Джерри Старк

Горькие воды

Замок Ренн, история 2

Фэндом: А. Мартьянов — М. Кижина, сериал «Вестники времен»

Рейтинг: R

Disclaimer: Все права и герои принадлежат авторам. Ничего не имею, кроме развлечения.

Пояснения. «Вестники» — большой альтернативно-исторический сериал по мотивам Третьего Крестового похода (1189–1192 гг.). В числе прочих исторических загадок там всплывают упоминания о Граале и Бессмертном горце, с версией авторов об объединении этих феноменов. Много авторских цитат и мистики.

Дополнения: даты жизни некоторых исторических личностей, упомянутых в тексте, могут не соответствовать действительности. Ибо AU в особо крупных размерах. К примеру, Франческо Бернардоне на тот момент никак не могло быть 17 годков, поскольку родился он в 1182 году. Знатоки истории могут дружно хмыкнуть, ибо спустя некоторое время сей вьюнош станет известен под именем… (тут автор скромно умолкает, оставляя загадку нерешенной).

10 октября 1189 года, ночь.

Замок Ренн-ле-Шато, Лангедок, Южная Франция.

Кованый железный замок на дверях крипты не выдержал близкого знакомства с куском хорошо закаленной гнутой проволоки, сдавленно пискнул и открылся. Франческо толкнул бронзовую решетку, беззвучно провернувшуюся на смазанных петлях. Немного постоял на пороге, принюхиваясь к кисловатому запаху гнили, доносившемуся из подвала, и убеждая себя вернуть все на прежние места. Закрыть створку, запереть замок и удрать, пока никто ничего не заметил.

Вместо сих разумных поступков он осторожно вошел в холодную темноту, на ощупь прикрыв створки и рассудив, что отец капеллан вряд ли решит совершить ночную прогулку по своим владениям. Отойдя чуть поглубже, начал возиться с заранее приготовленным кресалом и масляной лампой. После нескольких неудач в ладонях вспыхнул тусклый желтовато-синий огонек, выхватив нависающие над головой необработанные глыбы камня и отразившись в мельчайших капельках воды, выступивших на потолке подземелья.

— Coglione, — пробормотал Франческо, относя столь нелестное определение к собственной персоне. — Grande сoglione, cretino! Зачем ты сюда явился? Почему ты всегда ищешь неприятностей?..

Он глубоко вздохнул, набираясь решимости, и начал пробираться между сундуков, ящиков с реликвиями дома де Транкавель и огромных дарохранительниц, загадочно поблескивающих в свете его жалкого фонаря, больше всего опасаясь задеть какой-нибудь хрупкий предмет. Мимо проплыли огромные ржавые доспехи, затем позолоченная рака, усеянная таким количеством мелких граненых рубинов, что создавалось впечатление — металл сочится кровью. Франческо с величайшей осторожностью обогнул загромождавшее путь хитроумное сооружение из темного хрусталя, цветных камней и изогнутых, начищенных латунных полос, с заключенной внутри большой изжелта-коричневой костью, похожей на берцовую. Ему мимолетно захотелось узнать, чья эта кость и почему ее сохраняют с таким почетом. На первый взгляд, она весьма напоминала обыкновенную коровью.

Франческо пребывал в некоем диковинном и непривычном состоянии, душевном оцепенении, средним между сном и бодрствованием. Все происходило наяву, но как бы не с ним. В самом деле, как сын почтенных и достойных родителей мог опуститься до того, чтобы ночью взломать замок и пробраться в церковную крипту с явным намерением прибрать кое-что из здешних сокровищ в свое пользование? Разумеется, Франческо-Джованни Бернардоне никогда в жизни не совершил бы подобного деяния и, не колеблясь, одобрил бы решение суда, выносящего строжайший приговор пойманному вору.

Однако наяву, как это ни прискорбно, творилось прямо противоположное: он улизнул от мессира Гисборна, солгав, якобы намерен прогуляться по замку. Заглянул в часовню, убедился в отсутствии капеллана, стащил лампу и прямиком отправился сюда, в подвал. Ради чего — на этот вопрос он затруднился бы ответить. Его поддерживало ощущение верности сделанного. Да, он забрался в чужое владение, мало того — во владение Церкви, он рассчитывал унести отсюда одну вещь (не слишком ценную, но, как его учили, кража остается кражей независимо от стоимости похищенного), и упрямо продолжал верить, что поступает правильно. Минувшие дни лишний раз подтвердили старую поговорку о том, что прямые пути — не всегда наилучшие.

Незваный гость не слишком опасался появления людей. Даже если отцу Уриену приспичит заглянуть сюда, он всегда услышит его приближение, успеет задуть лампу и затаиться среди сундуков и теней. Гораздо больше он побаивался кары небесной, однако после того, как он открыл замок, не последовало ни испепеляющих молний, ни грозно вопрошающего гласа, и он слегка приободрился.

«Я не рискнул бы сунуться сюда, если бы мессир Дугал не ушел», — рассуждал он, перелезая через преграждавший дорогу приземистый короб. В определенной мере оправдание соответствовало истине: после того, как Мак-Лауд внезапно покинул их, отправившись вслед за уехавшими братьями де Транкавель, компанией овладела растерянность, словно они лишились связующего звена. Вдобавок между ними висело слишком много недоговоренностей и секретов. О загадочной и поразившей его воображение книге в блекло-синей обложке, например. Или о подоплеке убийства Хайме де Транкавеля. Мессир Гай несколько раз пытался завести разговор, да как-то не складывалось, и в конце концов англичанин улегся вздремнуть до наступления вечера. Ему самому очень хотелось еще раз наведаться в библиотеку, однако он не решился идти туда в одиночку.

«В библиотеку не решился, а в крипту, значит, побежал едва ли не вприпрыжку? Ну признайся, тебе просто хочется доказать: ты тоже способен добиться чего-то самостоятельно. Ты со вчерашнего дня решил, что проберешься сюда, и не надо себя обманывать».

Он нагнул голову, проходя под низкой полукруглой аркой, и коротким жестом смахнул упавшую на глаза прядь. Вот она, его цель — непонятная и влекущая к себе.

* * *

Время шлифует предметы куда лучше любого мастера, и некогда шероховатое дерево теперь на ощупь больше напоминало гладкую шелковую ткань. Франческо вертел свой трофей так и эдак, тщетно пытаясь сообразить — на кой ляд ему понадобилась эта вещь? Деревянный кубок на короткой толстой ножке, с давно стершейся резьбой по краю. Хороший нож, круглая заготовка из чурбака, три-четыре свободных дня — и он без труда изготовит такой же. Вещица удобно лежала в руке, чем ограничивались все ее явные достоинства. Скрытых Франческо не усмотрел, хотя на всякий случай перевернул чашу и постучал по донышку — нет ли какого тайника? Такового не обнаружилось, и он задал себе безответный вопрос: ради чего он, рискуя своим добрым именем и репутацией своих попутчиков, пробирался сюда и шарил среди пыльных, охваченным тленом останков прошлого — ради никчемной безделушки?

Шорох. Брякнули задетые металлические кисточки, гроздьями свисавшие с вычурного медного светильника высотой в полтора человеческих роста. Франческо поспешно дунул на лампу, метнулся в образованный выступами стен закуток, стараясь успокоить бешено заколотившееся сердце и убеждая себя, что в неясном звуке повинны обычнейшие крысы, бегающие по подземелью. Юрких серых зверьков не беспокоит людское предназначение их обиталища, они с одинаковым нахальством проникают в тронный зал правителя страны, в священный собор или в прославленную веками библиотеку, сгрызая все мало-мальски съедобное. Разумеется, это всего лишь крысы.

Подозрительное шуршание не повторялось, однако на всякий случай он подождал еще с десяток ударов сердца, растянувшихся на целый год, отчаянно взывая к Мадонне и умоляя о двух противоречивых вещах: дать ему благополучно уйти и не подозревать его в стяжательстве. По краю сознания промелькнула ехидная мыслишка: «Интересно, все начинающие грабители так трусят на первом деле? Еще немного, и я бы в штаны наложил, честное слово!»

Он поколебался, решая, зажигать лампу или нет. Если скреблись не крысы, а в подвал зашел человек — капеллан или кто-то из охраны замка — его немедленно увидят. Страшно подумать, что тогда начнется. Можно попробовать добраться до выхода вслепую, держась за стену, однако такой способ займет слишком много времени, он свалит парочку-другую раритетов, отец Уриен завтра обнаружит, что в подвал наведывались, и опять-таки последует большой шум. Хранитель часовни за столько лет наверняка вызубрил перечень хранящихся здесь вещей, он может заметить исчезновение неприметной чаши. Вдруг она намного ценнее, чем кажется?

«Придется рискнуть, — с сожалением подумал Франческо. — Мне понадобится свет, чтобы побыстрее добежать до дверей».

В суматохе, вызванной невнятными шорохами, он бросил потухшую лампу на сундук, забыв, куда именно. Значит, сперва предстоит ее отыскать — хорошо бы она не скатилась, иначе ему доведется поползать по ледяному полу, — зажечь и побыстрее уносить ноги. Впрочем, он напрасно беспокоится — вот край сундука и стоящая на нем медная лампа, поблескивающая округлыми боками…

Поблескивающая? В ней отражается свет? Какой свет, откуда?

Франческо оторопело покосился по сторонам, уверенный, что не уследил за явлением пришлеца, и его безумному предприятию настал заслуженный позорный конец. Крипта оставалась темной, промозглой и пустой, да и ореол появившегося мерцающего света составлял всего ничего — не больше локтя, как у самой захудалой свечки.

Иное дело, откуда исходили еле различимые, блеклые лучи непонятного окраса: зеленовато-серебристые, словно пробивающиеся сквозь толщу воды или многолетний слой пыли. Франческо отчетливо видел на их фоне свою ладонь и пальцы, крепко охватившие выпуклые стенки деревянной чаши. Он смотрел, не понимая увиденного. Старым потрескавшимся кубкам не полагается светиться. Не полагается испускать еле ощутимое тепло. Конечно, мир полон чудес и загадок, с этим никто не спорит, в одном только Ренне можно за всю жизнь не разгадать и половины его потаенных секретов, однако какое чудо может заключаться в грозящей вот-вот рассыпаться от старости чашке для воды или вина? Может, это вовсе не чудо, а всего лишь его собственное воображение, разыгравшееся от страха, окружающего мрака и одиночества?

В самом деле, какие чудеса могут быть явлены ему, не слишком-то почтительному и усердному сыну достойных родителей, питающему склонность к веселым дружеским компаниям, хорошеньким девушкам и звукам собственной виолы, а не к поддержке фамильного дела или к обучению вещам, могущим принести в будущем пользу и доход. Он прекрасно знал, какое мнение о нем бытует в семействе Бернардоне и среди ближайших родственников: «Этот мальчишка ни на что непригоден, кроме как тратить отцовское добро да развлекаться дни и ночи напролет!». Робкие возражения матери, утверждавшей: «Все дети таковы, дайте ему вырасти, тогда он еще себя покажет» никто всерьез не принимал. Франческо Бернардоне суждено оставаться паршивой овцой тихого родного городка — так гласило мнение общества и его собственное предчувствие. Ему хотелось успеть взять от жизни все возможное: покойную тишину монастырских библиотек; новые города и страны, новых людей, новые песни; победный скрежет стали о доспехи поверженного противника; улыбку, за которую стоит умереть и ради которой хочется жить; тысячи восходов и закатов, бесконечные дороги… При первой оказии он с величайшим удовольствием удрал в далекую Францию и не спешил домой. Библейский блудный сын завершил свои странствия там, откуда начинался его путь — у родного очага, значит, и он когда-нибудь вернется… Но попозже.

Он не подозревал, насколько красив в этот миг: с блуждающими по настороженному лицу прохладно-голубоватыми отсветами, упавшей на лоб вьющейся челкой и сосредоточенным взглядом глубоких темных глаз. Ему предстояло принять решение. Взять кубок — стать вором, и не просто вором, святотатцем и осквернителем священного места, не взять — сожалеть всю оставшуюся жизнь о добровольно упущенной возможности разгадать одну из загадок мира.

«Люди не должны соваться туда, где они ничего не понимают», — шепотом произнес Франческо, осторожно поставил деревянную чашу на прежнее место (неяркий свет мгновенно начал меркнуть, словно втягиваясь в крохотные трещины), зажег фитиль в лампе и направился к выходу. Он благополучно добрался до кирпичной арки, отделявшей закуток подвала, остановился, прислушиваясь — точно, тихий крысиный писк — и, резко повернувшись, бросился обратно. Схватить кубок и упрятать его за пазуху — дело нескольких мгновений. Быстрое скольжение между скопищем драгоценных и никому не нужных реликвий, скользкое прикосновение к бронзовым прутьям входной решетки, щелканье закрывающегося замка…

Он немного постоял, привалившись к мокрой кладке и еле слышно всхлипывая. Видят Небеса, он не хотел этого делать, но что-то (или кто-то?) толкнуло его под руку и заставил взять непонятную чашу, до сих пор хранившую тихое тепло — как пригревшееся и спящее маленькое животное. Теперь она принадлежала ему, и следовало хорошенько обдумать, как с ней поступить. С ней и книгой из библиотеки замка. Книга беспокоила его гораздо больше, нежели совершенная только что кража. Книга и судьба канувшего в осеннюю ночь Мак-Лауда, который знал больше, чем вся их компания, вместе взятая, но не собирался раскрывать своих секретов.

«Если он не вернется, что же нам тогда делать?» — Франческо поднялся по короткой лестнице из подвала наверх, очутившись в полуденном притворе часовни, осторожно приоткрыл маленькую потаенную дверь (она запиралась на обычный засов, который ничего не стоило скинуть, просунув лезвие кинжала в щель между створкой и косяком), выбрался на верхний двор замка и облегченно перевел дыхание. Высоко над ним в безоблачном небе горела луна — серебряная монетка, брошенная Вечностью в море ночи. Дугал и Гай почему-то называли нынешнее октябрьское полнолуние «охотничьим».

— Ladro, — еле слышно хихикнул он и вздрогнул от собственного смеха, похожего на скрежет. — Все они здесь безумцы, и ты вскоре станешь таким же.

Оглядываясь по сторонам, он поспешно скатился по лестнице в пустынный нижний двор, юркнул в тень, пропуская компанию стражников, и трусцой припустил к двери в нижнем ярусе одной из полуденных башен Ренна.

10 октября 1189 года, раннее утро — день.

Глухо прозвучавший удар по створкам заставил беспокойно дремавшего на сундуках Франческо мгновенно проснуться и по недавно приобретенной привычке схватиться за кинжал. Короткий взгляд в узкое окно комнаты — снаружи висела непроглядная хмарь предрассветных сумерек. Стук не повторялся, и Франческо, на цыпочках приблизившись к двери, шепотом окликнул:

— Кто там?

— Френсис, открой, — хрипло и неразборчиво донеслось снаружи. Дверь слегка дрогнула — кто-то грузно навалился на нее с другой стороны. Франческо потянулся к засову… испуганно отдернул руку и вполголоса позвал:

— Мессир Гай, там…

— Отопри, — Гай, оказывается, уже успел вскочить с постели («Возможно, он и не ложился», — мельком подумал итальянец) и стоял позади него, озабоченно хмурясь. — Похоже, это Дугал.

— Как скажете, — кивнул Франческо, сбрасывая со скоб тяжелый брус засова. По его мнению, доносившееся из-за двери сипение ничуть не напоминало голос их попутчика, но мессиру Гисборну виднее.

Створка приоткрылась, и они еле успели подхватить обрушившегося на них человека. Бросив взгляд вниз, Франческо со страхом увидел расплывающиеся на каменных плитах пола и на вытершемся ковре темные капли.

— Убери следы, ладно? — сквозь зубы прошипел Гай, с трудом удерживая компаньона, намного превосходившего его ростом и весом, от падения. — Сможешь быстро раздобыть горячей воды, много тряпок… что еще нужно?

— Я попробую, — робко заверил попутчика Франческо.

До наступления рассвета они действительно сделали все, что могли, не рискуя привлечь внимания обитателей замка. Впавший в полубессознательное состояние Мак-Лауд не слышал обращенных к нему расспросов о том, что с ним произошло и как он сумел вернуться в Ренн. Сначала они предположили, что шотландец, благополучно спустившись со стены крепости, в темноте сорвался с обрыва, но затем, возясь с его многочисленными ранами, наткнулись на глубокие отметины, оставленные узким тонким лезвием, что доказывало — Мак-Лауд с кем-то дрался.

Загадочным выглядело и исчезновение почти всего имущества кельта, в том числе пояса с кинжалом и потрепанного отреза шерстяной ткани в черно-желтую клетку. Из одежды на нем оставалась только длинная холщовая рубаха, изодранная и обильно пропитавшаяся кровью. Самозваные лекари попытались стащить ее через голову, не преуспели и разрезали по швам. Свернув грязный ком ткани потуже, Франческо затолкал его в вечно голодную пасть камина, надеясь, что материя быстро сгорит.

Левое запястье их попутчика превратилось в нечто жуткое. Они несколько раз промыли месиво из костей и плоти горячей водой, пытаясь избавиться от засохшей в ране крови и налипшей грязи. Крайне озабоченный Гай заявил, якобы слышал от кого-то, мол, при открытом переломе нужно попытаться сложить кости, закрепив их между деревянными лубками, как можно туже обмотать получившееся сооружение тряпками — и уповать на милость Господа. Если повезет, кости срастутся. Если нет — рука высохнет и останется такой навсегда. Общими усилиями они постарались исполнить все по совету мессира Гисборна, хотя понимали — проку от их стараний немного. Здесь мог бы помочь настоящий врачеватель, но где ж такого сыскать?

Возясь с раненым, Франческо в растерянности и испуге обнаружил еще кое-какие подозрительные следы. Разумно предпочтя не обращать на них внимания Гая, он постарался быстро и незаметно смыть странные отметины. Конечно, засохшие потеки крови на внутренней стороне бедер вполне могли возникнуть от падения на острые камни — да только малый опыт итальянца вопиял о том, что происхождение их было совсем иным. Таким, о котором лучше не распространяться вслух.

Мессир Гисборн же пребывал в сугубом удручении по иному поводу. С планами о совместном путешествии придется распрощаться. Нужно срочно приискать место, где можно разместить раненого, и убедиться, что ему окажут надлежащий уход. Госпиталь при монастыре в Алье-ле-Бен вполне бы подошел, да только как им покинуть замок?

«Выходит, мне предстоит добираться до Константинополя одному, — внезапно сообразил Гай и похолодел. — Франческо и мистрисс Изабель наверняка останутся в Марселе. Как быть с архивом? Попросить мистрисс Уэстмор отдать его мне? И что же, с кучей бумаг на руках я должен попасть на другой конец света? Или лучше обождать, когда этот тип сможет снова встать на ноги? Дугал, ты даже нарочно не мог выбрать наилучшего момента, чтобы разбить свою дурацкую упрямую голову! Все планы летят кувырком, и я совершенно не представляю, как буду выкручиваться!»

В обычное время гостям Ренна принесли завтрак, съеденный в угрюмом молчании. Молодые господа, как нехотя буркнул слуга, еще не вернулись с охоты, старый граф заперся у себя и никого не желает видеть. Мак-Лауду сделалось хуже, он начал метаться по кровати и бредить, но ни Гай, ни Франческо не понимали смысла отрывистых гаэльских слов.

* * *

К полудню сэр Гисборн не выдержал пребывания среди четырех стен и после краткого препирательства с совестью, требовавшей остаться, улизнул, заверив Франческо, что вскоре вернется. Прогуляется по замку, попытается разузнать местные новости. Может, повидается с мистрисс Изабель — женщины всегда умудряются разнюхивать сплетни быстрее мужчин. Итальянец кивнул, его не тяготила необходимость заботиться о ком-то.

Тщательно заперев дверь за ушедшим Гаем, Франческо бесцельно побродил по комнатам. Подбросил дров в камин, выглянул в окно, вдохнув холодный воздух и увидев текущий мимо серенький осенний день. Лес на склоне противоположного холма подернулся желтизной, по небу медленно ползли низкие облака, угрожавшие ближе к вечеру просочиться мелким дождем. Настроение Франческо переменилось под стать погоде — тихая, безнадежная грусть одиночества, тоска и подавленное опасение перед тем, что им никогда не удастся вырваться из этих стен. Они храбро ввязались в чужую игру, не поняв толком ее правил — и сейчас терпят поражение.

«Прекрати. Прекрати немедленно. Мы выкарабкаемся. Мадонна не допустит, чтобы мы пропали».

Нерешительно заглянув в соседнюю комнату, Франческо прислушался. Может, раненому удалось заснуть? Сон, как известно, исцеляет порой лучше всяких лекарственных снадобий…

Услышав шаги, человек на постели заворочался в безнадежных попытках сесть. Еле различимый, осипший голос хрипло каркнул:

— Кто?..

— Это я, — итальянец вошел и, торопливо обогнув громоздкое, рассчитанное на пять-шесть человек ложе, присел на край, чтобы Мак-Лауд мог его видеть. — Лежите спокойно. Вы в безопасности. Хотите пить? Я принесу.

— Нет, — даже скромных познаний Франческо в искусстве врачевания хватало, чтобы понять: обстоятельства складываются отнюдь не в их пользу. Мак-Лауд скверно выглядел — трудно ожидать иного от человека, вынужденно пересчитавшего ребрами камни на склонах здешних гор, однако итальянца обеспокоило другое. Из взгляда мессира Дугала пропала веселая бедовость, притягивавшая к нему людей, переменчивый, наблюдательный взор опустел, словно руины сгоревшего дотла дома. — Где Гай?

— Мессир Гисборн ушел за новостями, — доложил Франческо. — Обещал скоро вернуться. Разыскать его?

Ответа не последовало. Мак-Лауд безразлично разглядывал почерневшие балки потолка и вновь заговорил только после долгого молчания, заставив Франческо вздрогнуть от неожиданности.

— Интересно, я дотяну до вечера? — спокойно произнес шотландец и слегка удивленно добавил: — Никогда не думал, что сдохну проигравшим. И что в мире бывают вещи похуже смерти.

— Глупости, — молодой человек очень старался, чтобы слова прозвучали сердито, но его речи выглядели жалкой потугой на гнев. — Вы всего лишь упали и сломали руку. Вы сумели вернуться сюда, и, думаю, у вас достанет терпения пережить два или три месяца сидения взаперти, пока вы поправитесь. Все обойдется. Нам бы только выбраться из Ренна. Кто, если не вы, придумает способ улизнуть из этого змеиного логова? — последние слова вырвались у Франческо непроизвольно, ибо он только теперь осознал их истинность. Монна Изабелла умна и хитра, но она — всего лишь женщина, и сама нуждается в защите. Мессир Гисборн слишком честен и прямодушен, чтобы на равных сражаться с хозяевами Ренн-ле-Шато.

Кажется, случайный выстрел попал в цель, ему удалось задеть кельта за живое. На миг осунувшееся лицо сделалось прежним — оживленным, деятельным — но краткая вспышка живости тут же сменилась прежней апатией.

— Я не знаю, — рассеянно пробормотал Мак-Лауд. — Извини, я веду себя как последнее дерьмо, да только теперь все едино. Даже если я выкарабкаюсь, нам больше не ходить одними дорогами. Прошлой ночью случилось кое-что… кое-что скверное. И оно напугало меня.

— Все пугаются, — осторожно заикнулся Франческо. — Таково свойство человеческой натуры…

— Не моей, — равнодушно отрезал кельт. — Вернее, так я считал до вчерашней ночи. Мне убедительно доказали, что я заблуждаюсь. Урок оказался… довольно мерзким. Я понял две вещи: я испуган, и мое место — здесь. В Ренне.

— А как же мы? — Франческо не узнал своего голоса, так жалобно и тоскливо он прозвучал. — Неужели вы и вправду хотите оставить нас?

Мак-Лауд закрыл глаза, отгородившись стеной молчания. Однако, когда Франческо почти бесшумно поднялся на ноги, безучастно спросил: — Уходишь?

— Никуда я не ухожу, — на сей раз молодому итальянцу отлично удалась сварливая интонация. — Просто собираюсь кое-что сделать, и, между прочим, для вас, мессир Дугал, — он перевел дух, решаясь высказать то, что накопилось в его душе, горело на кончике языка, стремясь обратиться словами. Никогда раньше он не позволял себе вслух осуждать чужие поступки и нравы, справедливо полагая это занятие небезопасным. — Вы хороший человек, но ваша гордость скоро перерастет в гордыню. Я могу только догадываться о том, чем вы занимались минувшей ночью, кого узрели и почему вернулись в таком прискорбном виде, однако даже я в силах понять очень простую вещь. Вы всего лишь узнали, что способны бояться. Также, как все создания Божьи. Это запоздалое открытие грызет вас сильнее любой боли. Вы, подобно господам Ренна, полагаете, будто вам дано нечто, чего нет у прочих. У них есть Книга и замок, у вас — ваши секреты, ваше умение драться и стремление выделяться среди других людей. Гордыня не доведет вас до добра. Я не говорю, что вы должны со смирением нести крест свой, я об ином. О том, что вы не имеет права покорно сдаться на неведомо чью милость.

Он выскочил из комнаты прежде, чем донельзя удивленный отповедью кельт успел что-либо ответить, бросившись торопливо перетряхивать свой скарб. В ушах звенело от собственных дерзких слов, Франческо уже начал корить себя за допущенную горячность и несправедливо нанесенную обиду. Человек в беде, человек запутался, а он вместо поддержки наговорил ему кучу гадостей. Будь мессир Дугал во здравии — сложил бы болтуна вчетверо или высмеял так, чтоб не скоро забылось. А ведь ему нравился шотландец, циничный, сметливый, никогда не унывающий, любящий прихвастнуть, «меч по найму», как он частенько себя именовал. Что должно было произойти за несколько часов его пребывания вне замка, чтобы обратить былое отважное сердце в бледную тень самого себя?

Представив, чем хозяева Ренна могли сломать или запугать кельта, Франческо невольно вздрогнул. Как бы он себя повел, доведись ему оказаться на месте скотта?

Молодой человек наконец отыскал среди мешков необходимое — небольшой кофр, обтянутый серой замшей, с медными набойками по углам. Франческо захватил его из разоренного каравана, здраво рассудив, что законному владельцу, личному лекарю мэтра Барди, он уже не пригодится. В коробке хранились снадобья, необходимые в дороге, и Франческо, немного знавший о содержимом пузырьков и шкатулок, намеревался отыскать либо состряпать какое-нибудь зелье, способное заставить их попутчика уснуть и позабыть о пережитом.

Над откупоренными флаконами поплыли запахи — трав, засушенных цветов, неизвестных настоев. Их молодой человек не рискнул трогать, пользуясь содержимым только тех склянок, в назначении которых был уверен. Слив воедино содержимое нескольких флаконов, он получил густую, сладковатую на вкус и тянущуюся жидкость темно-желтого цвета. На всякий случай Франческо еще раз перемешал свое творение, огляделся, ища подходящий сосуд — пустую кружку или кубок, оставшиеся после завтрака. Взгляд уперся в непритязательную деревянную чашу — вчера поздним вечером он сам поставил свой трофей на подоконник.

Несколько очень долгих мгновений мессир Бернардоне исподлобья разглядывал добычу, ради обладания которой вчера так рисковал. Медленным, размашистым жестом выплеснул приготовленный состав в камин, полыхнувший розовыми и зеленоватыми языками пламени. Обогнул стол, поднял задвинутый в угол тяжелый глиняный кувшин, наклонил над первой попавшейся кружкой. Из широкого горлышка прозрачной струйкой полилась вода — как он убедился, попробовав, обычная горьковатая вода из ручьев графства Редэ. Двигаясь все также неторопливо, Франческо взял с подоконника деревянный кубок, наполнил его и подержал в руках, смотря в окно и беззвучно шевеля губами. К полудню развиднелось, кое-где в облачных небесах даже проглянула светлая осенняя синева.

* * *

Когда итальянец вернулся в комнату, Мак-Лауд слегка повернул голову и с еле различимым отголоском прежней иронии сообщил:

— Сперва он меня отругал, потом задумал отравить. Френсис, ты никогда не думал податься в проповедники? Ручаюсь, ты имел бы большой успех. Девицы приходили бы толпами, только бы послушать, сколь яростно ты бичуешь чужие грехи.

— Говорят, в монастырях слишком много соблазнов, — Франческо заставил себя улыбнуться. — Сделайте мне одолжение, выпейте. Вреда это вам не принесет. Помочь или сами справитесь?

— Дай сюда, — скривившись, Дугал поднял здоровую руку, взял принесенную чашу и двумя быстрыми глотками осушил ее, пролив несколько капель на подушки. Сморщился и кашлянул: — Ты чего туда намешал, горе-врачеватель? Горькая, как полынь…

— Зато польза будет, — уверенно заявил итальянец. Слегка наклонившись вперед, он поймал взгляд Мак-Лауда: — Послушайте, что я вам скажу, мессир. Вас обманули. Вернее, вы сами себя обманываете. Ренн — скверное место, оно не подходит вам, а вы не подходите ему. Просто кто-то очень желает залучить вас сюда и превратить в одного из замковых стражей. Но это — ложь. Ложь от первого до последнего слова. Здешние господа настолько увязли в паутине из фальшивых слов, что не способны вымолвить не словечка правды. Если отыщется кто-нибудь, способный сдернуть маски с их лиц, я уверен, под ними будет пустота. Да, они способны устрашать и очаровывать… но в их душах зияет пустота, как в тех золотых идолах, которым молились язычники.

— Умник, — чуть слышно хмыкнул кельт. С первого дня знакомства его искренне восхитило умение Франческо нанизывать слова, точно бусины в четках, да так, что сказанному хотелось безоговорочно верить и записать на пергаменте, чтобы и другие люди подивились. Мальчишку из купеческого семейства снедало постоянное желание узнавать что-то новое, подолгу размышлять над услышанным и делать совершенно неожиданные умозаключения. Мак-Лауд ничуть не удивился, узнав, что Френсис умеет читать, и, говоря по правде, он разделял мнение Изабель о том, что настоящее место юнца — на университетской скамье. Чтобы ввергнуть Френсиса в нешуточное смущение, достаточно было во всеуслышание похвалить проворство его разума — или его внешность. И в том, и в другом случае юнец терялся, краснел, отводил глаза и начинал бормотать что-то неразборчивое. Скотту доставляло несказанное удовольствие поддразнивать попутчика, однако в глубине души он относился к Френсису, как к Божьему чуду, мираклю навроде единорога, радуги после дождя или редкой красочности рассвета. Ими можно и нужно любоваться издалека, не пытаясь прикоснуться или удержать. В грубых, неосторожных руках волшебство погибнет, рассеявшись песком и до срока скрывшись за вратами Рая.

Однако на сей раз в словах Френсиса крылась правда. Неприглядная, редко кому нужная, уродливая правда. Темные глаза под вьющейся челкой видели истину в чужих душах. Парень родился с этим умением — как птица, вылупляясь из яйца, знает дорогу, по которой ей предстоит осенью лететь с Гебридов в Египет, а весной возвращаться из Александрии в долины Лоуленда. Опасный талант. Опасный для окружающих, вдвойне и втройне опасный для наделенного им человека. Особенно если этот человек слишком молод и честен.

Странное ощущение. Возникшее после того, как он рискнул отведать состряпанного Френсисом якобы лекарственного отвара. На миг кельту стало холодно, так холодно и пронзительно-одиноко, как не бывало никогда прежде в жизни. Потом отпустило, даже дергающая ноющая боль в сломанном запястье утихомирилась, сделавшись досадной, но терпимой. И неудержимо захотелось говорить. Рассказать хоть одной живой душе о том, что случилось ночью в холмах неподалеку от реки Од.

— Френсис, послушай меня… Просто выслушай.

— Конечно, — с готовностью кивнул Франческо. — Я слушаю. И, чтобы вы не сказали, это не пойдет дальше меня. Обещаю.

Единственным признаком того, что мессир Дугал изрядно взволнован, стал усилившийся тягучий акцент уроженца Севера, из-за чего отдельные слова порой сливались в единое целое. Если б не это, Франческо счел бы, что ему рассказывают произошедшую некогда или выдуманную страшную историю, и ужаснулся бы услышанному. Он сидел, вжав голову в плечи и оцепенело внимая тому, как кельт, глядя в потолок, монотонно и равнодушно описывает подробности своей охоты на волкодлака — и то, что случилось потом, в неверном свете охотничьей луны.

— Я всегда знал, со мной малость неладно, — с невыразительной интонацией завершил повествование Мак-Лауд. — У меня какой-то изъян в душе. Я люблю женщин, мне хорошо с ними, а им — со мной. Иногда я сплю с мужчинами — порой по взаимному согласию, порой — в оплату за полученные сведения. Знаю — это грех, но мне… честно говоря, мне все равно. Хуже всего, когда порой на меня находит. Я становлюсь как течная сука, причем безумная сука… вчера это закончилось тем, что меня угораздило лечь под Зверя. Теперь ты понимаешь, отчего я сказал, что останусь здесь? Отлежусь… и пойду к нему. Или сигану с южной стены — авось, все-таки повезет и я размозжу себе голову. Он не просто затолкал мне в задницу свое копье — это бы я пережил и забыл, не он первый, не он последний. Он пометил меня. Я принадлежу ему, Френсис. Мне стыдно… но я сам навлек на себя беду.

— Не смейте так говорить! — звонкий голос молодого человека сорвался на отчаянный ребячий фальцет. — Не смейте больше так говорить и думать, слышите? Не смейте превращать себя в немую вещь! Никто в этом мире не властен над вами, над вашей душой, кроме Господа, и никакому Зверю не дано это изменить! — кельт с изумлением заметил, что глаза Френсиса блестят от ярости и подступивших слез. — Не верьте им и не клевещите на себя. Пожалуйста, не покидайте нас, — его тон стал умоляющим.

Резкое, порывистое движение, почти падение вперед. Руки, обвившиеся вокруг шеи. Неловкое, испуганное прикосновение мягких, по-девичьи нежных губ к другим, разбитым, потрескавшимся и сочащимся кровью. Сладкое, чистое и горячее дыхание, распахнутые темные глазища, затуманенные собственным страхом и чужой болью. Только будучи семнадцати лет от роду, можно очертя голову кинуться в бой с незнаемым, сразиться с тьмой, веря, что одержишь победу. Десять лет назад он был до смешного, до зеркального отражения в неверной речной глади похож на этого мальчишку. Десять лет, ставших бездонной пропастью, разделившей юношу, еще недавно бывшего ребенком, и мужчину, чей возраст неумолимо приближается к тридцати зимам и закату.

— Френсис, не сходи с ума, — не мальчишка, но мужчина лишился рассудка. Поднятая здоровая рука, вместо того, чтобы оттолкнуть, крепче прижимает вздрагивающее тело к себе, пальцы запутываются в густых темных кудряшках. Губы встречаются вновь, прикипая, не в силах расстаться, из ссадин течет кровь, сладость мешается с солью… Фата, призрачное наваждение рушится в тот миг, когда в забытьи Дугал пытается вскинуть вторую руку — и шипит сквозь зубы от яростного всплеска боли в сломанном запястье. — Не дури. Не порти себе жизнь, влезая в чужие свары. Френсис, глупец, ты слышишь, что тебе говорят?

— Кто бы рассуждал о глупости, — пушистые локоны, щекочущие кожу, сбивчивый шепот у самого уха. — Да только не человек, всерьез решивший покончить с собой. Я не позволю вам этого сделать. Не позволю, и все, — попытка возразить пресекается новым поцелуем, долгим и влажным, с медленным, боязливым слиянием языков. — Я хочу, чтобы вы жили. Чтобы стали таким же, как прежде. Вы нужны нам. Нужны этому миру. Не знаю, хватит ли у меня сил одолеть Зверя, о котором вы толкуете, но я… я люблю вас.

— А как же Бланка? — успевает выдохнуть Мак-Лауд в миг краткой передышки. Темные брови юнца сходятся на переносице. Франческо не способен оставить заданный вопрос без ответа, он должен разъяснить свои чувства так, чтобы не оставалось места двусмысленности или недоговоренности.

— Бьянка… — теплые пальцы бережно гладят лицо, спускаются ниже, касаясь выступов ключиц и впадины между ними. — Монна Бьянка — женщина. Да, я мечтаю о ней, она снится мне… Она желанна и недосягаема, она моя королева и моя госпожа. Вы — нечто иное. Когда я рядом с вами, я начинаю понимать, что ощущают и о чем думают влюбленные девушки. Почему их глаза светятся неземным отблеском, почему они выглядят слегка безумными и совершают глупости, которых никогда бы не натворили, будучи в здравом рассудке. Я хочу… — дрожащие ресницы опускаются, гладкая доселе речь комкается, остается только отважное, как брошенный вызов, и одновременно смущенное: — Я так хочу…

— Чего бы ты не хотел, это невозможно, — неожиданно для самого себя скотт переходит на пришептывающий, мягкий говор уроженцев Италийского полуострова, исковерканную латынь, которую высокоученые книжники презрительно именуют «косноязычным блеянием простецов». — Мне сейчас куда хуже, чем тому столетнему старцу, что гонялся за резвой козой. Франческо, милый мой, наивный осленок, сделанного не воротишь, а чужую глупость не исправишь… Свой мешок с неприятностями каждый тащит сам.

— Замолчи. Замолчи, — лицо, уткнувшееся в выемку между шеей и плечом. Запах кожи Франческо, сводящий с ума — терпкий, будоражащий и щекочущий ноздри, свежий аромат расцветающей молодости. — Пожалуйста, замолчи.

— Молчу, — на удивление покорно согласился Дугал. Успокаивающее, живое тепло крепко прильнувшего юнца. Двое на огромной постели, разделенные неодолимой преградой вытертого лоскутного одеяла и суконного камзольчика. Прерывистое дыхание, еле слышный всхлип, солоноватая капля, медленно ползущая по коже, оставляя за собой влажный след. — Ну, а рыдать-то зачем?

— Скажи, что не пойдешь к ним, — тихо, но настойчиво потребовал Франческо, всем телом вжимаясь в лежащего рядом скотта, веря, что его объятия могут удержать от падения в бездну. — Не пойдешь… к нему. Пожалуйста, обещай мне.

— Не пойду, — удивительно, но произнеся два этих коротких слова, Мак-Лауд вдруг осознал, что говорит чистую правду. Дурное затмение развеялось, он обрел себя, свою душу и собственный разум. Ему по-прежнему паршиво, болят отбитые в падении кости и разодранная Зверем задница, но к нему вернулась утерянная было в ночных холмах способность трезво мыслить. Вернулась благодаря сущему мальчишке, чья душа пока еще распахнута навстречу миру и способна безоглядно жертвовать собой в имя других. Незаслуженное, внезапно дарованное спасение, вспыхнувшее чувство — хрупкое, трепетное, как присевшая на ладонь бабочка. Бесстрашная, порывистая юность, Господи, как же ты далека… — Пусть себя в зад поимеют. Я — это снова я.

Темноволосая голова поднялась, яркие черные глаза пристально, настороженно вгляделись в зеленоватые, цвета неспелых лесных орехов.

— Да, это снова ты, — с заметным облегчением кивнул Франческо. Протянул руку, убирая с лица мужчины спутанные влажные пряди. Тихонько отстранился, спуская ноги с кровати — и был удержан сомкнувшейся на запястье ладонью.

…Ветер за окнами, вороний грай в осенних тучах, затухающее пламя в камине, соединенные пальцы, перепутанные судьбы — что пряжа у нерадивой пряхи… Кто мы? Свечи, на краткий миг вспыхивающие в ночи, захлебывающийся шепот да частый перестук сердца в ладонях… Горькая вода ручьев Редэ, что рождаются у самых корней гор, наполненная растворенной солью чьих-то слез, не твоих ли?.. Камни, катящиеся с обрыва, одинокие души, извечные бесприютные бродяги, отыскавшие кров — на день ли, на ночь… Много ли греха в поцелуе, много ли тайн скрыто в чужих зрачках, много ли света в чужой улыбке — если она подарена только тебе?..

Вернувшийся Гай застал в комнатах, отведенным гостям замка Ренн, сущее благолепие. Как сказал открывший на условленный стук мессир Бернардоне, шотландец угомонился и заснул, а сам он терпеливо ожидал возвращения попутчиков. Гаю показалось, что у молодого человека подозрительно блестят глаза и губы все время складываются в довольную усмешку — однако англичанин решил, что сюда наверняка забегала младшая Транкавель, навестить своего поклонника. Остается надеяться, что у Франческо достало ума ограничиться болтовней и нежным пожатием ручек маленькой леди. Иначе кое-кто рискует обрести на свою голову большие неприятности — вдобавок к уже имеющимся.

— Иди погуляй, — милостиво разрешил мессир Гисборн. — Кстати, братцы вернулись. Я видел, как они въезжали. Постарайся никому не попадаться на глаза без лишней надобности.

— Va bene, — понятливо кивнул итальянец. — Я ненадолго. Только поднимусь на стену — и сразу обратно.

Однако миновал час, затем и другой, за окнами начало смеркаться, а Франческо не возвращался. Не на шутку встревоженный Гай рискнул выйти из комнат, расспросив попавшегося навстречу челядинца и дозорных на стене. Ответы звучали дико и неожиданно — а, приехавший вместе с господами из Англии молодой человек? Так он взял в конюшне лошадь и уехал. Вместе с остальными. С мессиром Монтеро и прочими свитскими старшего Транкавеля. Нет, не отца. Старшего брата, Рамона. Да, да, мы отлично понимаем, о ком идет речь — смазливый чернявый юнец, что вчера пел для хозяев Ренна. Куда они собрались на ночь глядя? Дак известно куда — в Куизу. Там большой трактир и это… ну, мессир понимает. Заведение. Они туда часто ездят. Побузят до полуночи, наорутся, девок помнут и тащатся обратно. Да еще вопят с пьяных глаз, ровно ифрикийские бабуины, и требуют, чтобы им открыли большие ворота.

Меланхоличной соловой кобылы, принадлежавшей итальянцу, на конюшне действительно не было. Возившийся с кипами сена конюх охотно подтвердил — вся орава приятелей мессира Рамона явилась часа два назад, еще толком не отойдя после охоты. И мальчишка-итальянец был с ними. Мессир Кристиан говорил, якобы господин сегодня в дурном настроении и прогнал их всех с глаз долой. Вот они и поедут развлекаться в Куизу. Известное дело, годы молодые.

Выйдя из теплого, пропахшего прелой травой и запахами животных нутра конюшни, Гай обессиленно привалился к стене. Теперь он окончательно уверился в том, что их молодого попутчика постигла беда. Франческо бесследно исчез среди запутанных переходов и галерей Ренна, сгинул в подступающей ночной темноте, словно его никогда и не было. Они ничего не могут для него сделать — ибо никто, ни одна живая душа не откроет им правды. Таково приказание господ Ренн-ле-Шато, а то, чего желает Бешеное Семейство, в здешних краях — закон превыше Господнего.

© Copyright: Джерри Старк, 2008

Content

Джерри Старк
Горькие воды
Замок Ренн, история 2