Джерри Старк

Под охотничьей луной

Замок Ренн, история 1

Фэндом: А. Мартьянов — М. Кижина, сериал «Вестники времен»

Disclaimer: Все права и герои принадлежат авторам. Ничего не имею, кроме развлечения.

Предупреждения. Не то, чтобы насилие… но около того.

Пояснения и дополнения. «Вестники» — большой альтернативно-исторический сериал по мотивам Третьего Крестового похода (1189–1192 гг.). В числе прочего имелась там сценка с охотой на злобного оборотня, которую мне захотелось развить до логического финала. Много мистики и авторских цитат.

Благодарность. Песня об охотничьей луне написана Алексом Мак-Даффом.

9 октября 1189 года, поздний вечер — 10 октября 1189 года, ночь.

Замок Ренн-ле-Шато и его окрестности, Лангедок, Южная Франция.

Человек, удобно сидевший на груде заросших полынью валунов, рассыпанных в опасной близости от среза длинного каменистого откоса, пристально смотрел вниз, в медленно затягиваемую вечерним сумраком долину. Здесь, на облюбованной им вершине, призрачный осенний день ненадолго задержался, и, когда он поднимал взгляд, ему открывался багровый краешек ныряющего в далекий океан солнца. Внизу расстилались владения наступающей ночи, мелькали огоньки разжигаемых костров. В тишине он отчетливо слышал перекликающиеся голоса, фырканье уставших лошадей и недовольный клекот голодных охотничьих соколов. Он различал даже шоркающий звук кремня, шелест материи разворачиваемого походного шатра и стук топоров — слышал и видел все, оставаясь незамеченным, хотя устроился прямо над разбиваемым лагерем. При желании он мог запустить камешком точнехонько в вывешенный над костром котелок. То-то бы поднялся крик!

К сожалению, ему не требовалась паника. Во всяком случае, не требовалась сейчас. Люди внизу должны оставаться в неведении относительно его присутствия. Поэтому он сохранял неподвижность, сливаясь с выгоревшей на солнце и начавшей вянуть травой, камнями и вечереющим небом.

«Сделай одно верное движение и добейся успеха, вместо того, чтобы совершить десять ошибочных, — так говорил человек, научивший его обращаться с мечом, и доказавший, что в руках опытного человека любой предмет превращается в оружие, а когда не остается ничего — всегда можно использовать данное от Бога, то есть самого себя. — Не суетись! Почему ты вечно суетишься, дубина?»

Теперь он мог вспоминать давние уроки с благодарностью. Втайне удивляясь, как у его наставника хватило терпения возиться со столь неподатливым материалом и вколотить в упрямую шотландскую голову толику здравомыслия. «Вколотить» в прямом смысле этого слова — наказание за любую допущенную ошибку, за невнимательность, просто за попытку отлынивать было быстрым и очень болезненным.

Он мельком проверил, как дела у его подопечных — три костра, смутно белеющий большой шатер, рядом другой, поменьше, мелькающие на фоне огней людские тени. Сокола, получив свою порцию вяленого мяса, замолчали и успокоились. Предстояло долгое ожидание, о чем он ни капли не сожалел. Ему нравилось слушать пролетающий над горами ветер и глядеть на отблески последних солнечных лучей, очерчивающих позолоченную кайму вокруг низко висящих, плоских серых облаков. Если признаться честно, в глубине души он оставался почти таким же мечтателем, как, допустим, Франческо. Это ему тоже нравилось. Чего бы он стоил, умей только убивать?

Затаенная мечтательность чаще всего подсказывала ему верные решения — основанные не на холодных, трезвых рассуждениях, а на мгновенных вспышках догадок, приходящих ниоткуда, словно бы из пустоты. Кто-то из его ученых друзей однажды разъяснил: такое чувство называется «интуиция», и имеется у всех людей, только одни умеют его развивать и использовать, другие же предпочитают не обращать внимания. Друг еще брякнул, не сообразив, будто эта самая «интуиция» частенько встречается среди варварских народов, потом долго извинялся, не замечая, что собеседник вовсе не обиделся.

За годы странствий он так и не полюбил города, хотя быстро освоил правила их суетливой жизни и находил в ней много интересного. Этого в нем не удалось сломать никому — он все равно остался собой, Дугалом из клана Лаудов, человеком, умевшим замечать мелочи, выбираться из трудностей жизни, как лосось выбирается из самых невообразимых порогов, и твердо помнившим: только Бог один за всех, каждый из живущих — сам за себя.

Города и их обитатели научили его Игре. «Мир — не только поле боя, — говорили они. — Мир — вечный спор, непрекращающийся поединок. Ум против ума, сообразительность против сообразительности, хитрость против хитрости. Можешь всю жизнь просидеть в углу, но даже этим сидением ты принимаешь участие в Игре, ибо кому-то приходится бегать за двоих. Так Играет Создатель — может, сам против себя, может, со своим извечным врагом, а может, с нами, своими творениями. Неужели ты будешь стоять в стороне, когда вокруг происходит такое?»

Он и не остался. К тому же не он тогда принимал решения. Можно сколько угодно проклинать хитрецов, сыгравших на его юношеских обидах, его тогдашнем одиночестве, непомерном самомнении, гордыне, если угодно, однако приходится признать — они многому его научили… на свою голову. Неужто всерьез полагали, что всегда будут отдавать ему приказы, а он — беспрекословно выполнять? Им не стоило учить его сопоставлять вещи, находить между ними сходства и различия, делать выводы — одним словом, думать. Все прошло бы намного легче, будь он просто злобной собакой на цепи.

Былого не вернуть. От такой мысли иногда становилось грустно, иногда — страшновато. Ему постараются отомстить, а он, словно нарочно, привлекает к себе излишнее внимание. Будь он потверже душою и равнодушнее к людям, он хоть сейчас преспокойно покинул Ренн, забрав все, что посчитает нужным, и бесследно растворившись в вечерних сумерках.

Вдруг вспомнилось: один из его друзей (настоящих друзей, тех, которым он доверял) пообещал каждую седмицу ставить свечи в память беспокойной и непоседливой души Дугала Мак-Лауда. Для всех, кто его знал, он сейчас мертв. Интересно, выполнено ли обещание? Надо будет проверить…

«Главное, чтобы без меня не наделали глупостей, — обеспокоено думал он. — Может, не стоило уходить? Да, но какой прок от бессмысленного сидения в замке? Если я сейчас ничего не узнаю, придется срочно искать способ побега. Если узнаю — тем более. Как бы мне вернуться обратно — опять через стену? Долго карабкаться… Ладно, вся ночь впереди. Гай, кажется, начинает меня подозревать, и совершенно правильно делает. Впредь придется быть осторожнее».

Он вскинул голову, подставляя лицо холодному ветру, отбросившему назад тяжелую гриву волос. Увидел поднимавшийся над скалами зеленовато-холодный диск, и еле слышно пропел — скорее, проговорил нараспев — отрывок песни, такой же древней, как его народ и здешние края:

И нам не суждено узнать

Ни отдыха, ни сна,

Когда взойдет из-за холмов

Охотничья луна…

Ему уже давно не приводилось испытывать такого азарта и ликующего отрешения от обычных мирских хлопот. Он занимался тем, к чему его предназначила судьба — шел по следу умной и хитрой добычи. Все, что случилось до сегодняшнего дня — лишь отпечатки лап на мягкой земле. Сегодня он настигнет зверя и убьет его. Но прежде задаст несколько вопросов и получит ответы.

* * *

Терпение — великая вещь. Уже луна проделала треть пути по небосводу, и сменила цвет на ослепительно-белый, набросив на горы сплетенную из лиловых теней сеть. Беззвучным светлым призраком мелькнула охотящаяся сова, где-то в долине зашлась в коротком лае охотящаяся лиса, а лагерь внизу не подавал признаков жизни. Дугал уже начинал подумывать о таком неприятном обороте событий, как возможная ошибка. В конце концов, он всего лишь человек. Все люди рано или поздно ошибаются. Еще можно вернуться в замок и поискать решение там. Есть труп, значит, должен быть убийца. Если в Ренне замышляется нечто недоброе, должны существовать люди, охваченные этим заговором. Нужно лишь напрячь данные тебе Господом мозги и догадаться, кто они.

«Гай, возможно, говорил чистую правду, — размышлял он, покусывая сорванную травинку и изредка бросая взгляд на палатки. — Тебе не в чем обвинять братьев де Транкавель, разве что в попытке удержать вашу компанию внутри замка. Теперь еще выясняется непредвиденное: Книга существует на самом деле. Худшая из новостей последнего времени. Меня не просили заниматься Книгой. Оставить все, как есть? Старый сморчок приглядывал за ней неведомо сколько лет, присмотрит еще столько же. А ежели он помрет или ему, как Хайме, помогут отойти в лучший мир? Как быть тогда? Я, конечно, знаю кое-кого, готового отвалить за эту исписанную телячью шкурку золотом по весу, но будет ли с того прок? Что вообще заставляет меня торчать здесь, кроме дурацкого предчувствия больших бед? Если до захода луны ничего не произойдет, ухожу!»

Полотнище, закрывавшее вход в большой шатер, на мгновение шевельнулось, словно задетое ветром. Всхрапнули потревоженные лошади, затем умолкли, признав знакомого им человека. Еле слышное звяканье сбруи, глуховатый удаляющийся цокот копыт по камням.

«Надо же, получилось, — вместо ожидаемой радости пришло недоверие. — Вот сейчас и разберемся, обычная это ночная прогулка или как…»

Он соскользнул с нагретой солнцем, а теперь начавшей остывать макушки валуна, прислушался, определяя направление, и легко побежал вдоль гребня скалы, пригибаясь и стараясь не высовываться на открытые места. Даже полный дурак способен при такой яркой луне заметить преследующий его человеческий силуэт. Его добыча совершила ошибку, поехав верхом: идти по горам за лошадью — сущее удовольствие. Лошадь издает слишком много звуков: то поскользнется на осыпи и загремит камнями, то зафыркает от незнакомого запаха, то просто затопочет по ровному месту так, что слышно по всей округе.

«Жаль, не заметил, кто это — Рамон, Тьерри или человек из свиты, — мимолетно подумал он, скатываясь в распадок и по-прежнему держась чуть впереди невидимого в темноте всадника. — Ставлю на Тьерри. Трудно заподозрить типа со столь отсутствующей физиономией. Однако развлечения у них в Ренне! Не зря мне твердили: не суйся без надобности в Лангедок, не вороши дела тамошней аристократии, хлопот не оберешься».

Ветер принес волну кислой, застоявшейся вони, испускаемой преющей шерстью и свежим навозом. Где-то поблизости ночует овечье стадо. Не к нему ли держит путь выехавший из лагеря незнакомец? Решил прикупить барана на завтрашнее утро? Не поздновато ли отправляться в дорогу?

«Дугал, — он сбился с шага, когда в памяти ожил полузабытый издевательски-назидательный голос, чей владелец вот уже как семь — или восемь? — лет телесно пребывал в могиле, а душою — на небесах. — Твоя беда не в том, что ты не соображаешь. Наоборот, соображаешь ты даже слишком хорошо, да все как-то не в нужную сторону. Оттого постоянно мечешься и опаздываешь. Когда ж я научу тебя думать, прежде чем бросаться вперед очертя голову?»

Он остановился так резко, что заскрежетали камни под ногами, охнул, развернулся и помчался в направлении запаха, пересекая овраги и лихорадочно взбираясь вверх по склонам. Вонь приблизилась, став почти нестерпимой, на краю обширной лощины он заметил искомое — тлеющий костерок и россыпь белесых пятен. Собаки, находящиеся при стаде, почему-то не подали голос — то ли еще не учуяли его, то ли… Неужели он опять опоздал? Ну почему всегда так? В конце концов, это просто несправедливо!

В пастуший лагерь он ворвался, позабыв о любых предосторожностях, уже понимая, что вряд ли сможет изменить случившееся, и просто отмечая увиденное в памяти. Труп, валяющийся у самого костра — горло перечеркнуто столь глубокой раной, что непонятно, на чем держится голова. Тело в луже еще не свернувшейся крови возле растянутых на кольях навесов из шкур — пытался спрятаться, что ли? Мертвая собака, в припадке безумной ярости истыканная ножом. Остальные, видимо, сообразили разбежаться и укрыться в скалах. Два человека и пес. Сколько всего могло быть пастухов? Думай быстрее, думай! По меньше мере пятеро — все ведь знали, что в окрестностях бросит волкодлак и наверняка не рискнули уходить в горы только вдвоем. Даже если никого не осталось в живых, где может прятаться убийца? Хотя зачем ему прятаться? От кого? Он у себя дома. Мог даже прихватить кого-нибудь с собой и растянуть удовольствие…

Вскрик. Слабый, далекий, еле различимый, но все лучше, чем ничего. Он верхом или нет? Ушел своими ногами — вон скучает брошенная лошадь. Хоть в чем-то повезло. Еще бы один звук, подсказывающий, куда ушло это чудовище в человеческом обличье… Снова вопль, на этот раз отчетливей и намного ближе. Он где-то неподалеку. Может, за соседним гребнем. Сколько ему придется бегать в эту злосчастную ночь? Подкрадываться уже некогда, хотя такой треск и мертвого поднимет на ноги.

Ну наконец-то, вот он. Такие типы, когда заняты своим излюбленным занятием, ни на что не обращают внимания.

Скотту не посчастливилось. Он сумел обойти свою добычу со спины, рассчитывая сбить с ног первым же хорошим ударом, но за мгновение до прыжка понял — его заметили. Все, что можно успеть сделать в такой ситуации — слегка изменить направление движения и надеяться на лучшее.

Зверь оказался быстрее, чем он мог предполагать. За удар сердца он успел развернуться м выставить перед собой нож, больше похожий на маленький серп, отточенный по обеим кромкам. Они покатились по камням, стараясь овладеть оружием противника и задушить друг друга.

Равнодушная холодная луна взглянула с недосягаемой высоты на затерянную посреди Пиренейских гор узкую долину, на двух сцепившихся не на жизнь, а на смерть человек, и продолжила свое бесконечное странствие по темному небу. Люди всегда занимаются такими глупостями, как уничтожение себе подобных. Стоит ли обращать внимание на еще одну схватку из числа многих, творящихся этой ночью на земле?

Единственное, что могло встревожить ночное светило — тень на вороном коне, более черная, нежели окружающие ее полосы голубоватого света и мрака, тень, с полуудивленной, полупрезрительной усмешкой следившая за поединком, точно не понимавшая, как у кого-то из смертных хватило глупости напасть на одного из ее слуг. Тень не сомневалась в исходе схватки, однако она — вернее, он — не был лишен чувства любопытства. Такое событие все же случается не каждый день. Стоит потратить несколько мгновений Бесконечности ради возможности понаблюдать за таким боем. Не сомневаясь в его исходе, но любуясь многообразием форм, в которые отливается человеческий грех.

* * *

Дугал видел сон; сон о давно забытом прошлом. Дело происходило ранней весной — окрестные холмы в призрачной зеленой дымке, сладкий запах мокрой земли, черные оседающие сугробы в оврагах. Белые хлопья, взлетающие над тесным ущельем и росой оседающие на камнях — речка Байнен, и без того бурная, после недавнего паводка превратилась в негодующее чудовище, стремящееся сокрушить все, что встанет на его пути. Байнен яростно клокотала, подгрызая стены своего ложа, и даже здесь, наверху, ощущалось чуть заметное подрагивание земли под ногами.

Трое взъерошенных мальчишек-подростков, на вид лет тринадцати-четырнадцати (на самом деле они могли быть намного младше — в здешних суровых краях люди быстро проходят путь от младенца до старика) топчутся неподалеку от края обрыва. Мальчишки ежатся от холодного ветра, хихикают, подталкивают друг друга все ближе к неровному срезу, за которым начинаются тридцать-сорок локтей мокрой глины, пронизанной древесными корнями, и ликующее безумие грязно-белой воды в клочьях рваной пены. Примерно на высоте двух человеческих ростов вдоль берега шагов на пять-шесть тянется грозящий вот-вот осыпаться узкий карниз, на котором в состоянии удержаться достаточно ловкий и легкий человек. Например, подросток.

Мальчишки слишком часто озираются по сторонам — если кто-нибудь из взрослых увидит их здесь и поймет, что они задумали, взбучки не миновать. Но сегодня такой замечательный весенний денек, и компания слишком молода, чтобы всерьез задумываться о возможной опасности. К тому же они только что поспорили, и на кон поставлено настоящее сокровище — маленький кинжал, подарок отца одному из подростков, будущая награда тому, кто рискнет пройти по шаткому выступу над бурлящей Байнен.

Вожак крохотного отряда — долговязый, тощий, с глазами, лихорадочно блестящими зеленью в предвкушении жутковатого приключения — стоит на краю обрыва, примериваясь, где удобнее начать спуск. Одно стремительное движение, он уже за краем, цепко удерживаясь на крутизне, перемещаясь все ниже и ниже, пока не добирается до карниза и не встает на него обеими ногами. Он задирает голову и вызывающе смотрит снизу вверх на приятелей, чьи лица отсюда кажутся бледными овальными пятнами. Поток ревет и беснуется, зажатый в ставшие слишком тесными стены ущелья. Ему нужно преодолеть от силы пять или шесть больших шагов, и причина, толкнувшая его на рискованный поступок, кроется вовсе не в кинжале и не в затаенном восхищении друзей. Ему нравится заигрывать со смертью, ощущать за плечом ее ледяное дыхание, и всегда ускользать. Он ни мгновения не сомневается, что улизнет и на этот раз. Улизнет, оставив старую каргу в дураках, и посмеется над ее неуклюжими попытками схватить его.

Корень, за который он ухватился, с треском рвется. Очень долгое мгновение он смотрит на зажатый в ладони обрывок, покрытый землей, затем бросается вперед, распластываясь на мокрой глине и пытаясь сохранить равновесие. Уступ под ногами медленно проваливается, но мальчишка еще не понимает, что случилось. Это происходит не с ним, с кем-то другим, а он благополучно добрался до своей цели и сейчас вскарабкается наверх.

— Лови! — доносится сверху истошный вопль. — Держи-ись!

Разматывающаяся веревка задевает его за плечо. Он медленно, как во сне, протягивает руку, пальцы на мгновение ощущают надежный колючий волос, но карниз начинает стремительно осыпаться, увлекая его за собой. Он еще успевает бросить один взгляд вверх, на удаляющиеся перекошенные лица, и подумать: «Интересно, я сначала разобьюсь или захлебнусь?»

Он падает молча, и спустя пару ударов сердца Байнен принимает его вместе с лавиной щебенки, вырванных с корнем растений и комьев глины. Черные камни в пенящейся воде похожи на зубы бешеной собаки, и эти равнодушные челюсти с размаху смыкаются на нем.

Только тогда он начинает кричать и просыпается. Вернее, кричит, приходит в себя, судорожно пытается вскочить и снова кричит — на этот раз от ослепительно-белой молнии боли, пронзающей левую руку. Не худа без добра: вспышка заставляет вспомнить, что его тринадцатилетие давным-давно осталось позади, вместе с друзьями детства и падением в реку. В тот промозглый весенний день он сумел поймать брошенную веревку, и приятели выволокли его наверх — трясущегося от пережитого прикосновения Старухи с косой, но не угомонившегося. Он никогда не задумывался, почему они всегда поддерживают его, какой бы замысел не пришел ему в голову, считая их поступок само собой разумеющимся. Разве он не был самым сообразительным и решительным среди них? Друзья защищали его перед сверстниками, когда их компания сталкивалась с другой, перед рассерженными родителями, решавшими, что пора положить конец проделкам младшего отпрыска, и не покинули его, когда… Когда что?

Когда игра перестала быть игрой и обернулась безжалостной жизнью. Они погибли, дав ему возможность скрыться. Он твердо знал: в последний миг своей суматошной жизни сквозь дрожащее пламя свечей он увидит их лица, навсегда оставшиеся молодыми, лица не осуждающие, но вопрошающие — исполнил ли он данное обещание?

— Я старался, — пробормотал он. — Но видит Бог, моих стараний оказалось недостаточно.

Он оперся на правую руку — в ладонь впились острые ребра крохотных камней — и осторожно сел. Перед глазами плавали разноцветные точки, и он ничуть не удивился, нащупав на затылке, под слипшимися в колтун волосами, широкий рваный шрам. Ему еще повезло, он не размозжил голову, с размаху брякнувшись на дно оврага. Докучно саднили царапины — множество незначительных и несколько глубоких, начавших заплывать кровью. Ноющая, горькая боль изгрызенных губ смешивалась с острой резью внутри, между ног, жутковатой, незримой отметиной Зверя, при малейшем движении злорадно напоминающей о себе.

Однако хуже всего обстояли дела с левой рукой. Ее пришлось перекладывать на колени, точно некий посторонний предмет. Там она и осталась лежать, напоминая фиолетово-багровый распухший окорок, потерявший возможность двигаться и насквозь проткнутый кое-где неожиданно белыми и чистыми обломками кости. К счастью, кровяные жилы и связки вроде не пострадали, хотя крови на нем самом и на валунах поблизости хватало с избытком.

— Случались деньки и получше, — мрачно поделился он с безмолвной стеной оврага, носившей заметные следы его скольжения вниз по склону. Рука, сломанная в запястье, сгорала в безжалостном незримом огне.

Он еле успел отклониться в сторону — его вырвало. Обломки костей с отчетливым скрежетом терлись друг о друга. Любому известно, что человеческое тело, к сожалению, не настолько выносливо, как хотелось бы, а люди оружия рискуют собой гораздо чаще остальных.

Куда сильнее телесных страданий мучила душевная боль. Грязь и скверна, переполнившие душу. Нечего винить внезапно накатившую слабость и прикидываться невинной жертвой. На несколько мгновений тьма одержала верх, заставив тебя свернуть не в ту сторону и получить по заслугам. Он узнал ответы на тревожащие его загадки — и эти ответы сведут его и тех, кто имел глупость ему довериться, в могилу. Он не имеет права сдохнуть здесь, скорбя по собственной глупости, он должен найти способ вернуться в замок.

* * *

В памяти мелькнули отрывистые картины схватки: отчаянная попытка дотянуться до собственного ножа и увернуться от полосующего воздух узкого серповидного лезвия, скрежет разбрасываемой гальки, звон столкнувшихся кинжалов, пропущенный удар в лицо — черт, больно ведь! Потом… потом ему удалось вывернуть руку противника и, безжалостно молотя ее по камням, заставить того разжать пальцы и выпустить клинок. Лишившись оружия, добыча истошно завизжала и попыталась кусаться, но присмирела, чувствительно схлопотав по физиономии и ребрам.

Наконец-то получивший возможность разглядеть в тусклом лунном свете противника Дугал опешил, нарушив собственный закон: никогда не сомневаться. Бешеная псина должна быть истреблена, хотя душа еще хранит воспоминания о том, каким милым щеночком она была в детстве.

Наверное, пленник догадался о грядущем исходе своей судьбы. Заерзал, кашлянул, прочищая горло, и совершенно нормальным, слегка обеспокоенным голосом поинтересовался:

— Эй, ты ведь не собираешься меня убить?

— Заткнись, — огрызнулся Мак-Лауд.

— И не подумаю, — безмятежно отозвалась добыча. — Зачем ты пошел за мной? Схватил бы свою девчонку и убирался вместе с ней и приятелями раньше, чем налетят вороны из Алье. Они вас заклюют… Забавно будет посмотреть, — он засмеялся, чисто и искреннее, и хрипло выкрикнул, явно подражая кому-то: — Оборотни, оборотни повсюду! Сойдет с небес очищающее пламя и спалит всякую нежить… Эй, скотт, ты случаем не нежить? А драться-то зачем? — обиженно добавил он спустя миг, получив короткий удар по скуле. — Ты ведь не собираешься бесцельно сидеть тут до скончания времен? Выходов два: прикончить меня… или отпустить.

До распаленного недавним боем рассудка Дугала не сразу дошло, что изменилось в поведении живого трофея. Присогнув ноги и собравшись с силами, распластанный на камнях Зверь настойчиво и откровенно терся о промежность усевшегося сверху человека. Агатово-черные глаза смешливо поблескивали в темноте, разбитые тонкие губы сложились в кривой усмешке.

— Мало я тебя головой о камни приложил, надо было еще добавить, — буркнул Мак-Лауд. Чует тварь, что добегалась, цепляется за последний шанс. Ну, пусть потешится лживой надеждой на прощание, пусть извивается, как змея с перешибленным хребтом. — Хотя это тебе уже не поможет. Тебе вообще уже ничего не поможет, кроме доброй петли на шее. Или переломать тебе руки-ноги и бросить здесь? Говорят, в ваших краях волки злые, бедных запоздалых путников режут — только дай.

— Волки у нас и в самом деле злые, — охотно согласился пленник, не прерывая скользящих, вызывающих покачиваний бедрами вверх и вниз. — С переломанными костями я точно до утра не дотяну. Ты же благополучно уйдешь, глупая выдумка монахов под названием «совесть» мучить тебя не станет и мой обглоданный труп в кошмарах не привидится, верно? Но, видишь ли, я ужасно люблю жизнь, — чуть извиняющимся тоном добавил он. — Может, мы могли бы договориться, враг мой? Я обладаю кое-какими ценностями, которые мог бы предложить в оплату за собственную жалкую жизнь, — кончик языка прошелся по губам, слизывая не успевшую запечься кровь.

— За собственную — может быть, — кивнул скотт, невольно проследив за быстрым промельком острого языка и сильнее прижав к камням раскинутые в стороны руки добычи. — А за тех, кто остался в ночи с разодранным горлом и выпущенными кишками? Чем ты сможешь заплатить за них?

— Они уже вознаграждены, ибо моими стараниями угодили прямиком в рай, удалившись от мерзости бытия, — хихикнуло чудовище. Его движения стали сильнее, напористее, даже сквозь одежду ощущалась упругая твердость вставшего достоинства. — Ныне я повержен, жизнь и смерть моя в руках победителя. Неужели тебе никогда не хотелось узнать, каково это — всецело властвовать над кем-то? Пожелать и исполнить любую свою прихоть, любое, самое диковинное и тайное желание? — он шумно потянул раздутыми ноздрями воздух, язвительно добавив: — Можешь не отвечать или гордо пожелать мне сгореть в аду, но самого себя не обманешь. От тебя несет, как от оленя в гоне. Подумай, ты ведь ничего не потеряешь, но многое приобретешь взамен. Какое тебе дело до здешних мертвецов? Тебе нужны только ответы на собственные вопросы. Нужна свобода и возможность покинуть Ренн вместе со своими спутниками, желательно до приезда инквизиторов из Алье. Я дам тебе это все… и еще кое-что в придачу.

Гибко изогнувшись, Зверь приподнял голову, ловя взгляд того, кто сумел взять над ним верх. Тела добычи и охотника соприкасались в подобии противоестественного объятия, мерцающие темные очи завораживали, манили и поддразнивали. Волкодлак, порожденный тьмой Ренна, был красив, его слова, пусть и отдававшие горьким привкусом цинизма, по сути оставались правдой, а искушение сыграть в опасную игру, перехитрив врага, пребудет всегда.

— Ну же, — мягко и вместе с тем требовательно позвал оборотень. Темные губы чуть округлились, готовые с одинаковой покорностью принять как поцелуй, так и удар. — Иди ко мне. Ты такой же, как я. Когда вы явились в наш дом, в первый же день, в первое мгновение я понял это. Ты не отступишься и не свернешь, пока не добьешься своего. Как и я. Ты выиграл, я проиграл. Может, я дрянь, мерзавец и ошибка Создателя — но я всегда оплачиваю свои проигрыши. Возьми свою награду. Будь каким хочешь, это твое право…

Низкий, чарующий голос истекал густым медом, обволакивая разум, уводя, увлекая за собой в глухой полночный час. Туда, где на ложе из жестких волчьих шкур сплетались в безнадежном противоборстве два равно сильных тела, где поражение было слаще и желаннее победы. В ослепительной вспышке наваждения Дугал на миг узрел еще-не-бывшую ночь порочной и яростной любви, с горькой тоской осознавая — сейчас ничто не мешает ему откликнуться на призыв. Ему уже доводилось предавать, он на собственном опыте узнал, что на скользкой дорожке труден только первый шаг. Его нынешний хозяин далеко и никогда не узнает о его участи, а Зверь… Зверь воистину способен швырнуть к его ногам все, о чем он когда-либо мечтал.

И взамен — украсть его душу. Растворить его в себе, сделать вечным пленником черного сияния своих очей и золотистых камней Ренн-ле-Шато, превратить в вернейшего и преданнейшего из слуг. Опалить неземным огнем, завлечь и равнодушно отшвырнуть в день, когда он исчерпает свою полезность или на горизонте возникнет некто более соблазнительный.

Губы волкодлака и человека встретились. Соприкоснулись, на удивление нежно и бережно, отведав терпкого привкуса чужой крови. Зверь запрокинул голову, подставляя беззащитное горло изучающим губам, и вздрагивая всем телом, точно его колотил озноб.

Очень медленно Мак-Лауд разжал ладони, выпустив намертво прижатые к земле запястья добычи. Взметнувшиеся руки немедля обвились вокруг его шеи, порывисто привлекая к себе, пальцы глубоко зарылись в растрепанные волосы. Хищная тварь в прекрасном человеческом облике тихо постанывала, впиваясь ненасытными губами в рот охотника, продлевая поцелуй до иссушающего мгновения, когда в легких кончался воздух, извиваясь, обхватывая его ногами, предлагая себя с откровенностью продажной девицы из веселых кварталов Парижа. Сердце Зверя часто колотилось рядом с его собственным, неровное дыхание обжигало, против воли распаляя желание, и охотничья луна равнодушно взирала на них с небес.

— Приди…. — легчайший шепот на ухо, влажное касание языка. — Приди. Я буду твоим, а ты будешь моим, и никто не посмеет бросить нам вызов… Утоли мою жажду, облегчи мою боль, приди, развей мое одиночество…

Поцелуи. Жадные, напоминающие не ласки, а укусы. Мечущиеся по спине ладони бесстыдно и бесцеремонно задрали частично размотавшийся во время драки плед, юркнули в теплое убежище между ног, прильнули. Судорожный вздох, вырывшийся непонятно у кого, когда пальцы оборотня дотронулись до напряженного дрота. Коснулись, скользнули вверх и вниз, гладя нежные складки кожи, обнимая, приучая к себе. Трепещущий солоноватый язык во рту, покорное тело Зверя под руками, ладонь, крепко стиснувшаяся в кулак и осторожно движущаяся вверх-вниз. Закрыть глаза, не думать ни о чем, ничего не вспоминать, забыть прошлое — лишь бы длилось сладко-унизительное ощущение умело ласкающей руки хозяина, дарящей тепло и дрожь наслаждения. Обретенного господина, которому он готов уступить, готов принадлежать, без страха шагнуть вслед за ним через край пропасти…

Невольное, неосознанное движение бедрами навстречу. Ноги сами собой раздвигаются в стороны, мелкие камешки впиваются в колени. Тот, кто сумел выследить и одолеть оборотня, чуть приподнялся, дабы простертому под ним созданию стало удобнее ублажать победителя.

— Вот оно как, — беззвучно пробормотала добыча, сжимая кисть чуть сильнее и с удовольствием внимая короткому вскрику охотника, ставшего жертвой, тщетно пытающегося одолеть темную сторону собственной души. — Вот, оказывается, чего ты хочешь и ищешь… Даже я сперва не догадался. Ты гончий пес, потерявшийся и нуждающийся в пастыре. Ведь так? Так, ответь?

— Д-да… — долгий стон в поцелуй, в сладостный и требовательный рот Зверя. Ответ не холодного разума, но смятенной и взявшей верх плоти. Томящейся в безысходной страсти, алчущей подчинения, находящей извращенное удовольствие в подавлении собственной силы. — Д-да…

— Пес и волк, — коротко рассмеялся оборотень, чьи пальцы начали двигаться быстрее и изощреннее. — Как странно. Однако я знавал псов, что не выдерживали тяжести ошейника, сбегая в вольные стаи и постепенно обращаясь в волков. Скажи, когда голос крови вновь позовет меня, когда мне захочется убить очередную никчемную овцу, побежишь ли ты рядом со мной? Или вспомнишь о своем собачьем долге и вцепишься мне в глотку? Скажи, — пальцы жестко и сильно стиснули упругую плоть у основания, причиняя боль, вырывая сдавленный стон из бурно вздымающейся груди. — Я требую!

— Я убью тебя… — глухое, неразборчивое бормотание, отчаянная попытка рассудка возобладать над телом. — Убью… Ты — зверь, ты мое проклятие, я ненавижу тебя…

Волкодлак рассмеялся, скаля кажущиеся в темноте ослепительно белыми зубы. Как прихотливо вьет свои нити судьба, ткущая гобелены человеческих жизней. В первый миг он испугался, решив, что кара Небесная наконец настигла его, вымаливал жизнь, предлагая откупиться. Но нет, это не возмездие. Это добыча. Великолепная, достойная, опасная — и поддавшаяся собственной слабости. Законный трофей, принадлежащий ему. Теперь только от него зависит, проведет ли охотничий пес остаток жизни, верно служа ему, или умрет.

— Ненавидишь, надо же… — рты терзают друг друга, поцелуи смешиваются с кровью, слившиеся воедино жестокость и нежность кружатся в шальном танце. Двое на склоне холма перекатываются, сжимая соперника — или любовника? — в объятиях, больше похожих на неведомую борьбу. — Сколь причудлива твоя ненависть. Она пожирает сама себя, выворачиваясь наизнанку и порождая преданность. Ты ведь докажешь мне свою верность, а?

— Нет, нет, нет… — неуклюжий, неповоротливый язык тяжело ворочается в пересохшем рту, лохматая голова мотается из стороны в сторону в вялом жесте отрицания, но сходящее с ума тело покорно встает на колени перед Зверем. Нетерпеливые руки оборотня сдирают шерстяную ткань, холодный ночной ветерок плетью касается оголенной спины. Он стоит на четвереньках, сгорбившись, низко опустив голову и сипло дыша, чувствуя обжигающую, томительную ласку на своем достоинстве, ноющем, переполненном и готовом выплеснуться — и скользящее, надавливающее движение сильной ладони меж напряженных ягодиц. Его гордость истекает кровью, когда торжествующая похоть вновь и вновь наносит ей смертельные удары. Волкодлак бесцеремонно запускает в маленькое, исходящее жаром отверстие сразу два сложенных перста, вращает ими, раздвигает в стороны, преодолевая сопротивление дрожащих мускулов, доставляя болезненное наслаждение.

— Скажи — да, — наклоняясь вперед, вкрадчиво шепчет Зверь. — Скажи — да.

— Нет… Нет, нет… Уйди…

— Да, — под хриплый вскрик сквозь намертво закушенную губу ночная тварь в человеческом обличье сокрушительным и быстрым рывком врывается внутрь, раскрывая и разрывая чужую плоть. Оборотень низко, довольно рычит, прижимаясь крепче, рывками раскачиваясь туда-сюда, овладевая не только поддавшимся телом, но и душой жертвы.

Влажные светлые брызги на темных камнях. Липкая жидкость на подставленной ладони оборотня. Он подносит ее ко рту и жадно слизывает с пальцев густой телесный сок, небрежно цедя «М-м, вкусно…» Согнутые пальцы, впившиеся в бедра. Усиливающиеся толчки, головокружительное падение в огненную бездну, вяжущая, стягивающая внутренности в тугой узел пустота внизу живота. Прерывистый всхлип-вскрик, белый стяг над побежденной крепостью.

— Ты мой, — раскаленное клеймо двух сплетенных треугольников Ренна, поставленное тихим, нежно стонущим голосом оборотня. — Мой. Мне нравится любить тебя… Отныне — и всякую ночь. Ты ведь никуда не уедешь, верно? Никто из вас никуда не поедет. Белобрысого, как ни жаль, придется убить. Девка проживет ровно столько, сколько ей потребуется на подробный рассказ о своих тайнах. Мальчик… мальчика я сперва отведаю сам, а потом подарю Гиллему, не возражаешь? Не молчи, поговори со мной. Мы ведь теперь — одно целое. В тебе так горячо… так сладко… Тебя где-то учили такой любви, верно?

Движения Зверя становятся более частыми, грубыми и резкими, завершаясь бурным, обильным всплеском. Теплые, щекочущие кожу излишки каплями стекают по ногам покоренного охотника. Удовлетворенный оборотень лениво потягивается, забрасывая руки за голову, не спеша выходить. Прищурясь, он сверху вниз смотрит на своего нового пса, на собственный разбухший уд, до основания погруженный в разгоряченное и ставшее покорным тело. Слушает тяжелое, неровное дыхание, втягивает трепещущими ноздрями густой мускусный запах. Пес диковат, но силен, податлив и невероятно привлекателен. Можно научить его разным играм, можно натаскать на любую добычу. Первое, что он сделает по возвращении в Ренн — наденет на Пса ошейник. Нет, не заставит силой. Попросит его собственноручно застегнуть на своей шее символ покорности, и полюбуется выражением его лица. А потом возьмет его. Прямо в оружейной, на столе для починки доспехов, уложив на спину. Именно на спину, чтобы воочию, до мелочей проследить удивительную, никогда не приедающуюся и бессмысленную в основе своей схватку человека с самим собой, опустошающее, унизительное поражение. Всецело ощутить, как злость и ненависть обращаются покорным обожанием.

Оборотень испытывает редкое для него щекочущее чувство благодарности. Псу — за внезапно подаренное удовольствие, острое, возбуждающее и пряное. Покровителю — за приведенного к порогу крепости будущего верного слугу. Он даже готов поделиться бушующей в его сердце радостью. Протянув руку, он собирает в горсть жесткие, густые пряди, силком приподнимая отяжелевшую голову бывшего пленителя, ставшего отныне податливым горячим воском в его руках. Поворачивает в нужном направлении и слегка дергает за волосы, выводя жертву из молчаливого оцепенения.

— Смотри, — почти ласково произносит Зверь. — Открой глаза, взгляни и склонись перед нашим общим господином. Он любуется нами, и мы счастливы его близостью…

Неясные очертания всадника на лошади Дугал увидел не глазами — перед ними сейчас все равно клубилось туманно-серое марево. В его воображении на удивление четко, с мельчайшими подробностями возникла картина: вороной конь, в зрачках которого навсегда застыл отблеск нездешнего пламени, и восседающий на его спине человек. Он разглядел даже блеск снисходительной ухмылки и переливчатое мерцание камней на причудливой формы пряжке, украшавшей головной убор.

В жизни никогда ничего не пугавшийся скотт оцепенел, забыв выдохнуть. Подчинившая его, пребывавшая внутри его сокровенной плоти тварь была вполовину не так страшна и опасна, как это порождение ночи. Вот он — подлинный страх, столкновение лоб в лоб с силой, против которой ты ничего не сможешь поделать. Она сметает тебя, подобно сходящей с гор лавине, не интересуясь, враг ты, друг или просто случайный свидетель. Выбор невелик: последовать за ней, утратив себя, отдавшись ее могуществу, либо торопливо убраться с ее пути. Иного не дано. Сдаться на милость победителю — или погибнуть.

Но — добровольно служить Ночи? Стать цепной собачкой Зверя, его жаждущей, доступной подстилкой, зная, что через год-другой ты превратишься в точное его подобие?

Должно быть, после выматывающего и всепоглощающего акта любви волкодлак несколько расслабился и отвлекся. Или просто не ожидал, что добыча, которую он уже считал напрочь лишенной тяги к сопротивлению, вдруг неожиданно рванется вперед. Сбрасывая хозяина, причиняя себе новую боль, уподобясь волку, что перегрызает собственную лапу, дабы вырваться из капкана. Проигравший охотник не пытался напасть или скрыться бегством — он ринулся к краю обрыва и беззвучно исчез за ним прежде, чем Зверь успел выкрикнуть «нет, остановись!».

До волкодлака долетел частый перестук осыпающихся камней и глухой, тошнотворный удар тяжелого тела. Несколько мгновений Зверь просидел, съежившись, пораженный своей ошибкой и удивленный решением добычи. Пошатываясь, встал, затягивая ослабевшими руками распущенную шнуровку на облегающих штанах, добрел до уреза, глянул в темный проем. Глубоко внизу смутно виднелась скрюченная фигура разбившегося человека.

— Идиот, — вынес приговор Зверь, сплюнув в расселину кровью. — Надо было уродиться таким гордым и непримиримым болваном. А нам могло быть так хорошо… — он провел языком по ладони, все еще хранившей сладковатый вкус чужого семени, прижмурился от круговерти недавних жгучих воспоминаний. Разочарованно пожал плечами и, оступаясь на каменистых осыпях, побрел назад. К спящему лагерю среди холмов, к брату, который наверняка терпеливо ожидал его возвращения, к собственному человеческому облику, временно сброшенному за ненадобностью.

* * *

Лживая охотничья луна хорошо пошутила над ним, поманив на ночную прогулку и посулив ключи к загадкам. Теперь он сидит здесь, на дне узкой расщелины, чудом не свернув себе шею. До смерти хочется пить, ломит и болит все, что только способно болеть в человеческом теле, голова пылает, беззвучно рыдает оскверненная душа и во рту плещется горчайшая желчь. Кельт смутно представлял себе, где находится, как отыщет обратную дорогу к Ренну и как вскарабкается на стену. Его беспрестанно мутит, в ушах звенит смех и липкий, назойливый шепот Зверя «Ты мой, ты мой… Мне так нравится любить тебя…».

С третьей или четвертой попытки ему все же удается подняться. Широко расставив ноги, он застывает, тупо глядя перед собой, точно бык на живодерне, только что получивший смертельный удар обухом топора меж рогов. Когда тошнотворное головокружение малость прекратилось, он заковылял вверх по оврагу, поддерживая здоровой рукой безжизненно свисавшую сломанную.

Случись на пустынных ночных холмах случайный встречный — бежал бы в ужасе, пугая собутыльников в трактире россказнями о восставшем из могилы мертвеце, что бродит под луной в поисках своего убийцы. Жуткое, залитое кровью и воняющее блевотиной существо, что, пошатываясь, бредет навстречу своей судьбе сквозь бессердечную ночь.

© Copyright: Джерри Старк, 2008

Content

Джерри Старк
Под охотничьей луной
Замок Ренн, история 1