет и нет! Никогда! Никто не видел, как я усаживала труп в машину и тем более сталкивала ее с обрыва. Это недоказуемо! Без этой уверенности вся будущая жизнь моя превратится в настоящий ад. Поэтому мне предстояло поработать над собой, над своим сознанием и убедить себя, что я, по большому счету, не сделала ничего особенного по сравнению с тем, что, в свою очередь, совершил настоящий убийца этой несчастной девчонки…

Несколько раз я испытывала сильные сомнения – а стоит ли мне возвращаться в Кранево, не опасно ли это? Ведь все-таки именно там, в том так понравившемся мне доме, я обнаружила труп! А это означало, что туда может наведаться и убийца, который, возможно, захочет перепрятать тело – с той целью, чтобы его поскорее обнаружили. Или же близкие девушки примутся искать ее именно там! Ведь не случайно же убийца оставил ее труп на вилле. Возможно, он сделал это как раз в расчете, что там его и будут разыскивать. Мало ли какие ситуации сопровождали неведомый мне ход событий, предшествующих убийству? К тому же я ни на минуту не забывала о том, что ночью в дом кто-то пожаловал, кто-то пытался в него проникнуть. Кто? Убийца – или тот, у кого отняли эту девушку? Муж, любовник, ее брат, отец… Одним словом, мужчина, имевший отношение к погибшей и разыскивавший ее.

И тут мне пришло в голову следующее: допустим, девушку искали в этом доме (причин тому могло быть множество, и я терялась в догадках) и вряд ли при этом предполагали, что она мертва. Но однако она, якобы находясь в доме, не открывала, а значит, не хотела этого делать. Почему же ночной посетитель в этом случае не довел дело до конца? Почему он не стучал открыто в двери и не кричал – мол, Веста, Веселина или Марта, например, открой немедленно, я знаю, что ты здесь! Значит, все то, что я себе напридумывала о возможной причине пребывания еще живой девушки в этом доме, – чушь! И человек, разбудивший меня, – и есть убийца, явившийся за ее трупом! А не шумел он и не требовал в полный голос, чтобы ему открыли, по той простой причине, что ему и без того было опасно находиться там! Поэтому, не сумев попасть в дом обычным путем, он быстренько ретировался. Умыл, так сказать, руки.

Я долго бродила по городу, пока не почувствовала, что ноги мои совсем промокли. Из носа у меня потекло. Я замерзла и хотела есть. Вошла в небольшой ресторан, села в самое укромное место и, полистав меню, заказала большую порцию спагетти, два чая с лимоном и крем-карамель.

В ресторане было тепло, казалось, отовсюду дует горячий воздух – вовсю работала система отопления. Меня бросило в жар. Я быстро согрелась и, не спеша поглощая огненные макароны с густым острым соусом, разглядывала сквозь запотевшие окна смутные цветные пятна – прохожих на улице. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. За соседним столиком сидела заплаканная девушка и пила кофе. Рядом с ней с виноватым видом потягивал колу молодой человек в светлом плаще. Вероятно, он чем-то обидел свою спутницу и теперь бросал на нее нежные и вместе с тем осторожные взгляды, словно не зная, с чего ему следует начать просить прощения. И еще не зная – простят ли его? К ним подошла официантка с блокнотиком, спросила, готовы ли они сделать заказ. Девушка подняла голову и тихо произнесла что-то, чего я не расслышала, а молодой человек сказал, чтобы ему подали то же самое. Через четверть часа они, обмениваясь примирительными взглядами, поедали горячую жареную картошку, и мне показалось, что еще совсем немного, и они окончательно наладят свои отношения. Мне, во всяком случае, очень хотелось, чтобы это произошло.

Ощущение сытости немного успокоило меня. Но, с другой стороны, я почувствовала, что меня потянуло в сон. Глаза мои буквально слипались. Надо сказать, что парик, заменявший мне тесную неудобную шапку, раздражал кожу головы, которую мне все время хотелось почесать. Да и густая челка мешала, щекоча мой лоб. Почему-то мне вспомнилось, что когда-то давно наши бабушки и мамы носили парики чуть не каждый день, причем это было очень модно!

Разгоряченная, пошатываясь от какой-то изматывающей усталости и одновременно от физической слабости, я вышла из ресторана и огляделась по сторонам. Потом я остановила такси и попросила отвезти меня в приморский поселок Св. Константина и Елены. Я, как герой криминального романа, решила таким примитивным образом запутать свои следы.

В машине я задремала и пришла в себя, лишь когда меня кто-то тронул за плечо. Я тотчас открыла глаза и несколько мгновений вспоминала: где я и куда ехала на такси? И, вспомнив, быстро расплатилась с водителем, выскочила на тротуар и, зажав ладонью рот, кинулась куда-то в кусты, где и разрыдалась, вспомнив о Джорджи…

Обида захлестывала меня все с новой и новой силой. Я рыдала, согнувшись в три погибели, понимая, однако, что не должна своими стенаниями привлекать внимание посторонних. Слава богу, вокруг было довольно-таки пустынно. Не то, что в курортный сезон, когда вдоль этой улицы тянулись ряды крохотных времянок-магазинчиков с надувными матрацами, купальниками, с украшениями из ракушек и кораллов, с сувенирами, пляжными полотенцами, соломенными шляпами… Не слышно было летнего шума голосов, доносившихся из расположенных на открытом воздухе ресторанчиков, где подавалась свежая жареная рыба, печеные благоухающие перцы и ледяное пиво. Местность сильно изменилась с тех пор и теперь казалась какой-то обескровленной, застывшей. Шумели лишь, стеклянно перестукиваясь, заледеневшие ветки деревьев и кустарников. Поголубела, распустив свои листья-стрелы, прижившаяся здесь юкка…

С сильнейшим приступом головной боли я возвращалась обратно. Снова на такси – в крохотной, канареечного цвета машинке, с толстяком-водителем, от которого очень уж крепко воняло свежим чесноком. Я попросила его остановить такси возле продуктового магазинчика. Обычная поездка. Не привлекающая к себе внимания.

На улице стемнело, но я упорно продолжала оставаться в темных очках. Вероятно, поэтому одна из женщин, выходивших из магазина, внезапно обратилась ко мне, широко улыбаясь и показывая свои новенькие фарфоровые зубки:

– Сабина, здравей! Какво правиш?

– Аз болна… Главо болие, – пробормотала я первое, что пришло на ум, и рванула прочь оттуда.

Быстрым шагом я пересекла улицу и скрылась за углом. Блуждая по пустынным улицам в поисках поворота, который направил бы меня в сторону моей виллы, минуя, однако, магазин, где меня приняли за какую-то Сабину, я, проплутав примерно с полчаса, все же вышла на нужную мне улицу и, светя впереди себя фонариком, нашла «свой» дом. И только сейчас поняла, что не все так спокойно, как мне сначала показалось.

В воздухе пахло гарью. Кроме того, дорога была сильно накатана. Словно не так давно отсюда выехало несколько машин. Хотя не светилось ни одно окно в ближайших домах.

Обнаружили ли уже мою машину? Мне ужасно хотелось добраться до обрыва, чтобы взглянуть на площадку, с которой я столкнула свой автомобиль, чтобы определить, действительно ли здесь побывало много машин – полиция, прокурор, «Скорая помощь», пожарные… Но я никуда не пошла. Было уже темно. К тому же за этим местом могли наблюдать.

Я очень тихо открыла ворота, осмотрелась. Темно. Тихо… Подошла к двери. Потянула ручку на себя. К счастью, дом был заперт. Конечно, я опасалась, что за время моего отсутствия здесь могли произойти некие перемены, кто-то мог войти в дом – да тот же убийца, чтобы забрать наконец труп… Мысль о том, что этот убийца мог оставаться в доме и поджидать меня, тоже пару раз меня посетила. Быть может, поэтому я, открыв дверь, замерла на пороге, сунув руку в карман и поглаживая ладонью рукоятку детского пистолета. Конечно, это несерьезное решение проблемы – напугать того, кто в свою очередь собирается напугать меня, но что поделать? Настоящий-то свой пистолет я оставила дома, в Москве! Разве могла я предположить, что мне и здесь потребуется оружие? Там, в России, я воспринимала все это как баловство, как прихоть моего отца – желание обеспечить меня пистолетом для самообороны. Хотя, я думаю, мы оба понимали, что вряд ли когда-либо он мне пригодится. И уж, конечно, никому из нас и в голову не пришло бы, что настоящее, реальное оружие мне понадобится в тихой курортной стране – Болгарии…

У меня ушло много времени, чтобы убедиться – дом все же пуст. Оставалось единственное место, куда я еще не заглянула, – это кладовка. Та самая кладовка за кухней, где я и обнаружила труп. Поэтому я, спустившись со второго этажа и стараясь ступать бесшумно, двинулась в сторону кухни.

Про себя я машинально повторяла речь о том, что я – не грабитель, я – потенциальный клиент! Я понимала, что вряд ли в такой час здесь может появиться хозяин, но все равно я почему-то мысленно твердила какие-то бессвязные слова, чувствуя, как постукивают от страха мои зубы.

Открыв дверь кладовки, я сначала посветила туда фонариком, и когда я увидела голубой замшевый сапог, мне стало нехорошо… По спине зазмеился ледяной пот. Мерзкое чувство! Сноп света заметался, выхватывая из темноты то носок голубого сапога, то его голенище, потом из-за какой-то корзины появился второй сапог… Мне понадобилось приложить неимоверное внутреннее усилие, чтобы поднять луч света хотя бы на уровень моей груди. И тут я увидела кусок малиновой курточки с мехом… Луч света скользнул вниз – я была близка к обмороку.

– Сабина? Ты? – услышала я над самым своим ухом. Мне показалось, что женский голос раздался где-то справа от меня, а не из того угла, где пряталась малиновая куртка и голубые сапожки.

– Вы кто?! – спросила я немеющими губами, понимая, что я и сама одета в малиновую куртку и точно такие же голубые сапоги. Вероятно, в доме поселился призрак сожженной мною Сабины?!

Произошло какое-то движение, меня оттолкнули, и тотчас вспыхнул свет. Я увидела перед собой девушку, очень похожую на ту, чей труп я обнаружила ночью, разве что прическа и цвет волос у нее были другие. Копна ярко-рыжих, густейших волос украшала маленькую голову. Голубые глаза смотрели на меня испуганно и вместе с тем дерзко.

– Где Сабина? – спросили меня по-болгарски.

– Не знаю… А кто это?!

– Сабина?! Да на тебе же ее куртка и сапоги! Где она? – Девушка подошла и схватила меня за рукав. – Где?

– Я не знаю никакой Сабины!

– Тогда что же ты здесь делаешь? Ты кто?

– Я – покупатель этого дома. Меня привезла сюда Райна, агент. Сказала, что я могу пожить здесь немного, чтобы осмотреть дом. Я еще говорила ей, что это опасно, надо сообщить хозяину… А может, она уже его предупредила?

– Нет… Не знаю… Но если это так, то она должна была сказать Николаю. Все это очень странно! Дом не продан, а в нем уже кто-то живет… – заметила она.

– Но я и не живу! Я просто тут осматриваюсь!

Я говорила по-русски. Но девушка меня отлично понимала.

– Вы поймите, я хочу купить такой большой дом, отдать за него солидную сумму денег, и я должна быть уверена, что он в полном порядке. К тому же бывает так, что дом не принимает человека… Как бы отторгает его. Или же в нем плохая энергетика. А я – очень чувствительный человек!

Я несла весь этот бред, не сводя глаз с девушки и пытаясь понять – кто же она такая? Скорее всего – сестра этой… Сабины. Уж очень они похожи!

– Понимаете, мне надо вам кое-что объяснить… Но для начала вы тоже хотя бы представьтесь. А что, если вы – точно такая же покупательница, как и я?

– Меня зовут Розалия, я – сестра Сабины.

– А кто такая Сабина?

Розалия смерила меня насмешливым взглядом, словно спрашивая: не слишком ли много вопросов я задаю и вообще имею ли я право на это?

– Сабина Петкова – моя родная сестра и жена Николая Петкова, хозяина этой виллы. Знаете, все это очень странно! Давайте выйдем отсюда, поговорим.

Девушка, придя в себя после встречи со мной и, вероятно убедившись в том, что я не опасна, решительно вышла из кладовки, и тотчас все вокруг засияло ярким светом. Она по пути защелкала выключателями. Вот уж, поистине, она вела себя по-хозяйски! Не то что я, когда воровато пряталась за занавешенными окнами.

В кухне она сразу же включила чайник, и уже через несколько минут мы с ней пили кофе и разговаривали.

– Скажите, как на вас оказалась ее куртка? Вы меня напугали! С одной стороны, вроде бы она… У нее такие же белые волосы!

Я с ужасом вспомнила, что все еще в парике!

– Но я же вижу, что вы – не она! И сапоги… Согласитесь, что голубой цвет сапог не каждый день встретишь, – сказала Розалия.

– Но и у вас тоже такие же сапоги…

– Мы с Сабиной покупали все это вместе. Нам обеим понравились эта куртка и сапоги. Подумаешь, похожая одежда! Но со мной-то все понятно. А с вами?

– Мне надо вам кое-что объяснить. Дело в том, что я, как вы уже поняли, русская. Вышла замуж за шуменца, его зовут Джорджи. Этим летом. Но наши отношения не сложились. И мне теперь нужен развод. Но мой муж, думаю, не даст мне развода до тех пор, пока мы не разрешим все наши имущественные споры… Словом, мне придется отдать ему все наше имущество, и лишь тогда он освободит меня. Но пока все это будет тянуться, ваш дом могут уже продать. А мне, как вы понимаете, невозможно купить его, находясь в браке, я же не собираюсь жить с Джорджи! Словом, я попросила Райну, чтобы она поговорила с вашим родственником… с Николаем, чтобы он придержал ненадолго этот дом. Мне он очень нравится!

Розалия смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Но я впервые слышу, чтобы этот дом продавался! Возможно, Николай и задумал продать его… Но мне на самом деле ничего об этом не известно!

– Но если он не продается, то почему же тогда он в нем не живет? – Я готова была уже расплакаться от досады и от того, что я забралась в дом, который не продается и который никогда уже не будет моим. – Послушайте, для меня это важно! Очень важно! Послушайте, Райна мне сказала, что дом стóит полмиллиона евро, и я согласилась его купить, хотя понимаю, что цена явно завышена.

– Сколько?! Полмиллиона? Хорошая цена!

Она оживилась, затем, сделав большой глоток кофе (из чего я сделала вывод, что она разволновалась, ведь здесь кофе привыкли пить маленькими глотками, растягивая одну крохотную чашечку на полчаса), достала телефон и набрала номер. Она говорила быстро, нервно, обращаясь, конечно же, к Николаю. Выясняла, действительно ли он продает этот дом и за сколько. Потому что она вроде бы нашла покупательницу. Словом, она прощупывала почву, и очень осторожно. Потом она произнесла несколько фраз, из которых я поняла, что этот Николай сам сейчас приедет сюда.

– Ну что, продает? – встревоженным голосом спросила я.

– Он сказал, что не продает, но за такие деньги, может, он и согласится…

Мне бы сейчас позвонить Райне и задать ей парочку конкретных вопросов! Но нет. Я исчезла, а потому не буду появляться даже перед Райной.

Мы закурили. Кофе и сигареты… Отличное времяпрепровождение! Это даже как-то сближает.

– Вы сказали, у вас есть агент. Она оставила вам ключ? – спросила Розалия.

– Нет, у меня нет ключа. Мы были здесь еще летом. Она показывала мне дом…

– Райна… Она откуда, из Варны?

– Да нет же, из Шумена.

– Странная история… И что же дальше?

– Она привезла меня сюда, мы осмотрели дом, он мне очень понравился, и я сказала, что куплю его, но только после моего развода, вы понимаете?

– Да-да, конечно. И она сказала, что он стоит пятьсот тысяч евро? Или все-таки левов?

– Евро, конечно.

– И у вас есть такие деньги?

– Не у меня, а у моего отца, в России. Он бы мне дал эти деньги.

– Серьезно?

– Вполне. Но сперва мне нужен развод…

– Постойте! Значит, вы приехали сюда одна… Без ключа. И на что же вы рассчитывали? Могли бы хотя бы позвонить этой же Райне, взять у нее ключ, если он у нее действительно есть!

Она смотрела на меня в упор, словно пытаясь понять, не сочиняю ли я на ходу эту историю.

– Я не обманываю вас, честное слово! – Я прижала руки к груди.

– Но если у вас такой богатый отец, так вы дайте вашему мужу побольше денег, он даст вам, в свою очередь, развод, и тогда покупайте себе все, что хотите! Какие проблемы?

Мы сидели в пустом доме. Две незнакомые друг с другом девушки, и я спрашивала себя – могу ли я ей довериться? Или же, извинившись, мне следует просто покинуть этот дом и перебраться в гостиницу? В частную, где не требуют документов. Чтобы меня не нашли.

– А у нас Сабина пропала! Вот уже три дня ее нет… вы же ничего не знаете… Сегодня рано утром здесь машина взорвалась, упала в пропасть. Говорят, что какая-то женщина, наверное пьяная, пропустила нужный поворот, свернула не туда и сорвалась прямо вниз, упала на бетон и камни. Или же она сделала это нарочно. Мы с Николаем перепугались, подумали, что это Сабина. Она… любит выпить. Николай звонил своему знакомому полицейскому, он присутствовал при том, как обгоревшее тело извлекают из машины. Так вот, он сказал, что это точно не Сабина. Во-первых, на ней было надето множество серебряных украшений, а она ушла из дома, надев золото. На ней было много золота. Она просто помешана на нем. Во вторых, сохранилось немного ее волос… Коротких волос, а у Сабины были длинные волосы, и она ни за что на свете не обрезала бы их. Никогда! Она собиралась отпустить их на максимальную длину.

– А почему вы меня назвали Сабиной? – осторожно спросила я.

– Так вы же в ее одежде! Не хотите рассказать, почему вы надели на себя чужую одежду?

Глаза мои наполнились слезами. Я должна была ей рассказать хотя бы часть правды.

– Розалия, мы с вами едва знакомы, но поскольку уж я оказалась в вашем доме… вернее, в доме вашего зятя, то мне просто необходимо вам кое-что объяснить… Понимаете, мой муж со своей матерью задумали избавиться от меня! Я вышла в магазин, вернулась очень тихо, так, что они не услышали, как я пришла. Словом, они готовят мое убийство. Я испугалась и решила спрятаться. Здесь. Подумала, что тут меня уж точно никто искать не будет. Я не хотела идти в гостиницу, потому что там мне бы пришлось показывать свой паспорт. Думаю, меня уже ищут…

Розалия смотрела на меня с явным недоверием.

– А одежда? Почему на вас одежда моей сестры?

– Я пришла сюда в своей одежде. Хорошо. Я расскажу вам. Эту одежду я нашла здесь. В кладовке. И еще я купила парик…

Зачем я солгала ей – объяснить трудно. В сущности, это просто невозможно. Но не могла же я сказать ей, что сожгла труп ее сестры!

– Парик? На тебе парик? – Она перешла на «ты», как я поняла, не из желания как-то сблизиться со мной, а наоборот, как бы демонстрируя свое пренебрежительное ко мне, завравшейся иностранке, отношение. – Но зачем? Ведь теперь ты стала похожа на мою сестру! Ты знакома с ней? Ты видела ее? Ты знаешь о ней что-нибудь? Я не могу поверить в то, что ты случайно оказалась здесь – в ее одежде и в парике, – чтобы стать на нее похожей! Зачем тебе все это? Что ты сделала с моей сестрой?!

– Я просто взяла на время ее одежду, чтобы изменить облик… У меня не было ни времени, ни возможности обновить свой гардероб. Я же тоже живой человек, и я находилась в таком состоянии после того, как услышала их разговор! Вы должны понять меня! Человек, пребывая в добром здравии и полном рассудке, не стал бы ломиться в запертый дом, разбивать окно в туалете, чтобы проникнуть внутрь. Я пыталась спрятаться! Подальше! От всех! И простите меня за то, что я вторглась в ваше жилище, вернее, в жилище вашего зятя. Я готова принести ему свои извинения! – вскричала я, уже теряя над собой контроль.

– Вот свиньи! – До Розалии словно только что дошел смысл сказанных мною слов. – Твой муж и свекровь решили тебя убить?! Но за что?!

– Я купила им две квартиры, и теперь, если меня найдут, скажем, с перерезанным горлом, Джорджи окажется моим единственным наследником!

– С перерезанным горлом?! Они выбрали такой кровавый способ?!

– Это я иносказательно. Я не знаю, на каком варианте они остановятся…

– Ты не слышала, о чем они говорили?

Не могла же я ей сказать, что речь шла о подрезанных тормозных шлангах! Ведь рано или поздно выяснится, кому принадлежит упавшая в пропасть машина… Стоп. Я же должна буду объяснить Розалии, что пропал мой автомобиль! Или быстренько придумать что-нибудь еще.

Я достала еще одну сигарету.

– Розалия… Я должна тебе все рассказать. Все равно ты узнаешь… почему ты не спросишь, как я добралась сюда?

– Ну и как?

– У меня была машина. Красный «Ситроен».

Сигарета выпала из пальцев Розалии.

– Та машина, которую нашли здесь, неподалеку… она тоже красная… И, кажется, это тоже «Ситроен»… так это твоя машина?!

– Дело в том, что я поставила ее ночью в гараж, понимаешь? В ваш гараж. Не могла же я оставить ее на виду у всех соседей! Я ведь пряталась! Так вот, утром я, переодевшись, отправилась в Варну. Мне надо было кое-что купить, да и вообще, хотелось прогуляться, все обдумать… Я взяла такси. У меня есть свидетели. Девочка лет двенадцати, с накрашенными губами, в магазинчике, где я покупала кофе и косынку…

– Это же Роксана! Я знаю ее, это дочка Милены, магазинерки! – воскликнула Розалия. – Значит, ты целый день находилась в Варне?

– Да. У меня и чеки все сохранились. Я была в магазинах, купила, вот… – Я достала игрушечный пистолет. – Мне так страшно было…

– Что это?! – У Розалии округлились глаза. – Пистолет?!

– Это игрушка! На, смотри! Правда, похож на настоящий?

Розалия подержала пистолет в руке, проверяя его на вес.

– Если бы не легкость, его действительно можно было бы принять за настоящий. Бедняжка, как же ты испугана… И что? Ты возвращаешься сюда, приходишь, а машины нет… так?

– Так. Я сразу поняла, что машину украли! Ворота гаража были распахнуты… – врала я мастерски, – и след от шин тянулся до самых ворот и дальше, по дороге. Я прошла туда и увидела, что это место все изъезжено машинами и много окурков набросано… Чувствовала, что произошло что-то ужасное… Я подошла к краю обрыва и увидела… то, что осталось от моей машины.

– Но тогда кто же был в машине? Какая-то женщина… Господи, как все странно! Хотя… После того, что ты мне рассказала… Может, это твой муж тебя выследил?

– Я тоже об этом подумала. Но, Розалия, если бы он собирался меня убить, то не убил бы другую женщину!

– Постой… Я даже не спросила, как тебя зовут?

– У меня очень странное имя. Грета… – И я с готовностью протянула ей паспорт, чтобы хотя бы на этот счет она ни в чем не усомнилась. – Грета Перминова.

– Перминова? Знакомая фамилия…

Я промолчала. Моя свекровь, однако, на эту фамилию в свое время никак не отреагировала.

– У тебя очень красивое имя! Как у Греты Гарбо. Послушай, Грета, но кто-то же убил ту, другую женщину… которую нашли в машине. И если, как ты говоришь, должны были убить тебя… а та женщина оказалась в твоей машине… значит, вполне вероятно, что тебя с кем-то спутали и убили… другую…

– Вот! – Я посмотрела ей прямо в лицо. – Розалия, я думаю, что это был не мой муж, а человек, которого он нанял – чтобы тот расправился со мной. А поскольку меня вычислили, нашли, то убийцей должен быть профессионал, и он шел по моим пятам! К тому же я очень хорошо знаю своего мужа, он – трус. Он никогда бы не пошел на убийство сам.

– Убили другую… А ты – в одежде моей сестры. Так, может, все-таки это Сабина?! Может, это ее и убили?! Господи, какой ужас! Но мне же ясно сказали, что на той женщине были надеты дорогие серебряные украшения… У Сабины таких не было, не было! – чуть не закричала она.

– Скажи, а как могло случиться, что она пропала? Что-то произошло? Сколько дней она отсутствовала? – быстро спросила я, чтобы отвлечь ее.

Розалия посмотрела на меня снова испытующе, словно спрашивая себя, можно ли мне довериться. Но потом, вероятно оценив степень моей откровенности, она сказала:

– Вообще-то они с Николаем поссорились. И она ушла из дому. Он узнал, что у нее появился другой мужчина, сказал, что разведется с ней, и все такое прочее… Мой зять – очень хороший человек! У него единственный недостаток – он слишком уж увлекается своей работой. Занимается бизнесом, зарабатывает деньги, и, я думаю, он уделял своей жене недостаточно времени. Но деньги никому просто не даются. Вот и у них тоже возникли проблемы… Но сейчас мне не дает покоя другое. Я смотрю на эту куртку и спрашиваю себя – почему она сняла свою куртку и сапоги, почему переоделась? И, главное, зачем? Насколько мне известно, в доме сейчас мало вещей, тем более теплых… Найти в шкафу забытый купальник или сарафан – это еще можно. Но во что же могла переодеться Сабина?

И вдруг она метнула на меня взгляд, который заставил меня испугаться. В сущности, я должна была ожидать от нее этого вопроса.

– А где же твоя одежда, Грета?

– Она осталась в машине, – почти не солгала я, тем более что на трупе Сабины была именно моя одежда. И для пущей убедительности я добавила: – Не могла же я, отправляясь в Варну, оставить в вашем доме свою одежду!

– Постой! – Она схватила меня за руку, словно боясь, что ее подозрение исчезнет вместе со мной. – Но почему ты не поехала в Варну на своей машине? Почему оставила ее в гараже?

– Да все очень просто! Я же не ночевала дома… Понимала, что меня будут искать. А Джорджи мог обратиться в полицию и сразу же передать им сведения о моей машине. Я не собиралась допускать такого – чтобы меня остановили и вернули домой, понимаешь? Если еще вчера я спокойно ездила на своей машине, потому что меня никто не объявлял в розыск, то уже сегодня…

– Ах да… – Розалия немного поостыла. – Послушай, сейчас приедет Николай. Он не должен увидеть тебя в этой одежде и в парике… Он же может принять тебя за Сабину! Ты сама ему потом все расскажешь о том, где ты нашла ее одежду. Но позже, понимаешь?

– Но у меня нет другой одежды!

– Все равно! Снимай куртку и сапоги. Я постараюсь найти для тебя что-нибудь в доме. А потом мы все нужное купим…

Розалия с хозяйским видом бросилась на поиски и вскоре принесла мне какие-то резиновые боты и куртку, вероятно, ту, в которой хозяева работали в саду. Нашелся и теплый толстый свитер из овечьей шерсти. Парик я положила в свою сумку, а одежду Сабины мы засунули в стиральную машину – спрятали таким образом.

– Хотела у тебя спросить… Вот у нас, в России, поиск пропавшего человека можно начать официально лишь спустя три дня после того, как он исчез и об этом заявили. А как здесь?

– Могут начать искать сразу же. В зависимости от обстоятельств, от того, насколько настойчивы будут люди, заявившие о его пропаже.

И тут я поняла, что мой вопрос попал точно в цель: Розалия и ее зять как раз и заняты поиском пропавшей Сабины, и кто, как не они, знают об этой официальной процедуре лучше всех?

– Полиция ищет Сабину? – спросила я.

– Ищет, – как-то вяло ответила Розалия. – Они не знают, где ее искать. Я им сказала, что в первую очередь надо найти ее любовника. Он живет в Балчике, у него отель «Троя»…

– И что, они нашли его?

– Нет, он уехал в Варну, по делам. Его жена говорит, что потом он собирался отправиться в Софию.

– А его жена? Ее проверили? Если она знала, что ее муж встречается с Сабиной, то это она могла…

Я чуть было не сказала опасное слово – «убить». Задержав дыхание, я почувствовала, как жаркая волна стыда и страха залила мое лицо. Какое счастье, что я вовремя остановилась и не договорила фразу до конца!

– …она могла встретиться с ней, и, допустим, они в конце концов разругались!

– Разругаться? Да она могла просто убить Сабину, – холодно заметила Розалия. – Если бы я, к примеру, узнала, что мой муж встречается с такой, как моя Сабина…

– А что в ней такого особенного? Какая она…

Хорошо, что не сказала: «Какая она была?» Теперь мне следовало постоянно контролировать себя, чтобы не выдать то, что мне известно о судьбе несчастной Сабины.

– Какая она? Вероятно, красивая?

– Во-первых, она красивая, а во-вторых, у нее скверный характер. Она цепляется к людям, она дерзкая, она любит выводить их из себя, злить… У нее это в крови. Другими словами, она может любого человека спровоцировать, вывести из себя. Она моя сестра, и я ее очень люблю и понимаю. То есть я принимаю ее такой, какая она есть, к тому же если она и цепляется ко мне, то я отношусь к этому спокойно, с иронией. Но чужие люди воспринимают все это совершенно по-другому. Она раздражает всех своим поведением. Не скрою, иногда она перегибает палку, и тогда ее муж, Николай, просит меня как-то урезонить Сабину, объяснить ей, что так вести себя нельзя.

– Другими словами, Сабина – вздорная, с тяжелым характером молодая женщина, у которой есть любовник, и об этом знает ее муж. Так, может, это Николай… – осторожно выразила я свою мысль. Или попросту намекнула Розалии на то, что к исчезновению Сабины приложил руку ее муж.

В это время послышался звук подъезжающей к дому машины. Розалия бросилась к окну:

– Это Николай! Приехал! Что мы ему скажем?

– Правду! Я же сказала тебе правду, мне скрывать нечего! Если Николай сочтет, что я нарушила закон, без его разрешения поселившись на одни сутки в этом доме, то пусть он вызовет полицию. Но, думаю, он не сделает этого, если ты его об этом попросишь. – Я улыбнулась Розалии с самым заговорщическим видом.

– Полицию? Нет, Николай – хороший человек, он очень добрый. Мы ему все объясним, и он подскажет даже, как тебе дальше вести себя, что сделать, чтобы выйти сухой из воды. Но самое интересное, что он заявит касательно этого дома… Продаст он тебе его или нет?

Честно признаюсь, что в эту минуту я меньше всего заботилась о доме. Меня волновало другое. Что, если Розалия или ее зять поймут, что это я посадила труп Сабины в свою машину и сожгла его? Как я докажу им тогда, что не убивала Сабину?

Розалия выбежала встречать Николая на крыльцо. Я не могла последовать за ней и осталась в кухне, ожидая решения своей дальнейшей участи. Каким человеком окажется этот Николай? Как он отнесется к моему присутствию в своем доме?

Я слышала, как Розалия быстро что-то ему объясняет. Голоса же самого Николая не прозвучало. Наконец они вошли вдвоем, и я увидела высокого худощавого мужчину с коротко стриженными, седыми, почти белыми, волосами. И это при том, что на вид ему можно было дать лет сорок с небольшим. Вероятно, он относился к тому типу людей, которые белеют еще в молодости. Загорелый, с серьезным узким лицом со впалыми щеками, в черной куртке с капюшоном, в сером свитере и черных штанах, он выглядел весьма привлекательно. Понятное дело, что вошел он с видом хозяина. И уставился на меня немигающим взглядом светло-карих глаз.

Я робко поздоровалась с ним, он лишь кивнул головой. Потом спросил:

– Кто вам сказал, что мой дом продается? – Он говорил на довольно сносном русском языке, с очень приятным мягким акцентом.

– Райна!

– Кто такая Райна?

– Агент по недвижимости, из Шумена.

– Но я не знаю никакой Райны. И дом я тоже не продаю. Так что вы здесь делаете?

Тут я поняла, что мне просто необходимо позвонить Райне, чтобы она сама ему все объяснила. Хотя что она может объяснить, если я вижу перед собой хозяина и он говорит, что дом его никогда не выставлялся на продажу?!

– Послушайте, я прячусь от своего мужа, он собирается меня убить! Поэтому я не хотела бы каким-то образом засвечиваться в Шумене, и по этой причине я не могу позвонить Райне. Но это можете сделать вы сами! Вот, Розалия, к примеру, может позвонить ей и спросить – не продан ли дом, расположенный на такой-то улице, в Краневе…

– Краневе? – хором переспросили меня Розалия и Николай. – Но при чем здесь Кранево?

Теперь уже я смотрела на них, ничего не понимая.

– Разве… разве мы не в Краневе?!

– Мы в Каварне! – хором воскликнули они оба.

Я замотала головой, затрясла ею, словно желая привести свои мысли в порядок.

– Каварна?! Но постойте… Я же сегодня возвращалась сюда, останавливалась ненадолго в поселке Св. Константина и Елены, и уже там я взяла другое такси, чтобы приехать сюда! Я сказала, что мне нужно в Кранево! И водитель был еще такой… очень крупный тип, просто толстяк, от него еще несло чесноком… Вот – это правда!

– Краси! – переглянувшись, так же хором произнесли Розалия и Николай.

– Что «краси»?

– Так водителя этого зовут. Его тут все знают. Его имя на самом деле – Красимир. Но все зовут его Краси.

Тут Розалия достала телефон и позвонила куда-то, откуда ей немедленно перезвонили, и она попросила дать ей номер телефона Краси. Она произносила цифры вслух, а Николай быстро записывал их в маленький блокнотик. И я понимала, что все, что сейчас проделывается на моих глазах, – не что иное, как желание этих людей выяснить, не лгу ли я. Возможно, таким образом Николай, прельщенный возможностью продать свой дом втридорога богатой и очень странной русской даме, хочет узнать, можно ли мне верить. И вообще – не призрак ли я?

Через некоторое время Розалия уже разговаривала с «чесночным» таксистом. Она говорила так быстро, что многого я не поняла. Однако когда разговор был закончен и она отключила телефон, я услышала, что она говорит Николаю:

– Краси сказал, что видел Грету сегодня утром в центре Каварны и решил, что, называя Кранево – цель ее поездки, – русскиня просто ошиблась, к тому же, когда они проехали Кранево, она никак не отреагировала. Из чего он сделал вывод, что поступил правильно, доставив ее в Каварну. Еще он сказал… – тут Розалия бросила на меня немного растерянный взгляд, – что поначалу он принял ее за нашу Сабину. Собственно говоря, поэтому-то он ее и запомнил!

– Значит, вместо того чтобы забраться в тот дом, который я собиралась купить в Краневе, я оказалась в похожем доме – в Каварне?! Но ведь и там – такие же колонны, и расположение комнат, и вообще… – Я чувствовала, что схожу с ума!

Теперь подошла очередь Николая звонить кому-то.

– Стаси? Здравей… Это Ники…

Он спрашивал у кого-то, возможно у архитектора, который строил ему эту виллу, нет ли похожей виллы в Краневе. И потом он долго слушал его ответ.

– Все правильно, – сказал наконец он нам с Розалией, не скрывая улыбки и охватившего его чувства облегчения – когда человек узнает, что его не надули и он находится в компании вполне порядочных людей. – Стаси строил виллу в Краневе два года тому назад. И он знает, что она сейчас продается, вернее, покупательница уже нашлась, она ожидает развода. Стаси все это знает потому, что у него есть один знакомый англичанин, он был бы не прочь купить тот дом.

– Теперь вы позвоните Райне? – спросила я, чувствуя, как всю меня охватывает дрожь. Теперь, когда и мне стало ясно, что я вижу перед собой вполне нормальных, адекватных людей, к тому же довольно симпатичных, мысль о том, что именно я сотворила с телом жены Николая, привела меня в ужас!

– По-моему, и так понятно, что с вами произошло, – пожал плечами Николай. – Вы перепутали местность! Вилла большая, ее видно издалека, и вам немудрено было спутать ее с точно такой же, расположенной примерно на таком же уровне высоты над морем. И что же, вы действительно хотите купить виллу? Ту, в Краневе, или мою?

– Так вы же не продаете… – пролепетала я.

– За полмиллиона евро – продам. Вместе еще со своими двумя домами и апартаментами в Варне!

Я так и не поняла, шутит он или нет. Просто в какой-то момент последние силы оставили меня, и очнулась я уже в совершенно другом месте…

* * *

Мы находились в доме Николая, в центре Каварны. Когда я пришла в себя после обморока, Николай хотел вызвать мне «Скорую», но Розалия запретила ему это делать.

– Пока ты спала, – говорила она мне позже, когда мы с ней на кухне жарили рыбу, – я пересказала Николаю твою историю. Он заявил, что сам поедет в Шумен и попытается выяснить, что там происходит. Ищут ли тебя? Чем занимаются твой муж со свекровью? Словом, он считает, что ты в опасности и все произошедшее с твоими родственниками связано исключительно с тем, чья ты дочь. Другими словами, они потеряли голову из-за твоих денег. Но они должны ответить перед законом за свои поступки! Вот только ни он, ни я – мы так и не поняли, почему ты просто не села на самолет и не улетела в Москву? Разве это не выход из ситуации? Твой отец прислал бы сюда своих людей, и они сделали бы все, чтобы вас с Джорджи развели и ты стала бы окончательно свободна, к тому же тебе причиталась бы половина вашего имущества. Зачем ты помчалась сюда, да еще в такую погоду?

– А ты не понимаешь? Тебе не знакомы сильные человеческие чувства, такие, как, скажем, желание отомстить?

– Почему же, знакомы… Я – нормальный человек! Но вот только я никак не пойму, каким образом ты могла бы ему отомстить? Спрятаться на море, в чужой вилле? И что дальше?

– Я приехала сюда не для того, чтобы мстить, а чтобы спрятаться. Это первое. И второе – здесь я собиралась все хорошенько обдумать. Ты пойми, я находилась в таком состоянии! Я была не в себе. Видишь, промахнулась даже с этим Краневом, влетела в Каварну… Я же совершенно не знаю этих мест. Вокруг – похожий пейзаж. Море, красивые, мокнущие под дождем домики с черепичными крышами, виллы, отели… Это удивительно, как я действительно оказалась здесь! Словно сама судьба забросила меня сюда, к вам!

– Хорошо, что ты встретила нас. Мало ли кто мог оказаться на месте хозяев пустующей виллы! К тому же тебя могли задержать полицейские… Если бы соседи сообщили о том, что кто-то забрался в чужую виллу.

Я, разговаривая с Николаем, все никак не могла прийти в себя при мысли, что перепутала два населенных пункта и оказалась мало того, что в другом доме, – так еще и наткнулась на труп жены Николая!

Розалия поставила на стол блюдо с жареной рыбой, достала салат и теплый хлеб. И так как-то хорошо я почувствовала себя среди этих малознакомых мне людей, словно обрела часть своей семьи, о которой прежде не знала.

Если бы еще не та страшная тайна, которую я носила в себе!

И вдруг меня словно прорвало:

– Николай… Я должна вам кое-что рассказать… – И я, опустив голову и не глядя ему в глаза, начала рассказывать о том, как вчера ночью я наткнулась в кладовке на труп неизвестной мне девушки с пробитой головой. И как, решив для себя, что это – знак, посланный мне словно специально для того, чтобы я использовала его в качестве орудия мести, я устроила инсценировку самоубийства… – Я надела на нее свои серебряные украшения, а ее вещи, золотые, спрятала в карман… вот они. – И я дрожащей рукой выложила из кармана горсть золотых украшений. – Вы можете вызвать полицию… Можете делать со мной все, что хотите, только пообещайте, что позволите мне позвонить моему отцу и брату в Москву, чтобы они нашли мне хорошего адвоката! Вы же понимаете – я не могла больше молчать! Вы были так добры ко мне, привезли меня к себе домой, а я, видя, как вы страдаете и маетесь от неизвестности – где ваша Сабина…

Я бормотала что-то еще, несвязное, глупое, после чего снова потеряла сознание. Когда я пришла в себя, то поняла, что лежу в абсолютно темной комнате, в постели. Я нащупала кончиками пальцев край толстого шерстяного одеяла, жесткую наволочку. Из-под двери, снизу, пробивалась полоска света. Еще – раздавались приглушенные голоса. Я поблагодарила бога за то, что полиции в доме пока еще нет. А это значит, что Николай со своей свояченицей решили пока что не обращаться к властям. У меня голова раскалывалась, так хотелось попросить какую-нибудь таблетку! Мой отец всегда говорит, что терпеть головную боль нельзя, это вредно для здоровья, куда полезнее – выпить болеутоляющее. Вот и теперь мне вспомнились его слова. К тому же у меня было такое чувство, словно моя голова того и гляди просто треснет пополам!

Я встала с кровати. Стоя босиком на холодном полу, поняла, что меня раздели – перед тем как уложить в постель, с меня сняли тот свитер, в котором я была, и джинсы. Так хотелось принять душ, привести себя в порядок перед тем, как предстать перед полицейскими! Да и отец, когда он увидит меня – с грязными волосами, всю помятую, осунувшуюся, – придет в ужас!

С трудом отыскав на стене выключатель, я зажгла свет. Так и есть! Я находилась в хозяйской спальне. Все хорошо в Болгарии, подумалось мне, да только зимой тут повсюду холодно, не то что в теплых, хорошо протопленных московских квартирах. На стуле нашлась одежда, та самая, в которой меня привезли в этот дом. Еще были носки, черные, с белым узором, ручной вязки. Вполне вероятно, что эти носки принадлежали убитой Сабине. Но ей-то они теперь точно не понадобятся! Ноги застыли так, что мне было уже не до сомнений. Я надела их.

Что же мне делать теперь? Появиться перед глазами вдовца и с невинным видом попросить таблетку саридона? Как можно?!

Но и оставаться дольше в спальне, не понимая, какие планы у хозяина дома, я тоже больше не могла.

Я приблизилась к двери. Подслушать, о чем разговаривают где-то далеко, вероятно в гостиной, Николай со своей свояченицей, оказалось невозможно.

Я приоткрыла дверь, выскользнула в коридор и, тихо ступая ногами в толстых носках, приблизилась к двери, ведущей в гостиную. Так и есть! В щелочку я увидела сидевшего в кресле Николая и устроившуюся на кожаном диване Розалию. Они оба курили и тихо разговаривали.

– Можно? – Я робко вошла в комнату.

Николай посмотрел на меня и отвернулся. Розалия молча кивнула головой, мол, проходи.

– Что вы теперь будете со мной делать?

– Это правда – то, о чем ты рассказала? – Николай поднял голову и посмотрел на меня тяжелым, потухшим взглядом. – Это правда, что, когда ты увидела ее в кладовке, она была уже мертва?

Я кивнула.

– Сядь, Грета. Разговор будет долгим, – предупредила меня более мягким голосом Розалия. Мне даже показалось, что она вовсе на меня не злится. Хотя речь-то шла о ее родной сестре!

Я села в кресло, напротив Николая. Спину я держала прямо, вся была напряжена, даже плечи ныли, словно в мои суставы влили свинец.

– Если вы хотите спросить меня, не я ли убила Сабину…

– Если бы ты ее убила, то вряд ли осталась бы здесь, тебя бы давно и след простыл… К тому же отсутствует мотив для убийства, – это произнесла Розалия.

– Я задам тебе кое-какие вопросы, и ты должна на них ответить. Только уже ничего не скрывая!

– Я согласна. Тем более что я, кажется, и так обо всем рассказала.

– Сабина, моя жена, пропала три дня тому назад. У нее была одна особенность… Даже когда мы с ней сильно ругались и она убегала из дома, хлопнув дверью, то все равно она всегда возвращалась. Так было все десять лет нашего брака. Если же ей случалось заночевать у своей сестры, Розалии, то она всегда звонила мне и сообщала об этом. Пожалуй, это была одна из лучших ее черт. В другом же отношении она была просто невыносима. Ей оскорбить какого-то человека, унизить его – ничего не стоило. Она умела найти такие слова, какие нормальному, доброжелательному человеку и в голову-то никогда не придут!

Слушая Николая, я хотела задать и ему массу самых разных вопросов. К примеру, зачем же он мучился с нею все эти десять лет, раз Сабина была такой невыносимой? Или – на какой почве у них обычно происходили ссоры? На бытовой ли? На любовной? На денежной? Вот у меня, к примеру, все было завязано на деньгах. Вернее, на желании моих новых родственничков обобрать меня. А что нужно было от жизни Сабине?

– Вероятно, тебе захочется спросить меня, почему я терпел ее все эти годы? Отвечу. Во-первых, я ее любил – безумно! А во-вторых, мой бизнес начинался с денег ее отца. Мой тесть сильно помог мне в свое время, и я не мог вот так взять и бросить все…

Что ж, вон он и сам ответил мне на самый главный вопрос.

– Мы с Розалией могли бы сдать тебя полиции, но они наверняка повяжут тебя, заведут дело, сочтут, что это ты убила Сабину. Другими словами, мы ничего не добьемся таким образом. Кроме того, мы же понимаем, кто твой отец, он не допустит, чтобы его дочь упекли за решетку. Он с помощью хороших адвокатов докажет твою невиновность, и тогда прокуратура, исследуя это дело и опросив всех наших знакомых, которые непременно расскажут о наших отношениях с Сабиной, начнет подозревать меня в убийстве моей жены… Мои дела пошли в гору, и многие наши знакомые просто из зависти начнут плести небылицы, чтобы выставить меня в глазах полиции настоящим монстром! К тому же бывали случаи, когда я поднимал руку на Сабину. И, признаюсь, я и сам сейчас удивляюсь тому обстоятельству, что я ее до сих пор совсем не прибил… Вероятно, во мне есть нечто такое, какой-то внутренний барьер, он держит меня в узде и не дает выплеснуться чувствам в полной мере. Но Сабине не повезло, она встретила на своем пути человека, лишенного подобного барьера. Он не стал выносить ее оскорблений или унижений – и ударил ее… Ведь, насколько я понимаю, ее не зарезали, не застрелили…

– Ей пробили голову! Когда я повернула ее, то увидела загустевшую кровь на ее затылке… Волосы ее слиплись… Но под ее макушкой, на полу, крови не было совсем, и тогда я решила, что ее тело в дом откуда-то принесли.

– Я так и думал. Вероятно, она выпила, с кем-то крепко поссорилась, и тот человек ее ударил. Не думаю, что это убийство было подготовлено и спланировано заранее. Хотя в жизни, конечно, все бывает и она могла просто-напросто влипнуть в какую-нибудь историю… Или оказаться свидетельницей другого преступления. Или выболтать чью-то личную тайну… Она была очень вздорной женщиной. Но ее не стали бы убивать ради наследства, с целью ограбления. Разве что какие-нибудь обкуренные подростки? После того что ты нам рассказала, я уже как бы подготовлен к опознанию… Хотя Розалия звонила своему знакомому из полиции, который сказал, что труп в машине принадлежит женщине… Но когда он сообщил, что на трупе множество серебряных украшений, мы с Розалией сразу же успокоились и поняли, что это не Сабина, поскольку она не носила серебро.

– А что, если это действительно не Сабина? – высказала я слабое предположение. – Я же ее не знаю! Просто на ней была малиновая куртка, голубые замшевые сапоги, а Розалия потом сказала мне, что эти вещи принадлежат именно Сабине.

– Я знаю, она мне объяснила. Еще – длинные белые волосы, так?

– Мне пришлось их подрезать… – густо краснея, с трудом произнесла я. – Мне же важно было, чтобы ее приняли за меня! Я еще не говорила вам, что я ездила в Шумен и оставила там, в полиции, письмо, где сообщала о том, что мой муж и свекровь собираются меня убить.

– Значит, если бы труп Сабины приняли за твой, то твоих родственников задержали бы… В этом и заключался твой план мести? – Николай сощурил глаза и теперь с задумчивым видом рассматривал свои ладони. – Что ж, неплохой план. Чтобы понять тебя, мне самому пришлось представить, что это меня собираются убить. Думаешь, я стал бы ждать, когда у моей машины перережут тормозной шланг и отправят меня на тот свет? Уж не знаю, что бы я такое совершил, но точно не стал бы бездействовать! Другое дело, смог бы я так вот расправиться с чужим трупом? Не знаю.

– Николай, пойми, она была не в себе… Она распахнула человеку душу, доверилась ему, бросила свою родину, близких людей, чтобы начать новую жизнь на чужбине, купила этой парочке две квартиры – и вот за все это ее собрались отправить на тот свет! И все – ради того, чтобы этот Горги… – горячо заговорила Розалия.

– Джорджи… – вырвалось у меня машинально, и глаза мои моментально наполнились слезами. – Его звали Джорджи… – И я не в силах была даже представить себе, что могу так ошибиться в человеке! Мне до сих пор во все это не верится… Да, Розалия права, я была не в себе, когда приняла решение сбежать. И когда я мчалась в Варну, я имела самое смутное представление о том, что будет со мной дальше, что я собираюсь делать. Все правильно, другая на моем месте сразу же сообщила бы обо всем отцу, и меня бы уже давно забрали отсюда. Но я хотела отомстить, хотела доказать, что со мной нельзя так! Я не заслужила такого отношения! Я же содержала их обоих все эти месяцы… Мне надо было раньше понять, что это за типы. Ведь, когда люди женятся, они строят какие-то планы, делятся друг с другом своими мечтами… Вот и у меня тоже была своя мечта. Я же ландшафтный дизайнер! Я хотела иметь свой дом, сад! Быть может, поэтому я втайне от Джорджи, вернее, уже поняв, что у нас с ним ничего не получится, обратилась в агентство по недвижимости, к Райне, чтобы она подыскала мне красивый дом на берегу моря. Вот так мы с нею и оказались в Краневе. Потом мы ездили куда-то еще, я точно сейчас сказать не могу, куда именно. Смотрели еще какие-то виллы, но та, в Краневе, понравилась мне больше всего. Быть может, потому, что, помимо добротного дома, нового и красивого, там был чудесный сад, множество растений – словом, там имелось поле для моей деятельности. После этой поездки по краю моря мне было уже не так тяжело переносить наши ссоры с Джорджи. У меня появилась своя тайна, мой будущий дом, который я собиралась купить и где мне хотелось построить уже свой мир, свою, быть может, новую семью! Я дала Райне небольшой задаток, тысячу левов. Она же, в свою очередь, нашла адвоката, который обещал помочь мне с разводом. Однако меня предупредили, что расстаться с мужем-болгарином, который не хочет развода, очень сложно. Почти невозможно! И уж тогда-то меня точно заподозрят в том, что наш брак был фиктивным. Хотя, с другой стороны, развод – это ведь такая штука… Со всяким может случиться.

Я вздохнула. Устала говорить. Голова болела и кружилась одновременно. Я попросила у Розалии таблетку.

– Ты ведь голодная! Ничего не поела, – произнесла она заботливым голосом, и тут до меня дошло, что эта парочка как-то не очень-то и скорбит по поводу смерти своей родственницы. Это до какой же степени надо было испортить отношения со своими близкими, что даже после смерти о тебе никто особо не печалится?! А что, если это они и убили Сабину? Может, у них – любовная связь, а теперь они просто разыгрывают передо мной комедию?

Нет, конечно же, нет! И Розалия, и Николай не были похожи на людей, способных на такое коварство.

– Я считаю так: если выяснится, что в кладовке ты все же нашла труп именно Сабины, значит, ее убили, и тогда мне следует найти ее убийцу. На полицию в этом случае рассчитывать не придется…

– Почему? – неосмотрительно спросила я, о чем сразу же пожалела.

– Да потому, что тогда мне придется рассказать о тебе, и подозрение в первую очередь падет на тебя! И все то, что ты сообщила нам с Розалией, обратится против тебя. Если мы опознаем тело Сабины и заявим об этом официально, то твой план мести Горги не сработает. И получится, что из-за Сабины пострадаешь и ты…

– То есть даже если вы с Розалией выясните, что в машине сгорела Сабина и, значит, точно именно ее тело я обнаружила в кладовке, то вы не скажете об этом в полиции?

– Именно. Сабине-то все равно уже не поможешь. Другое дело, если ты останешься на свободе! Тогда ты поможешь нам найти убийцу Сабины.

– Я?! Но как? – изумилась я.

– Мы как раз об этом и думали… Кажется, ты рассказывала Розалии о том, что ночью в мой дом кто-то ломился, так?

– Да.

– Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

– Понятия не имею! Я еще подумала тогда – если бы, к примеру, это были хозяева, то они не остановились бы перед запертой изнутри дверью. Владельцы виллы непременно подняли бы шум, потребовали, чтобы тот, кто находится в доме, открыл им. К тому же хозяин мог обойти вокруг дома и увидеть разбитое окно… Уж тогда он непременно вызвал бы полицию, не так ли? Во всяком случае, именно так я и рассуждала.

– Ну, постучал он, и что дальше?

– Не просто постучал. У меня сложилось такое впечатление, что…

И тут я поняла, что рядом со мной стоит Розалия с подносом. А на нем – та самая жареная рыба, которую я из-за своего обморока так и не успела попробовать.

– Аппетит в порядке? – спросила она меня. – Поешь. Тебе понадобятся силы. Ведь теперь, как я понимаю, у нас уже две истории в активе… Твои родственники и загадка убийства Сабины. Мы должны помочь друг другу! Тогда убийца моей сестры сядет за решетку, а твои заговорщики тоже понесут наказание.

Николай терпеливо дожидался, пока Розалия замолчит.

– Ты сможешь говорить во время еды? – спросил он, нахмурившись. Видно было, что Розалия немного смутила его своим поведением, сбила с толку.

– Да я могу и не есть… – Слезы снова выступили на моих глазах. Нервы окончательно расшатались. И есть-то мне не очень хотелось, просто здравый смысл подсказывал, что подкрепиться все-таки надо. Нельзя допустить, чтобы я то и дело теряла сознание.

– Извини… – вздохнул Николай и поднялся. – Конечно, поешь спокойно. А я тем временем постараюсь тебе кое-что объяснить.

Я набросилась на рыбу. Сама не понимаю, откуда у меня взялся такой аппетит!

– Я, конечно, не убийца и мало что понимаю в поведении этих уродов, но одно могу сказать – если, как ты говоришь, под телом Сабины не было крови, значит, ее действительно убили где-то в другом месте, а потом привезли сюда. Но ведь обычно тело оставляют в таком месте, чтобы его невозможно было вообще найти. Или же, наоборот, чтобы его обнаружили как можно быстрее! И причин такому поведению тоже бывает много. Здесь же – особый случай. Убийца не мог не понимать, что рано или поздно Сабину найдут. Пусть весной, но – все равно. И дом самым тщательным образом обследуют. И скорее всего обнаружат следы преступника. Все равно, как бы профессионально убийца ни действовал, он всегда мог где-то проколоться, допустить ошибку, оставить невидимые глазу следы. Какую-нибудь нитку или пуговицу, пятно, волос, отпечаток ботинка в том месте, где он ничего не заметил и не стер… Другими словами, тот факт, что Сабину оставили в моем доме, свидетельствует о том, что тело спрятали там лишь временно. С тем, чтобы потом перепрятать его. И человек, приходивший ночью, вероятно, и есть ее убийца. Явился он, чтобы забрать тело. Он мог бы подкинуть его в такое место, чтобы подозрение в убийстве пало на кого-то другого. Он мог и улики подбросить, и вообще разные гадости подстроить… Или же он собирался похоронить тело где-нибудь в лесу, чтобы его никогда не нашли. И эта версия кажется мне наиболее убедительной…

– Мне кажется, я поняла, о чем идет речь… Он может прийти снова , ведь так? – спросила я.

– Да, я просто уверен в этом. Недаром же считается, что убийцы всегда возвращаются на то место, где они кого-то убили или оставили труп. Им необходимо знать, там ли тело. Нашли ли его? Ищут ли убийцу?

– Так какие проблемы? Давайте устроим засаду в вашем доме и будем его поджидать.

– Да, думаю, мы так и поступим. Но только у меня есть еще одна идея… Вот представь себе, что ты – убийца. Мужчина. Предположим, ты любовник Сабины.

– Представила, – сказала я с готовностью, поскольку фантазии мне не занимать. – И что?

– Вот ты убила Сабину. Убедилась в том, что она мертва. И тут вдруг выясняется, что ее видели в Каварне… То в одном магазине, то в другом. С одной стороны, многие уже знают о том, что Сабина исчезла. Тем более что я и в полицию уже заявил. И тут вдруг до убийцы доходит информация, что Сабина жива! Что он – ты – станет делать?

– Думаю, что все это оказалось бы прекрасной провокацией. Вот после этого он точно снова бы отправился в ваш дом, чтобы проверить, где тело! А вдруг выяснится, что он ее… извините, недобил – она осталась жива и теперь может заявить на него в полицию, обвинить его в попытке убийства…

– В любом случае элемент некой мистики он воспримет в буквальном смысле и поверит в то, что Сабина жива. И помочь нам в этой мистификации сможешь только ты! Тем более что, как Розалия мне сказала, в парике и в одежде Сабины тебя от нее почти не отличить, – заявил Николай.

– Хорошо, я готова вам помочь… – А куда мне было деваться?

– Вот и договорились. А сейчас ешь, приходи в себя, Розалия принесет тебе липовый чай.

– А что я должна буду делать? Переодевшись Сабиной, ходить по магазинам Каварны?

– Да. По магазинам, кафе, ресторанам и просто по улицам. Думаю, тебе будет нетрудно ее изобразить – еще и потому, что она никогда не считала себя обязанной с кем-то здороваться, если находилась в дурном расположении духа. А это было ее обычным состоянием.

– Николай, вы уж извините меня, но послушать вас, так ваша жена была просто монстром! – не удержалась я от замечания.

– Она была обаятельным, роскошным монстром, – вздохнув, произнесла Розалия и поставила передо мной большую чашку с дымящимся липовым чаем. Напиток был приятного красноватого цвета, очень сладкий. – Мы вот говорим о ней в прошедшем времени, а мне все еще не верится, что она мертва. Что мы ее больше никогда не увидим.

Спала я в ту ночь тревожно. Я не понимала, почему Николай и Розалия так спокойно восприняли мое сообщение о том, что я сожгла труп Сабины. Я пыталась представить себя на месте Николая, и меня тотчас же охватывала ярость от того, что кто-то посмел так поступить с телом погибшей жены. Конечно, воображая все это, я все равно была далека от истины. Ведь как ни фантазируй, но я – это я, а Николай – это совершенно другой человек. И еще неизвестно, как он на самом деле относился к своей жене. Меня не покидало ощущение, что, рассказывая не очень-то лицеприятные вещи о Сабине, он как будто оправдывался передо мной. За что? Почему? Хотел продемонстрировать свое великодушие по отношению ко мне за счет своей устойчивой неприязни к жене? В любом случае одно я поняла совершенно определенно – Николай не очень-то скорбел о Сабине. Больше того, ее смерть словно бы развязала ему руки.

Еще кое-что не давало мне покоя. Что будет со мной? С реальной Гретой, которая задумала страшную месть Джорджи? Хотя Николай же мне объяснил: при опознании он сделает все, чтобы никто не заподозрил его в том, что он в обгоревшем трупе все же узнал свою жену. Да и Розалия ему подыграет. Значит, основываясь на том факте, что сгоревшая машина принадлежала некой Грете Ангеловой (моя фамилия по мужу), полиция может предположить – процентов на девяносто девять, – что и тело молодой женщины – это труп бедной (богатой?) Греты. Когда же сюда, в Каварну или в Варну (неизвестно, где будет проходит опознание), приедут мои дражайшие родственнички – Джорджи и Магдалена, в первую голову заинтересованные в моей смерти, то дело и вовсе будет в шляпе: уж кто-кто, а они-то точно «опознают» меня. А Джорджи станет единственным моим наследником. Вот так!

Их арестуют. Потом найдут мои документы. В сущности, достаточно выяснить мою фамилию и установить название города, откуда я приехала в Болгарию, чтобы понять, кто я и чья дочь. После этого позвонят моему отцу и скажут ему, что я погибла…

Я вскочила с постели, схватила телефон и быстро набрала номер отца.

– Па… Я тут кое-что придумала! Тебе скоро позвонят и скажут, что я… Па, ты слышишь меня?

В трубке раздался вздох, потом я услышала голос брата:

– Это ты, Грета?

– Да, я… Ты что, забыл мой голос? Где папа? Мне надо с ним срочно поговорить!

– Думаю, что он уже в Варне.

– Где?! – Волосы на моей голове зашевелились. – Почему в Варне? Он что, решил ко мне в гости отправиться? И даже не позвонил?

Смутная догадка заставила мое сердце бешено заколотиться, на лбу выступила испарина. Идиотка! Так увлечься собственными чувствами, что позабыть о самых близких и родных мне людях! Ведь машину обнаружили еще утром, она зарегистрирована на мое имя, в документах указаны мои координаты… Сначала позвонили Джорджи, потом моему отцу в Москву. Сказали, что я погибла, разбилась в машине. А телефон… Я же выключила телефон, чтобы мне никто не звонил и никто меня не искал!!!

– Это не я погибла, это совсем другая девушка, она… просто оказалась случайно в моей машине. Я потом вам все объясню. Просто у меня были неприятности. И я сама решила с ними справиться, не расстраивать вас с отцом.

– А ты не могла нас предупредить? – сдержанно, скрывая свои чувства, спросил меня Илья. – Я позвоню ему.

– Разве я сейчас звонила не ему?

– Грета, у отца три телефона, могла бы и запомнить! Этот он отдал мне, я жду одного важного звонка. А вообще-то через час я выезжаю в аэропорт и тоже лечу в Варну. Грета, это действительно ты или мне все это снится? – вдруг спросил он.

Я разрыдалась в трубку:

– Илья, прости… Когда отец вылетел в Варну?

– Вечером. Он должен остановиться в гостинице «Балканы».

– Я сейчас же поеду туда!

– Подожди! Где ты?

Но я уже прервала разговор с братом и теперь набирала второй номер отца.

– Слушаю… – услышала я через мгновение родной голос.

– Па, это я. Я жива!

Возникла пауза. После чего отец произнес:

– Господи… Ты же предупреждала меня… Я должен был догадаться! Где ты? С тобой все в порядке?!

– Да, я в Каварне. Приезжай! Встретимся на повороте. Я буду тебя ждать.

Я отчетливо представила себе поворот с центральной приморской дороги направо, в Каварну. Только мне все еще не верилось, что я вскоре, уже через час, увижу своего отца!

* * *

Но покинуть дом, где ко мне так хорошо отнеслись, где мне поверили, я так просто не могла. Одевшись, я вышла из спальни и принялась искать спальню Розалии. Но попала я в ту комнату, где спал Николай. Я позвала его. Он тотчас проснулся и подскочил на диване. Я поняла, что и он спал неспокойно, его наверняка мучили кошмары.

– Ты? Что случилось? Тебе плохо?

Я удивилась. Неужели в той ситуации, в которой он оказался, его беспокоило мое самочувствие? Хотя отныне мы на самом деле должны были беспокоиться друг о друге. Ведь мы теперь были связаны общим телом. Общим телом!

– Николай, мне надо срочно уйти отсюда. У меня одно важное дело.

– Говори толком, что произошло?

Николай потянулся за джинсами, я отвернулась, и он мгновенно оделся.

В двух словах я рассказала ему о своем звонке в Москву.

– Да уж… Представляю, как ты заставила их поволноваться! Ты, случаем, не сумасшедшая? Такие поступки совершаешь… – Он покачал головой.

– Это не я совершаю, – проговорила я обиженным тоном. – Еще каких-то пару дней тому назад я была совершенно нормальным человеком, и никогда бы я не подумала, что способна на такое. Но когда понимаешь, что жизнь твоя висит на волоске и люди, которым ты прежде доверяла, планируют твое убийство…

– Да. Я все понимаю. Извини. Я и сам-то сейчас не совсем в порядке. Хорошо, я отвезу тебя, куда ты скажешь. Иди, одевайся. А Розалия пусть поспит. Не станем ее беспокоить.

Мы ждали отца около получаса. Я постоянно держала с ним связь. Знала, что он едет на такси. Когда же на пустынном в этот час (было около четырех часов утра) шоссе показалась желтая точка, меня охватило сильнейшее волнение. Такси остановилось в шаге от нас. Отец вышел, бледный, в черном плаще и черной шляпе, и бросился ко мне. Обнял меня так, что чуть не свернул мне шею.

– Грета, какая же ты дура, – зашептал он мне на ухо. – Разве так можно?! Неужели нельзя было мне все объяснить? Попросить помочь тебе?

У меня вдруг началась истерика. Я колотила кулаками по его груди и сквозь слезы скулила, что мне было стыдно за то, что я так быстро и глупо вышла замуж. Хотелось самой решить свои проблемы и доказать не только ему и Илье, что я способна на поступок, но прежде всего самой себе!

Николай стоял в стороне и молча наблюдал, как мы проявляем наши чувства. Я же вскользь подумала – как же хорошо, что меня и здесь окружают люди, с которыми я могла быть предельно честна. Мне очень повезло, что я повстречалась именно с Николаем и Розалией, а не с какими-нибудь идиотами, которые сразу же сдали бы меня в полицию.

– Вот, па, познакомься, это Николай. Я тебе сейчас все расскажу…

Отец сделал знак рукой, и из такси вышли три человека. Два крепких парня в темных куртках и один низенький плотный человечек в черном пальто и белом кашне. Я всех их знала. Это были телохранители отца и его личный помощник, Василий Петрович. Думаю, свита отца произвела благоприятное впечатление на Николая, но их появление нисколько не смутило его. Он сказал, чтобы они ехали за нами. Мы с отцом сели в машину Николая, свита вернулась в такси, и весь эскорт двинулся к центру Каварны.

Николай пригласил гостей в дом, попросил меня приготовить всем кофе, а сам пошел будить Розалию. Вскоре мы все расположились за большим столом в гостиной, и я рассказала, в какую историю попала и что натворила. Отец, слушая меня, держался за голову. Когда я дошла до того момента, когда в доме появились Розалия и Николай, отец стал бросать на них удивленные и вместе с тем восхищенные взгляды. И он постоянно качал головой, как бы поражаясь тому, что я вообще натворила.

Он мял в руках свою шляпу, а я смотрела на его всклокоченные седые волосы, высокий лоб, густые брови, бледные впалые щеки, и сердце мое сжималось от любви к нему и от жалости. Ведь он же мысленно, вероятно, уже похоронил меня. У него же сердце могло разорваться…

И вдруг он, словно о чем-то вспомнив, громко хлопнул ладонью по столу. Я знала этот его жест. Он призывал всех замолчать и выслушать его самым внимательным образом.

– Грета, ты приехала сюда на красном «Ситроене», так? И с обрыва сорвался тоже «Ситроен»?

– Так, – пролепетала я, обливаясь потом. Рассказ о моих недавних приключениях дался мне нелегко.

– Но мне позвонили и сказали, что твое тело нашли в черном «BMW» и что это было не в Каварне, а под Шуменом, неподалеку от крепости!

– Как?! В черном «BMW»?! Но на этой машине ездит Джорджи!

Наступила минута, когда все только и делали, что переглядывались.

– Я сейчас позвоню одному своему знакомому полицейскому, – сказала наконец Розалия. – А он свяжется со своими коллегами из Шумена, и мы все узнаем!

Розалия довольно-таки нервно и сбивчиво объясняла своему другу-полицейскому, что ей нужно, потом она замолчала, выслушивая ответ. Положив трубку, она, обращаясь к моему отцу, сказала, сильно заикаясь:

– Он п-перезвонит. Все, все узнает и п-перезв-вонит…

Пока мы все ждали звонка полицейского, Розалия уговаривала нас, своих притихших гостей, что-нибудь съесть. На стол подали банницу – слоеный пирог с брынзой, вареные яйца, гренки и в неограниченном количестве – горячий кофе. Николай посматривал на моего отца с интересом и уважением. Отец же был погружен в свои невеселые думы. Я знала, что нам с ним еще предстоит тяжелый разговор. Возможно даже, он сократит мои денежные фонды и, что еще хуже, не позволит мне купить дом.

Казалось бы, после всего случившегося мне надо бы совсем забыть об этом, поскольку у нормального человека и этот дом со спрятанным в нем трупом, да и сама Каварна ассоциировались с наихудшими воспоминаниями. Мне же, напротив, хотелось впустить в это темное пятно моей биографии много солнца, тепла и превратить этот пока еще безликий сад вокруг дома в цветник! Мне так хотелось быть сильной и стать независимой от обстоятельств! Хотелось, чтобы моя мечта осуществилась.

Я уже слышала голоса отца и брата, что, помимо Болгарии существуют и Италия, и Испания, и чудесная Хорватия и что там можно присмотреть виллу более комфортабельную и роскошную. Конечно, они были правы. Но почему же тогда мне так хотелось купить именно этот дом? Уж не затем ли, чтобы доказать себе – в случившемся со мной не виновата Болгария, вообще никто не виноват, кроме меня. И что мне бы не хотелось, чтобы при виде этого слова на карте сердце мое начинало бы колотиться, наполняясь болью… Мне захотелось быть счастливой – здесь.

Когда у Розалии зазвонил телефон, все вздрогнули и повернули голову в ее сторону. Она схватила трубку и молча слушала, что ей говорят. Потом кивнула головой.

– Он сообщил, – сказала она, – что Грета Ангелова погибла в автокатастрофе под городом Шуменом…

От этих слов меня затошнило, перед глазами поплыли красные круги…

– …в автомобиле марки «BMW». И тело ее опознано ее мужем, Георгием Ангеловым, и его матерью – Магдаленой Ангеловой.

– А это значит, что в другой машине была еще какая-то девушка, которую они приняли за тебя, – заметил отец. – Другой вопрос, как она туда попала?

– Вариантов много, – подал голос молчавший до этого Василий Петрович, папин друг и его правая рука. – Может, эта девушка угнала машину и перевернулась… Кстати, какого рода была авария?

– Машина шла на большой скорости по крутой узкой улице, и водитель, чтобы избежать столкновения с колонками бензиновой станции, предпочел свернуть и врезаться в столб… Дорога была мокрая, скользкая. Произошел взрыв, машина загорелась.

– Вариант второй: твой муж, Грета, посадил туда свою знакомую (которую ему было не жалко), предварительно надев на нее какую-нибудь твою вещь или украшения – для достоверности. Машину вывели из строя умышленно, я в этом убежден, поскольку налицо заговор! Две Греты в двух разбитых машинах – кто-нибудь из вас верит в подобные совпадения?! Третий вариант… Даже не знаю, что и сказать. – Василий Петрович покачал головой.

– Борис… так зовут моего приятеля-полицейского, – осторожно вставила Розалия, – сказал, что в полиции имеется письмо, подписанное Гретой Ангеловой, в котором она предупреждает о том, что ее муж и свекровь собираются ее убить. Они задержаны. Но пока не будут готовы результаты экспертизы, полиции, кроме этого письма, и предъявить-то им нечего!

Отец вдруг встал и нервно заходил по комнате:

– Грета, какой ужас! Тебя действительно могли убить! Вот так, легко и просто. Перерезав тормозной шланг! Объясни мне, пожалуйста, почему ты не рассказала все мне? Хотела отомстить мужу? Что ж, это можно понять, но почему тебе не пришло в голову, что мы могли бы с тобой вместе что-нибудь придумать! Ты рисковала, и очень сильно… Зачем ты забралась в чужой дом, распорядилась чужим трупом, натворила таких дел, что я теперь и не знаю, как выпутаться!

– Мы-то выпутаемся и разберемся с Джорджи, – захныкала я, – но сначала надо помочь Николаю. Я обещала, что помогу ему найти убийцу его жены! Ты же понимаешь, что обнаружить ее настоящего убийцу не так-то просто…

– Но как ты собираешься это делать?

– Небольшая мистификация… – проблеяла я, вспоминая подробности плана, который придумал Николай.

– Послушайте, вы играете в опасные игры, – сказал Василий Петрович. – А вам, Николай, отдельное спасибо, конечно, за то, что вы не отдали Грету в лапы полиции. Надеюсь, вы приняли во внимание, в каком она находилась состоянии, раз поступила таким образом…

– Да, я все понял. Но и вы тоже поймите меня! Мою жену убили! Проломили ей голову. Причем в моем же собственном доме! Я уверен, что это сделал кто-то из нашего окружения. Сабина была постоянна в своих привязанностях и, как правило, заводила романы с моими приятелями, даже с родственниками… она никогда бы не отправилась, скажем, в бар или еще куда-то с посторонним человеком. Я всегда считал, что инстинкт самосохранения у нее развит самым лучшим образом.

– Следует ли из ваших слов, что ее убил кто-то из вашего окружения?

– Да я просто уверен в этом! К тому же на это указывает сам факт того, что тело моей жены обнаружили в моем доме. То есть убийца знал о его существовании. Знал, что ключи от виллы есть у Сабины.

– Вы зимой пользовались этим домом? – спросил Василий Петрович.

– Нет. Хотя могли бы собраться и отметить там коляду. В принципе, это жилой дом, в нем есть паровое отопление, камины.

– Я спросил это для того, чтобы понять: ключи от дома – где убийца мог их взять? Сабина могла их носить с собой в сумочке?

– Могла. Знаете, по инерции.

– Как это?

– Осенью в доме еще было тепло, и она могла там встречаться со своими любовниками…

Я поняла, что Николай немного забылся и теперь говорил чистую правду о своей гулящей жене.

– И ключи у нее всегда были на связке, вместе с ключами от этого дома. Наступили холода, но она так и продолжала носить эти ключи с собой.

– Почему вы исключаете такой вариант, что она могла устраивать свои свидания в том доме в холодное время года? Вы же сами только что сказали, что там все приспособлено для нормальной жизни, там может быть тепло, – заметил Василий Петрович.

– Сабина не стала бы утруждать себя или своего любовника возней с паровым котлом или каминами. На это нужно время. У нее на обогрев спальни ушло бы времени в десять раз больше, чем на все остальное, – мрачно ответил Николай.

– Понятно.

– Получается, – сказал мой отец, – что Сабина приехала со своим любовником в тот дом, у них вышел конфликт, любовник проломил ей голову и спрятал тело в кладовке, где его потом и нашла Грета. Господи, Грета, ну и угораздило же тебя забраться именно в этот дом! К тому же в тот, который вовсе и не продавался! Уму непостижимо! Тебя сам дьявол, наверное, вел за руку…

Я представила себе обросшую густыми черными волосами руку дьявола, разбивающую окно в туалете. На самом деле, неужели все это сделала я?

– Грета, ты осмотрела дом? – спросил Василий Петрович. – Нигде не заметила кровь или следы борьбы?

– Когда я осматривала дом, была ночь, у меня в руках был фонарик. Многое с ним не увидишь.

– И то правда, – согласился он. – Но дом-то все равно нужно осмотреть. И еще. Ты говоришь, что ночью, когда ты там спала, в дом кто-то ломился?

– Постойте… Я хочу сказать, что, когда я вошла в дом, на столе в кухне лежала связка ключей. В том числе и от гаража.

– И где они?

– У меня, – ответил Николай. – Я забрал их у Греты. Думаю, что это и есть ключи Сабины. После ее смерти убийца мог просто испугаться и убежать, оставив ключи… Возможно, ему подумалось, что лучше сбежать, чем закрывать дом и оставлять повсюду свои отпечатки пальцев.

– Но он ломился в дом так, словно он уже отпер дверь и ему мешал только засов, – сказала я.

– А я думаю, что он так ломился потому, что хорошо помнил – он оставил дверь открытой – и теперь не понимал, кто мог ее запереть. Ведь, если дверь закрыта, – проговорил Василий Петрович, – значит, в доме либо побывал некто, воспользовавшийся ключами и заперший дом, либо в тот момент там кто-то есть. Вот поэтому-то он, Грета, и не стал повторять твой путь – через выбитое окно туалета, а просто-напросто сбежал. Побоялся, что его увидят из окна и узнают.

– Да, скорее всего так все и было, – согласилась я. – А вернулся он, чтобы уничтожить все возможные следы, которые он мог бы оставить в доме…

– …и чтобы убедиться в том, что Сабина действительно мертва… – закончил мою мысль отец. – Думаю, это не профессиональный убийца, убийство, вероятно, произошло случайно, оба, возможно, были в состоянии аффекта или вообще пьяны… Человек, не разбирающийся в медицине, не всегда может точно определить, жив человек или мертв, если, конечно, не присутствуют явные признаки смерти. Повторяю, если убийца был в состоянии алкогольного опьянения и сначала принял бесчувственную Сабину за покойницу, то потом, уже придя в себя – где-нибудь, дома или в машине, что называется, с глубокого похмелья, – он решил убедиться в том, что она мертва… Или, наоборот, жива… Поэтому он и наведался в этот дом еще раз. Причем скорее всего он действительно из вашего окружения, Николай, поскольку в случае, если бы в доме уже толпилась полиция, у него в запасе была бы вполне правдоподобная история о том, что он…

– Да не было у него никакой правдоподобной истории, – вздохнул Василий Петрович. – Потому что если убийца действительно из вашего круга, то он должен знать, что в это время года дом стоит пустой, а значит, ему, убийце, там и делать-то нечего. Поэтому он и пришел глубокой ночью. И только поняв, что дом заперт изнутри, он испугался и убежал.

– Но он может вернуться, – заметила я. – А вдруг, подумал он, Сабина жива и это она сама заперлась изнутри?

– Николай, вы хотели, чтобы Грета в парике и одежде Сабины время от времени появлялась в общественных местах, чтобы ее заметили. Так?

– Так, – растерянно ответил Николай, который (я в этом больше чем уверена) уже сто раз пожалел, что вообще связался со мной и моей семейкой.

– А у меня другой план, – сказал отец. – Сейчас в Каварне все знают, что у Николая пропала жена?

– Думаю, да, – ответил Николай.

– Так вот. Вам надо пойти в полицию и сказать, что ваша жена нашлась, что она вернулась. Понимаете?

– Нет. Как я могу дать делу обратный ход? Это же официальное расследование…

– Нет-нет, – сказал Василий Петрович, – официально ничего не надо делать вообще. Просто, если вам позвонит кто-нибудь из друзей-знакомых, скажите, что Сабина нашлась. И все. Поверьте мне, Каварна – маленький городок, эта весть распространится с колоссальной скоростью. И тогда убийце придется волей-неволей убедиться в том, что это правда, и он непременно захочет встретиться с Сабиной. И пусть он с ней встретится! А Грета в белом парике, изображая Сабину, пусть для правдоподобности обмотает свою голову бинтом, мол, голова у нее разбита. Убийца непременно пожелает ее увидеть. Он позвонит ей и назначит свидание. Начнет перед ней извиняться…

– Зачем это делать Грете? Думаю, ее стоит оставить в покое, а роль Сабины смогу сыграть я, – сказала Розалия. – Тем более что я и без парика-то сильно похожа на Сабину, а уж в парике – и подавно. И если убийца позвонит мне, то я и отвечу по-болгарски, а не по-русски. Думаю, он не разберется, что это голос не Сабины.

– Значит, я могу забрать Грету с собой? – спросил отец.

– Можете, – как-то очень грустно ответил Николай. И я подумала, что мое присутствие лишь отравило его жизнь, скрашенную надеждой найти свою жену. Пусть непутевую, гулящую или еще бог весть какую. Не встреть он меня, никто не сказал бы ему о том, что видел его жену мертвой.

Еще в мою голову закралась совсем уж нехорошая и опасная мысль, что Николай не верит моим словам о том, что его жена была мертва. А что, если она была просто ранена, а я не заметила этого?

Раздался звонок, Николай вздрогнул, как человек, находящийся в состоянии нервного напряжения. Обменявшись с собеседником парой ничего не значащих фраз, он, закончив разговор, пожал плечами:

– Меня вызывают на опознание… – И он бросил взгляд на моего отца: – Так что мне им сказать – что это тело Греты? Вернее, что это не тело моей жены?

– Если вас это не затруднит, – ответил мой отец и нервно закашлял. Словно тем самым он хотел сказать: твоей жене, Коля, все равно уже ничем не поможешь, а так, с твоей и божьей помощью, мы выведем на чистую воду тех, кто собирался убить мою дочь.

– Да, я сделаю так, как вы просите, – кивнул Николай.

– А вы, в свою очередь, можете меня попросить о чем угодно! Все, что в моих силах, – я сделаю, – пообещал отец таким тоном, что ни у кого из собравшихся не осталось сомнения в том, что он выполнит свое обещание.

Все как по команде поднялись. Словно мы понимали, что надо как можно скорее покидать этот дом, пока Николай не передумал отпускать меня.

Отец оставил ему свои координаты, я – свои. Розалия принесла мне кое-что из своей одежды. А я с радостью отдала ей то, что некогда принадлежало ее убитой сестре: куртку, сапоги. И белый парик, который просто жег мне руки…

Часть II

Джорджи (Горги)

– Горги, ты что, окаменел? Что случилось? Кто тебе позвонил? – Магдалена отложила в сторону пудреницу и посмотрела на сына встревоженным взглядом. – Да ты побелел весь! Что случилось, я спрашиваю? Тебе позвонила Грета? Горги, да не молчи же ты!!

– Мне позвонили из полиции. Сказали, что они будут сейчас здесь, у нас… Мама, я боюсь, мне страшно!

– Чего ты так испугался? Подумаешь, жена исчезла! Скажешь полицейским, что ты понятия не имеешь, где она. Тем более что это чистая правда! Может, к ней приехал кто-то из России, может, она просто загуляла. Скажешь, что с ней такое и прежде случалось, у нее скверный характер, она – особа весьма неуравновешенная, сама не знает, чего хочет от жизни. Если тебя спросят, почему мы в полицию до сих пор не обратились, ответишь им, повторяю, что она уже не первый раз вот так исчезает из дома. Скорее всего она просто сидит где-нибудь в баре и пьет. Потому что все русские пьют! Спросят, был ли у вас конфликт, – скажешь: был, и ты намекнул ей, что она должна бы уже устроиться на работу, здесь не принято, когда жена сидит дома… Это вам не Россия! Что еще… Да-да, дави на то, что она любительница выпить. Что нас и ее отец предупреждал об этом.

Джорджи взъерошил волосы и закрыл глаза. Грета исчезла. Сутки тому назад вышла в магазин за пивом для Магдалены и больше не вернулась.

Он впервые за последние месяцы своей новой жизни спал один. Он лежал, глядя в потолок, и спрашивал себя: куда делась Грета? Что с ней случилось? Понятное дело, что она уехала на своей машине. Красный «Ситроен», стоявший возле дома, исчез.

Еще он спрашивал себя, правильно ли он сделал, что не испортил тормозной шланг. Не выполнил то, о чем его просила мать.

Сейчас, когда Греты рядом с ним не было, он вспоминал в мельчайших подробностях все беседы, которые он вел в последнее время с матерью. С чего все началось? Кто первый произнес вслух то, о чем думал каждый из них? Он сам или все-таки мать?

То, что она люто ненавидела Грету, он понимал. Как понимал и то, что виной всему – ревность. Из-за ревности ему пришлось расстаться с Мари Аньес, которую он безумно любил и которую он уговорил оставить их ребенка. И это в ее-то возрасте!

Да, она была некрасивая, Мари Аньес. Худенькая, с большим носом, тоненькими ножками и большим животом. Он странно выпячивался еще до беременности. Такое телосложение.

А еще у нее были ярко-рыжие, крашеные, коротко стриженные волосы. И пусть все это по отдельности смотрелось, быть может, ужасно, но все равно – Мари Аньес была самой милой, доброй, ласковой женщиной, какую он когда-либо знал. У нее была чудесная улыбка, открытый взгляд. Приятный хрипловатый голос. Она готова была ради него на все!

Хозяйка двух салонов красоты, Мари была довольно-таки обеспеченной женщиной. Однако все, чего она добилась в жизни, было достигнуто благодаря ее твердому характеру, холодному расчету, жесткой экономии и наследственной скупости. Так, во всяком случае, считала ее родная сестра Мишель, уверенная в том, что Мари унаследовала свой характер от отца, редкого скряги.

Но куда все это делось, когда Горги приехал к ней в Тулузу? Мари просто потеряла голову и сорила деньгами налево и направо. Они катались с ней на речных трамвайчиках по Гаронне, лакомились знаменитым фуа-гра в дорогих ресторанах, проводили много времени в постели и откровенно бездельничали… Мари Аньес полюбила его и готова была поделиться с ним всем, что имела. Перспектива жить в ее уютном доме, ни в чем не нуждаться и пользоваться этой женщиной, как вещью, – вот к чему стремился Горги, и именно это не понравилось Магдалене. Она почувствовала, что может потерять единственного сына. Что еще пара поездок, длящихся по нескольку месяцев, в Тулузу – и Горги навсегда покинет Шумен, Болгарию и у него начнется своя, его собственная жизнь, где ей, его матери, не будет места. У Магдалены началась паника, и она усилилась, когда стало известно, что Мари Аньес ждет ребенка.

– Ты не представляешь себе, насколько чревата нехорошими последствиями эта затея! – кричала она охрипшим от волнения голосом в тот день, когда Горги вернулся из Тулузы и радостно сообщил матери, что скоро он станет отцом. – Сколько ей лет?

– За сорок… – пробормотал Горги, испытывая чувство вины перед матерью за то, что выбрал себе в подруги такую старую женщину.

– Она может родить тебе урода! Скажи мне, она курит?

– Курит.

– Пьет?

– Как все мы… Немного, за ужином… вино…

– Старая корова, уродливая, да просто страшная, как атомная война! И она еще хочет родить ребенка, повесить тебе на шею такой груз!

– Ма, я что, тоже был для тебя грузом?

– Когда я рожала тебя, мне не было и двадцати. Но эта твоя… Мари! Что ты в ней нашел? Что, я спрашиваю тебя?! Вокруг полно молоденьких девушек, здоровых, с густыми волосами и крепкими белыми зубами. А ты нашел эту крашеную рыжую курицу, заморыша со вставной челюстью!

С челюстью она явно перебарщивала. Но остановить ее было уже невозможно.

– …Ах, она живет во Франции! Вот ты потратил на нее почти два года своей жизни, и что? Неужели ты не мог за это время подыскать там себе молоденькую девочку, дочку богатых родителей? Да с твоими данными, с твоей красотой ты мог бы заполучить себе самую завидную невесту в Тулузе, а то и в Париже!

Она не понимала, насколько смешно и нелепо она выглядит в обнимку со своей материнской ревностью.

– Ма, я возьму тебя с собой. И Мари не будет против. Заживем все вместе, ты будешь нянчить нашего ребенка…

– Да я смотрю, ты совсем потерял голову! Ты считаешь, что я уже в таком возрасте, когда ничего другого мне и не остается, только возиться с маленькими детьми, менять им памперсы? Горги, неужели я так плохо выгляжу, что никому уже никогда не понравлюсь и не выйду замуж?

– Не понимаю, зачем тебе замуж? Ты же всю жизнь, сколько я тебя знаю, мечтала о свободе! Ты и с отцом, который тебя буквально боготворил, постоянно конфликтовала…

– Замолчи! Какое право ты имеешь вообще говорить о нас с отцом? Это была наша жизнь.

– Хорошо, не буду. Но все равно. Ты должна понимать, что и у меня тоже есть право на свою личную жизнь…

– Да я все понимаю, понимаю, но, Горги, я же твоя мать, я лучше знаю, какая тебе нужна жена… Прошу тебя, не связывайся ты с этой Мари! Она в матери тебе годится! Она не сможет родить тебе здорового ребенка. К тому же где гарантии того, что этот ребенок именно от тебя?

Она могла говорить на эту тему часами. Горги сдался. Он позвонил Мари Аньес и сказал, что никогда к ней не вернется. А когда уже положил трубку, то понял, что совершил нечто непоправимое. Он разрушил жизнь женщины, которая любила его всем сердцем, потратила на него огромные деньги, одела-обула его, купила ему машину, перевела на его банковский счет почти пятьдесят тысяч евро, а он безоглядно тратил их на себя и на свою мать… И вот теперь он позвонил ей и сказал, что бросает ее. Беременную. Влюбленную в него до смерти. Подумалось даже, что после этого его заявления она может что-нибудь сделать с собой… Весь остаток того памятного дня его тошнило. И он понимал, что его тошнит от самого себя. Что он ненавидит себя за то, что поддался влиянию матери и разорвал отношения с Мари Аньес. Может, другая женщина на его месте позвонила бы ему и осыпала его упреками. Но только не Мари. Он знал, что она лежит сейчас на широкой кровати и рыдает. Маленькая. С растрепанными рыжими волосами. Хрупкая. С маленьким плодом в своем животе. И глаза ее опухли от слез. И рот тоже покраснел, стал влажным. Да вся она сейчас, как желе. Мокрая, расслабленная, полумертвая…

И все это – ради чего? Магдалена очень хорошо знала его. Знала, как он боится перемен. Одно дело, когда ты навещаешь любовницу в Тулузе, а другое – когда переезжаешь туда насовсем, в неизвестность.

Магдалена знала, что он любит, что нравится ее сыну. Выспаться утром, прийти в халате в кухню, где они вдвоем будут долго пить кофе, курить, строить планы на день. Они – единый организм, мать и сын. Понимают друг друга с полуслова. С полувзгляда. Любят одинаковую еду, один сорт сигарет. Одни и те же фильмы и книги. Всегда защищают друг друга перед другими людьми. Они – самые близкие и родные. И нет в этом организме места для какой-то там Мари Аньес. Нет, и все.

Понятное дело, что у каждого из них есть своя личная жизнь. У Горги – девушки. У Магдалены – мужчины. Интимными подробностями они друг с другом не делятся, но все равно понимают друг друга. В каких-то принципиальных моментах советуются, как поступить лучше. И в каждой их истории не последнее место занимают деньги. И Горги, и Магдалена уверены, что нищета – это удел слабых. Магдалена ищет себе богатых любовников, Горги – зрелых женщин, которые содержали бы и его самого, и его подружек. Это норма. Так внушила ему мать.

Что ждало бы их там, в Тулузе, в чужом доме? Это у него с Мари Аньес было бы все хорошо, он был в этом уверен. А Магдалена? Что бы она там делала? В чужой стране? Совсем одна? Постоянно ревновала бы Горги к Мари, цеплялась бы к ней, делала бы все, чтобы они в конечном счете разбежались. Так зачем тогда травить жизнь Мари сейчас, когда и так известно, чем все это закончится? Да она еще спасибо ему сказать должна, что он разорвал с ней отношения в тот момент, когда ей еще не поздно сделать аборт!

Да, он поступил правильно. Сделал все так, как ему посоветовала мать. Но почему же он тогда так скучал по Мари? Даже плакал ночами, вспоминая ее глаза, смешной нос и растрепанные рыжие волосы? Удивительная женщина! Некрасивая, старая, но какая-то своя, родная… Магдалена – тоже родная…

У Горги кружилась голова. Сколько раз он порывался вскочить и набрать заветный тулузский номер, разрыдаться в трубку и попросить у Мари прощения. Он знал, что она простит его, примет его даже через месяц, год, через десять лет…

«Ты свинья, Горги» .

Но жизнь продолжалась. Прошло время. Он вставал по утрам, выспавшийся, свежий и бодрый. Пил с Магдаленой кофе, планировал, как они проведут день, куда поедут, что купят, к кому сходят в гости. Магдалена помогала ему избавиться от назойливых женщин, грубо отвечая им по телефону, что Горги просил больше его не беспокоить… Контролировала его связи с молоденькими дурочками, положившими, как ей казалось, глаз на его квартиру. Официантки, горничные, студентки и даже школьницы – вот «цветник» Горги, к которому Магдалена его никогда не ревновала. Хотя она и понимала, что это на них он тратил деньги, заработанные им в постелях скучающих богатых дамочек.

Спокойная сытая жизнь, подпитываемая деньгами чужих людей, все равно оставляла ощущение чего-то временного. Ему так и хотелось сказать матери, что он в этой жизни, которую они вместе с ней себе придумали и устроили, чувствует себя в гостях. И рано или поздно им придется возвращаться в жизнь реальную, где им никто и ничего не должен. Шумен – город небольшой, и уже очень скоро у него появится репутация самого настоящего альфонса. И они совершают большую ошибку, не пытаясь реанимировать свою автомастерскую. Они оба все знали, понимали, но все равно продолжали вести тот образ жизни, к которому привыкли. Магдалена и мысли такой не могла допустить, что она будет работать. Больше того, она стала приглашать соседку помыть полы, привести в порядок квартиру. Окончательно обленилась. И, сколько помнил себя Горги, она всегда вечерами (если не шла, конечно, на свидание) считала деньги. Разложит купюры на кровати и считает, считает, откладывает то на одно, то на другое, что-то записывает в блокнотик своим мелким, бисерным почерком…

Иногда, когда мать была особенно раздражительна, она начинала упрекать сына за то, что он бездумно потратил подаренные ему Мари огромные деньги. А на них можно было купить трехкомнатную квартиру, чтобы потом пускать квартирантов! Или небольшой домик на берегу моря, в районе Созопола, к примеру. Словом, она так сожалела об этих деньгах, словно заработала их сама. А не Горги.

Да, он понимал, что они живут неправильно. Понимал, но все равно ничего не предпринимал, чтобы что-то изменить в своей жизни. Они шли, как представлялось ему, взявшись с матерью за руки, по узкой, катившейся вниз улочке, навстречу неизвестности (точно такую же улицу он видел из окна своей спальни).

Курил и смотрел, как по этой улице скатываются машины, бредут люди. И видел себя и Магдалену на каблуках, опирающуюся на его руку, цепляющуюся за него.

Она цеплялась не столько за него, сколько за саму жизнь. И он понимал это. Как понимал и то, что она ведет себя по отношению к нему противоестественно. Что многие его сверстники уже женились, у них появились дети. И матери его друзей с удовольствием прогуливаются с колясками, в которых лежат их внуки и внучки.

Горги спрашивал себя – чего он хочет сам? Хочет ли серьезных отношений с девушкой, хочет ли он жениться, иметь детей – но ответа так и не находил. Понимал, что пока он никого не любит, а потому и нечего спешить.

Магдалена много времени проводила перед зеркалом. Покупала дорогие кремы, делала себе маски, старалась одеваться ярко, броско, вызывающе. Она все еще была красива.

– Как я тебе? – спрашивала она Горги всякий раз, заканчивая свой туалет. – Хорошо?

– Очень хорошо. Ты – настоящая красавица!

Для Магдалены это был самый драгоценный комплимент. Она целовала сына в щеку, стирала потом ладонью губную помаду с его лица и улыбалась – счастливая, умиротворенная.

Когда же все это началось? Когда они задумали убить Грету? Уж не тогда ли, когда поняли, что с ее появлением в их семье они могут потерять друг друга? Что от Греты так просто не избавишься. Вернее, избавиться, то есть сказать ей, что, мол, Греточка, я разлюбил тебя, – это можно. И она тотчас исчезнет. Сядет на самолет и улетит в свою Москву. Но это самый простой вариант, за которым последуют визиты в Болгарию ее родственников, которые будут ей помогать отвоевывать половину недвижимости.

– Скажи, когда ты женился, чем ты думал? Не мог сразу выяснить, из какой она семьи? Если бы ты все знал, то как-то по-другому строил бы с ней отношения… Мы бы с тобой все спланировали, – ворчала Магдалена.

– Почему ты злишься? Радоваться надо, что она так богата!

– Но ты с самого начала распустил ее! Она командует тобой! Заставляет тебя работать! То пристала со своей автомастерской, то заявила, что тебе нужно заниматься бензиновыми станциями! Кто она такая? Шлюшка московская! Это папочка у нее богатый и умный, иначе он столько денег бы не заработал. А она – никто. Пустое место!

– Да вовсе она не командует… Она хочет как лучше, чтобы я сам деньги зарабатывал, не унижался! Другое дело, что я всего этого не потяну. Ну, не умею я работать, тем более заниматься такими сложными вещами…

– Послушай, ты университет, между прочим, закончил! Мозги у тебя есть. Вот и думай, как тебе дальше жить. Или по указке богатой жены, или так, как ты сам хочешь. Как ты привык. Свободно, понимаешь? Горги, с тех пор как она с тобой, ты стал несвободным! Ты зависишь от нее. Она дурно влияет на тебя. Она тебя порабощает. Она хочет, чтобы ты принадлежал только ей! А как же я?! Она не учитывает, что до ее появления ты тоже как-то жил, у тебя были свои привычки, привязанности… Горги, ты должен поставить ее на место.

– Мама, если кто на меня и влияет, так это ты.

– Горги, не смей со мной так разговаривать! Ну и что – да, она купила нам две квартиры! В Софии же не купила, хоть и обещала! Я тебе больше скажу. Знаешь, что люди говорят? Что она вышла за тебя замуж исключительно для того, чтобы получить европейское подданство. Вот поживет она с тобой в браке пять лет – и обретет право на гражданство. Ты понимаешь, как это серьезно? Тебе нужно, чтобы тебя использовали?

– Ма, ну с чего ты это взяла?

– Так все русские б… поступают!

– Но она не такая! Грета – хорошая, скромная девушка.

– Если она такая хорошая и скромная, то почему же тогда сама не устроилась работать? Почему не продемонстрировала нам эту свою скромность? Вместо этого она выпятила грудь и заявила, что она – Перминова! Важная персона!

– Просто она объяснила тебе, почему не хочет работать официанткой. Ну глупо же было бы ей с ее деньгами разносить кофе и менять кому-то пепельницы…

– И словно в доказательство того, что у нее есть деньги, она принялась покупать квартиры. Вот, мол, вам, подавитесь, так?

– На тебя не угодишь.

– Я не люблю ее. Она раздражает меня! Чувствую, что еще немного, и ты будешь полностью принадлежать ей. Она купит дом где-нибудь на море, она же просто бредит этим домом… Нарожает тебе кучу детей и привяжет тебя к себе окончательно.

– Ма, я тебя не понимаю! То ты говоришь, что она воспринимает наш брак как фиктивный. Из-за гражданства. Чтобы зацепиться за Европу. То теперь ты говоришь, что у нас пойдут дети… Ты сама уже определись, чем тебе так не нравится Грета. Во всяком случае, теперь у нас есть деньги.

– Это не деньги, а подачки! Когда она захочет – переводит на твою карточку деньги, а если забудет – не переведет. А тебе спрашивать ее об этом, просить всякий раз – унизительно… Тебе, вон, Марианна названивает, на море зовет.

Марианна – бизнес-дама, любовница Горги. Точнее, одна из них…

– А ты теперь не можешь ни с кем встречаться. Ты теперь полностью зависишь от Греты.

– Ма, чего же ты хочешь? Чтобы я развелся с Гретой?..

Задавая этот вопрос, он снова спросил себя – чего он желает? Продолжать отношения с Гретой или расстаться с ней, отсудив у нее половину имущества? И тут вдруг он понял, что ему лень даже думать об этом. Лень скрутила его так, что лишила способности думать вообще!

– А ты как считаешь? – Он закурил сигарету. – Разводиться мне с ней или нет?

– Ей просто нужно исчезнуть… Испариться. Улететь.

– На небеса, что ли? – нервно хохотнул Горги.

– Да хоть бы и туда… Но сделать это нужно чисто.

– Ма! Что ты такое говоришь?!

– Дай мне сигарету! – Рука ее нервно взвилась в воздух. Горги дал матери сигарету, поднес зажигалку. Магдалена закурила, втягивая дым и выпуская его через тонкие ноздри.

– Ты предлагаешь мне ее убить? – тихо спросил он.

– Нет. Это может быть обыкновенный несчастный случай. – Она пожала острыми плечами.

– А ты не подумала, может, я люблю ее!

– Я знаю, когда мужчины любят, а когда – нет. Если бы ты ее любил, то вкалывал бы в автомастерской. Купили бы дом, развели бы там цветы и помидоры. Нарожали бы детей. Ты не любишь ее! И ничего такого ты не хочешь! Ты хочешь жить так, как жил раньше, только лучше. Чтобы у тебя всегда были деньги. А для этого надо постараться, понимаешь? Придумать что-то такое, умное и нейтральное, чтобы на тебя никто не подумал… К примеру, перережь на ее «Ситроене» тормозные шланги. Перед тем, как она отправится за покупками… У нас улочка узкая, она круто спускается вниз, а там…

– «Петроль»! Бензиновая станция… Мама…

Он вдруг представил себе все это – весь этот кошмар, с взметнувшимся в небо пламенем, звуками взрывов, лязгом искореженного металла. После такого от Греты ничего не останется.

Он почувствовал, как только от одной мысли, что они с матерью задумывают, ему становится не по себе. Как его снова начинает поташнивать, а на лбу выступает испарина.

– После таких катастроф производят экспертизу. И она покажет, что тормоза кто-то намеренно испортил. Шланги перерезали.

– Ну и что? А где доказательства, что это сделал именно ты?

– Нигде.

– Вот именно!

– Ма, а тебе не жалко ее? Ведь она – моя жена. Она все бросила и приехала сюда, чтобы жить со мной!

– Мне в этой истории жалко прежде всего тебя. Пойми ты, Горги, она – человек ненадежный. С ее возможностями она могла бы найти себе какого-нибудь миллионера. Думаешь, отец не подыскал бы ей завидного жениха? Сыночка какого-нибудь своего партнера по бизнесу, к примеру? Но он скорее всего живет в России, в Москве. А дочке захотелось пожить в Европе. Она познакомилась с тобой и решила, что ты, в сущности, неплохая партия. Ты как ягненок. Тобой можно управлять, на тебя можно влиять, тебя можно убедить в чем угодно…

– Ты действительно так обо мне думаешь?

– А что я еще могу думать, если ты ни разу не проявил себя с другой стороны? Не прикрикнул на нее, не попытался поставить ее на место? Мужчина ты или кто? Мы все действуем по ее указке. Сказала Грета, что хочет купить именно эту квартиру, – мы ее и покупаем. Хочет она идти…

– Послушай, но квартиру-то, положим, выбирали мы с тобой!

– Но почему она отказалась оформить ее на мое имя?

– А почему она должна была это сделать? Разве не достаточно, что квартиры куплены на мое имя?

Сколько раз они говорили на одни и те же темы, и всегда мать все представляла таким образом, будто бы Грета виновна во всем. Даже когда у Магдалены болела голова или живот, она винила в этом Грету. Без объяснений.

Сколько всего было сказано, распланировано, обдумано. И всегда получалось, что самую важную часть работы должен выполнить он сам, Горги. Значит, если что, и ответить за смерть своей жены придется ему. Но больше всего его удивляло то, с каким хладнокровием он сам говорил об убийстве Греты. Так легко, словно они были чужими людьми и их никогда и ничего не связывало. Но ведь это было не так! Он по-своему любил Грету, она нравилась ему – красивая, хрупкая, сильная и одновременно нежная… Но, быть может, мать права и он был нужен ей лишь для дела? Для оформления болгарского гражданства? Ведь если ее отец так многого достиг в жизни, вероятно, у него есть характер. А Грета – его дочь. Значит, и у нее тоже есть характер. Кто знает, что таится в ее красивой голове, какие мысли там бродят? Какие планы строятся? Может, действительно, их брак – всего лишь ее план?! Тогда можно объяснить отсутствие на их свадьбе ее родственников. Разве так справляют свадьбу богатые люди? Да и была ли свадьба? Так… Ужин в ресторане, с цветами и шампанским.

* * *

– Хорошо, я скажу, что она любила выпить. Но мы-то с тобой прекрасно знаем, что это не так. Курить – покуривала, но пить – нет. Однако она исчезла. Исчезла так, как мы с тобой и хотели. Раз – и все! Вот только самого главного мы не знаем – где она сейчас? Может, с ней что-то случилось? Попала под машину…

Магдалена хохотнула и принялась втирать сухую пудру в щеки.

– Если бы… Об этом можно только мечтать! К сожалению, такие, как Грета, бесследно не исчезают.

– Ма, они сейчас придут. Полицейские. Что я им отвечу?! Где моя жена?!

– Горги, возьми себя в руки и успокойся. Сделай вид, что и ты тоже озабочен ее отсутствием, но что ты можешь поделать, если она не пришла ночевать? Может, она подцепила себе кого-то на улице? Мало ли…

– Давай рассуждать логически. Грета вышла в магазин, купить тебе пива.

– Почему это только мне? Разве ты пиво не пьешь?

– Хорошо, она просто вышла в магазин за пивом. Но они ведь спросят, был ли я в нашем магазине, спрашивал ли я продавщицу, видела ли она Грету… А я не был и не спрашивал! Это же неестественно! Любящий муж будет целую ночь искать молодую жену по всему городу и непременно обратится в полицию. А я, получается, вел себя, повторяю, неестественно. Я ее не искал. Я словно затаился и ждал – что будет дальше, когда она вернется, что скажет? И, что самое удивительное, мы же с ней не ругались! Все было тихо, спокойно. Куда она на самом деле могла деться?

– Знаешь что? Грета – твоя жена, вот сам и разбирайся с полицией. Боюсь, если я буду присутствовать при вашем разговоре, я только все испорчу.

– Как это?! Почему? Ты что, хочешь оставить меня с ними наедине?!

– Говорю, так будет лучше для тебя же! Ты знаешь, как я ее ненавижу, боюсь, скажу что-то лишнее, и вот тогда нас с тобой заподозрят…

– Но в чем? Я же ничего такого не совершал! Еще не совершал… Думал, да, но я ничего не сделал, повторяю!

– Не нервничай. Сядь и успокойся. Хочешь сигаретку? Вот так. Послушай, Горги, мой мальчик! Если бы Грета была жива, она бы непременно позвонила.

– Да, это правда. Но ее телефон не отвечает. Сколько раз я звонил…

– Еще раз повторяю. Грета – вполне адекватная девушка. У нее все в порядке с головой. Если бы она была жива, то непременно позвонила бы тебе и объяснила, что с ней случилось. Но она не позвонила. Ты пойми, повсюду люди. Даже если предположить, что она потеряла телефон или он у нее разрядился, то она обратилась бы с просьбой к кому угодно, чтобы позвонить тебе. Но, повторяю в который раз, она не позвонила.

– Не захотела…

– Нет, не смогла! А это – разные вещи. Грета – цивилизованная девушка. И она не стала бы вот так резко рвать с тобой отношения. И перед тем как исчезнуть, она непременно предупредила бы тебя об этом. К примеру – я, мол, улетаю в Москву. Но она не сделала этого. Значит, она где-то близко, но позвонить не может ! Физически не может, понимаешь?

– Ты думаешь, что она… не живая?

– Вот ответь мне на такой простой вопрос. Если бы ты исчез и тебя сутки не было дома, что бы я о тебе подумала?

– Но я часто исчезаю, правда, я всегда звоню тебе, чтобы ты не волновалась.

– Вот именно! Даже если у тебя разряжен телефон, даже когда ты оставлял его в чужой машине или квартире – да мало ли каких ситуаций у тебя не было, когда ты не мог позвонить со своего аппарата… Ты всегда находил способ сообщить мне, где ты и что с тобой. Потому что ты, слава богу, был жив и здоров.

– Но она не могла вот так просто взять и умереть! Она молодая, крепкая…

– Горги, а тебе не приходило в голову, что с ней произошел несчастный случай, к примеру? Или же – ее похитили! Вот, кстати, отличная идея, ты не находишь?

– Ма, ты куда?

– Мне нужно. Меня ждут.

– Господин Милчев?

– Да. Я уже опаздываю.

– Может, ты все-таки не пойдешь к нему? Ведь сейчас сюда нагрянет полиция…

– Горги, ты уже не мальчик. К тому же ты совершенно ни в чем не виноват. Стой на своем – ничего ты не знаешь, и все.

– Ма, прошу тебя! Не уходи!

– Но я не могу. Через две недели мы с ним едем в Турцию, к его другу. Ты знаешь, как я ждала этого. Он обещал подарить мне браслет за две тысячи долларов. И еще – дать денег на зубные протезы. Он любит меня, и я не могу к нему не прийти.

Он смотрел, как она набрасывает на себя шаль, хватает сумку, словно боится, что ее сейчас остановят и отберут ее и вообще не выпустят из квартиры. Она спешила. Конечно, у нее же была своя жизнь – свой Милчев, свои планы. И Горги туда не входил.

– Ты бросаешь меня! – крикнул он так громко, что у него запершило в горле и он закашлялся. – А что, если она действительно умерла?!

– А разве это не то, о чем ты мечтал? – Магдалена задержалась на мгновение и улыбнулась ему ярко накрашенными алыми губами. – Бай-бай!

* * *

– Господин Ангелов? – Полицейский, какой-то женоподобный тип, с гладким розовощеким лицом и голубыми глазами, смотрел на Горги усталым взглядом. Горги подумал: как вообще могли взять в полицию этого нежного, холеного парня? – Скажите, где ваша жена?

Горги захотелось почистить зубы. Он так много курил, пока ждал этого визита (прошло больше двух часов после ухода Магдалены), что теперь ему казалось – его рот просто забит дымом. В горле образовался горький комок.

– Не знаю, – сдался он. – Она вышла вчера в магазин за пивом – и пропала.

– Вы можете предположить, где она находится?

– Нет. У нее много любимых заведений. Может, она сидит в «Чифлике» или «Монастыре», не знаю…

– Она что же, ходит по таким заведениям одна? Без вас? Или с приятельницами?

– Когда ей хочется выпить, она может это сделать и без меня, – сказал Горги и густо покраснел. Он почувствовал, как запылали его щеки и уши. И это он сказал о Грете, которая алкоголю всегда, за редким исключением, предпочитала вишневый сок!

– Она алкоголичка?

– Нет, я бы так не сказал. Но выпить любит. Говорит, что это успокаивает нервы. – И вдруг он понял, что этот визит полицейского не случаен. Что с Гретой на самом деле что-то случилось! Вот бы узнать – что? – Скажите, вы знаете что-нибудь о ней? Вы нашли ее? Господи, как это неприятно…

Он даже встал, демонстрируя готовность прямо сейчас двинуться вслед за полицейским за своей якобы напившейся женой. Он даже увидел внутренним взором спящую где-нибудь – на заснеженной скамейке в парке – Грету.

– Какие отношения связывали вас с вашей женой и как ее звали?

Горги еще больше удивился. Разве не с этого следовало начать допрос?

– Ее зовут Грета.

Полицейский кивнул и как-то очень странно посмотрел на Горги.

– Странное имя, не правда ли? – Горги почувствовал, как его рот вместо улыбки искривился в судороге. – Так назвала ее мать в честь…

– Я могу догадаться, в честь кого: Греты Гарбо. Какая у вас машина?

– «BMW». Черного цвета.

– А как далеко от вас находится бензиновая станция «Petrol»?

– В самом конце улицы, можно сказать, в двух шагах. Разве вы не знаете?

– Когда вы в последний раз видели свою машину?

– Сегодня днем. Я выходил из дома за сигаретами и увидел, что машина покрыта толстым слоем снега. Я достал щетку и немного ее почистил. А в чем дело?

– Вы ничего не слышали полтора часа тому назад?

– Нет. У меня был включен телевизор. Я курил, смотрел телевизор и нервничал… Но почему вы спрашиваете об этом?

– Когда пропала ваша жена?

– Вчера, после обеда…

– Скажите, у нее были ключи от вашей машины?

– Конечно.

– Она умела водить автомобиль?

– Она прекрасно водит… Почему вы говорите о ней в прошедшем времени?!

– Полтора часа тому назад ваша машина, господин Ангелов, совершенно неуправляемая, как если бы она была без тормозов, скатилась вот по этой улочке… – полицейский подошел к окну и посмотрел вниз, – …и, задев другую машину, припаркованную весьма неудачно. Словом, ваша машина влетела в бензиновую станцию и взорвалась… Если открыть окно, то вы почувствуете запах гари… В машине была женщина. Это могла быть ваша жена?

Горги закрыл глаза.

* * *

Женщина сильно обгорела. От ее волос и лица ничего не осталось. Груда горелого мяса – вот что лежало перед ним и источало тошнотворный запах спекшегося жира и горелого мяса.

Горги отвернулся. Он знал, что перед ним – не Грета. Хотя на женщине и осталась подкопченная золотая крупная цепочка с большим православным крестом. Это был крест Греты. Магдалене так понравился этот красивый, словно сплетенный из золотых нитей крест, что она сначала попросила Грету дать ей его поносить, а потом Грета просто подарила его свекрови.

Погибла его мать! Красивая, изящная Магдалена, свободолюбивая и вместе с тем глубоко несчастная, зависевшая от богатых мужчин. Она продавала себя с истинно королевским видом и амбициями. И пыталась передать этот опыт своему сыну.

Горги зарыдал. Рыдал бы он так, если бы перед ним, под этой грязной от сажи и крови простыней, лежало исковерканное, еще дымившееся, как ему казалось, тело Греты? Наверное. Но это была не Грета. Если бы знать наверняка, что Грета тоже погибла, то можно было рассчитывать хоть на что-то… Хотя Магдалена же сказала, что Грета – адекватная девушка и, будь она жива, она непременно дала бы о себе знать. Значит, и с ней что-то случилось?

В это было трудно поверить, но Горги, словно слыша голос Магдалены («Ну же, смелее, говори, что это тело Греты, она все равно не вернется к тебе! А так ты станешь ее наследником! Горги, не вешай нос! Знай, я всегда будут с тобой. Не соверши ошибку, ну же!»), принял решение.

– Да, это моя жена Грета, – прошептал он. И его вдруг охватила ярость оттого, что мать и на этот раз оставила его одного. Как и несколько часов тому назад: «Бай-бай!» Оставила, но продолжала управлять им. Расставлять важнейшие жизненные акценты. Как ему поступить, что следует сказать, как себя повести! Она, мертвая – а это точно она, он узнал ее по многим мельчайшим признакам, которые были очевидны только ему. Он подумал даже, что ни один из ее многочисленных любовников не смог бы с такой скрупулезной точностью определить, что это именно она. Горги хорошо изучил тело своей матери. И не потому, что она, как это нередко бывает в семьях, где отсутствует отец, ходила перед ним голая, переодевалась на его глазах, совершенно не допуская мысли, что она должна стесняться. Нет, Магдалена вела себя скромно и всегда переодевалась в другой комнате – словом, она старалась не демонстрировать взрослому сыну свое тело. Но он все равно все знал и видел. Используя приоткрытую дверь, фрагмент зеркала. Да и просто – он так часто наблюдал свою мать, сидевшую в кресле, лежавшую на кровати, загоравшую на пляже, что просто не мог спутать ее тело с кем-то другим. Он знал формы ее кисти, ступни, щиколотки. Знал и ее родинки, но сейчас, при виде этого горелого месива, он вряд ли увидел бы россыпь нежно-розовых родинок на ее животе, пару бледных кофейных родимых пятен на плече…

Да и лицо. На него было страшно смотреть, но он словно почувствовал, как из глубины обгоревшего черепа и припеченного к костям мяса на него смотрит встревоженное лицо матери. Она словно предупреждала его о чем-то… Но о чем? Боится, что без нее он совсем растеряется в этой жизни? Что совершит много ошибок, за которые расплачиваться придется уже ему?

И вдруг его обдало жаркой волной. А что, если мать… Нет, этого не может быть! Она слишком любила жизнь, чтобы совершить это… Перерезать тормозной шланг у машины, чтобы прокатиться с ветерком в ад?! Нет, Магдалена на такое не способна. Разве что там, наверху (Горги даже задрал голову, но вместо сияющего неба он увидел лишь высокий белый потолок морга), кто-то рассудил поступить именно таким образом? И помочь Горги распутать этот тройной узел: он, Грета и Магдалена? Одной фразой: «Да, это моя жена Грета» – он освобождался сразу и от чрезмерно опекавшей его матери, и от ставшей нелюбимой жены. Он будет теперь свободным, богатым и сможет жить так, как сам того хотел.

– Вы в порядке? – спросил его следователь, когда они приехали в отделение полиции.

В порядке? Как может быть человек в порядке, когда у него сгорела мать, а жена вообще исчезла куда-то в неизвестном направлении, а он, вместо того чтобы опознать мать, сказал, что видит перед собой труп жены?!

– Да, в порядке, – произнес он с трудом.

– Можете отвечать на вопросы?

– Могу.

Теперь эти вопросы ему задавал не тот женоподобный полицейский, а высокий плотный господин в толстом свитере. Следователь Александр Николов. Он много курил и постоянно щурился, словно дым сигарет ел ему глаза.

– Если я вас правильно понял, ваша жена вышла из дома вчера после обеда в магазин, за пивом, и больше вы ее не видели, так?

– Так. Я уже говорил тому полицейскому…

– Придется все повторить. Скажите, в каких отношениях вы были с вашей женой… э… Гретой Ангеловой?

– В нормальных. Мы же недавно поженились.

– Она и прежде позволяла себя так… исчезнуть?

– Да, бывало.

– Вы интересовались, где она проводила время?

– Она не отвечала, но я и так знал – в барах, различных заведениях.

– Скажите, ваш брак был настоящим, не фиктивным? Вы понимаете, что я хочу сказать.

– Нет, у нас был нормальный брак. Мы познакомились, полюбили друг друга, и я пригласил Грету жить сюда.

– Вы знали, кто ее отец?

– Нет.

И вдруг он все понял! Он понял, когда все это произошло! В то самое время, как он узнал, что Грета – дочь Перминова, что она – богатая девушка, очень богатая. Ведь тогда начался весь этот кошмарный сон. Эти странные, ничем не оправданные покупки квартир, эти бесконечные рестораны, поездки на море… Они оба с матерью словно с цепи сорвались и жаждали удовольствий! И, получая их, они начинали ненавидеть Грету за то, что она и до встречи с Горги могла позволить себе многое, а вот они с Магдаленой были и остаются в принципе бедными. Безработными, продающими себя таким девицам, как Грета. И что жизнь Греты совершенно не зависит от того, как к ней относится Горги. А вот они с матерью теперь будут зависеть от нее всю свою жизнь, если, конечно, он с ней не разведется. Но развод, как сказала бы Магдалена, – это непростительная ошибка. Развод – это неизбежная потеря! Они потеряют одну квартиру из двух и возможность пользоваться деньгами Греты. Вот так, обмениваясь молчаливыми взглядами, и он, и Магдалена медленно, но верно пришли к выводу, что Грета и так уже хорошо нажилась, получила от жизни все, что хотела. Что ее надо убить. И, хотя они не произносили это слово вслух, все равно каждый из них понимал, что готовится убийство. Сначала – в мыслях, а потом рано или поздно оно осуществится в реальности.

– Господин Ангелов, вы слышите меня? Вы знали, кто ее отец?

– Нет. Если бы знал, то непременно задал бы ей вопрос – зачем ей менять Москву на скромный болгарский город? Ведь если бы я знал, какой образ жизни она вела до меня, разве стал бы я с ней связываться?

– Что вы имеете в виду?

– Избалованная, пресыщенная современная девица, которая и сама уже не знает, чего хочет!

– Вы вступили с ней в брак, будучи человеком, мягко говоря, бедным. Вы жили на съемной квартире, нигде не работали. Ваш бизнес, которым вы прикрывались, на самом деле представлял собой заброшенную автомастерскую, где ночевали бомжи. Ваша мать занималась своей личной жизнью… Кстати, где она?

– Она уехала со своим приятелем в Турцию. – Горги нашел в себе силы посмотреть следователю прямо в глаза.

– На что вы жили?

– У меня были кое-какие сбережения.

– Хорошо, допустим. Вы бывали в кафе неподалеку от отделения полиции, в центре Шумена? Кафе называется «Балканы».

– Да, конечно.

– Насколько мне известно, ваша мать, Магдалена Ангелова, состоит в приятельских отношениях с собственником этого заведения. Так вот, он утверждает, что ваша мать пыталась устроить туда официанткой вашу жену, Грету.

– Да, это правда. Но не вижу в этом ничего плохого. Мы не знали, что у нее есть деньги, и если первое время мы просто проедали мои сбережения, то, когда они начали подходить к концу, моя мать сказала мне, что я должен предложить Грете идти работать.

– А сами вы работать не пробовали?

– Я как раз собирался начать ремонт в своей мастерской. Хотел дать объявление в газетах, собирался найти механиков.

– На какие деньги?

– Мама обещала мне помочь.

– Но ведь она тоже нигде не работала.

– У нее были… вернее, есть богатые подруги. Одна, Леля Ганка, держит гостиницу, еще одна – два заведения. Они бы дали ей в долг. Как давали не раз.

– Когда вы узнали, что Грета – дочка известного в России бизнесмена?

– Как-то раз… Летом.

– После этого разговора, я думаю, вы с матерью отстали от Греты и уже не пытались устроить ее официанткой в «Балканы»? Или посудомойщицей, или поломойкой?

Горги вспотел. Ему захотелось домой, встать под душ.

– Да, мы понимали, что ей не надо работать. К тому же у нее же есть специальность. Она занимается ландшафтными проектами. Если бы она захотела, то нашла бы себе работу в Варне или в Софии. Или же открыла бы здесь свой офис.

– На какие деньги были куплены апартаменты? Причем одни – в районе «Кристалла», а другие – у «Русского памятника», то есть в самом центре города?

– На деньги моей жены.

Хотя бы этот ответ дался ему легко. Ведь он говорил чистую правду.

– А что вам известно о вилле в Краневе?

– Какой еще вилле?

– Разве ваша жена не собиралась покупать виллу в Краневе?

– Не знаю. Она мне ничего об этом не говорила…

– Господин Ангелов! Мы просим вас оставаться дома и никуда не выезжать из Шумена. Держать телефон включенным. Как только придут результаты экспертизы, мы обязательно вызовем вас для дальнейшей беседы. Да, и еще. Когда ваша мать вернется из Турции, позвоните мне. Я должен с ней побеседовать.

* * *

Лицо было мокрым от слез. От мокрого снега. От того, что небо опрокинулось и поменялось местами с землей. Горги казалось, что и он сам опрокинулся. Что все в нем – наоборот. Голова кружилась. «Горги, ты просто голоден» , – сказала ему откуда-то сверху Магдалена.

Он вошел в маленький дешевый ресторан, заказал куриный суп. Сейчас, когда рядом с ним не было ни полицейского, ни следователя, ни Магдалены, которая всегда была его тенью, он мог дать волю своим чувствам. Достав большой носовой платок, он, зажав им лицо, разрыдался, отвернувшись к стене. Он знал – его никто не видит и не слышит. В эту минуту до него нет дела абсолютно никому…

В ресторане было шумно, играла музыка, в окна барабанил дождь. Все были заняты едой или друг другом. Молоденькие девчонки, распахнув меховые курточки, ели горячую картошку, запивая ее пивом, их худенькие пальчики со свежим маникюром в перерывах между едой сжимали тоненькие сигаретки. Две молчаливые пожилые женщины, расстегнув плащи, ели суп; мужчина и женщина, видимо сильно проголодавшиеся, поедали горячую фасоль. В ресторане было душно, сильно пахло пряностями. Над головами посетителей плавал сигаретный дым. Две проворные официантки в коротких юбках и одинаковых черных шерстяных колготках, подчеркивавших стройность их ног, носились по залу с большими тяжелыми подносами. В углу, под разросшейся монстерой, сидела женщина-администратор, перед ней стоял фужер с красным вином, она с отсутствующим видом листала иллюстрированный журнал.

Магдалены нет и никогда больше не будет. Она, готовившая убийство Греты, погибла точно по ею же придуманному сценарию. Вот только кто подрезал тормозной шланг? Как все это вышло?! Почему следователь допрашивал его так, словно ему было что-то известно о готовящемся преступлении? Почему он как-то странно смотрел на него? И почему у него было такое непроницаемое лицо, будто он разговаривал не с живым человеком, скорбящим мужчиной, только что узнавшим о том, что погибла его жена, а с подлецом, с законченным мерзавцем? Это слышалось в тоне его голоса. Горги это чувствовал, а потому ему было особенно страшно.

Как теперь он будет жить? Как вернется в квартиру, где каждая вещь, каждый сантиметр пропитан запахом духов Магдалены, где на туалетном столике наверняка еще рассыпана ее пудра («Знаешь, Горги, хоть рассыпчатой пудрой пользоваться чрезвычайно удобно, она прекрасно ложится на мою кожу, но весь столик всегда в пудре…»). Обычно после того, как Магдалена заканчивала свой туалет, она отрывала большой ватный тампон и тщательно вытирала свой столик.

В ее спальне наверняка разбросаны ее вещи. Она никогда не отличалась аккуратностью. Считала, что у нее все должно быть под рукой. Туфли-лодочки рядком стоят под кроватью, а не в картонных коробках, как у Греты. На наволочке – следы розовой помады. Постель взбита, простыня наполовину сползла на ковер. Зеленые шелковые шторы плотно задернуты. В кресле ворохом свалены ее разноцветные сумочки. А Магдалены нет и не будет! Что теперь ему делать с ее сумочками? Выбросить их на помойку или раздать бедным у церкви? Или отнести их в ближайший магазин «втора употреба» («вторая нога, рука, задница?» – как любила шутить Магдалена)?

Почему он меньше всего думает о Грете, ведь она была его женой, он спал с ней, она по определению должна быть ближе ему? Быть может, потому, что он был уверен – если что-то и случилось с ней, то намного раньше, чем с Магдаленой, а значит, ее душа уже на небесах, давно, отлетела туда еще сутки тому назад…

Господи, какая глупость! А что, если она сейчас пьет кофе где-нибудь на Арбате, в Москве? Или покупает себе новую шубку на бывшем Калининском проспекте? Надоел ей болгарский муж, она села в такси, доехала до Варны, а оттуда самолетом – в Москву!

Однако в это ему верилось с трудом. Грета, как говорила Магдалена, – адекватная девушка. И если бы она приняла такое решение, то позвонила бы ему и сообщила о своем отъезде. Ведь в тот день они не скандалили, не ругались, не выясняли отношений. Хотя и понимали, что брак их дал трещину. Что в их отношениях появилось много фальши.

* * *

В дверях возникла знакомая фигурка. Такая знакомая, что Горги вздрогнул. Его словно током ударило. Худенькая женщина в белом плаще и черном шарфе. Ярко-рыжие волосы коротко острижены.

Горги закрыл глаза, и видение исчезло. Мари Аньес! Он все бы отдал, чтобы только это было реальностью! Чтобы в эту дверь на самом деле вошла она, села напротив него и, протянув руку, крепко схватила его за рукав. Потянула его к себе. И прошептала бы, глотая слезы: «Горги, как же я по тебе соскучилась…»

Вот кого он хотел бы сейчас увидеть. Вот в чье плечо – уткнуться. Мари Аньес!

Он судорожно принялся вытаскивать из кармана телефон. Какое счастье, что ее номер он сохранил, не стер, как ему советовала Магдалена!

Он так нажал большим пальцем на кнопку, что чуть не раздавил телефон. И замер. И сразу вокруг стало очень тихо. Словно все перестали говорить, жевать, шуршать салфетками и позвякивать вилками, даже дождь перестал барабанить по стеклам и с сигарет перестал падать пепел…

– Сeci?

– C’est I!

– Vous avez manqué?

– Je t’aime.

Она взяла трубку и ответила так поспешно, словно ждала этого звонка все эти месяцы. Словно эта фраза – «Je t’aime», «я люблю тебя», – была готова сорваться с ее языка в любое время дня и ночи. Несчастная, обожаемая им Мари!

– Par Marie, j’ai le malheur… J’ai le grand malheur. Je suis resté entièrement un. Ce m’est mauvais! J’ainsi ne me suis pas habitué! Ce qui à moi а faire? Ma mère périe! L’йpouse a disparu! Je crains, cela je qu’ils planteront, par Marie… Et… pardonnez-moi. Pardonnez, si vous puissiez. Je vous aime seulement. Seulement vous. Vous. ( Мари, у меня беда… У меня большая беда. Я остался совсем один. Мне плохо! Я так не привык! Что мне делать? Моя мать погибла! Жена исчезла! Боюсь, что меня посадят, Мари… И… прости меня. Прости, если сможешь. Я люблю только тебя. Только тебя. Тебя. )

И он отшвырнул от себя телефон, понимая, что голос Мари был наваждением, плодом его воображения, что его телефонный аппарат, этот мертвый холодный предмет, лжет ему точно так же, как лгала его мать, замутившая его рассудок своей болезненной любовью. Как Грета, клявшаяся ему в любви, а потом бесследно исчезнувшая и бросившая его на произвол судьбы! Как все эти полицейские и следователи, которые прожгли его своим презрением так, словно им было известно о нем больше его самого! Их молчание – это ли не ложь? Если ты что-то знаешь, скажи – прямо в лицо, глядя глаза в глаза! Зачем они мучают его? Что им известно о Грете?!

После супа он опьянел. Так всегда с ним бывало, когда он отогревался после мороза и насыщался. Глаза его слипались. Он вдруг понял, что в последнее время сильно недосыпает. Часто просыпается среди ночи и ищет Грету. Хочет ее обнять, прижать к себе, но вместо этого руки его хватают вязкую, прохладную темноту, пустоту. И подушка Греты – холодна.

Горги вышел из ресторана, пошатываясь, вяло обматывая на ходу шею шарфом. Этот шарф связала ему одна девушка, имени которой он даже не потрудился запомнить. «Потерявшая голову» – так называла ее Магдалена, даже не видевшая ее в лицо, но так часто говорившая ей грубые слова по телефону, отбривая ее попытки связаться с ним. Господи, как же ее звали? Какое-то очень простое имя… Кажется, Елена? Она ходила за Горги повсюду, поджидала его на лестнице, возле кафе или магазинов, где он бывал. Или присаживалась за соседний столик и заказывала себе кофе, чтобы просто находиться рядом с ним, видеть его. В первый раз он подцепил ее прямо на улице. Магдалены не было, она уехала в Грецию с очередным другом. Квартира была свободна для свиданий. Горги обращался с девушкой грубо, бесцеремонно. Даже не целовал ее. Повел себя, как животное. Перед тем как выставить ее за дверь, даже кофе не угостил. Переспал с ней, как сделал ей одолжение. Подарил себя. Разве что розовой лентой себя самого не перевязал.

А она была счастлива. Просто сияла! Говорила, что любит. В какой-то степени она была безумна. А однажды она подстерегла его возле подъезда и всучила ему пакет. И убежала. Больше он ее никогда не видел. В пакете он нашел шарф и большую плитку шоколада.

Он долго кружил вокруг дома, не решаясь войти. Ему казалось, что все, что произошло с ним в этот день, – ночной кошмар. Что этого просто не может быть. Невозможно такое, чтобы Магдалены не стало! Чтобы он не слышал ее голоса, не видел, как она, положив ногу на ногу, пьет кофе и курит, сидя у окна.

Когда совсем уже стемнело и он окончательно промерз, Горги нырнул в темный подъезд, поднялся к себе, открыл дверь, и первое, что он почувствовал, – запах матери. Аромат ее духов, ее кожи. Включив свет в передней, он обнаружил на вешалке ее плащи, куртки. Почему-то одежда, оставленная в квартире Гретой, не вызывала в нем таких сильных чувств, как вещи матери. Он повсюду ощущал ее присутствие. Разве что не слышал ее голоса. Но он словно бы знал, что она находится где-то совсем рядом. Если он в гостиной, значит, она либо в спальне – смотрит телевизор, либо в кухне – готовит банницу или жарит котлеты.

Он включил телевизор. Переключал каналы, пытался найти что-то такое, что хоть на минуту отвлекло бы его от этого кошмара. Но программы в тот вечер все подобрались таким образом, что повсюду была смерть. Фильмы, где герои либо умирали, либо стрелялись; передача о животных, где несчастной собаке делали полостную операцию; даже клипы песен известных групп все были о смерти, о горьких потерях… Повсюду ощущалось присутствие смерти.

Он не заметил, как уснул.

И не знал, сколько проспал.

– Джорджи! – вдруг услышал он тонкий и нежный голос Греты.

Она позвала его! Он резко оглянулся. Ему почудилось, что в углу кто-то притаился. За креслом. Там, где за торшером стоял футляр со старым немецким аккордеоном.

– Грета? – позвал и он, словно надеялся получить ответ. – Грета, где ты?

И, словно бы в ответ, с обыденным, бесцветным звуком зазвонил домашний телефон. Горги бросился поднимать трубку.

Это оказался следователь.

– Господин Ангелов? Не могли бы вы сообщить телефоны близких и родных вашей жены, Греты Ангеловой?

– Да… да, конечно. Зачем? Можно узнать зачем? Алло! Почему вы молчите? Что случилось? Что с моей женой?!

– Кажется, вам лучше знать, что с ней, – ответили ему на другом конце провода.

«Господи, – пронеслось у него в голове. – Для всех Грета погибла! В двух шагах от дома. Разбилась на бензиновой станции. В черной машине. Господи! Как же хорошо, что я не проговорился. Магдалена бы меня никогда не простила».

– Да, да… Понимаете, я немного не в себе…

– Понимаю. Скажите, вы сообщили ее отцу о ее смерти?

– Нет, еще не успел! – Он перешел на крик. От неожиданности. Почему, почему он держится так неестественно? Конечно же, он должен был сообщить о смерти Греты ее отцу. Немедленно! Сразу же после опознания. Он ведет себя, как самый настоящий идиот! – Знаете, мне как-то не верится, что она погибла. К тому же я… Я не могу! Пока не могу. Как я скажу, что ее больше нет? Что будет потом? Со мной?

– Да ничего не будет. Приедут ее родственники. Похоронят ее или скорее всего… Да нет, я просто уверен! Они перевезут ее тело в Москву. Вам, Горги, следует взять себя в руки и выполнить эту миссию.

– Но я не могу. Не могу!

Как же объяснить этому тупоголовому следователю, что он не может вот так взять и вызвать сюда ее отца, не будучи уверенным в том, что Грета действительно мертва? А что, если через пять минут откроется дверь и она вернется? На волосах ее заблестят нерастаявшие снежинки. А лицо, разрумянившееся от холода, будет нежным и красивым, как тогда, когда он увидел ее впервые…

– Вы поймите, она – дочка известного в России человека. Она не простая девушка!

– Вы что, боитесь?

– Да. Боюсь! Боюсь, что не в силах буду вынести его упреки, мол, не сберег дочку… На самом же деле – не сберег!

– Но вы ни в чем не виноваты. Успокойтесь. Несчастный случай… Да, кстати, по предварительным данным, с машиной все было в порядке. Мы подозревали, что у нее возникли проблемы с тормозами. Но – нет, ничего подобного. Да и судебный медик сказал, что все дело в самой Грете.

– Что это значит?! – Горги напрягся так, что пальцы, которыми он сжимал трубку, побелели.

– Похоже, с ней случился инфаркт. У нее когда-нибудь болело сердце?

У Магдалены болело сердце. И она принимала горстями таблетки. Но не всегда. А лишь когда прихватывало. Ну, вот и все объяснение! Магдалена села в машину, завела мотор – и умерла. Прямо в машине. Уснула навеки, нисколько не заботясь о том, что машина летит прямо на бензиновую станцию…

Но сейчас главное – не проговориться. Ведь речь идет не о Магдалене, а о Грете!

Если он сейчас поспешно скажет, что да, у Греты было больное сердце, что последует за этим заявлением? А вдруг это всего лишь дешевая провокация и в полиции знают, что тело принадлежит не Грете, а зрелой женщине? Как ему себя правильно повести, что сказать? Горги выбрал нейтральный ответ.

– Понимаете, мы с Гретой прожили вместе всего несколько месяцев, и я не мог бы сказать, что у нее больное сердце. Может, она это от меня скрывала? Хотя иногда она и принимала какие-то таблетки, но я думал, что это противозачаточные средства…

Вот так-то будет лучше! Если обман раскроется и Горги предъявят обвинение во лжи, то он скажет, что на трупе были украшения его жены. Мол, женщины нередко менялись своими украшениями. А что еще ему сказать? Все горит, кроме металла. И если сгорели ее волосы и кожа, одежда и обувь, то золото и серебро сохранились. Вот и этот православный, очень красивый крест, который Грета подарила Магдалене. Если эксперт поработает над цепочкой и подвеской, то выяснит, что золото действительно русское, с соответствующей оригинальной пробой.

– Георгий, у меня сейчас много работы, – вдруг сказал следователь, – но в четыре часа я буду у вас. Мне просто необходимо кое-что выяснить.

– Хорошо, я буду дома.

Горги понял, что следователь не сказал ему что-то важное. Причем настолько важное и серьезное, что даже не хочет упоминать об этом по телефону. Или он не желал этого делать при свидетелях.

Что теперь ему делать? Как жить дальше?

Два часа дня.

Горги обошел квартиру. Несмотря на то что день был в самом разгаре, квартира выглядела, как если бы еще стояло раннее утро или сгущались сумерки. На всех поверхностях словно лежал серый декабрьский налет. На каждой вещи – на постельном белье, на чашках, на мебели, на занавесках…

Не было сил застелить постель. Горги поплелся в кухню, налил в кофейную машину воды, положил в металлическую чашечку кофе и уплотнил ее специальным приспособлением. Поставил большую чашку под краник и стал ждать, когда вода закипит и из трубочки польется ароматная горячая жидкость. Он жаждал этого аромата, который всегда теперь будет напоминать ему о матери. Вот так же они каждое утро вдвоем (пока в их жизни не появилась Грета) варили себе кофе. Магдалена пекла тосты.

Горги достал хлеб, включил тостер. «Жизнь продолжается, – убеждал он себя, чтобы окончательно не свихнуться. – Я должен пить кофе, есть тосты, курить, спать, мыть посуду, пылесосить, смотреть телевизор, пить пиво в баре под звуки футбольного матча, любиться с девчонками, покупать себе еду, мыть голову, бриться, стричь ногти…»

Хруст хорошо прожаренного тоста и вкус горячего кофе привели его в чувство. Он должен подготовиться к визиту следователя. Итак. Мать его укатила с любовником в Турцию…

Стоп! Почему не звонит господин Милчев, друг Магдалены? Ведь Магдалена не пришла на свидание, следовательно, она не поехала с ним в Турцию. Где же он?

И тут до Горги дошло, что он ведет себя неестественно. Ведь если погибла Грета, то он в первую очередь должен оповестить о ее смерти ее отца и брата в Москве – и непременно свою собственную мать!

Горги схватил телефон и набрал номер Милчева.

– Господин Милчев? Это Горги, сын Магдалены… Знаете, у нас несчастье… Телефон мамы не отвечает, а я должен сообщить ей о смерти Греты.

– Горги? Что ты такое говоришь?! Грета! Что с ней? – У Милчева был низкий жирный басок. Это был интеллигентного вида, солидный мужчина, с густыми – соль с перцем – волосами, предпочитающий в одежде молодежный стиль. Бизнесмен, собственник двух отелей в пригороде Варны, на море, владелец завода бетонных изделий. Вдовец, он был влюблен в Магдалену и ужасно ревновал ее к ее остальным приятелям. Возможно, в самое ближайшее время он и сделал бы ей предложение, подумалось Горги.

– Она погибла. Села в машину, ей сделалось плохо с сердцем, и она на полной скорости врезалась в нашу бензиновую станцию…

– Боже! Да, я слышал, что там произошла катастрофа… Но я не знал, что это Грета! Бедная девочка! Какое несчастье, Горги! Так что ты говоришь про маму? Ее телефон не отвечает? А где она вообще?

– Как где, господин Милчев… Она же с вами собиралась в Турцию… Разве она не с вами?!

– Нет. – Это короткое «нет» было произнесено с такой горечью и разочарованием, что Горги сам чуть было не поверил в то, что Магдалена променяла Милчева на какого-то другого, более богатого и перспективного мужика. Что она жива-здорова и сейчас пудрит нос (или курит) либо отдыхает в каком-нибудь отеле или на квартире у своего очередного любовника.

– Но она сказала, что поехала к вам!

– Я ждал ее до позднего вечера. Звонил ей, но она отключила телефон.

Сама смерть отключила ее телефон, подумал Горги.

– А ты не знаешь, где она может быть? – униженным тоном спросил Милчев, и Горги даже представил себе его порозовевшее от смущения, гладко выбритое лицо.

– Вы, должно быть, знаете мою мать. Она никогда никого не оповещает о своих перемещениях. Это ее жизненное правило.

– Я вижу, тебе сейчас нелегко, сынок… Эх, Магдалена-Магдалена… Не знаю, чего она хочет! Если я могу тебе чем-то помочь…

– Нет-нет. Я сейчас позвоню в Москву, своему тестю, и он приедет сюда, все уладит. Думаю, он заберет тело Греты домой, там и похоронит ее. Не представляю только, как я посмотрю ему в глаза…

– Ничего, сынок. Как-нибудь переживете. Это судьба. И надо же было ей проделать такой длинный путь, чтобы умереть вдали от родины… Бедная девочка!

Следующий звонок ему следовало сделать своему тестю. Горги открыл свою записную книжку и вдруг понял, что у него нет и никогда не было номера телефона Михаила Ильича Перминова. Ни телефона брата Греты – Ильи. Что все это было записано в телефоне самой Греты. А Грета – исчезла.

Может, и хорошо, что у него нет номера тестя? Вот что бы он ему сейчас сказал? «Ваша дочка разбилась на машине, насмерть. Сгорела». Так, что ли? А вдруг она все же жива?!

Время тянулось невыносимо медленно. Горги собрал грязное постельное белье с их супружеского ложа и сунул его в машинку. Засыпал порошок, включил. Хоть какое-то движение. Какая-то работа делается.

Зашел в спальню к матери. Открыл шкаф, достал два комплекта белья – для своей кровати и для постели матери. Грязное белье матери отнес в ванную комнату и засунул в корзину. Вот так.

Захотелось какой-то чистоты.

Горги помыл посуду. Нашел тряпку, смочил ее водой и протер везде пыль. Хотел было полить цветы, да потом вспомнил, что цветов в этой квартире нет. Они были на той квартире, которую они с матерью снимали прежде и куда он впервые привез Грету. Цветы в их доме как-то не приживались. О них часто забывали, и они словно бы в отместку хозяевам желтели и умирали.

Здесь же не было и намека на растения. Словно никто не хотел заранее брать на себя ответственность за смерть цветов. Или же… Или же никто не собирался задерживаться здесь надолго. Ни мать – она, как теперь он уже понял, строила какие-то планы относительно господина Милчева. Ни Грета, которая вообще бросила его, исчезла, растворилась в декабрьском мокром снегу, как кусок сахара, опущенный в чашку с кофе.

Да и была ли она вообще?

Когда в дверь позвонили, Горги дремал на диване с телевизионным пультом в руке. Рука непроизвольно дернулась и сжала пульт. Горги встал и пошел открывать. Явился следователь, Александр Николов.

– Проходите, пожалуйста… Кофе?

– Да, если можно. У меня сегодня тяжелый день.

Николов не сводил с Горги глаз.

– Садитесь, пожалуйста, – неловко сказал тот.

Горги усадил следователя в гостиной за стол и отправился в кухню – варить кофе. Когда он вернулся, Николов просто прожег его своим взглядом.

Горги уселся напротив него и, не глядя, принялся бросать в свою чашку кубики рафинада.

– Что случилось? – наконец спросил он.

– На побережье, в Каварне, нашли сгоревшую машину, зарегистрированную на имя Греты Ангеловой. В машине – еще один обгоревший труп. Вот так, господин Ангелов.

– Машину? Какую машину?!

– Красный «Ситроен». С вашим шуменским номером. Может, это все-таки на ней уехала ваша жена позавчера после обеда?

Горги смотрел на следователя, точнее, на его плечо, но видел только сложное плетение шерстяных ниток его свитера.

– Я не понимаю… Но Грета же… Она погибла… на черной машине… вчера…

– А уж я-то вообще ничего не понимаю! Вы опознали тело своей жены – вчера. Это ведь была Грета?

– Ну да… Вы же сами видели, что стало с ее телом, с лицом… К тому же кто еще мог находиться в нашей машине, как не она?! Моя мать уехала в Турцию, она собиралась туда с господином Милчевым…

– С Пламеном Милчевым? – Брови следователя поднялись.

– Ну да… Я даже могу сообщить вам его телефон.

– Я лично знаком с господином Милчевым, – не без гордости сказал Николов.

– Он собирался, точнее, собирается сделать моей маме предложение, – густо покраснел Горги, понимая, что он проговорился, отозвавшись о матери в прошедшем времени.

– Но кто же тогда был в красном «Ситроене»? На девушке, сгоревшей вместе с этой машиной, тоже украшения с русской пробой. Если предположить, что там, в Каварне, погибла именно Грета, то ответьте мне на такой вопрос: а что она могла делать в этой самой Каварне?

Грета

Мы с отцом проговорили не один час. В гостиничный номер нам трижды приносили кофе. Потом позвонил Илья и сказал, что он вылетает из Москвы и будет в Варне через три часа.

– Грета, ложись, отдыхай, а у меня еще есть здесь дела, позже я поеду встречать Илью в аэропорт.

– Папа, какие дела? У тебя не может здесь быть никаких дел! Скажи честно, ты собираешься в Шумен?

– А ты как думаешь? Должен же я предстать перед полицией. Пусть они расскажут мне о том, кто погиб в черной машине, а потом – кто был в красной… думаю, информация уже дошла до Джорджи. Мне надо и с ним тоже встретиться. Посмотрю, как он себя поведет. Да и со свекровью твоей тоже неплохо бы увидеться.

– Но цель-то у тебя какая?

– Дать твоим родственничкам хорошую эмоциональную нервную встряску, после чего сказать, что ты жива, собираешься с ним разводиться, и первое, что он должен сделать, – это продать мне те две квартиры, которые ты этим двум свиньям купила. Молчи, Грета! Я знаю, что ты хочешь сказать. Мол, не стоит связываться с квартирами? Я понимаю тебя. Если бы у нас был обыкновенный развод, то – да, мы оставили бы им эти апартаменты, как они их называют, и дело с концом. Но они собирались убить тебя, понимаешь? К тому же это из-за них ты влипла в историю, которая вообще реально грозит тебе тюрьмой! Ты сожгла чужой труп! И это удивительно, что родственники Сабины так легкомысленно к этому отнеслись и простили тебя.

– А ты еще не понял почему?

– Догадываюсь…

– Правильно. Я сказала, что согласна купить виллу Николая за полмиллиона евро.

– А тебе действительно так понравилась эта вилла? Может, все-таки лучше где-нибудь в Италии? Или в Испании… В Греции тоже есть просто чудные места. Ну что ты так на меня смотришь? Ладно. В Каварне так в Каварне. Как хочешь. Но ты не боишься, что тебе все в этом доме будет напоминать о пережитом кошмаре? Обычно люди поступают совсем наоборот. Стараются избегать тех мест, где им было плохо.

– Этот дом приютил меня.

Я не знала, как объяснить отцу, что мне хочется, ну просто очень хочется заполучить именно этот дом.

– Ладно, поговорим позже. А сейчас мне пора. Ты отдохни еще немного, потом позавтракай и дожидайся меня. Надеюсь, в мое отсутствие ты больше не наделаешь глупостей?

Когда я уверилась в том, что он действительно уехал вместе с Василием и телохранителями, я покинула гостиницу, взяла такси и помчалась в Каварну. Для полноты картины происшедшего мне не хватало главного звена. Я это чувствовала. Я не понимала, почему Николай с Розалией отпустили меня. А что, если я своим присутствием… У меня голова кружилась от самых невероятных предположений, сомнений… А еще – меня терзало любопытство.

Надо ли говорить, что я помчалась на их виллу! По пути я меняла машины такси. До самой виллы я добиралась уже пешком, старалась находить такие дорожки и тропинки, так срезать путь, чтобы меня увидело как можно меньше людей.

Моему удивлению не было границ, когда я, приблизившись к вилле, поняла, что в ней кто-то есть! Входная дверь была приоткрыта и словно звала меня зайти туда. Страха не было. Я понятия не имела, кого там встречу. Хотя скорее всего Николая или Розалию. Вот только непонятно, что им там делать. Ведь их цель – поймать убийцу Сабины на живца. То есть сделать так, чтобы преступника, вернувшегося на место преступления, схватили и разоблачили. Так, может, все это уже и свершилось? Предположим, Розалия, действуя по заранее намеченному ими плану, разгуливала целое утро по Каварне, и убийце об этом стало известно. И он, чтобы убедиться в том, что Сабина действительно жива, приходит на виллу, не обнаруживает ее труп… Может, он радуется этому обстоятельству, а может, наоборот, боится, что теперь она заявит в полицию на него, скажет, что ее собирались убить?

Я бесшумно вошла в дом, постояла некоторое время в холле, вслушиваясь в тишину. Потом мне показалось, что я различаю чьи-то голоса. И тут же я явственно опознала звук мотора подъезжавшей к дому машины! Она остановилась у ворот. Это было несомненно! И почти сразу же где-то в доме раздались чьи-то шаги, зазвучал прежде незнакомый мне голос. Он принадлежал женщине. Я забилась в темный угол за вешалку с пальто и дождевиками. Замерла.

Шаги приближались, голос стал громче.

– Иду, иду… – говорил кто-то.

И я увидела ворвавшуюся в холл из глубины дома женщину, говорившую по телефону. Красивая блондинка, во всем черном. Лицо бледное, ни грамма косметики. Глаза горят, губы сжаты. Она выбежала на крыльцо, и через мгновение до меня донесся ее радостный возглас, потом – голоса…

– Господи, наконец-то! Как же я рада тебя видеть, моя дорогая! Дай-ка я на тебя посмотрю!

А это – голос Розалии! Две женщины появились в холле. Они шли обнявшись. Розалия и блондинка.

– Сабина, как ты? Я чуть с ума не сошла! Главное, что ты жива, жива! Ты не представляешь себе, сколько тут всего произошло, пока мы с тобой не виделись!

– Почему же… Представляю! Эту девушку нам просто бог послал!

У меня волосы зашевелились на голове. Сгоревшая Сабина стояла в двух шагах от меня и обнималась со своей сестрой Розалией! Единственное, что роднило ее с той девушкой, чей труп я обнаружила в кладовке, были длинные белые волосы. Еще, правда, рост, фигура… Но в Болгарии почти все девушки – высокие и стройные.

Я была окончательно сбита с толку. Тогда чей же труп я здесь нашла?! Кто кого убил?! Непонятно! Там ведь действительно лежал труп! Уж я-то ошибиться не могла!

Я представила себе лицо отца в момент, когда я рассказываю ему об этом открытии! Сабина жива, значит, мне вообще больше не о чем волноваться.

Сестры прошли в дом, и я крадучись двинулась за ними, рискуя быть замеченной.

Меня чуть не обнаружили, когда Розалия неожиданно повернула обратно, выбежала из дома и вернулась уже с большой дорожной сумкой. Я успела проскользнуть в укрытие – это было небольшое углубление в стене короткого коридора, где стояла мощная монстера. Мясистые плотные листья огромного растения скрывали меня, я же могла оттуда видеть в приоткрытую дверь кухни все, что там происходило. И, конечно же, я слышала каждое произнесенное ими слово!

– Где Борис? – спросила Розалия. – В Каварне?

– Нет, он ждет меня в Варне. У нас самолет вечером.

– Ну и хорошо… Правда, я не одобряю вашего союза, но раз уж так все вышло… Желаю тебе, сестренка, счастья! Николай – хороший человек, и ты это прекрасно знаешь. Но раз нет любви, зачем мучиться? Ты и так сколько лет пыталась полюбить его…

Сабина, варившая на плитке кофе, вдруг села на стул и расплакалась.

– Не плачь, милая, – Розалия обняла сестру за плечи. – Не плачь… Все будет хорошо.

– Мне надо взять себя в руки. Расскажи мне все по порядку. Что здесь произошло после того, как я привезла Галю сюда?

– Думаю, это было твоей ошибкой… Хотя я тоже не представляю, где еще ты бы могла ее спрятать.

– Понимаешь, если бы я все рассказала Борису, он нашел бы в Варне укромное место. Но ее труп быстро обнаружили бы. Да и вообще, это было рискованно. Поэтому я решила действовать самостоятельно.

– Расскажи мне еще раз, как все это случилось.

– Она позвонила мне и попросила приехать в наш бар. Борис как раз был на работе. Галя заявила, что ей надо сообщить мне что-то важное.

– Мне кажется, я знаю даже, что именно. Вероятно, она поставила ультиматум Живко: или он остается с женой, и тогда Галя уезжает в Софию, или же он разводится с ней и женится на Гале.

– Да, думаю, именно об этом она и собиралась мне рассказать. Они с Живко встречались два года. Он постоянно кормил ее обещаниями. То говорил, что ему нужно подкопить денег, чтобы отремонтировать бар, то придумывал, будто бы его жена – беременная… Словом, время шло, а он так ничего и не предпринимал. И бар свой отремонтировал, и дела его пошли в гору. Он нашел таких отличных музыкантов, там каждый вечер звучала живая музыка…

– Да я знаю!

– Галя стала пить. Начала с мартини, потом перешла на более крепкие напитки. А потом, совершенно неожиданно, жена Живко купила ему новую машину! Ее отец дал им денег. Понятное дело – после такого подарка кто станет разводиться? Я говорила Гале – бросай ты этого Живко, он все равно никогда не женится на тебе. Но она хотела скандала, хотела разрушить эту семью, хотела…

– Да она просто хотела насолить Живко напоследок, перед тем как уехать в Софию и начать новую жизнь! А перед этим Галя решила с тобой посоветоваться, так? – спросила Розалия.

– Думаю, так. – Я увидела, как Сабина кивнула сестре.

– И что было потом?

– Ничего. Я приехала, хотела попасть в бар, но он оказался закрытым. Я обогнула здание и вошла через черный ход – через кухню. Я была уверена, что найду Галю без чувств, пьяную, и Живко попросит меня отвезти ее домой.

– Который час тогда был?

– Двенадцать.

– Так поздно?

– Да, она позвонила мне, когда уже пробило одиннадцать.

– Почему в баре никого не было?

– Думаю, Живко закрыл его пораньше. Возможно, он чувствовал, что назревает скандал. Люди, работавшие в баре, не промолчали бы, обо всем доложили бы его жене.

– И что потом?

– Когда я вошла в бар, там было очень тихо и как-то слишком темно. Только за стойкой горела лампа. Живко я нашла в подсобке, мертвецки пьяного. Он лежал на каком-то тюфяке, совершенно бесчувственный, и стонал. Я разбудила его. Спрашиваю: где Галя? И тогда он, открыв на мгновение глаза, сказал, что он убил ее! Бутылкой ударил ее по голове! И жизнь его теперь кончена. Он мямлил что-то о том, что он не мог допустить, чтобы супруга узнала о его связи с Галей, а Галя собиралась пойти к нему домой, поговорить с его женой… Словом, я думаю, дело было так: Галя напилась и накинулась на Живко. Вероятно, она кричала, что сейчас же пойдет к нему домой и все расскажет его жене. Она, мол, не намерена уезжать отсюда просто так, не отомстив Живко за его вранье. Возможно, Живко и сам тогда крепко принял на грудь, они оба распалились, Галя бросилась на него с кулаками, дала ему пощечину – она ведь раздавала пощечины налево и направо! Думаю, в один из таких моментов Живко схватил бутылку и ударил Галю по голове. И убил ее. А когда он понял, что натворил, – сам напился и начал прощаться с жизнью…

– А где же была Галя? – взволнованно спросила Розалия.

– Ее тело я обнаружила между столиками. Она была уже мертва.

– И что было потом?

– Потом я вылила на голову Живко ведро ледяной воды, чтобы он хоть немного протрезвел. Я сказала, что мне нужны деньги – я все-таки приняла решение уйти от Николая… Он знал нашу историю, знал, в каком аду я живу. Словом, я заявила, что избавлю его от трупа и буду обо всем молчать. А он за это отдал мне все наличные. Не так уж много, но около двух с половиной тысяч евро в его сейфе нашлось.

– И ты привезла Галю сюда?!

– Ну да! Положила ее в кладовке, потом собиралась найти какую-нибудь старенькую машину и сбросить ее на камни… Чтобы Николай подумал, что это я. Надела на нее свои украшения, куртку, сапоги…

Я чихнула. Тихо, но все равно – чихнула. И замерла.

– Тсс.. Роза, ты слышала? Похоже, кто-то чихнул!

– Нет-нет, тебе абсолютно нечего бояться. Николай сюда не приедет. Я подсыпала в его липовый чай снотворное. Пусть он спокойно поспит. Вот, я привезла тебе твои вещи, даже консервы положила в сумку, мало ли что… Вы вообще-то куда направляетесь?

– В Грецию. У Бориса там живет брат, он держит заведение. Буду изображать там Галю!

– Значит, ты собираешься жить по ее документам?

– Ну да. Она вроде бы жива… А Сабина Петкова сгорела в машине. Действительно, кто бы подумал, что эта русскиня заявится в наш дом и обнаружит труп Гали?! Это же просто невероятная история! А с ней что теперь будет?

– С ней вообще все очень странно… Мы тут разыгрываем историю, что в красном «Ситроене» сгорела как раз эта русскиня, Грета Ангелова, ведь это же ее план, ради него она все и проделала. Мы ломаем голову над тем, как же сдержать свое обещание и довести все до конца – чтобы арестовали ее мужа, который готовил покушение на нее. А сейчас нам нужно, чтобы в красной машине сгорела ты, то есть Сабина. Чтобы Николай вообще забыл о тебе! Что делать?

Я достала свой телефон и позвонила Розалии. Не хотелось мне выходить из своего укрытия и пугать девушек.

– Розалия? Это Грета.

– О, здравствуй, Грета! Как дела?

– Я еду в Каварну.

– Да? Ну… – Она старалась быть вежливой. – Хорошо, приезжай.

– Вообще-то я уже в Каварне.

– Тебе никто не открыл? Знаешь, Николай спит. Он так устал. – Разговаривая со мной, она так яростно жестикулировала и гримасничала, что я поняла, как ей тяжело общаться! Она пыталась на ходу определиться, как себя вести и что говорить.

– Розалия, я стою в двух шагах от тебя. Я уже на вилле. Просто я не хотела тебя пугать.

Я отключила телефон. Увидела, как Розалия медленно поворачивается и смотрит почти прямо на меня, куда-то в пространство.

Я вышла из своего укрытия. Улыбнулась, причем широко, дружелюбно, во весь рот – нарочно, чтобы избавить всех нас в дальнейшем от напряжения при общении. Чтобы расположить к себе Розалию и обалдевшую от такого поворота событий Сабину.

– Сабина, привет! Рада, что ты жива. Извините, но я все слышала. Я буду молчать, потому что в моих же интересах все держать в тайне. К тому же мне тоже есть что скрывать. Скажу сразу: теперь нет никакой необходимости кому-то доказывать, что в красной машине якобы разбилась Грета. То есть я. «Мой труп» уже опознан в Шумене. Сгорел в черной машине. Так уж случилось… На самом деле я не знаю, кто там был. Да это и не важно! В сущности, рано или поздно мне же все равно нужно будет объявиться – живой. Главное для меня – развод! К тому же, если в черной машине сидел кто-то посторонний, кому Джорджи помог отправиться на тот свет вместо меня, тогда уж моему мужу точно не отвертеться… Я не кровожадная. Вот заставлю его вернуть купленные мною квартиры и дать мне развод – и постараюсь забыть его, как страшный сон. Вот! Это все, что я хотела сказать…

Сабина смотрела на меня, как на привидение. Потом ее словно бы отпустило, я увидела, как она расслабилась и покачала головой:

– Розалия, где ты нашла эту драгоценность?! Грета, ты просто сокровище! Вот всегда я любила русских! За их открытость, прямоту! А еще ты – очень смелая! Отчаянная! Почти как я!

– Хочу предостеречь тебя… Я поняла, что ты собираешься куда-то в Грецию с мужчиной, Борисом. Может, тебе лучше отправиться туда одной? Совсем одной? Как ты понимаешь, я с недавних пор не доверяю мужчинам. Мой Джорджи казался мне просто ангелом…

– Борис не такой!

Я пожала плечами. Когда женщина влюблена, она не реагирует на подобные предупреждения. Думаю, они ее только еще больше распаляют. Она мысленно на какие-то мгновения как бы прощается со своим возлюбленным. Примеривает на себя ситуацию, когда она, послушавшись советчика, остается одна. И потом, испугавшись этого воображаемого одиночества, начинает любить своего мужчину еще больше…

– Ну и хорошо, что не такой, – снова улыбнулась я. – Розалия, ты уж извини, что я к вам вторглась… Мне не терпелось посмотреть, чем же все закончилось.

– Ладно, Грета, проходи, не стой у дверей. Садись, будем пить кофе.

– Ну какая же скотина твой муж! – придя в себя, говорила спустя какое-то время Сабина. – Ты ему накупила квартир, а он решил тебя убить! Просто неслыханно! Ты его любила, наверное?

– Да, любила. Хотя, теперь я понимаю, что любовь – это очень опасное чувство. ОЧЕНЬ ОПАСНОЕ ЧУВСТВО, – произнесла я чуть ли не по слогам. – И мне хочется сейчас трубить об этом на весь свет, честно! Мне кажется, что я просто сошла с ума из-за Джорджи. Во-первых, он вовсе никакой не Джорджи, а Горги. Но он, девочки, так красив, так божественно красив, что это имя – Горги – совершенно ему не подходило. Я заидеализировала его так, что мне сейчас просто стыдно… Никак не пойму, что я в нем нашла? Кроме красоты – ничего.

– А в постели? – спросила Сабина. Она курила и внимательнейшим образом слушала меня. – Каким он был в постели? Зачем-то ты ведь променяла родину на другую страну, все бросила и приехала сюда?

Я почувствовала, что краснею.

– Поверьте мне, и постель приедается. И когда ты видишь, что твой мужчина – бестолковый, ничего не умеет и не хочет ничему учиться, когда он просто как животное, и любви-то уже не хочется… Ничего не хочется! Мы только и делали, что ели и спали. И это, в представлении Джорджи и Магдалены, была настоящая жизнь. Мы обленились окончательно. Даже животные так не живут! Разве что собаки или кошки, которых любящие хозяева кормят с утра до ночи. Я чуть не отупела от этого образа жизни! И еще. Они постоянно пьют кофе и курят, курят…

И тут я снова покраснела, невольно проследив взглядом, как Сабина стряхивает пепел. Следом это проделали я и Розалия. Мы все трое расхохотались.

– Сабина, может, тебе есть о чем задуматься? – вдруг сказала Розалия сестре. – Что представляет собой твой Борис? Насколько хорошо ты его знаешь? Он хотя бы каким-нибудь образом продемонстрировал тебе свое желание заботиться о тебе, содержать тебя, помогать тебе во всем? Где ты его видела, кроме его бара и спальни в гостинице? Выпили – переспали. Вот и все! Даже деньги для вашего так называемого побега именно ты раздобыла. Я имею в виду Галю. А если бы полиция остановила тебя в тот момент, когда ты перевозила ее труп в Каварну? Тебя бы посадили, это факт!

– Знаю, – как-то грустно произнесла Сабина. Вообще-то выглядела она довольно решительной, сильной женщиной. И все равно я, как могла, отговаривала ее от этой затеи – отправиться за границу по чужим документам.

– Представь себе, что кто-то когда-то заметит, что ты и Галя – отнюдь не один и тот же человек. Что вы – разные. Или вдруг вскроется, что Галя взяла кредит в банке, а вам с Живко ничего не было об этом известно? Или она вообще совершила какое-нибудь преступление! Или у нее на стороне есть ребенок, а то и два, три… Что ты знаешь про Галю?

– Ничего особенного. Она была сервитеркой (официанткой) в баре Живко. Приехала из Софии, где тоже работала официанткой…

– И все? Думаю, этого маловато для того, чтобы тебе стать ею. Ты, наверное, еще не поняла, что тебе, если ты собираешься жить по ее документам, предстоит до конца своих дней быть Галей такой-то… зачем тебе это надо?! Не проще ли просто уничтожить ее бумаги и спокойно объяснить Николаю, что ты хочешь развода? Зачем использовать такие экстремальные способы, чтобы изменить свою жизнь? К тому же представь себе такую ситуацию: вы с Борисом поссорились. Это сейчас тебе кажется, что вы никогда не поругаетесь. Если, к примеру, он тебе изменит, тебе тогда вообще захочется его убить, зарезать, пристрелить… Ревность – это очень сильное чувство! Или, наоборот, он станет тебя ревновать ко всем подряд, тем более что ты – девушка очень красивая. А ты будешь зависеть от него из-за того, что он слишком много знает о тебе. Больше того, вдруг он станет тебя шантажировать?

Сабина бросила на сестру умоляющий взгляд, мол, скажи, что этого не может случиться! Но Розалия лишь пожала плечами. Она была здравомыслящим человеком. А еще она любила свою сестру. Видно было, что она готова ради нее на многое.

– Сабина, как ты можешь заранее знать, что выкинет Борис? – продолжала Розалия. – Подумай сама. У него нет ни образования, ни специальности, ни работы – ничего! Только брат в Греции, который держит некое заведение. Что это за заведение? Барная стойка и три столика или роскошный дорогой ресторан? Да и при чем здесь вообще его брат? Ты ничего не знаешь об их отношениях. Начнете вы проживать твои деньги, которые ты «заработала», так сказать, у Живко. А что будет потом? Тебя поставят мыть посуду или разносить кофе в каком-нибудь задрипанном греческом кафе… потом к тебе начнут приставать. Борис примется ревновать…

– Ну да, а потом он меня прирежет и сбросит в море или прибьет, как Живко – Галю! – воскликнула Сабина.

Она хотела сыронизировать, но вместо этого случилось нечто другое. Мы все обменялись выразительными взглядами. Галя! Судьба Гали до этого момента никого не интересовала. Но ведь она тоже лишилась жизни из-за Живко – из-за мужчины, который в течение двух лет кормил ее обещаниями.

– Послушай, а ведь Живко – далеко не глупый парень и не бедный… Однако он так и не женился на Гале… – сказала Розалия. – Сабина, неужели тебе совсем не страшно?

– Послушай, я же собираюсь купить эту виллу, а она страшно дорогая! – попыталась привести и я свои доводы. – Думаю, Николай при разводе поделится с тобой, и ты сможешь поехать, куда тебе угодно, и открыть свой собственный бизнес. Купить ресторан на побережье. И ты уже сама выберешь, с кем тебе быть. Сабина, подумай хорошенько, у тебя еще есть время!

Сабина взяла очередную сигарету.

Горги (Джорджи)

Следователь уже ушел, а Горги так и не тронулся с места. Он сидел за столом, разглядывая копию письма Греты, которое она оставила в полиции перед тем, как отправиться на море. «…если со мной что-то случится, то во всем прошу винить своего мужа, Джорджи, и свекровь, Магдалену Ангелову… Я слышала, как они договариваются убить меня… Ими движет корысть…»

Горги обхватил ладонями щеки. Они горели. Это пламя перешло и на ладони, и теперь Горги казалось, что он и сам сейчас заполыхает, задымится и сгорит… Он провел рукой по ушам – они тоже были горячими.

Между тем в квартире было холодно. Кондиционер, работавший на полную мощь, не отапливал и половины гостиной. Горги принес из спальни электрический обогреватель, включил его, и тотчас же стеклянные трубки внутри его порозовели, а через несколько минут и вовсе загорелись ярким оранжевым светом. И от него пошло тепло. Горги подумал, что тепло – это и есть жизнь. Тепло не только физическое. Теплоты в отношениях – вот чего им не хватало с Гретой. Вот Магдалена относилась к нему тепло. Она просто обволакивала его своим материнским теплом! Он чувствовал это каждую минуту. Горячий кофе, который она варила для него по утрам, чистые выглаженные рубашки, взбитые подушки, тарелка дымящегося супа…

«Мама», – горячие слезы полились по его щекам, закапали на свитер. Как же ему не хватало сейчас Магдалены! Как бы ему сейчас хотелось, чтобы она появилась здесь, в комнате! Закутанная в теплую домашнюю кофту, стройная и красивая, она сидела бы с сигареткой в одной руке и чашкой кофе в другой и учила бы его жизни.

– Не отчаивайся, Горги, – вдруг услышал он, повернул голову и увидел ее – именно такой, какой и хотел бы увидеть. Ему даже показалось, что от ее кофты исходит легкий аромат духов. – Что ты смотришь на меня с таким удивлением? Ты же хотел меня увидеть, и вот я здесь…

Он смотрел на нее, боясь пошевелиться. Он не хотел, чтобы видение исчезло. «А потому, пока она здесь, – решил он, – я должен рассказать ей все, что узнал от Николова».

– Мама, мы все с тобой гадали, куда делась Грета. Ма, ты даже представить себе не можешь, что произошло! Ты же помнишь тот день? Шел дождь, он барабанил по стеклам, еще дул ветер, и окна наши просто сотрясались от его порывов. Ты же помнишь, помнишь тот день, когда ты послала Грету за пивом?

– Помню, конечно. И что? – Магдалена затянулась дымом. Горги заметил, что у нее розовые ухоженные ногти. И что она после своей смерти, по сути, не изменилась.

– Я не случайно говорю тебе про дождь и ветер. Дело в том, что, купив пиво, Грета вернулась домой. Но мы с тобой этого не услышали, понимаешь? У нее же очень мягкие, бесшумные кроссовки. Она вошла в прихожую как раз в тот момент, когда мы с тобой говорили о том, как лучше ее… убить… – Горги тихо-тихо прошептал последнее слово.

– Не может быть… – встрепенулась Магдалена, и с кончика ее сигареты упал серый столбик пепла. – Как? И мы с тобой ничего не слышали?!

– Нет, мы – ничего, а вот она услышала все. Вспомни, ты еще упрекала меня в том, что мне не хватает решимости перерезать тормозные шланги! Я сказал тебе, что это опасно, ведь если приедет ее отец, начнет настаивать на расследовании катастрофы и выяснится, что кто-то подрезал тормозные шланги ее «Ситроена», то подозрение в первую очередь падет на меня. И тогда я сказал тебе: «Лучше сделай это ты, мама». Помнишь, что ты ответила мне?

– Нет… – рассеянно произнесла Магдалена и пожала плечами, как если бы речь шла о чем-то несущественном.

– А я все помню. Ты сказала: «Бог с ними, с этими шлангами… Существуют и другие способы убийства. Яд, к примеру. Его можно подмешать в кофе, но сделать это надо не дома, а где-нибудь в кафе или в ресторане… Все нужно обдумать, Горги. Иначе мы снова останемся нищими! А я так привыкла к этой квартире! Мы здесь так хорошо все обустроили! Когда ее не станет, я непременно куплю посудомоечную машину… Жизнь так коротка, я не хочу доживать свой век в нищете…» Мама, ты представляешь себе, что все это услышала Грета?

– Горги, да не может такого быть! Подобное бывает только в кино. Когда герои разговаривают о чем-то важном, то непременно их подслушивает тот, кто не должен ничего знать… Но в жизни таких совпадений не бывает.

– Бывает! Как бывает и такое – когда убийца прячет труп и надеется, что его никто и никогда не найдет, потому что это лес, болото, или темное, заросшее кустами место в парке, или тихая заводь… Но труп все равно находят. И это удивительно! Словно тот, кто постоянно следит за нами сверху, все делает таким образом, чтобы тело обнаружили. И убийцу схватили бы…

– Горги! Не забивай себе голову всякой ерундой! Да даже если предположить, что Грета все это услышала, ну и что? Она же не записала наш разговор на диктофон. Это всего лишь произнесенные вслух слова, не более того.

– Я сказал тогда: «А тебе ее не жалко? Совсем? В сущности, она же не сделала тебе ничего плохого. Напротив – она купила тебе квартиру, и вообще, мы все эти месяцы жили, как у Христа за пазухой». И ты ответила мне: «Какой же ты у меня еще дурачок, Горги! Да, вот еще что… Помнишь мою сестру? Она умерла от обыкновенного перитонита. И в больнице к ней относились, как к нищей. Когда она умирала, к ней никто даже не подошел… Все тогда говорили – будь у нее страховка, за ней бы лучше присматривали… Муж бы занял денег, а страховая компания выплатила бы им все, что они потратили на лечение. Вот как бы уговорить Грету, чтобы и она застраховала свою жизнь?»

– Горги, почему твоя память сохранила весь этот разговор? И почему ты сейчас вспомнил об этом?

– А ты как будто не понимаешь… Ты вот только представь себя на месте Греты!

– Глупости! Я никогда бы не оказалась на ее месте…

– Почему? Разве ты не могла бы влюбиться и оказаться на чужбине, в чужой семье?

– Нет, почему же… влюбиться я могла бы и оказаться на чужбине – тоже. Но вот только выходить замуж за бедного парня, у которого за душой нет ни лева, я никогда не стала бы! Ты уж извини, Горги. Тем более за маминого сынка. Я удивляюсь, как это Грета не разобралась, что ты за человек. И почему она решила выйти замуж именно за тебя?

Горги смотрел на нее с ужасом. Словно это была не его мать…

– Ма, что ты такое говоришь?!

– Правду, Горги. Правду! И уж поверь, если бы у меня было столько денег, сколько у Греты, я никогда бы не стала покупать квартиры, находясь в браке. Это же полный идиотизм!

– Ма, она была просто очень доброй…

– Это не доброта, Горги. Она была полной дурой! Поэтому я советую тебе: хотя бы сейчас не останавливайся на достигнутом.

– Ты о чем?

– Что тебе сказал Николов?

– Он показал мне копию письма, которое Грета оставила в полиции. Ты пойми, когда она услышала о том, что мы с тобой собираемся ее убить, она была вне себя от ярости, обиды… Представляю, какие чувства она испытывала!

– Вытри сопли, Горги. Я с тобой не о том говорю! Что тебе сказал Николов? Что с Гретой?

– Она погибла в Каварне. Причем я так и не понял – как это могло произойти? Я же ничего не делал с ее тормозами…

– Да какая тебе разница?! – Магдалена потушила сигарету и достала новую. – Главное, что ее теперь нет в живых.

– Но получается, что нет двух Грет! – воскликнул Горги с горечью. – Что теперь будет?

– Во всяком случае, ты тут ни при чем. Понятно, что в черной машине погибла я, значит, в красной – Грета. Греты же не может быть две! – Магдалена как-то нехорошо рассмеялась, резким хрипловатым смехом.

– Но меня могут обвинить в том, что я нарочно опознал твой труп, как труп Греты!

– Ты был в шоке… К тому же на мне был крестик Греты. Горги, уж теперь-то тебе и вовсе не о чем беспокоиться! Нет ни Греты, ни меня. Ты теперь совершенно свободен и можешь спокойно пользоваться всем тем, что оставила тебе твоя покойная женушка.

* * *

Горги достал большой носовой платок, промокнул им мокрое от пота и слез лицо. Платок был несвежий, серый. Он брезгливо бросил его на пол.

В комнате столбом стоял сизый дым, но Магдалены уже не было. Она исчезла. Однако даже после ее исчезновения Горги не почувствовал себя свободным. Он знал, что мать не отпустит его и после своей смерти.

– Не отпущу! – раздалось откуда-то сверху.

– И не надо… – Он со вздохом поднял платок, засунул его в стиральную машину. – Постараюсь жить сам, один. Но все равно, я не ожидал от тебя, что ты такого мнения о своем сыне… что на месте Греты ты не вышла бы за меня замуж.

Он бормотал что-то обиженным тоном, потом понял, что никакой Магдалены в квартире, конечно, не было, просто это сказывалась его тоска по матери. Да он еще не оторвался от нее, и ему просто необходимо с кем-то поговорить, посоветоваться.

Еще он заметил, что даже представляя мать в своем воображении, он видит ее такой, какой она была на самом деле: практичной, рассудительной, холодноватой и эгоистичной. И все равно при мысли о ней ему становилось душно, тяжело на сердце, он пока еще не мог без нее обходиться, он любил ее так, как – он знал – никого и никогда он не полюбит. Пусть она такая – бессердечная, злая, такая, какой ее знают многие, – но для Горги она все равно останется самым близким человеком! И это даже несмотря на то, что он знал о ней нечто такое, о чем многие только догадывались… Да, она помогла отцу уйти, и на нее даже завели уголовное дело, да только никто ничего не мог доказать. Ну подсунула она ему не те таблетки… Перепутала! Каждый человек может перепутать! У нее всегда были сложные отношения с отцом. И он мешал ей жить так, как она хотела.

«Я не собираюсь думать об этом сейчас».

И вдруг он вспомнил, что рано утром ему надо ехать в Каварну – опознавать тело Греты. Еще одно опознание! Еще один обгоревший женский труп. Две близкие ему женщины – сгорели. Обе.

В дверь позвонили. Он открыл и увидел красивую молодую девушку в меховой куртке с капюшоном.

– Вы Джорджи Ангелов? – спросила она, откровенно разглядывая его.

– Да.

Он напрягся. Кто это? Чего она от него хочет? Может, это еще один следователь? Из Каварны, к примеру?

– Мне надо с вами поговорить по одному очень важному делу, – сказала девушка.

– Проходите, – вяло пригласил он ее.

– Меня зовут Райна, – девушка расположилась в кресле. Обувь она не сняла, и теперь с ее высоких сапог на ковер капала талая вода. Горги подумал: была бы мама дома, она непременно отчитала бы эту девицу. – Скажите, где Грета? Я звоню и никак не могу до нее дозвониться.

Он хотел сразу сказать ей, что Грета погибла, но тогда он не услышал бы, зачем эта Райна вообще к ним пришла. Поэтому он изобразил какой-то неопределенный жест, пожал плечами и вдруг услышал спасительное для себя предположение:

– Может, она в России?

– Да-да… у нее там дела, но она скоро вернется…

– Вот и хорошо. Даже лучше, что ее нет дома. Мы одни? – Райна оглянулась и вопросительно посмотрела на Горги. У нее было гладкое, красивое лицо, большие темные глаза, черные, влажные от снега и дождя кудри. Пунцовые губы.

– Да, одни, – устало проговорил Горги.

– Да, я понимаю Грету. Вы – очень красивый молодой человек! Просто бог! И надо же, как природа щедро одарила вас! Честно говоря, я даже на время забыла, зачем пришла… Вы уж извините, что я вас так рассматриваю. Просто только теперь я по-настоящему поняла, что же произошло с этой бедной русской девочкой, когда она увидела вас впервые… Да у нее голова закружилась! А потом она эту голову и вовсе потеряла. Жаль, что у вас с ней не сложились отношения.

Горги ждал – что же будет дальше, куда она клонит? И что ей вообще здесь нужно.

– Вы, наверное, думаете, что я пришла, чтобы просто полюбоваться вами и еще – из любопытства… Это тоже есть, но вообще-то у меня к вам одно предложение. И, если вы не глупый человек, вы согласитесь со мной. Итак. Насколько я поняла, вы с Гретой находитесь на грани развода?

– Это она вам сказала?

– Да. Иначе откуда бы я могла об этом узнать? Так вот. Грета попросила меня посодействовать ей в получении развода, я даже порекомендовала ей одного хорошего адвоката.

– Но я и так дал бы ей развод.

– Не может быть! Вероятно, на определенных условиях?

– Несомненно, – ответил Горги со злостью. Ему было больно слушать, что его жена говорила с кем-то о предстоящем разводе. Это их личное дело! И тут же у него промелькнула мысль: «Это мне сейчас неприятно слушать о разводе, а как же больно было слушать ей о том, что мы с Магдаленой собираемся ее убить…»

– И на каких же условиях, если не секрет?

– Послушайте, как вас там…

– Меня зовут Райна, – напомнила она.

– Так вот, Райна. Почему я должен вообще обсуждать с вами свои отношения с женой?

– Вы мне ничего не должны, это правда. Хорошо, тогда я скажу главное, а вы уж потом сами решайте, как себя вести. Дело в том, что ваша жена хочет купить дом на побережье. Это очень дорогой дом, и я, как агент по недвижимости, могла бы получить очень хороший процент с этой сделки.

– Ну, так и получайте, – отмахнулся Горги, понимая, что теперь-то ему уже все равно: Греты нет и никогда не будет.

– Дело в том, что она купит этот дом только после развода. Ну, вы понимаете…

– Да уж, понимаю!

– На каких условиях вы бы дали ей развод?

– Поскольку она оскорбила меня своим желанием развестись, то я бы поставил условие ей – она может уйти от меня, оставив мне обе приобретенные нами в браке квартиры. То есть если бы она ни на что не претендовала.

– Уф… Какие пустяки! Если это и есть все ваши условия, то считайте, что дело в шляпе. Собственно говоря, нам теперь и договариваться-то не о чем! Получается, что и вам, и ей в равной степени нужен развод. Вот я и говорю! Вы даете ей развод при условии, что она подпишет необходимые документы, где будет указано, что она не претендует на купленную вами в браке недвижимость и вам остаются ваши квартиры. А Грета после развода купит дом своей мечты. Вот, собственно, и все!

– Тогда зачем же вы пришли?

– Для того, чтобы уговорить вас дать ей развод, вот и все.

– А где находится этот дом?

– В Краневе.

– А может, в Каварне?

– Нет, в Краневе! А почему вы говорите о Каварне? Она что, присмотрела и там себе дом? Вам что-нибудь известно об этом?

– Нет, мне ничего не известно.

– Странно… – Райна поднялась. – Странно, почему вы упомянули Каварну…

Райна ушла в задумчивости, а Горги спросил себя – почему он не сообщил ей о смерти Греты? Может, потому, что и сам хотел некоторое время пожить с иллюзией, что она жива?

А вот что было бы, если она и впрямь жива?

Он вдруг представил себе, как сейчас раздастся звонок в дверь, он откроет и увидит Грету. И она бросится ему на шею, как это бывало тогда, в первые дни их знакомства… Он приехал в Москву по туристической путевке, гулял по центру, зашел в «Макдоналдс», заказал себе жареную картошку с гамбургером и долгое время ходил по ресторану с подносом в поисках свободного места. Нашел. Пристроился за одним столиком с красивой русской девушкой. Которую, как оказалось, звали Грета. «Вы похожи на ангела», – сказала она, и он ответил ей, что он и есть ангел – фамилия его Ангелов.

Казалось, это было совсем недавно, но в какой-то другой жизни, в другом измерении, что ли. Как могло случиться, что он решил так резко изменить свою жизнь? Почему он сделал ей предложение? Она же могла просто оставаться его девушкой…

Горги жарил яичницу, когда в дверь позвонили. А вот и Грета, усмехнулся он про себя. Но на пороге он увидел солидного, представительного вида мужчину в окружении хорошо одетых, с мрачными лицами людей. – Моя фамилия Перминов, – сказал мужчина и, оттолкнув Горги, прошел в дом.

Грета

Новый год я встречала в Москве. В большой компании друзей. Мне казалось, что все искренне были рады моему возвращению. Никто ни словом не обмолвился о моем браке и тем более о разводе.

С помощью отца, полностью разорившего Джорджи, я быстро получила развод, купила у Николая дом и вернулась в Москву.

Я не знала, сколько должно пройти времени, чтобы я сумела забыть все пережитое. Не думаю, что мое окружение знает в подробностях о моем неудачном замужестве и о разводе. Подруги уверены, что рано или поздно я расскажу им свою историю. Думаю, они подозревают, что за всем этим кроется какая-то драма или даже трагедия, и со свойственной им фантазией и личным опытом они предполагают, что причина нашего развода лежит в неверности Джорджи. Пока я не собираюсь их в этом разубеждать. Но понимают они также и то, что я веду себя не так, как прежде. Что я изменилась. И вместо того чтобы со смехом рассказать о том, что же случилось со мной в Болгарии, и представить мой брак как фарс или просто признаться, что я ошиблась с выбором мужа, я тупо молчу. Представляю, как же им хочется узнать настоящую правду!

И, конечно же, никто не поддержал меня в моей затее купить дом в Каварне. И это несмотря на то, что я показывала им снимки и все видели, как хорош этот дом, и какой там огромный участок, и какой великолепный вид открывается из его окон. Конечно, Болгария зимой – это несколько не то, что бывает там летом. Однако теперь все свое время я посвящаю работе над проектом своего собственного участка, где будет и сад, и искусственный водоем, где вырастет множество деревьев, кустарников и цветов.

Я жду весны, жду того момента, когда я буду готова к тому, чтобы вернуться в Каварну и войти в дом – не как в ледяную воду или в то место, которое должно у меня (как у всех нормальных людей) ассоциироваться с самыми страшными моментами моей жизни, – а как в уютное и, главное, мое собственное жилище, обещавшее стать настоящим убежищем. Да, я все еще продолжаю что-то доказывать себе самой. Что я – сильная и что никто не способен заставить меня отказаться от моих планов.

Надо ли говорить, что судьба Джорджи волнует меня меньше всего!

После того как он потерял мать (бог, он все видит!) и остался, можно сказать, на улице, трудно представить себе, чем он вообще занимается. Одаренный незаурядной физической красотой, но обделенный какими-либо способностями… Как и на что он живет – я не имею ни малейшего представления! Вероятно, первое время он проедал деньги, вырученные от продажи драгоценностей Магдалены. Возможно, после нее остались какие-то сбережения, позволившие ее непутевому сыну снять квартиру или комнату. Скорее всего, предполагала я, он продолжает вести тот же образ жизни, который вел до встречи со мной. То есть он встречается с девушками и пытается существовать за их счет.

Мы общаемся по Интернету с Райной и Розалией. Пишет мне и Николай. В его письмах, которые становятся все нежнее и нежнее, он сообщает мне о том, что и сам ждет весны, хочет увидеться со мной и обещает мне помочь обустроить дом.

Розалия написала мне, что Сабина, получив от Николая приличную сумму – определенный процент от продажи дома, – все-таки уехала в Грецию и купила там рыбный ресторан. Вероятно, это была ее мечта. Оставшиеся документы убитой Гали Сабина уничтожила сразу же после ее разговора с Николаем, который, не раздумывая, согласился дать жене развод… Любовник же Сабины, Борис, которого она бросила – к его огромному удивлению, – вскоре женился на очень состоятельной женщине и переехал в Пловдив.

Галю же, незаметную официантку из бара, любовницу Живко, вообще никто не ищет. И тот факт, что я предстала перед полицией, живая и здоровая (и это после того, как было «опознано» сразу два «тела Греты»), для того чтобы дать показания против Джорджи и его матери, лишь затруднил ее работу: теперь полицейским придется выяснять, кто же погиб в красном «Ситроене». Возможно, найдись у Гали близкие, заявившие о ее исчезновении, этот сгоревший труп можно было бы связать именно с ее личностью. Однако этого не произошло. И Живко, случайно убивший свою любовницу бутылкой, так и остался безнаказанным. Его счастье, что Сабина, можно сказать единственная свидетельница этой истории, исчезла с его глаз и растворилась в просторах солнечной Греции…

К слову сказать, в разговоре со следователем Николовым, происходившем в присутствии моего отца и приехавшего в Шумен моего брата Ильи, я сказала, что не настаиваю на возбуждении против Джорджи уголовного дела – достаточно было и того, какое именно мнение об этом человеке, а также и о его погибшей матери сложилось у представителей закона. В сущности, я ведь только подслушала их беседу о планировавшемся убийстве, то есть идея покушения как бы носилась в воздухе, но каких-либо конкретных шагов к его осуществлению ими сделано не было… И Джорджи отпустили.

Горги (Джорджи)

Кашель душил его всю ночь. Спрятавшись с головой под теплое одеяло, Горги пытался согреться, но тщетно. Комната, которую он протопил дровами еще вечером, остыла, а в хлипкое, с большой трещиной, оконное стекло ломился февральский ветер. Не было сил подняться, чтобы попытаться снова разжечь эту маленькую и такую неудобную, быстро остывающую печку. Не было сил вскипятить воды, чтобы сделать себе липовый чай или подогреть молоко.

В городе свирепствовал грипп, вирус передавался со страшной скоростью. Все вокруг чихали и кашляли, и, казалось, невозможно укрыться от этих заразных опасных капель…

– Что, мой мальчик, плохо тебе?

Горги замер и прислушался. Неужели его снова посетил призрак матери? Он высунул нос из-под одеяла.

– Совсем замерз…

Магдалена сидела на подоконнике, зябко кутаясь в свою любимую красную кофту. В ее руке дымилась неизменная сигарета.

– У тебя жар, Горги… Надо бы вызвать врача.

– Это ты? Ты что, хочешь, чтобы и я тоже умер? – зло прошипел Горги. – Зачем ты приходишь сюда? Чтобы увидеть, до чего я докатился?!

– Как ты мог допустить, чтобы тебя так обобрали? Ты зачем подписал бумаги, которые тебе подсунул этот Перминов?

– Иначе меня привлекли бы за покушение на убийство…

Магдалена вдруг исчезла. И появилась через мгновение – уже в изголовье постели Горги.

– Вот! Вот то, что я и хотела услышать!

Горги чихнул. Но мать не пожелала ему здоровья.

– Ты о чем?

– Как будто бы ты не знаешь!

– Не понимаю…

– Ты же знал, что я поеду к Милчеву на машине!

– Знал, ну и что? Ты вообще никогда не ходишь пешком. Что с того? Я бы потом пошел к нему и забрал машину. Вы же собирались ехать в Турцию на его машине.

– Что тебе сказал Николов?

– Много чего… Зачем ты задаешь мне эти странные вопросы? Что тебе не дает покоя?

– Машина стояла на скорости! Ты понимаешь, о чем я. Но, когда я села в нее и отпустила ручник, машина покатилась вперед. Неуправляемая! И тогда я поняла все… – Голос Магдалены становился все тише и тише. – У тебя не хватило решимости сделать это с «Ситроеном», с машиной твоей жены, но хватило ума перерезать тормозной шланг моей машины.

– Не говори глупости, – буркнул Горги и снова спрятался под одеяло.

– У меня сердце разорвалось, когда я поняла, что произошло и почему моя машина летит на бензиновую станцию… Это ты убил меня, Горги! Убил, чтобы я не мешала тебе! Думаешь, я не понимала, что ты не мог простить мне Мари, того, что тебе пришлось оставить ее? Ты и на Грете-то женился, чтобы поскорее забыть ее! Ты любил ее.

– Зато ты никого не любила, кроме себя, – зло прошипел Горги и закрыл глаза. – Уходи, слышишь? Я не хочу тебя видеть!

– Pourquoi? (Почему?)

– Puisque. Je suis devenu fatigué de toi, vous comprends? Puisque dans moi maux principaux. J’ai la température. (Потому что. Я устал от тебя, понимаешь? Потому что у меня болит голова. У меня температура.)

– I ainsi pour long recherché vous. (Я так долго искала тебя.)

– Au lieu de torturer de moi, chauffez а moi le lait… (Вместо того чтобы мучить меня, согрей мне молока…)

Он вдруг услышал, как по комнате кто-то ходит. Гремит посудой. Он слышал еще и стук каблуков. Магдалена словно материализовалась и теперь пыталась вернуться к нему. Или же (у него от ужаса волосы зашевелились на голове!) он умирает и приближается к ней, перешагивает ту грань, что отделяла его от покойницы-матери?

Он сорвал с себя одеяло, словно только там, в душной постельной норе, он и мог встретить свою смерть, и вдруг увидел Мари Аньес. Она была в яркой розовой куртке, ярко-синих джинсах и белых сапожках. Щеки ее разрумянились от мороза. Она, глядя на него с любовью и с легкой сумасшедшинкой в глазах, наливала в кастрюльку молоко.

– L’amour est mon… (Любовь моя…) Vous êtes tombé Illinois. Mais j’aide а toi… (Ты заболел. Но я помогу тебе…)

Она подошла к кровати, опустилась на колени и поцеловала мокрого от пота бледного Горги.

– Je serai toujours avec toi, vous entends? Toujours. Je t’aime. (Я всегда буду с тобой, слышишь? Всегда. Я люблю тебя.)

Горги крепко зажмурился, но тут же снова открыл глаза и вновь увидел Мари Аньес.

– Je vous conduirai loin par conséquent. Voici que vous obtiendrez bien, et nous laissez partir! (Я увезу тебя отсюда. Вот поправишься, и мы уедем!)

Горги повернул голову и посмотрел на то место, где еще недавно он видел Магдалену. Ему показалось, что он заметил на подоконнике горстку пепла… – Мари Аньес…»

Эпилог

– Александр, к тебе можно?

В комнату на цыпочках вошла жена. Александр Николов оторвался от чтения и посмотрел на нее каким-то отстраненным взглядом:

– Да, Лина?

– Тебе пора переодеваться.

– Зачем? Куда?

– Ну, ты совсем зачитался! Через час – Новый год! Йосифовы давно пришли, Ганка помогла мне приготовить салат, у нас все готово. Стол накрыт! А Иван уже начал пить ракию… Пойдем, пойдем. Я понимаю, что у тебя много работы, но не до такой же степени! Я приготовила твою любимую капусту со свининой. Неужели ты не чувствуешь, какой запах плывет по квартире?! Что это?

Лина, одетая в нарядное бархатное черное платье, с жемчужной ниткой на гладкой шее, погладила рассыпанные по письменному столу листы бумаги, исписанные мелким почерком.

– Новое дело?

– Старое, Линочка, старое. Помнишь, два месяца тому назад одна русская девушка убила парня?

– Ну да, об этом писали все газеты. Кажется, она приехала к нему по приглашению, они собирались пожениться, а он изменил ей с другой девушкой, можно сказать, на глазах у этой русской. Она задушила соперницу, так? Кажется, болгарку звали Сабина?

– Да, все правильно. Так вот, пока она сидела в камере и ожидала суда, написала роман. Такое придумала! Если бы не я сам вел это дело и мне в руки попалась эта рукопись, я поверил бы не фактам, а именно этим строкам. Так все убедительно, так любопытно! И ведь что интересно, она – девушка из бедной семьи, у нее нет денег даже на адвоката. И срок ей дадут немаленький, уж ты мне поверь. Вот такая судьба у этой… Греты Перминовой.

– Греты? Надо же, какое интересное имя… прямо как у Греты Гарбо! Ладно, Александр, ты идешь?

– Иду-иду… – Николов поднялся, вздохнул и потянулся.

Жена уже вышла из комнаты. Он собрал все листы в стопку и уложил в папку. Потом набрал номер своего знакомого адвоката:

– Георгий? С наступающим тебя! Извини, что я так не вовремя. Помнишь дело Греты Перминовой? Да-да… Возьмешься ее защищать? Да знаю я, знаю, что у нее нет денег! Я сам тебе заплачу. Давай завтра встретимся и все обсудим? Что? Нет, это не то, что ты думаешь. Говорю же – при встрече. Надо помочь ей, я тебя прошу!

– Александр! – В дверях снова показалась жена.

– Иду-иду…

– Честита Нова година! – прозвучал где-то поблизости хрипловатый женский голос.

Он оглянулся. В комнате, кроме него, никого не было. Он бросил осторожный взгляд на подоконник. «Магдалена сидела на подоконнике, зябко кутаясь в свою любимую красную кофту. В ее руке дымилась неизменная сигарета…»

Николову вдруг показалось, что и на своем подоконнике он видит легкую горстку серого пепла…

Content

Анна Данилова
Девять жизней Греты

Часть I Грета

Часть II Джорджи (Горги)

Эпилог