Наталия Ипатова

Сказка зимнего перекрестка

Не помяну любви добром,

Я не нашел ее ни в ком,

Мне некого воспеть стихом…

Гийом Аквитанский

Где ты, Туолле? Где ты, цветок и заноза моего изболевшегося сердца? Сколько еще бессчетных и безнадежных веков мне рыдать безутешно, сколько еще кружить в неуемной тоске по столбовым и проселочным дорогам, доколе бесполезной надежде слепить мои очи? Сколько же мне еще обманываться и скорбном зимнем тумане, нагонять одинокого путника, вновь и вновь убеждаясь, что это не ты? О, если бы наверное знать, что я спасла тебя, а не погубила! Простишь ли ты мне, Туолле, то, что спасая тебя, я сделала тебя несчастным изгнанником, обрекла на одиночество и скитания? Разве виновата я, мой юный король, мой любимый внук, что я любила тебя больше, чем твою гордость? И неужели же теперь никогда не взять мне прекрасное твое лицо в свои ладони, не коснуться устами гордого чела, не услыхать веселых песен твоих, Туолле? Нет без тебя расцвета, нет возврата и нет покоя. Вспомни же о нас, найди нас и вернись к нам, и тогда перестанем мы бродить по дорогам, пугая прохожих плачем в предвечерней мгле, зачаровывая их насмерть в высоких сугробах, сбивая нестойких со слабого рассудка и страдая, страдая в разлуке с тобой, мой смешливый и отчаянный рыцарь Туолле.

1. Маленькая мадемуазель

Агнес склонилась к самой гриве и уныло размышляла, пора ли ей уже начинать плакать. Слезы, без сомнения, помочь ей ничем не могли, однако на самих них подобное соображение ни в коей мере не влияло, и они продолжали промывать блестящие дорожки на ее замурзанных щеках. В который уже раз она сердито утерла их коричневым бархатным рукавом с лисьей опушкой. Шляпку с фазаньим перышком она потеряла давно: какая-то низкая ветка сорвала ее с головы, а другие ее товарки растрепали волосы Агнес и исцарапали ее лицо. Кто бы мог подумать, что рыцарская охота, устроенная ее отцом, герцогом д’Орбуа, для знатных гостей, столь безрадостно завершится для его младшей дочери?

Охота — праздник, даже если ты не испытываешь ни малейшей склонности к смертоубийству. Праздник тем более, если это твоя первая охота. Однако Агнес приходилось признать, что удовольствие это сильно преувеличено долгими ожиданиями. В первые же минуты, когда верховые гости только еще собирались на травянистом поле у замка, когда собаки хрипели и давились на сворках, а егеря, столпившись у стремени герцога, вполголоса обменивались с ним соображениями о видах на сегодняшний день, Агнес определила, что охотники разделились на две категории. К первой принадлежали фанатики с остекленевшими глазами, готовые при звуке рога мчаться вслед за собаками по бездорожью ли, по жнивью, взметывая над канавами и павшими деревьями горячих коней английской породы, лучших в скоке на всю Европу. Вторую составляли рыцари и дамы, для которых охота была лишь поводом для уединения вдвоем. И сказать по правде, Агнес с самым большим пылом предпочла бы оказаться во второй группе.

Там смеялись. Заливисто и дразняще, обещающе и чуть-чуть издевательски. Там выставляли моды на охотничьи туалеты. Там турецкий посол Кемаль ухаживал за утомленной красавицей де Граммон так, что казалось, будто даже пальцы его рук светятся любовью. Можно было не сомневаться, он не отойдет от нее ни на шаг. Блистали нежной красотой белокурые барышни Гервег, просватанные в этом сезоне. Гибкой тростинкой, такой тонкой, что ее без труда можно было бы опоясать обручальным кольцом, красовалась в седле ее собственная старшая сестра Изабель. Агнес вздохнула. Здесь она тоже никому не нужна. И дело даже не в том, что она — младшая, самая бесполезная из девиц д’Орбуа. Отец, обремененный ворохом дорогих в содержании дочерей, надо думать, не возражал бы, если бы Агнес самой удалось распорядиться своим замужеством, при том непременном условии, конечно, что здесь не будет ущерба чести ни для нее, ни для семьи. Однако глядел на дочь — когда вообще удостаивал ее взглядом — и не высказывал этой мысли ни ей, ни жене, ни тем более кому-либо постороннему, ибо понимал, что сбагрить Агнес с рук можно только хорошо за нее приплатив.

Трагедия всей жизни Агнес заключалась в том, что она была пухленькая. Нет, боже упаси, не вовсе болезненно одутловатая уродина, сотрясающаяся при смехе и колыхающаяся при ходьбе! Все ее излишки вполне объяснялись щенячьим жиром, и, строго говоря, она была вполне хорошенькой молоденькой девушкой с детскими ямочками на щеках, маленькими ручками и ножками, копной черных кудрей и кожей нежнее персиковой кожуры. Таким причмокивают вслед. Таких щиплют в укромном уголке, и им полагается громко, с удовольствием взвизгивать. И никто на свете не выберет такую девушку возвышенной героиней романа. Агнес ненавидела свое тело: оно никому не позволяло заметить, что она-то как раз и есть самая настоящая благородная принцесса. Оно провоцировало на скотство. Она была задумчива и молчалива, тогда как окружающие почему-то полагали, что она глупа и жеманна. Она бы хотела зваться как-нибудь красиво: Цецилией, например, Патрицией или Милисентой, Глорией или Онор, и досадовала на родителей, отчаявшихся получить долгожданного сына и выпихнувших ее в мир под первым попавшимся, да еще и простонародным именем.

И вот теперь, когда грум подсадил ее в седло, с привычным гоготком пихнув в мягкую попу и отпустив такую шуточку, на какую она никогда бы не рискнула пожаловаться отцу, потому что никогда не смогла бы повторить сказанное вслух, она осталась одна меж двумя группами, первая из которых жаждала что есть мочи рвануться вперед и скрыться из глаз, а вторая не чаяла поскорее отстать и тихо-тихо разъехаться по перелескам.

И вначале все было хорошо. Ее низенькая спокойная кобылка невозмутимо топала по твердой тропке, и казалось, что нет ничего проще, чем развернуть ее головой туда, где сейчас раскачивался подстриженный хвост, и вернуться своим следом, когда ей в самом деле надоест такая охота. Любуясь рисунком темных сосен на бледно-бирюзовом небе, Агнес вела куртуазный диалог за себя и за своего воображаемого кавалера, который, с какой стороны ни глянь, по сравнению с реальными обладал рядом неоспоримых достоинств. Во-первых, он говорил лишь то, что ей хотелось бы слышать. Во-вторых, он был таким, каким ей хотелось бы его видеть. То есть самим совершенством. Он не дышал чесноком, не распускал руки, не хвастал на каждом шагу статями своего коня, былыми охотничьими трофеями, богатством наряда и рыцарскими доблестями. Он ехал по тропке следом за ней, чуть отставая и любуясь изгибом ее стана. М-м, не надо о стане. И когда она наконец сообщила ему, что утомлена и желала бы вернуться домой, не возразил и словом.

Вот тут-то ее и подстерегал неприятный сюрприз. Оказалось, ее учтивый кавалер не удосужился запомнить обратную дорогу. О том, чтобы сделать это самой, не могло быть и речи: дама не обязана утруждать себя подобными низменными мелочами, ей пристало щебетать о милых многозначительных пустяках. Что она и делала всю дорогу. И вообще… он куда-то исчез! А вот это было уже совсем нехорошо. Она положительно не помнила, на какую из веером расходящихся тропинок ей приспичило свернуть полчаса назад.

Они поступила так, как и вы, без сомнения, поступили бы на ее месте. В самом деле, трудно было бы поверить, что кто-нибудь найдет ее, если она замрет здесь на месте, а потому Агнес пустила кобылу наугад, положившись на ее так называемую тягу к родному стойлу.

По всей видимости, ее Флокси упомянутая тяга чужда была в той же степени, что и ей самой, потому что спустя полчаса после акта столь высокого доверия Агнес и вовсе перестала узнавать окрестные места. Она явно не проезжала здесь. Весело стрекотали непуганые белки, птичий гомон яснее слов говорил, что жизнь его продолжается обычным чередом, и тревога ее балансировала на грани паники, никак не переваливая ни в одну, ни в другую сторону. Агнес успокаивала себя тем, что тропинка обязательно выведет ее к какой-нибудь деревушке, а там уж с нее отряхнут пылинки и позаботятся в целости доставить домой: не каждому и не каждый раз удается спасти герцогскую дочь. Во всяком случае, то, что недоглядевшие сестры поторопятся выставить ее в отцовских глазах виноватой, беспокоило ее куда больше.

Вопрос был только в том, успеет ли она добраться до жилых мест раньше, чем падет на землю ночь. Потому что ночью… Ох, нет! Ночью в лесу оживут все страшные сказки детства, до коих она и теперь еще была большая охотница. Плотоядная нечисть попрет из-под каждой коряги… да и что помешает самым прозаическим волкам устроить здесь свою собственную рыцарскую охоту? А при мысли о ядовитых зеленых швопсах, безногих тварях, живущих в болотах и способных прыгнуть на жертву с земли, сокращая мышцы бледного рубчатого брюха, она стала даже тихонечко подвывать от ужаса. Швопсов породили мрак и колдовство Смутной Эпохи, они были кошмаром, явившимся из незапамятных времен. Их выпестовала враждебная людям раса, с единственной целью: убивать. Их привлекала только человеческая кровь, до которой они голодны были всегда. Они пережили своих создателей, уничтоженных людьми с беспощадностью и варварством юной расы, освобождавшей для себя место под солнцем.

Потянуло холодком. Коварный молодой ветерок пробрался под ее амазонку, разговорил колючие кусты барбариса, усеянные продолговатыми алыми ягодами, похожими на капельки крови кого-то, кто продирался здесь напролом. Ветерок принес запах, сперва показавшийся Агнес довольно приятным. Он был сладким. И в направлении, откуда его наносило, среди деревьев обозначился просвет. Тропинка змеилась в траве, уже успевшей несколько пожухнуть от первых заморозков, и Агнес поторопила Флокси. Та понеслась тряской размашистой рысью, вылетела из-под древесной сени на простор лужайки, поросшей не по-осеннему яркой зеленью. Здесь было ровно и чисто, и Агнес не заметила, когда тропинка вывернулась из-под конских копыт и куда она затем исчезла. Во влажном, подернутом вечерним туманом, плотном воздухе до нее донеслось отдаленное блеяние стада, и она совсем воспрянула духом. Вот сейчас она срежет напрямик, а там — пастухи…

Все случилось одновременно. Она осознала, что тонкий, сладкий, так манивший ее издали аромат сменился тягостным гнилостным зловонием, что туман как будто слишком густ. Не оттого ли, что здесь слишком сыро? Она услышала, как чавкают по жиже копыта флегматичной дурехи Флокси, и вопль ужаса застрял у нее в самом горле, ни выдохнуть ей не давая, ни вдохнуть. У нее парализовало голосовые связки. Она не смогла бы закричать, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Она влезла в самое болото.

Что было сил Агнес натянула поводья. Флокси, обладавшая замедленной реакцией, сделала еще несколько бодрых шажков, затем резко дернулась было назад, повинуясь дужке грызла, впившейся ей в губу, и тут же обеими передними ногами ухнула в притаившуюся под тонким слоем травы и тины бездонную, полную вонючего жидкого ила яму.

Агнес перелетела через ее голову и брякнулась в грязь. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что она шлепнулась мягко и ничего себе не сломала. Плохо… потому что когда она попыталась встать, то поняла, что сделала роковую ошибку. Ей следовало лежать плашмя. По ряске пробежала круговая зыбь. В нескольких футах позади визжала бьющаяся лошадь. В своих конвульсиях она непременно искалечила бы наездницу, упади та хоть на полфута ближе. Ее безответный вопль о помощи был, кажется, самым громким звуком на много миль вокруг, и Агнес на долгую чудовищную минуту позабыла о том, что ее собственные сапожки наливаются нестерпимо тяжелой грязью, что она просачивается сквозь бархат ее щегольской амазонки, что липкая похотливая рука трясины лезет туда, где ее никто еще не касался, охватывает ее ледяным питоньим кольцом уже по бедрам, по поясу и выше… Она опомнилась, хватаясь за ломкие сочные камыши. Слишком ломкие, чтобы удержать ее над жадной пастью вечно голодной трясины. В какой уж раз она пожалела, что не весит вполовину меньше. Осока изрезала ее нежные пальцы, но Агнес этого уже не замечала. Флокси погружалась все глубже и тащила за собою в трясину рассудок Агнес. Отчаянный задыхающийся плач ее становился все тоньше, и Агнес, наверное, согласилась бы утонуть сама, только бы кто-нибудь вытащил бедняжку… или хотя бы пустил ей в голову стрелу: сейчас она в полной мере осознала суровый смысл солдатского милосердия. Из черной грязи, подернутой предательским пятнистым ковриком ряски, торчали уже только ноздри, но Флокси до последнего вдоха продолжала отчаянно молить о помощи. Потом перестала, и только лопающиеся пузыри, как отрыжка зловонной утробы, напоминали о поглощенной жертве.

Молотя кулачками вокруг себя, Агнес плакала во весь голос.

— Флокси! — кричала она. — Флокси! Помогите, хоть кто-нибудь!

Что-то тонкое, черное, похожее на змею плюхнулось рядом с ее рукой, и громкий голос, пробившись в сознание, велел ей хвататься. Агнес сгребла этот скользкий мокрый ремень, сплетенный из какой-то грубой кожи, в горсть и намотала вокруг ладони. Едва она сделала это, как шнур потянули, петля захлестнулась, и несколько нестерпимо мучительных минут ей казалось, что он перережет ей кисть пополам. Трясина голодно урчала и чавкала, когда лакомый кусочек тащили у нее из пасти, пока с усталым утробным звуком не выплюнула обсосанную жертву, и, признаться, Агнес уже не чувствовала освобождения. Она была почти слепа от рыданий, ужаса и грязи, залепившей ее лицо, она ничего не соображала, и уж конечно, у нее не нашлось никаких сил, чтобы оценить романтизм ситуации. Мужчина, вытащивший ее из болота, поставил ее на ноги, встряхнул, пытаясь привести в чувство, и она в новом спазме уткнулась грязным лицом ему в грудь.

— Я слышал, лошадь плакала, как ребенок!

— Фло-о-кси! Она… утону-ула!

— Жалко. — Он помолчал. — Но я скорее всего не смог бы вытащить лошадь. Повезло, что успел к вам. Ну же… у нас еще не все беды позади. Идти можете?

Агнес еще разок проехалась рукавом по перемазанному лицу. Не на руках же ему ее тащить. У нее не было сил, но оставалось достоинство.

— Да, — сказала она. — Благодарю вас, кавалер.

— Я — и кавалер? — невесело усмехнулся он, и Агнес продрала наконец глаза и уставилась на его лицо.

— Кто же тогда и кавалер, если не вы? — вслух изумилась она.

2. Великая битва на болотах

Она не успела суммировать свои впечатления. Солнце катилось к западу, в ту сторону, куда до самого горизонта тянулись тонущие в подвижном тумане болота, и спаситель все торопил спотыкающуюся Агнес, пожертвовавшую трясине не только лошадь, но и сапожки с ног. Ступни ее превратились в ледышки, к подолу, казалось, привесили пуд свинца, и на всей ней не найти было чистого пятнышка величиной хотя бы с мелкую монетку. Спутник одной рукой не то поддерживал ее, не то тащил, а в другой сжимал длинный пастушеский бич, сыгравший судьбоносную роль в деле извлечения Агнес из трясины. «Посланец небес» был перемазан не хуже нее самой, одет в лохмотья с плеча огородного пугала и худ как жердь. К тому же он был бос. Широкие штаны из дерюги шились, вероятно, на кого-то росточком поменьше, а ему не доходили и до лодыжек, грива длинных, с заметной проседью волос спадала ниже лопаток и, видимо, давно не знала гребня. Сказать по правде, при иных обстоятельствах она не то чтобы довериться, а заговорить с таким типом побоялась бы. Однако не сказать, чтобы ей было позволено выбирать.

В золотисто-розовом свете угасающего дня появился намек на синеву. Чуть не на каждом шагу проваливаясь по колено, они брели в направлении медленно приближавшейся лесной опушки. Агнес падала, спутник молча и терпеливо вновь и вновь вздергивал ее на ноги. Горизонт за спиною неумолимо наползал на солнечный диск цвета расплавленной меди. Вскоре почва под ногами стала тверже, и Агнес уж было воспрянула духом. Однако чем тяжелее сумерки ложились на землю, тем беспокойнее оглядывался по сторонам ее спаситель. Агнес хотела спросить его о причине тревоги, но для слов у нее никак не хватало дыхания.

Когда под ногами стало уже почти совсем сухо, она попыталась двинуться резвее, однако спутник поймал ее за локоть и без лишних разговоров дернул к себе. Она обмерла: в уме и памяти в единый миг ожили ужасы уже далеко не сказочные. В самом деле, что ему помешает надругаться над нею и бросить обратно в болото? Никто никогда не узнает, что она здесь была.

Однако его мгновенная неделикатность, как оказалось, объяснялась лишь соображениями осторожности. Он знал опасности окрестных мест не в пример лучше, и Агнес сама охнула, отшатнулась назад и прижалась к нему, когда чуть ли не из-под самых ее ног отскочил в сторону комок влажной земли, из почти невидимого в тенях вечерней земли провала норы поднялась плоская широкая безгубая голова на длинной рубчатой шее и уставила на них пылающие угольки глаз.

Тварь таращилась на Агнес, а Агнес — на нее, а потом та начала разматываться из норы, выволакивая на свет толстое зеленоватое тело, безногое и все в поперечных кольцах.

— Швопс! — взвизгнула Агнес и сделала попытку укрыться за спиной своего спутника. Однако и оттуда на нее таращились алчные злобные глазки, с неприятным чмокающим звуком раскупоривались все новые тайные норки, над ними поднимались спросонья озирающиеся головы, и казалось, что твари эти обладают зачатками примитивного интеллекта и — от чего особенно продирало по коже — чувства юмора. Ей мерещилось, что они наслаждаются ее ужасом, пьют его эманацию, как вино.

Должно быть, это их шаги по твердой гулкой земле разбудили швопсов. Оглядевшись и отметив, что близится исконное время их охоты, твари неторопливо стягивали вокруг жертв колышущееся кольцо. Спутник Агнес лихорадочно рылся в поясной сумке, пока не извлек на свет гаснущего дня огниво, кремень и опаленную тряпочку трута.

— Огонь развести сумеете? Пропадем без огня.

Агнес безмолвно кивнула — спазм опять перехватил ей горло, потянулась к ближайшему кусту и отпрянула с криком: длинное бледно-зеленое тело переплетало ветки, раздвоенный язык мелькал в полураскрытой пасти, желтоватые капельки яда копились на иголочках верхних зубов. Вжик! Кончик ременного бича свистнул прямо перед ее лицом, и злорадная тварь, истекая желтой вонючей жидкостью, задергалась в ветвях уже двумя отдельными половинками. Опасливо озираясь, Агнес наломала мелких сухих веточек, добавила травы, опустилась на колени у ног своего защитника, сумрачно возвышавшегося над нею, как какое-нибудь пастушеское божество. Разумеется, предварительно она убедилась, что пятачок земли, на котором она раскинула свои юбки, никем зеленым не облюбован под норку.

Пока она трясущимися руками добывала огонь — по правде говоря, не так уж часто ей доводилось делать это самой! — бич то и дело рассекал воздух над ее головой, в конце своего движения встречая на пути податливое змееподобное тело слишком уж осмелевшей или более других голодной твари. Швопсы свистели в воздухе, как меткие стрелы, и шлепались наземь, как смачные жирные плевки.

Когда стемнело, они оказались окружены кольцом алых глаз, выражавших нетерпеливое ожидание. За ними угадывалась плотная шевелящаяся масса тел. Агнес зажигала щепочки одну от другой и втыкала их в неподатливую землю, окружая себя и его крепостной стеною огня. Свист бича, без промедления каравшего любые посягательства швопсов, яснее слов говорил о том, что вокруг нее установлена защита, и страж не смыкает глаз. Было очевидно, что до света они с места не сдвинутся. Но много чего еще могло произойти до утра.

Многое и произошло, хотя объем событий был более выражен не их разнообразием, а тем внутренним напряжением, какое им обоим довелось испытать. Как все животные, швопсы боялись огня. Однако же эти твари способны были противостоять собственным инстинктам. Чем глубже погружался мир в недра ночи, тем более дерзкими становились осаждавшие их твари. Не имея возможности протиснуться сквозь частокол огня к людям, содержащим в себе божественно вкусную парную кровь, наследственная память о которой еще усиливала терзавший их голод, они то тут, то там делали попытки преодолеть заграждение единым прыжком. Бич свистел почти непрестанно, таинственный ночной рыцарь из болот приноровился вращать его вокруг себя и спутницы, рубя на лету упругие тела и отгораживая себя от ядовитой смерти вполне ощутимой завесой неприкосновенности. Агнес не поднимала глаз: ей не хотелось видеть это и не хотелось знать, что плотнее — лава нападения или броня защиты. Ночь, казалось, встала одним недвижимым часом. И хотя незримое ее течение работало на них, ибо никто еще не видел живого швопса при свете дня, было не вполне ясно, удастся ли им дотянуть до рассвета.

Все больше рассеченных тел шлепалось на жухлую траву. Агнес старалась экономить куст, чтобы растянуть топливо на подольше: грубые колючие ветви изранили ее руки, но она и большим бы заплатила, чтобы выйти из этой переделки. У ее страха кончились силы. Такое случается на пределе нервного напряжения, обычно у незаурядных натур, и она жила лишь текущей минутой, безошибочно угадывая и совершая действие, которого требовал от нее инстинкт выживания. Она запалила три толстые ветви, одну из них перехватил в свободную руку ее защитник, и на его лице мелькнула беглая улыбка благодарности, остальные она взяла сама и, прищурясь, помалу помогала неожиданному другу этой сегодняшней жуткой ночи, тыча в летящих из тьмы гадов, отбивая в сторону их тугие напряженные тела или обжигая им ухмыляющиеся, вожделеющие крови хари. Она и не ожидала, что у нее это так ловко будет получаться. Ожидала? Смешно! Разве могла она ожидать, что в череду дней ее, что бы ни было сказано прежде, но все же безбедного существования вторгнется такое вот смертельное приключение? Ей давно полагалось лежать в глубоком обмороке, однако она не чувствовала к нему никаких позывов. Усталость и истерику она отложила на потом, когда для них найдется достаточно времени. Сейчас она хотела быть полезной своему рыцарю. И хотя он не хвалил ее, ему и самому приходилось туго, она чувствовала, сколь значителен ее вклад.

Человек рисковал для нее жизнью: судя по всему — единственным, что имел. Он стоял, пошире расставив цепкие босые ноги и не выпуская из виду маленький освещенный пятачок земли, куда не давал доступа врагу. Бич следовал за взглядом с равной быстротой. Этот человек прекрасно осознавал, что единственная допущенная им ошибка, без сомнения, окажется роковой. Даже не будь швопсы ядовиты, они точно так же представляли бы собою нешуточную угрозу. Те, кто вывел их, позаботились снабдить питомцев длинными острыми зубами, и, взвиваясь в воздух, те так и норовили впиться жертве в уязвимое место, выдаваемое вибрацией пульса: в лицевую или височную артерии, в запястье, щиколотку или шею.

Он очень устал. Переполненная горячим сочувствием Агнес явственно ощущала, как налились свинцом его ни на миг не опускавшиеся руки, грязная, глубоко распахнутая на груди рубаха взмокла и облепила тело, длинные волосы метались вслед движениям головы, скорость и собранность его были таковы, что даже неискушенной Агнес стало ясно: сейчас здесь совершается подлинный воинский подвиг. Ей выпало стать его единственной свидетельницей, и от нее зависело, канет ли он в забвение или же вырастет в местную легенду. Она сдвинула брови и сшибла наземь еще одну прыгучую тварь, головней выжигая из нее голод вместе с жизнью. И все же, если им не суждено дотянуть до рассвета, она предпочла бы не видеть того швопса, который вопьется в нее.

А-ах! Он все же ошибся. Вся внутренность маленького круга, чьи рубежи они держали вдвоем, была завалена мертвыми и издыхающими располовиненными швопсами. Босая нога наступила на склизкое тело, плоская голова судорожно вывернулась, и иголочки зубов вонзились в едва прикрытую штанами икру. Агнес разинула рот, чтобы заорать: без него у нее не оставалось ни малейшего шанса.

— Смотри в оба! — рявкнул он, и она с перепугу подчинилась, сунув обе свои пылающие ветви в самую морду следующему прыгуну. Краем глаза она, однако, уловила, как он опускается на колено, сжимает швопса позади головы, с силой стальных тисков вдавливает пальцы ему меж челюстями, высвобождает их из мякоти ноги, выкручивая намертво вцепившуюся гадину.

Он не упал, корчась в конвульсиях, и Агнес на миг даже подумалось, что тварь запуталась клыками в дерюге и не достала до кожи, однако было явственно видно, как набрякает кровью место укуса. От страха и дурных предчувствий ей стало больно дышать: легкие, казалось, превратились в кусок льда. Что теперь? Как быстро подействует яд? Как скоро наступит конец?

Однако время шло, ночь тянулась нескончаемо, а ее безупречный рыцарь все еще держался на ногах. Исподтишка наблюдая за ним, какое-то время Агнес всерьез подумывала, что бестиарии нуждаются в существенной правке: бедные невинные швопсы, оказывается, вовсе и не ядовиты… Однако благоразумие удержало ее от личного опыта. Во всех когда-либо слышанных ею историях фраза типа «и его укусил швопс» подводила полный и окончательный итог всей предыдущей деятельности персонажа, но вопреки всему ее хранитель продолжал свою собственную неусыпную деятельность, и нельзя сказать, что она была этим неприятно разочарована.

Топливо иссякало, но близился рассвет, луна скрылась на западе, а небо начало едва ощутимо сереть, и вместе с темнотою на убыль пошла активность швопсов. Все реже они взвивались в воздух и обиженно шипели, тычась мордами в остывающие угли заградительного кольца. Потом Агнес обратила внимание, что море красных глаз вокруг как будто иссякает. Уставшие от бессмысленного и голодного ночного бдения, разочарованные твари возвращались в свои норы, не оставляя после себя иного следа, кроме груды надвое расчлененных и растоптанных собратьев. Видно, как порождения ночного кошмара, они и впрямь не переносили солнечного света.

Спутник Агнес уронил отяжелевшие руки вдоль тела. Потом явно через силу нагнулся, поднял ее с земли, поставил на негнущиеся, в неудобной позе отсиженные ноги и потащил прочь. Шатаясь и поддерживая друг дружку, они сделали несколько шагов из круга и повалились рядом наземь. Свинцовый сон обрушился на них, обездвижил и лишил чувств. Они забылись прямо на траве, делясь друг с другом немногими остатками телесного тепла.

3. Не может быть!

Возбуждение, пронизывавшее каждый нерв, и утренний мороз, заявивший о себе, стоило подняться бледному сентябрьскому солнышку, не позволили Агнес отсыпаться долго. Она открыла глаза, села, представила, как выглядит вся сцена с точки зрения норм нравственности и общественного мнения, и тишком отползла в сторонку, не поднимаясь на ноги, и без того исколотые жесткой бурой травой.

Она все еще нуждалась в его помощи. Сейчас, когда немедленная гибель ей не грозила, вновь напомнили о себе иные потребности. Например, в куске мыла и ломте хлеба. Желудок прямо-таки сводило от голода. Кожу стянула застывшая корка грязи. Когда Агнес, морщась, таки приняла более или менее вертикальное положение и сделала пару шагов, чтобы оглядеться и поискать воду, годную для мытья, ее нижняя юбка загромыхала как жестяная. Может, от этого звука, а может — почувствовав на себе пристальный взгляд, ее спаситель открыл глаза. Несколько секунд он еще лежал неподвижно, виском на камне, глядя остановившимися глазами не то вдаль, сквозь Агнес, не то внутрь себя, будто какие-то бесформенные, но значительные тени колыхались перед его взором, и Агнес заблудилась и затерялась меж ними. Потом он встряхнул головой, оперся ладонями о землю и с усилием сел. Ей показалось, будто он сейчас спросит, кто она такая, откуда взялась и что здесь делает. Однако услышала совсем другое.

— Вы, наверное, голодны? — спросил он с ноткой, какую она смогла расценить лишь как застенчивость. — И хотите умыться?

— Второе больше, чем первое, — смущенно улыбнулась она. — Но это, наверное, пока невозможно?

Он осмотрелся с некоторой растерянностью, будто был не совсем уверен в окружающем их ландшафте и в том, что в ближайшие пять минут тот останется неизменным.

— Вон там, — он махнул рукой, указывая направление, — есть ложбинка. Дно ее заросло кустами, и там всегда есть сколько-то дождевой воды. Она, конечно, холодная, а у меня нет даже котелка, чтобы ее согреть…

Он криво улыбнулся на ее недоверчивый взгляд.

— Вы не должны бояться меня, мадемуазель. Я подожду здесь и ничем не оскорблю вас.

Что ж. Уговаривать ее не пришлось. Агнес спустилась в ложбинку, затянутую пеленой жмущегося к земле тумана, и торопливо вымылась, поминутно озираясь и постанывая от студености воды. Сказать, что она стала чистой, было бы слишком много, но она сделала все, на что у нее хватило духу, и даже выполоскала нижнюю юбку, впервые в жизни исполнясь искреннего сочувствия к прачкам, коим приходилось заботиться о кондиционности ее белья круглый год по всякой погоде.

По крайней мере из зарослей на просвистываемую игривым ветерком пустошь выбралась розовая девушка, а не покрытое ржаво-бурой болотной тиной страшилище, отдаленно напоминающее не в меру раздавшегося швопса. И хотя никуда не делись прочие мелкие неприятности вроде острого чувства голода, колючей сухой травы, мокрой юбки, липнущей к горящим от ледяной воды ногам, она вновь чувствовала себя человеком. Там, под этой засохшей, едва ли не гремевшей броней грязи, задыхалось ее достоинство.

Возвратившись к своему спасителю, она обнаружила его сидящим на земле, уткнувши подбородок в острые колени, по-детски обвитые длинными руками. Худые плечи торчали как-то жалобно, и он посмотрел на нее снизу вверх со странным измученным и отчаявшимся выражением, как будто, смертельно устав, в снежном поле замерзал в одиночку. Умирающим в страшных муках он не выглядел, однако что-то в его взгляде и позе показалось ей очень болезненным, и мягкосердечная Агнес не смогла не откликнуться на эту безмолвную мольбу о помощи, как сам он не мог не побежать на вопль тонущей лошади.

— Я — дочь герцога д’Орбуа, — сказала она, опускаясь рядом наземь и укутывая ступни юбкой. — Поверьте, благодарность моего отца не ограничится словами.

Она осеклась, почувствовав, что до герцога д’Орбуа сейчас — как до луны.

— Ах, — прошептал ее рыцарь, столь могущественный и безупречный в час беды, — какая разница, какого герцога вы дочь? Никто не должен тонуть в болоте. У меня есть с собой немного хлеба. Не побрезгуете?

— Нет, — сказала Агнес, — но… Ведь это — все, чем сами вы должны были поужинать?

— Мне не привыкать. Пожалуйста, ешьте. Не будете возражать, если я ненадолго покину вас? Видите ли, мне тоже хотелось бы принять человеческий облик.

Агнес энергично кивнула и впилась крепкими зубами в черствую горбушку. Теперь, когда по какой-то неведомой причине спутник ее так безнадежно пал духом, в самой ней вскипала здоровая бодрость. Сейчас, когда он вернется, она попросит его отвести ее в ближайшую деревню, а там уж общинные старосты позаботятся доставить ее в отцовский замок с комфортом. За нею станет лишь проследить, чтобы благодарность герцога попала по адресу. В качестве доказательства того, что пережитые ею ночные опасности были вовсе не шуточными, Агнес увязала в платочек дохлого швопса, которого во время мытья обнаружила мертвой хваткой вцепившимся в краешек юбки. Помимо очевидных прочих достоинств, тварь эта годилась на то, чтобы до икоты запугать сестер. Впредь неповадно будет бросать ее одну в дремучем лесу.

Горбушка оказалась невелика, Агнес уверенно расправлялась с нею, то и дело смахивая с лица падающие пряди и от нечего делать озираясь вокруг.

То есть туда, откуда они пришли, в сторону клубящегося вдоль кромки болот дремучего леса она и смотреть не могла. Слишком уж не по себе становилось от тех воспоминаний. Скрестив под собою ноги и таким образом согревая их, Агнес смотрела вперед, вправо и влево, на серо-коричневую пустошь, поросшую по-осеннему окрашенным вереском, на паутинку каменистых тропинок, на скальные выступы тут и там, на курчавые спины овец, бродивших неподалеку, словно недоумевающие, позабытые ветром облака. Впечатление было такое, будто она водрузилась на самую высокую точку местности, равнина от нее только понижалась, так далеко и четко было видно вокруг. А что не видно, то терялось в дымке утреннего тумана. Земля казалась выпуклой, как верхушка хлеба, и сидя на горбушке мира, Агнес решила, что мир предстал перед нею похожим на небогатую, опрятно одетую женщину. И во всяком случае, она была уверена, что все теперь кончится хорошо.

Хлеба в самый раз хватило на то недолгое время, пока ее оборванный рыцарь отмывал болотную грязь.

— Наверное, — сказал он, тихонько подходя сзади, — нам стоит как можно скорее отправиться в деревню. Я опасаюсь, что вы можете простудиться.

Она кивнула, обернулась и застыла на месте с рукой, протянутой, чтобы принять помощь, и едва ли не с разинутым ртом, что было вовсе не деликатно.

— Кто вы? — только и сумела выговорить она.

Он почему-то поглядел сперва на одну свою руку, потом — на другую, будто видел их впервые и недоумевал.

— Я — пастух, — сказал он не слишком уверенно.

— Не может быть! — вырвалось у нее.

Он только виновато улыбнулся в ответ.

В самом деле, она ни на йоту не ошиблась, в первый раз сослепу титулуя его кавалером. У него было лицо принца. Вот только знавала она много разных принцев, пожилых пресыщенных циников и прыщавых юнцов, и ни у одного из них не видала такой изысканной, хрупкой, орхидейной тонкости черт. Это лицо… его хотелось сравнить с белым цветком в темной комнате. Описывать его словами было бы столь же тщетно, как пересказывать прозой стихи Гийома Аквитанского. Она и не пыталась. Она просто разлилась теплым озерцом розового сиропа, по всей глубине проблескивающим малиновыми искорками удовольствия. До сих пор она считала, что бог не затаивает дыхание, создавая мужские лица.

Невероятно! Опыта ее общения с простолюдинами хватало в самый раз, чтобы понимать: он никогда им не был. Во всяком случае, до недавнего времени. Она отлично знала их лживую раболепность, которой они плохо маскировали жадность, зависть и злобу. Никто из них не был бы и в десятой доле столь же искренне предупредителен… И никому из них в здравом уме не пришло бы в голову отмахнуться от благодарности герцога д’Орбуа: в своей житейской мелочности все они были весьма практичны. Откуда, скажите на милость, у деревенского пастуха профиль слоновой кости, пальцы арфиста и стан принца? Сказочного принца, имела она в виду, а не тех наглых приставал, что видели в ней накрытый стол, этакую веселую ситцевую дурочку, младшую дочь без перспектив наследства, счастливую любым проявлением внимания, а стало быть — недостойный объект в плане серьезных намерений. Ей довелось узнать их с худшей стороны, и в отношении них она не питала иллюзий. Она скорее поверила бы, что он — ангел господень, посланный спасти ее от неминучей гибели. Во всяком случае, на ангела он определенно тянул. Ни один смерд, сколько она их знала, ведя с нею разговор, не сумел бы удержаться от нелепых ужимок, божбы к месту и не к месту, неправильностей и вульгаризмов речи. А этот чувствовал слово, и оно не текло у него вразрез с мыслью.

— Как ваше имя? — настойчиво спросила Агнес. Кем бы он ни назвался, этому человеку она никогда не смогла бы сказать «ты». И опять он смущенно опустил глаза.

— Они называют меня Мартином, — неловко сказал он. — Но я не уверен ни в том, что оно мне нравится, ни в том, что оно вообще мое.

Она еще раз окинула его взглядом. Он был, оказывается, очень молод, ее лет или чуть старше, и седые пряди в его черной гриве растрогали ее чуть не до слез. Мокрые волосы оставили меж лопаток на рубахе влажный след. Имя действительно ему не шло.

— Если вам все равно, — нерешительно сказала Агнес, — я могла бы звать вас… Марком, если хотите…

— Неплохо, — признал он. — Говорят, правильно выбранное имя способно благотворно влиять на судьбу. Что вы думаете об этом месте?

Агнес вытерла руки о юбку и поднялась рядом с ним.

— Как будто, — сказала она, размышляя вслух, — оно никому не принадлежит. Никто не придет и не скажет: «Уходите, это моя земля».

Он шевельнул тонкими бровями.

— Слыхал я, не помню уж где, странный и нелепый бред, будто земля наша — огромный каменный шар, со страшной скоростью несущийся в пустоте, и якобы жизнь на нем — лишь тоненькая прозрачная пленочка. Стоя здесь, я в это верю.

Разумеется, это было глупо, однако Агнес почувствовала, как ветер встречного движения срывает ее с поверхности земли.

— Если эта пленочка так тонка, то как же легко ее повредить, сорвать… уничтожить?

Он усмехнулся.

— Судя по тем ее проявлениям, какие мне довелось наблюдать, она весьма агрессивна.

И она вновь задумалась о седине в его волосах.

— У вас будут из-за меня неприятности? — спросила она. — Ведь вы не пригнали вечером стадо.

Марк повесил на плечо свернутый в кольцо бич.

— Вряд ли. Во всяком случае, не думаю, чтобы это было серьезно. Я надеюсь, у них хватит ума признать мою причину уважительной.

— И еще одно, — нерешительно начала Агнес, болезненно ощущая ногами все неровности земли. — Далеко ли до деревни?

— Один я добрался бы за два часа. Но я довольно быстро хожу.

Она сокрушенно вздохнула.

— Со мною вы и к вечеру не доберетесь.

Увидев непонимание на его лице, она до ушей залилась краской, двумя пальчиками приподняла подол и пошевелила пальцами в изодранных чулках. И подняла глаза лишь на звук разрываемой ткани.

— Присядьте, прошу вас.

— О Господи, — растерянно сказала Агнес. — Зачем вы так?

Не говоря ни слова более, он опустился на колени у ее ног и ловко обвязал их обрывками своей располосованной рубахи. Единственное, о чем она жалела сейчас, так это о том, что она — не владетельная королева. Она сделала бы для него… все! Без рубахи он казался еще тоньше, лопатки выступали как зачатки крыльев, и выявилась сейчас в нем редкая грация и безукоризненная красота, от какой Агнес едва отвела глаза, борясь с невыносимым желанием таращиться на него еще и еще… что было бы неделикатно и выставило бы ее полной дурой. И еще одно отметила она и отложила в памяти. На Марке не было креста. Никакого, даже дешевенького, плохонького. И судя по всему, он не замечал нехватки.

Беседуя о том и сем, они спускались по каменистой тропке к разбредшимся без присмотра овцам, и когда оказались среди них, Марк жестом попросил ее присесть на камень и обождать.

— Сейчас посчитаемся, — сказал он с улыбкой в уголке губ и обернулся к своим подопечным. Ей оставалось только диву даваться на то, что тут стало происходить. Он просто стоял лицом к стаду, не шевелясь и не произнося вслух ни слова, однако курчавые твари, бывшие доселе и впредь живым воплощением бестолковости, кинулись к нему со всех ног, как собаки к хозяину или малые дети к родителю. Однако, коротко поразмыслив, Агнес решила, что все с нею произошедшее уже давно миновало околицу разумных пределов и теперь бодро топает по пыльной дороге сказки. Начиная примерно с того момента, когда швопс тяпнул Марка за ногу… а тот взял и не умер. Впрочем, сейчас Агнес не была уверена в том, что эта пикантная и необъяснимая подробность ей не привиделась, не примерещилась или даже попросту не приснилась. Она отрешенно наблюдала, как черные, белые и пятнистые блеющие создания, годные лишь на шубу и рагу, выстраиваются в «коробочку» по четыре в ряд, по три — в колонну, как солдатики, а Марк с видом полководца отсчитывает дефилирующие мимо дюжины.

— Эй, — озабоченно сказал он вслух, — а где опять пегая Пожоба? Кто-нибудь ее видел?

Ей-богу, Агнес показалось, будто овцы пожали плечами и запереглядывались. Некоторое весьма недолгое время Марк рыскал взглядом по облетевшим кустам, потом устремился вперед и слегка влево, мелькнул несколько раз среди замшелых, скрытых вереском камней, исчез и вскоре вновь появился на тропе, неся на руках жалобно поблеивающую пятнистую овечку.

— Такая же бестолочь, как ее хозяин, — сокрушенно сказал Марк, кладя животное к ногам Агнес. — С нею одной всегда хлопот больше, чем со всем прочим стадом. Вечно она то теряется, то отстает, то болеет, то не ест… Совершенно не способна о себе позаботиться. Нате пожалуйста, теперь мы ногу надумали сломать. Стоило бы однажды не потрафить ее капризу… но ведь пропадет, дуреха.

Овца смотрела ему в глаза укоризненным взглядом покинутой красавицы. Было совершенно очевидно, что ее придется тащить на руках. Марк и это принял безропотно. Кляня чертову избалованную тварь, Агнес мстительно думала о шашлыках и бараньих боках, запеченных на угольях прямо здесь, на месте, однако у нее были веские основания подозревать, что Марк не одобрил бы эту идею.

Потом они шли пустошью и лесом, по колено в кишащих овцах, которым почему-то и в голову не приходило разбежаться или отстать по каким-то своим овечьим делам. Марк нес в охапке овечку Пожоба, и в этом Агнес видела лишь одну хорошую сторону: в обнимку с нею ему было теплее.

Однако чем ближе, по расчетам Агнес, они подходили к деревне, чем сильнее манило ее вперед ее собственное, фигурально выражаясь, чувство стойла, чем резвее спешили по тропинке ее ноги, тем мельче и неохотнее делался шаг ее спутника. На выразительном лице его Агнес угадывала неприязнь, которую могла объяснить только нежеланием встречаться с людьми. Неприязнь, которой и следа не было, когда они сидели вдвоем на горбушке мира.

Она поняла ее причину, когда, завидев их в окна, на улицу повысыпали хозяева, в особенности же — хозяйки пропавших овец. Никто и поинтересоваться не подумал: может, что случилось ввечеру? Смерд, сносящий оскорбления, насмешки и несправедливость сеньоров безропотно опустив глаза, так странно и отвратительно преображается, когда находится кто-то, кого он сам может оскорбить или унизить. Они бесились вокруг и ненавидели его за одно то, что он шел меж ними, как отрекшийся монарх, и обращал на них внимания не больше, чем на лай трусливой своры. Чернь не прощает не подкрепленного силой высокомерия, и впечатление было такое, будто их окатывают помоями из каждого палисадника. Их. Потому что кто-то, заприметив ее, не преминул и в ее направлении выплеснуть лохань зловонной грязи, сходившей здесь за юмор. Схватив Марка за руку, чтобы зримо утвердить меж ними общность и то, что теперь он находится под ее защитой, Агнес всем корпусом развернулась к толпе. Получилось внушительно.

— Слушайте, вы! — рявкнула она. — Я — дочь герцога д’Орбуа, и этот человек дважды спас мне жизнь. В моих глазах он стоит больше, чем вся навозная куча, в которой вы копошитесь. Или я ошибаюсь, или вам давненько не приходилось платить за непочтение?

Это был единственно верный ход. Взять их можно было только на отчаянный блеф. Они смирели, когда на них поднимали голос и топали ногой. Предполагалось, что тот, кто так делает, имеет на это право. А кроме того, житейский опыт подсказывал, что за обиду, причиненную герцогской дочке, настоящую или мнимую, сенешаль замка д’Орбуа с отрядом кнехтов не поморщившись спалит деревушку. Молчание распространялось по мере того, как передние передавали напиравшим задним ее слова.

— Овцы ваши целы, — сказал Марк в наступившей тишине. — Кроме этой.

Он опустил свою ношу у ног. Малорослый коротышка Пожоб, веснушчатый и бледный, с лицом как из сырого теста, всплеснул руками и запричитал, кляня недогляд пастуха. Марк скрестил на груди руки и стоял, опустив глаза. Где, скажите на милость, вы видали смерда со скрещенными на груди руками? Это поза королей. Терпел, поняла Агнес. Еле терпел. Судя по впечатлениям минувшей ночи, этого Пожоба он шутя вбил бы в землю по пояс.

— Я виноват, — сказал он. — Однако, как мне кажется, девушка дороже овцы.

— Да, — резонно возразил Пожоб, — но дочка-то герцогова, а овца — моя!

— Ее можно выходить, — решительно вмешалась Агнес, — если кормить травой из рук, как кролика. Ножка срастется.

— Ах, мадемуазель, — отмахнулся Пожоб, — кто с ней возиться-то будет? Теперь разве только забить. Так это… — он принялся загибать пальцы, — я потерял не только ее, а весь ее приплод до конца дней, и приплод приплода и…

Агнес почувствовала себя на грани истерики. Просто умора, как стоят они втроем и в виду всей деревни препираются об овце. Королевским жестом она сдернула с пальца колечко, подаренное на пятнадцать лет, и бросила его крестьянину.

— Чтоб я больше о ней не слышала!

Кажется, барыню она сыграла убедительно. Пожоб сгреб овцу в охапку и стремительно всосался в толпу. Старосты, спеша загладить прежнее невежество, обступили Агнес и униженно просили ее оказать честь их убогому крову. Агнес с удовольствием вверила себя попечению супруг официальных лиц. Лохань с горячей водой на время заставила ее забыть обо всем, а женщины тем временем позаботились как следует вычистить ее пострадавшее платье. Потом она милостиво ожидала, когда посланный в замок ее отца воротится с теми, кого герцог отрядит за дочерью. Возможно, дома ее выпорют, но сейчас ей очень нравилось чувствовать себя госпожой.

— Ваш пастух, — сказала она хозяину, гордому ее вниманием, лезшему из кожи вон, чтобы быть отмеченным ее благорасположением, — производит странное нездешнее впечатление. Откуда он взялся? Расскажите о нем.

Кажется, староста был разочарован. Он-то надеялся перехватить львиную долю заслуженной Марком благодарности и никак не ожидал, что мадемуазель д’Орбуа способна что-то крепко удерживать в своей головке.

— Наверное, с год назад нашли его на пустоши, среди камней. Без чувств и, как потом оказалось, без памяти, без понятия, без языка. Блажной, словом, и на человека вовсе не похож. Помрет, думали, ан нет. Живучий оказался, даром что тощий. Ну, выходили по-христиански, потом к делу приставили, не даром же ему хлеб есть. И то, с тварями у него лучше, чем с людьми получается. Кюре говорит, — он перекрестился, — это от того, что у него, как у овцы, тоже души нет.

Агнес в это время стояла у окошка, глядя на Марка, ожидавшего своей участи на дворе. Вспомнила его высокомерно опущенные глаза, словно он имел право выбирать, что ему видеть, а что — нет, обернулась к собеседнику и твердо сказала:

— Не может быть!

4. Рыцарская дочь

— Я допускаю, монсеньор отец мой, что у вас не было ни желания, ни повода посвящать мне времени больше, нежели я того заслуживаю, однако же, мне казалось, вы знаете, что ваша младшая дочь — не дура, не распутница и не лгунья.

Герцог д’Орбуа сидел, обмякнув, в деревянном кресле, уютно выложенном подушками, и при этих словах быстро взглянул на дочь. Исподлобья, но остро. Агнес в самом деле редко попадала в сферу его внимания — по молодости и свойствам характера; и уж совсем не ожидал он услышать от нее подобные речи. Даже и не в речах здесь было дело, а в том, как девочка стояла перед ним, не виня других и не ища оправдания себе. Одно лишь это расположило бы герцога выслушать ее, невзирая на вполне сложившееся мнение по поводу ее охотничьих похождений. Раньше он не давал себе труда задуматься, но в том, чем она «не является», он убедился в тот момент, когда она эти «не» перечислила.

Он был уже в курсе всех версий ее сестер: от сравнительно безобидной, в которой утверждалось, что «эта неповоротливая недотепа» по собственной дурости отбилась от охоты, до убийственной, прибереженной ради самообороны на крайний случай: дескать, Агнес и сама не хотела, чтобы ее отыскали слишком быстро. Он не решился бы с ходу отвергнуть ни одну из них, но неожиданно поймал себя на интересе к словам младшей дочери и, что самое неожиданное, на безотчетном желании ей доверять.

Зеленоватое чудище с бледным рубчатым брюхом, во избежание разложения залитое спиртом, плавало в водруженном на стол стеклянном пузыре, искажаясь благодаря оптическим свойствам выпуклого стекла. Эта мерзость яснее всяких оправданий свидетельствовала о том, что пережитые Агнес кошмары были вовсе не шуточными, и только поэтому герцог терпел ее на своем столе. Локруст, замковый эксперт в области неведомого, глядя герцогу в глаза, подтвердил, что «маленькая мадемуазель» и впрямь привезла в платочке «подлинного швопса», а также — смертельную ядовитость обсуждаемой твари. Более же слов герцога убедило то, что Локруст едва не трясся, от жадности, желая поскорее заполучить останки твари под свой лабораторный нож.

Исходя из опыта общения герцога д’Орбуа с прекрасным и слабым полом, всего этого хватило бы с лихвой, чтобы девчонку передали ему с рук на руки всю в слезах и соплях, и он был приятно, хотя и тайно, удивлен, обнаружив в ней резервы характера. Навек разочарованный и раздосадованный отсутствием сына — равно заинтересованного в благе д’Орбуа единомышленника, привыкший видеть вокруг себя бабские склоки и более или менее умелые интриги, цель коих состояла в том, чтобы выдвинуться на передний план его благосклонности, он не лелеял и робкой надежды хотя бы в одной из своих дочерей обнаружить благородные качества, искони именуемые «мужскими».

Несмотря на повседневно испытываемую досаду, Камилл д’Орбуа любил своих дочерей. Реальная угроза потерять Пышку взвинтила его до прежде неведомой ноты. Пропавшая, подвергшаяся неведомым опасностям, быть может, сгинувшая навсегда, она внезапно стала для него самой дорогой из цветника. Он не привык выказывать бурных чувств, считая эмоциональность верным признаком дурного тона, и только сам знал, какой камень свалился с его души, когда к прочесывающему лес поисковому отряду, при коем сам он находился неотлучно, прискакал гонец с доброй вестью. Дочь нашлась, не претерпев физического ущерба, и герцог д’Орбуа, отец, вдруг словно рухнул с огромной высоты. Сутки бессонницы и треволнений не прошли для него даром, герцог чувствовал себя опустошенным и больным, и то, как он сидел сейчас в покойном кресле, окатываемый волнами жара, смачивая губы пряным горячим вином, было не прихотью вельможи, нежащегося в уголке модной сарацинской роскоши, перенесенной под давящие своды романского замка, но простой потребностью немолодого перегруженного организма.

Его благородный, хотя и несколько тяжеловесный профиль, просившийся на медаль или монету, и квадратом выстриженный лоб казались последним отголоском эпохи римского владычества. Вокруг, в той или иной мере согреваемые пламенем очага, пятнистыми островками лежали вздрагивающие во сне охотничьи псы: из тех, кто от него зависел — самые верные. Изысканные складки дорогой, отороченной золотом туники тонкого черного сукна текли по неподвижному грузнеющему телу. Не имея в данную минуту нужды держать голову прямо, он погрузил отягощенный шейной складкой подбородок в меховую опушку теплой мантии. Он не привык вести с домочадцами серьезные разговоры, тем паче — разговоры по душам. Он уделял им ровно столько своей жизни, сколько, по его мнению, они стоили, и если одиночество точило его, то — подспудно. Друзей у него не было. Союзники и вассалы глядели на него с равным выжидательным интересом: их расположение и верность диктовались выгодой, какую они получали за его, Камилла д’Орбуа, счет, да еще в немалой степени его военной силой. Для того же, чтобы связывать себя неформальными отношениями с низшими, он был слишком горд. А тут еще шестеро девок, каждой из которых дай приданое и не абы какого мужа. Судьбу их следовало устраивать с умом и дальним прицелом. Один бог знал, как осточертело ему их вечное «дай!».

Агнес стояла в кругу отбрасываемого камином света, ближе к его внешнему краю, и смотрела на отца с трепетом и отвагой новоопоясанного рыцаря. На ней было шерстяное платье брусничного цвета, отделанное у рукавов и высокого ворота полоской черного кроличьего меха. Вьющиеся волосы были еще мокры от купания и заколоты кое-как второпях, когда отец потребовал ее. Жар ласкал разгоревшиеся щеки, мерцал в темных как спелые вишни глазах, золотисто-коричневые полутона придавали изысканности рисунку ее бровей, ноздрей и губ. Полную несуетного достоинства позу — руки, сжимавшие друг дружку на уровне талии, — она безотчетно скопировала с фамильных портретов добродетельных и набожных прабабушек, развешанных над галереей и послуживших ей в детстве своеобразной энциклопедией моды. Но не о моде думала она сейчас, не о позе и не о выражении лица. Она должна была поговорить с отцом как человек с человеком и не могла позволить себе топить смысл в обилии слов или позволить истолковать сказанное превратно. От ее искренности и от того, будет ли эта искренность принята и одобрена, зависела не ее, а чужая судьба. Судьба, над которой Агнес раскинула едва оперившиеся крылья. И если отец оборвет ее сейчас презрительным «пс-ст!», другого шанса у нее не будет. Потом за ним уже не побежишь и не умолишь выслушать. Лишь одна минутка из стаи держит в своем клюве удачу.

Если бы ей доставляла удовольствие сладкая жуть пережитых страхов, она могла бы созерцать вываленный язык заспиртованного швопса, весь в дряблых дисках присосков, и его мелкие зазубренные зубки. Но она же не смотрела в ту сторону. Она не обращала внимания ни на скользящий по полу, облизывающий ступни сквозняк, ни на собак, чьи тайные сны тревожил вой ветра в трубах, ни на расшитые занавеси по стенам, колеблемые так, будто за ними прятались нетерпеливые шпионы. Сказать по правде, она бы бросилась в ноги отцу, кабы считала, что это пристало ей. Если бы она была прелестна, то без колебания использовала бы неотразимую силу умоляющих глаз, певучей тонкости стана, трагической линии напряженных плеч. Но мужчины глухи к мольбам некрасивых женщин, и у нее не было оснований считать, будто в этом плане ее отец чем-то отличается от прочих. Она искренне считала себя нелепой. Если она плюхнется сейчас на пол, не исключено, что бесценная стеклянная ваза в виде летящего ангела, сверх всякой меры нагруженная плодами, отзовется оскорбительным дребезжанием, а смех был бы совсем не той реакцией, какую она надеялась вызвать.

— Кто же ты в таком случае? — спросил герцог.

Она незаметно перевела дух.

— Это, в сущности, не так уж важно, монсеньор. Я не о себе хотела бы говорить, если на то будет ваше соизволение.

Герцог едва заметно опустил ресницы, больше от усталости на самом деле, однако позволяя истолковать этот жест как приглашение к разговору, чем Агнес и воспользовалась.

— Тот человек, — сказала она, — которому я обязана жизнью. Я взяла на себя смелость от вашего имени обещать ему награду. Я смиренно прошу вас позволить мне сдержать слово, произнесенное вслух.

Она опустила глаза, но не голову.

— Какой-то грязный серв, — равнодушно произнес Камилл д’Орбуа, — которому несказанно повезло. Сказать по правде, я удивлен. Какая была необходимость тащить его в замок? Разумеется, я заплачу ему, но если он не круглый идиот, то рассказывая, как он вытащил из болота герцогскую дочку, на всю жизнь обеспечит себя пивом.

— Видели ли вы этого человека, монсеньор?

— Мельком, — сказал герцог, и это было немного больше, чем Марк на самом деле от него дождался. — Обыкновенный грязный серв.

— Осмелюсь возразить вам, монсеньор.

— Что?

Герцог выглядел ошеломленным. Ему слишком давно не осмеливались противоречить, так что он не был даже разгневан. Скорее — безмерно изумлен.

— Отец, — Агнес устремилась закрепить и развить успех, — куда вы его отослали?

Камиллу д’Орбуа потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить.

— Я послал его на кухню, чтоб его накормили, а сейчас, верно, ему нашли там теплый угол.

Агнес сдержанно вздохнула. Кухня. Запахи, каждый в отдельности, может, и привлекательные, однако в чудовищной смеси образующие тот непереносимый кухонный смрад, благодаря которому заботящиеся о своей репутации и душевном равновесии хозяева всеми возможными средствами держат сей храм уникального искусства как можно дальше от жилых покоев. Полуодетые кухарки с растопыренными локтями, от близости очагов истекающие липким потом, ушлые вороватые поварята с такими шуточками на устах, что краснеют рукомойники. Свежезабитые туши на крюках, подвешенные, чтобы стекала кровь. Духота, теснота, толкотня. Что ж, она вполне могла представить, как встретят там Марка с его деликатностью… отстраненным взглядом и брезгливо сложенным ртом. Может быть, на первых порах и добродушно, но ведь его будут хлопать по спине сальной пятерней и тыкать в бок пудовым кулаком. И даже если ему удастся как-то справиться с выражением лица, то она видела, как его непроизвольно передергивает от плебейского панибратства, и, разумеется, язык его тела ненадолго останется загадкой для сплоченной кухонной братии. И хотя всему свету известно, что умный человек при кухне сыт, обогрет и обласкан, было совершенно очевидно, что такого рода умом Марк не обладает. Когда она твердила о достойной его награде, она не этого для него хотела.

— Монсеньор отец, — сказала она, — вы — рыцарь, а я — рыцарская дочь. Этот человек сделал для меня все, и будет по-божески воздать ему тем же. Или вы предпочли бы, чтобы я платила любовью?

Эта нарочито вызывающая последняя реплика вырвала-таки герцога из его послеужинного оцепенения.

— Если в какой бы то ни было связи с этим молодчиком твое доброе имя окажется запятнанным, вне всякого сомнения, он умрет.

— Я в том не сомневаюсь, монсеньор.

Она смотрела на отца непрозрачным, неуступчивым взглядом.

— Жизнь, подаренную мне Господом и вами, я считаю благословением и бесценным даром. В течение одной ночи тот человек спас ее дважды, и я дважды в неоплатном и, прошу вас заметить, в неоплаченном долгу перед ним. Мне было бы проще убедить вас прислушаться к моим словам, когда бы вы удостоили Марка хотя бы минутной беседы.

— Вот еще! — воскликнул герцог с негодующим жестом.

— Я находилась рядом с ним на протяжении целой ночи и дня. Я говорила с ним. Мне этого хватает, чтобы утверждать — он не смерд.

— Девочка, — устало произнес герцог, — люди делятся только на рабов и господ.

— Если бы вы видели его, вы согласились бы, что королевского в нем больше, чем во всех…

Она остановилась как раз вовремя, чтобы не дать сорваться с губ словам, которые ее отец мог счесть оскорбительными, однако же вполне дав понять, что она имела в виду.

— Ну что ж, — произнес он с усмешкой. — Случается и так, бывает, красота и знатность сплавляются без благословения закона, и говорят, что бастарды стоят внимания хотя бы только потому, что за ними стоит приглядывать. Этот сорт людишек прямо-таки склонен доставлять массу неприятностей достойным людям. Не вижу причины, почему бы этому твоему Марку, который, как я слыхал, смазлив на редкость, не быть плодом чьего-нибудь грешка на стороне, но, во имя твоей неокрепшей нравственности, я тебе этого не говорил!

— Отец, — Агнес не купилась на шутку, которой удостоил ее отец, — тут все совсем не просто. Дело в том… — она помедлила, — я берусь утверждать, что Марк получил воспитание, которое сказало мне о его происхождении. Я не могу подтвердить свои слова ничем, кроме как наблюдениями, но… Может быть, вы согласитесь выслушать меня?

Похоже, она его развлекала, и он согласился, улыбаясь темными глазами, и его очевидная благосклонность сбила Агнес с толку и с речи.

— Я говорила с ним… и я наблюдала за ним. И… может, вы будете смеяться, но есть вещи, которые, как мне кажется, подделать невозможно, потому что они — память тела. Видали ли вы смерда, способного повернуться спиной к лицу, облеченному властью?

— Что ж, в некоторых из них наглость превозмогает трусость. Есть животные, которых невозможно дрессировать.

— Да, отец, — чинно согласилась Агнес. — И даже если допустить, что кто-либо из этих, как вы выразились, животных в определенных обстоятельствах способен, рискуя всем, что у него есть в жизни, то есть самой жизнью, спасти попавшую в беду даму, то уж навряд ли у него достанет куртуазного воспитания на протяжении всего приключения ни разу не повернуться к ней спиной. Воспитание стоит дорого, монсеньор, и его не дают там, где оно заведомо не окупится!

— О-ля-ля! — расхохотался Камилл д’Орбуа.

— Ваш беглый взгляд, монсеньор, не разглядел за Марком ничего, кроме его лохмотьев, но даже если бы он не сделал для меня того, за что я век буду ему благодарна, то перед Богом и совестью мы обязаны помочь дворянину в беде.

— Не слишком ли скоропалительный вывод, моя дорогая? Еще минута, и ты поведаешь мне увлекательную сказку про Кота-в-Сапогах.

— Отец, если бы Марк надумал ввести кого бы то ни было в заблуждение и получить то, на что по рождению претендовать не может, он сумел бы и выдумать, и преподнести вполне правдоподобную историю в духе маркиза Карабаса. Ума у него на то хватило бы. Думаю, он вполне убедил бы и вас, и меня. Однако для него есть некоторые вещи, каких он просто не делает. И я почти уверена, что перед нами человек благородный и — жертва преступления.

— Боюсь, я не совсем тебя понимаю. Поясни свою мысль.

— Не более года тому назад Марка нашли на вересковой пустоши. Как выразился тот, кто мне рассказывал об этом, без чувств, без памяти, без языка. Смерды сочли его убогим и, кое-как выходив, приставили к делу, к какому он, по их разумению, был годен. Никто не увидел в нем того, что обнаружила я, потому только, что никто не знал в этом толка! Подумайте, мало ли по какой надобности мог молодой дворянин проезжать теми дикими краями и мало ли какая беда могла с ним приключиться! На него могли напасть, ограбить, избить и бросить, посчитав мертвым, и где-то, возможно, по нему убивается семья, он чей-то сын, брат, жених… быть может, муж и отец. Будет весьма похвально, если мы поможем ему вернуть то, что принадлежит ему по праву.

Хм… Семья, оплакивающая сгинувшего сына. Версия из уст невинной девы. Кое-кто из «безутешных», возможно, сорвал изрядный куш благодаря этому исчезновению… Если напрямую не приложил к нему руку. Был ли соблазн достаточно велик? В случае подобного расклада, имея на руках живого «Марка», пусть даже и в беспамятстве, он, герцог д’Орбуа, становился обладателем мощного, хотя и непредсказуемого средства давления. Ах, если бы знать, на кого!

Он почуял в себе слабый проблеск охотничьего азарта, пожал плечами и нарочито расслабился в кресле: не ко времени и не по уму. Орудие действительно могло оказаться опасным, неизвестно, насколько могущественным окажется тот, у кого достало дерзости воспользоваться плодами сего… Герцог д’Орбуа кивнул головой и поставил на место надлежащее слово — «преступления».

Он родился под деятельной звездой и прекрасно понимал, что, имея в руках секретное оружие, всегда можно отказаться от его использования, а не имея — лишь вздыхать об упущенных возможностях. К тому же он все же испытывал некоторую признательность к человеку, вернувшему ему его Пышку.

Признательность, но не сверх того. Услужливость стоит поощрять. В том состоянии, в каком этот оборванец пребывал по сю пору, он едва ли был бы способен двигать устои. И он, герцог д’Орбуа, взялся бы разматывать клубочек тайны, только имея словам дочери более веские подтверждения. В отличие от Агнес, менявшей все на все, он полагал, что услугам разных — разная цена. Если бы он переплатил, это бы его раздосадовало.

Он посмотрел на Агнес, потом — на тварь в стеклянном пузыре, снова перевел взгляд на дочь и поймал себя на мысли, что не хочет ее оттолкнуть. Он давно уже, признаться, не надеялся обнаружить в своей семье решимость и способность логически рассуждать, сравнимые с его собственными, а также — волю, способную ему себя противопоставить.

— В одном ты, несомненно, права, — осторожно сказал он. — Благодарность за спасение дочери должна исходить от отца. Это пристойно. Однако я не начну работать с этим молодым человеком, пока не буду уверен, что в твоих фантазиях есть рациональное зерно, поскольку любая осведомленность дорога. Предположения ничего не стоят, пока не сыщется кто-то, способный его опознать. Хотя бы и не под присягой. Мои… люди бывают в разных местах, и я могу, разумеется, осторожно разузнать, не пропадал ли в наших краях приблизительно в то время знатный отпрыск этих лет.

«И если — да, то судьба какого наследства была таким образом решена».

— Разумеется, не приходится рассчитывать на быстрый ответ, — поспешил он разочаровать дочь, — поскольку страна велика, а мир — того больше, а знание, — повторил он значительно, — стоит денег.

— Но я слыхала, — робко возразила Агнес, — оно того стоит?

— Информация, — процитировал герцог, — это еще не счастье. Информация — это дорога к счастью. Ты удовлетворена?

Агнес сделала реверанс, но не двинулась с места.

— Согласитесь, монсеньор, до тех пор, пока мы не получили какого-либо вразумительного ответа, вряд ли удобно держать его при кухне.

— Ты имеешь в виду, — благодушно рассмеялся герцог, — он может оказаться принцем крови?

Агнес слабо улыбнулась.

— Монсеньор, я не поручилась бы, что этого не может быть.

С точки зрения отца, она славно поддержала шутку.

— С другой стороны, — раздумчиво молвил герцог, — я же не могу объявить его своим гостем и разодеть в шелка, пока не смогу назвать соседям какое-нибудь громкое имя с двадцатью поколениями благородных предков, подтвержденных документально. Это было бы неуважением к классу и попросту неумно.

— Марк — воин, — сказала Агнес. — А в этой службе испокон веков ничего зазорного не было. Почему бы вам не причислить его к вашей дружине, внешне ничем не выделяя, однако втайне держа под неусыпным присмотром? Я видела его в схватке, монсеньор. Я отвечаю за свои слова. Кто знает, может быть, на ратном поприще он вам окажется полезен.

— Хорошо, — согласился ее отец. — Завтра я поговорю с Власером, пусть возьмет молодчика под свое начало и пусть у него голова болит. Ты довольна? Твоя благодарность исчерпана?

— Нет, монсеньор, — огорошила его дочь. — Благодарю вас за то, что не позволили моим посулам развеяться ветром, однако прошу вашего позволения принять участие в разгадке тайны моими методами.

— То есть? — Герцог сдвинул брови.

— Вытянуть из Марка то, что он и сам о себе не знает. Мне нужен умный человек, способный держать Марка в поле зрения, разбираться в том, о чем сама я не имею понятия, делать выводы, делиться ими со мной и подчиняться моей воле.

— Кого же ты удостоишь такой чести?

— Вы не могли бы обязать этим Власера, монсеньор?

— Хм. Обязать-то его, разумеется, можно. Насколько, однако, он будет добросовестен? Сказать по правде, я не вижу в твоей затее особого смысла.

— Власер — опытный, много повидавший солдат, а если у Марка и осталось что от прошлой жизни, то это — память тела. По тому, к какому оружию привычна его рука, какие боевые приемы он использует, обычаи каких стран вошли в его кровь, командир вашей дружины может хотя бы приблизительно очертить географическую область, где стоит поискать корни Марка. Это все-таки не весь мир. Навряд ли я потребую от него больше, чем он в состоянии исполнить, поскольку он так и так уделяет новичкам больше внимания. Я прошу только, отец, чтобы Власер не пренебрег моей просьбой как девичьей дурью. Едва ли он воспримет меня всерьез.

— Ладно, я велю ему тебя слушаться. А теперь ступай спать. И ты, и я пережили тяжкий день.

Она поцеловала отцу руку и выскользнула за дверь.

— Эй! — сказал отец ей вслед, пока она боролась с тяжестью двери. — Кем бы ни был тот парень, я ему сочувствую. Ты ощутила его в своей власти.

5. Рыцарская дочь знает, что делает

Вся в глубоких раздумьях, Агнес оттянула тяжелую дверь девичьей спальни и протиснулась внутрь.

— Эй! — окликнула ее Изабель. — Сегодня ты будешь спать на животе?

Старшая красавица сестра в тонкой сорочке возлежала поверх зимнего мехового одеяла, на волне золотых кудрей (из всех одна Агнес вороной мастью пошла в отца), выставив на обозрение и зависть худые удлиненные породистые ступни и изгибаясь под тонким батистом, как Клеопатра на ложе любви.

Впрочем, Агнес подозревала, что Изабель о Клеопатре знает не больше, чем о движениях небесных сфер. Старшая сестра занимала привилегированное место под самым боком жарко натопленной изразцовой печки, так что ей вольно было нежиться чуть не нагишом.

— Нет, — ответила она. — Не надейся.

И прошла к своей кровати, стоявшей под самым окном. Быстро, не зовя служанку, разделась, нырнула под толстую, крытую алым сукном овчину, свернулась там уютным медведиком, подтянув колени к груди и обхватив ладонями заледеневшие ступни. Из всех сестер лишь Изабель да Агнес спали в одиночку: старшая — в силу привилегированного положения, а младшая — потому, что ее соседке досталось бы слишком мало места. По той же причине ей не приходилось донашивать за старшими платья. Прелести перетягивания одеяла, внезапных тычков под ребра, тяжелого дыхания в лицо, таким образом, ее миновали, и хотя она охотно пошла бы на все эти неудобства, лишь бы быть как все, а лучше — как Изабель, сестры имели на сей счет иное мнение, а потому мелкие стычки, злобные выпады и прочие докуки по поводу незаслуженных привилегий разочаровали Агнес в женском обществе. Она не обладала изощренным умением Изабель ставить завистниц на место и наслаждаться чужим бессильным бешенством, а потому просто старалась держаться в отдалении и в тени.

Золотистый свет бронзовой лампы, стоявшей у изголовья Изабель, не достигал окна, и Агнес, блестя бусинами карих глаз из-под натянутого на самый нос одеяла, не вмешиваясь, прислушивалась к общему разговору.

Толковали об инкубах. Сладостно жуткие байки, столь уместные в гадючнике из шести созревших девственниц. Две служанки, примостившиеся у дверей с вышиванием, пока не погашен свет, разносили заразу, снабжая невинных дев сведениями о том, что им до свадьбы полагалось знать только в общих чертах. И в самом деле, если ты в сочельник садишься к зеркалу со свечами, кладешь колечко в чашу и вешаешь гребень к изголовью, как не поверить, что меж землей и небом мятутся духи, неистово вожделеющие к твоему девству. Ни каменные стены им не преграда, ни недреманная стража у ложа. Они возникают из вечерней игры светотени, ткутся из лунных лучей, из беззвучной тьмы, что скопилась в углах, когда погашены свечи, из сквозняков, шевелящих складки портьер, и принимают облик прекрасных юношей. Невидимые ни для кого, кроме тебя, они склоняются к твоему плечу и голосом твоей томимой плоти выдыхают строки мессира Гийома. И где-то там, под тонким слоем вполне христианского отвращения и страха таится робкое, но отчаянное желание: чтобы спустился вот так, чтобы по любви…

Однако ни одна история об инкубах не кончалась иначе: добившись от девы желанной близости, инкуб исчезал навеки, оставляя по себе весьма материальные последствия. Непорочные девы беременели, рожали, после их запирали в монастырь, отродье дьявола топили, сжигали или же побивали камнями, и Агнес предположила, что бестелесный дух весьма удобен в том смысле, что на него можно взвалить любую ответственность — от него не убудет.

Она лежала и все думала об этом, даже когда служанки погасили лампу и скрылись, затворив за собой дубовую дверь. Караулить дев по ночам не было нужды: все они преуспели в искусстве доноса, и пока спали вместе, ни за что не укрыли бы греха одной из них.

Когда говорки, смешки и перебранки стихли во тьме, сменившись сонным дыханием, Агнес тяжко вздохнула и повернулась на другой бок. Блаженное тепло бежало по жилочкам, пальчики ожили и приобрели гибкость, Агнес высунула нос наружу. Лениво пошевеливая пальцами ног, поглаживая ими мягкую и ветхую от многих стирок льняную простынь, Агнес нежила на перине разбитое приключениями тело. Теперь, когда все крепко уснули, ночь принадлежала одной лишь ей.

Жарко. Душно в тесной каменной спальне, наглухо зашторенной и натопленной сверх всякой меры. Некоторое время Агнес терпеливо выжидала, убеждаясь, что ей не помешают те, кто считал духоту залогом здоровья. Потом выпростала из-под одеяла пухленькую ручку, голубовато-белую в едва до нее достающем свете единственной оставленной на ночь свечи, наравне со спящими пожиравшей пригодный для дыхания воздух. Ручка протянулась к тяжелой, сплошь покрытой замысловатой вышивкой оконной шторе, пошевелила ее массивные складки. Холодный воздух и лунный свет водопадом обрушились в образовавшуюся щель. Быть может, по причине природной непоседливости и живости ума Агнес засыпала позже старших девиц д’Орбуа, а потому никто из ярых противниц сквозняков не бывал в состоянии воспрепятствовать ей.

Там, на улице, похолодало, и в голубом воздухе сыпался первый снег. Агнес перевернулась на живот и подперла кулачком кудрявую голову. Ах, эта ночь! Глупые разговоры растревожили ее воображение. Стеклянные ангелы, звеня, прорывались сквозь снегопад, торопясь кому-то на выручку или спеша с благой вестью, а выше их торных путей скользили златые ладьи с влюбленными духами. Звездам не виселось спокойно, они вибрировали на своих местах и позванивали, как крохотные колокольчики.

Она обреченно вздохнула. В такую ночь даже звезде не удержаться от падения. А-ах! Противостоять инкубу невозможно. И каким бы был тот не принадлежащий ни земле, ни небу недотепа, явись он по какой-то нелепости к ней, к Пышке Агнес, а не к Леоноре или Магдалене, отвернувшихся друг от дружки на соседней резной кровати, не к близняшкам Лукреции и Бианке, даже если бы и сумел отличить одну от другой, и не к изысканно куртуазной Изабель, источающей из груди лишь безмолвный завистливый стон.

Воображение, круто замешенное на лунном свете, в единый миг обрисовало в ночи характерное строгое очертание скулы, великолепное гордое надбровье, сдержанный суровый рот. Лунный свет сплелся и густой гривой потек на угловатое юношеское плечо. Агнес шумно вздохнула и разрушила чары. Даже самого сексуально озабоченного духа в момент вымело бы в окно дыханием слаженно сопящих шести небесплотных дев.

Сказать по правде, она ничего не имела бы против визитов духа с подобной внешностью. Призрак, явившийся ее внутреннему зрению, подозрительно напоминал Марка… но определенно не относился к категории похотливых. В нем нашлось одновременно и меньше, и неизмеримо больше: стремление взгляда и мысли, но — ни слова, ни жеста и ни намерения. Сердце впитало его стремительно и беззвучно, как губка — воду, взяло и поместило, храня, в самый свой укромный уголок, со всей его несчастной и зловещей тайной, и, пожалуй, этот ее собственный секрет был не из тех, какими следует с кем бы то ни было делиться. Если она дорожит репутацией, а пуще того — жизнью Марка, ибо то, что сказал ей по этому поводу отец, само собой разумелось. Все-таки бесплотный дух — это одно дело, а деревенский пастух — совсем другое.

Люди, склонные все низводить до своего разумения, осквернили слово «любовь». В том контексте, в каком Агнес слышала его, оно имело слишком плотский, чтобы не сказать — скотский смысл. Марк — чистое серебро, молитвенный порыв души, жесткий отблеск на поверхности воды, звук стали о сталь, плотского в нем и не разглядеть как будто. К тому же, как выяснялось, она была рыцарской дочерью до мозга костей: пока Марк находился на этой ступени иерархической лестницы, речь шла лишь о покровительстве.

Власер будет здесь столь же беспомощен, как она сама. Ему, как и Агнес, видна и ведома лишь одна сторона и одно направление, сугубо, можно сказать, плотское. Он способен идти одновременно лишь по одной тропе. А Марка нужно не вычислять, а угадывать. Неистовая и восторженная страсть души — вот что ей нужно. И человек, способный не столько плестись у факта в поводу, сколько взмыть над ним, окинуть его взглядом с орлиных высот, обнаружить, что целое куда больше одной лишь в упор видимой части. Как одноглазый пес, способный видеть ветер, и слышать, как растет трава. Человек, которому она смогла бы довериться безгранично. Еще более беззащитный перед лицом невежества, чем она сама: чтобы она могла держать его в руках.

Она еще раз перевернулась с бока на бок и решила, что без Локруста ей не обойтись.

Хоть она не подала и виду, ее встревожили и испугали последние слова отца о том, что Марк теперь в ее власти. Она могла — и была вправе! — сломать свою игрушку. Глядя в голубой проем окна, где сыпались с небес мелкие острые льдинки, она отправила по адресу безмолвную мольбу, чтобы ей достало удачи и такта правильно заплатить свой долг. До той же поры само собой разумелось, что она будет хранить его в сердце. Кто знает, может, ему от этого будет какая-то польза.

И все же ее немало утешало сознание, что ни одна красавица для Марка достаточно не хороша.

6. У кого-то не было печали

Вполне невинные недоумение и растерянность отражались на лице Власера такой досадой и даже яростью, что встречные в узких коридорах невольно отшатывались к самым стенам, опасаясь задеть его хотя бы краем одежды.

— Сви-но-пас? — только и сумел выговорить он десять минут назад.

— На данный момент не суть важно, — промолвил, явно забавляясь, герцог, — кого он там пас. В конце концов, если он не годится, ты всегда можешь об этом сказать, и мы будем знать, что ошиблись.

Он обменялся быстрым взглядом с дочерью, внимательной темноглазой толстушкой, сидевшей у торца длинного стола.

— Ясно, — угрюмо произнес ландскнехт. — Только ребятам не слишком понравится, что вы равняете с ними холопа.

— Я отдаю его под твое начало, — заметил герцог, — а стало быть, под твою ответственность. Я буду огорчен, если по досадной случайности твои молодцы учинят над ним безобразие, в котором, как водится, не найти виноватых.

— Что ж я, еще и нянькой к нему приписан? — буркнул Власер вполголоса, скорее по привычке покочевряжиться, прежде чем исполнять приказ. Д’Орбуа тонко улыбнулся и промолчал: по негласному уговору Власеру спускалась некоторая вольность языка. Это позволяло рассчитывать на его безусловную добросовестность в исполнении. За что его, собственно говоря, и держали.

Ибо несмотря на то, что Власер зарабатывал себе на жизнь солдатским ремеслом, во всем, за что бы он ни брался, свойственна была ему медлительная крестьянская основательность. Коренастый, невысокого роста, крепко за сорок, с первого взгляда Власер производил обманчивое впечатление не слишком далекого увальня. Жизнь протащила его по всем дорогам континента, с головой окуная во все европейские дрязги, подолгу задерживая там, где они разрешались силой оружия. Случалось, он приберегал для исповеди такие грешки, что капелланы замирали от сердечного спазма, однако же у него и мысли не возникало утаить содеянное от Бога. Будучи неграмотен, он свято чтил написанное на бумаге, индульгенцию или воинский устав — не важно. Порядок был для него непреложен, герцога д’Орбуа он интуитивно и тяжеловесно уважал и служил ему верой и правдой.

Он командовал дружиной герцога, потому что был сильнее всех. Временами кто-то из новичков пытался опровергнуть его раз и навсегда установленный авторитет, тогда Власер его бил и рассчитывал оставаться наверху еще очень долго. Достаточно долго, чтобы не заглядывать дальше. Начальник стражи, воевода, коннетабль… Самому ему нравилось слово «центурион». Оно приятно перекатывалось во рту. От него веяло древней римской добротностью, когда люди знали толк в уложениях, когда большой военный лагерь разбивали за час, а обносили рвом — за два, когда сквозь холмы, болота и чащи прокладывали прямые мощеные дороги, и на сто ярдов в обе стороны от них вырубали лес.

В герцоге это тоже было. И в его младшенькой, о которой он сейчас с таким испуганным недоумением размышлял: чем она его взяла? Экая вишенка, гранатовое зернышко, маков цвет. Не раз, не два замечал, как дрожат ноздрей в ее сторону молодые ратники. Не то что остальные блеклые сестры из герцогского курятника, где не упомнишь, которая — кто. Видел однажды, не в этой стране, как за такую парень жизнь отдал и, умирая, улыбался, будто великий дар получал.

Она тогда встала, прошла, произведя не больше шума, чем падающее перо, подошла близко, вторгшись в собственное Власера физическое пространство, остановилась и глянула снизу в глаза, а через них — в душу, чему обычно не учат столь юных дев. Бог знает, они сами этому обучаются.

Как у любого сколько-нибудь деятельного человека, у Власера сложились неоднозначные отношения с Богом. Не имея склонности сомневаться в правомочности действий высшего существа и в осмысленности его промысла, как не стал бы он оспаривать действия командира в бою, не имея также достаточного интеллекта для построения собственных версий, он все же полагал, что когда Господь давал избранному народу список смертных грехов и заповедей, он многого о человечестве не знал. Сам он, во всяком случае, раз и навсегда заменил для себя «не убий» на «не предай». Он также не имел ничего против прелюбодейства и допускал, что в некоторых обстоятельствах вполне возможно возжелать чего-то, принадлежащего ближнему.

— В этом деле ты будешь подчиняться моей дочери Агнес.

Власер втянул в себя воздух и понадеялся только, что проделал это не слишком шумно.

— Я нуждаюсь в вашей помощи, — сказала ему «маленькая мадемуазель». — Я ее прошу. Могу я на нее рассчитывать?

Через ее голову Власер послал ее отцу затравленный взгляд. Тот продолжал улыбаться. Вожак наемной дружины хотел сказать, что не верит в заколдованных принцев и что монсеньор, по-видимому, не верит в них тоже, однако вовремя сообразил, что не в свинопасе дело. Герцог на что-то экзаменует дочь. Власер был довольно умным, но бесхитростным человеком. Твердое «я прошу» из уст дочери сеньора почему-то подкупило его. Раньше его никогда не осаждали нежные девы. Кроме того, он понимал, что бывают ситуации, когда надо бы и честь знать. И хотя насчет всей этой затеи у него сложилось вполне определенное мнение, он просто вынужден был нелюбезно буркнуть:

— Я рад вам услужить, мадемуазель.

— Отлично, — удовлетворенно сказал герцог. — Вот и занимайся.

И по его интонации Агнес заподозрила, что ему очень интересно, как она управится с этим не слишком куртуазным, весьма небезупречным, не всегда послушным господской воле воякой.

И вот теперь, поминутно утирая пот со лба, он по узким, перепутанным, проложенным без всякого предварительного плана коридорам пробирался в отведенную под кладовые и кухни часть замка д’Орбуа. Одно особенно неосторожное движение вызвало саднящую боль. Власер отер с царапины кровь и мельком поглядел на три железных кольца, которые носил на указательном, среднем и безымянном пальцах правой руки. Украшенные массивными накладками в виде треугольника, кольца и квадрата соответственно, эти чудовищные амулеты порождали в его окружении множество кривотолков. Они безжалостно давили его отекающие пальцы, оставляя на них болезненные рубцы, однако Власер никогда с ними не расставался.

Говорили, будто они хранят в себе секрет его воинской удачи или силы, а то и самих его жизни и смерти, символизируя определенную сделку с дьяволом. Он не возражал. Опасливое неудовлетворенное любопытство в отличие от полной ясности, как правило, играет на руку. На самом-то деле он заказывал эти кольца поочередно, трижды, когда ему удавалось избегнуть, казалось бы, неминучей гибели. Они придавали ему мистической значимости, в том числе и в собственных глазах, он был Монстр с Железными Кольцами, и для кого-то это что-то значило. При них, даже будучи пьян, он чувствовал себя правильно ориентированным по отношению к центру Земли, и, разумеется, они были весьма кстати, когда приходилось незамедлительно дать кому-то в зубы.

С наступлением темноты свободные от страж и служб челядинцы и ратники стекались сюда в надежде перехватить сверх пайка, разделить по дорогой дружбе чарку дармового вина с виночерпием герцога, а то и отведать чего послаще от щедрот распаренных кухарок, для которых лишь ввечеру находилась минутка безделья. Обычно, если не устраивался пир для гостей и соседей, к этому времени герцогу уже ничего не было нужно.

Поскольку он шел как бы по делу, то закрыл глаза на двух своих дружинников, почти вовремя отступивших с его дороги в тень, хотя им вовсе не положено было находиться сейчас здесь. Сам из простых, Власер хорошо знал, где и когда не следует закручивать гайки. Он и сам от души ненавидел выслуживающихся сволочей.

Еще минута пути практически на ощупь — факелы здесь давали больше дыма, чем света, а стены плакали — и ему самому пришлось спешно ретироваться в ближайшую нишу и затаивать там дыхание. Мимо, поневоле не торопясь, прошествовала восьмипудовая Мора с корзиной грязного белья. Черный, смешанный с копотью пот блестел на ее голых плечах и локтях, тяжелые груди колыхались в ослабленном корсаже. Что бы она там ни утверждала, приватно или на людях — Мора никогда не делала разницы, — он был вовсе не уверен насчет того ублюдка. А вот насчет страсти Моры считать монеты в чужом кармане — более чем. Во всяком случае, Власер истово надеялся умереть свободным.

Кухня ударила в нос запахом жареной крови и горелого жира, желудок Власера сжался в спазме и затрепыхался в горле, он упер руки в бока и окинул взглядом длинное темное помещение. Кухонная девушка в спешке выскребала котел, то и дело слизывая с пальцев жир. Она была молоденькая, Власер некоторое время повспоминал ее имя, однако решил удовольствоваться простым «эй!».

— Герцог сказал, где-то здесь у вас тот молодчик, что его дочку спас.

Она дернула плечом в сторону, этот жест можно было истолковать как брезгливый, однако Власер только ухмыльнулся. Он этот жест знал.

— Там, — резко сказала она. — Учти только, петушок с гонором.

Власер изобразил более громкий вариант «эй!».

Из темного угла, отдаленного и от теплой печи, и от грязных, полных объедков мисок и блюд, и, если уж на то пошло, от не слишком одетой красоточки у котлов, совсем не того угла, какой выбрал бы он сам, кабы ему пришлось коротать здесь время, возник высокий, угловатый, почти бесплотный силуэт. Тень среди теней. Он не спешил, и Власер озлился. То, что герцог вздумал равнять виллана с его бравыми, что ни день тренирующимися на военном дворе парнями, выглядело в его глазах прямым оскорблением сословию… и уж конечно, не герцог за него ответит.

Когда тот парень — Марк, кажется — неохотно выступил на свет, Власер почувствовал легкое недоумение. Он ожидал увидеть совсем иное лицо. Туповатое, может быть, округлое, нечеткое, расширяющееся книзу. Или что-то егозливое, с мужицкой хитрецой. А этот был… непонятный. Он бы его не взял по своей воле. Власер не любил командовать теми, кто непрозрачен. Кроме того, по опыту знал, что хуже нет — иметь под началом лорда. Объяснить нельзя словами, да он и не знал таких слов, просто видел, что — из тех.

— И волосат же ты, брат, — слегка растерянно произнес он.

— Пусть не скажет, будто ему не предлагали постричься, — подала голос девица. — Да мы для него, видать, нехороши. Может, хочет, чтобы это белые ручки сделали?

Парень промолчал, будто глухой, а Власер внезапно взбесился.

— Ты! — рявкнул он, перегибаясь через стол и хватая поскребушку за вырез сорочки, так что не слишком туго затянутый шнурок и вовсе лопнул. — Болтай о чем хочешь, тряпка, но чтоб про барышню я не слыхал! Услышу еще — шкуру спущу, никого не спрошу.

Она охнула и осела, спрятавшись под столом, когда он ее выпустил. Не то чтоб он любил пугать, но во всем должен быть порядок. Он бы не потерпел, чтобы каждая чернавка Вишенку срамословила.

— Иди за мной, — бросил он через плечо.

Хоть и тяжко, однако субординация им задана. Пока он приказывает. Однако, глядя в это лицо, да что там, даже держа его в памяти, вызывая перед мысленным взором, он слишком хорошо представлял, что может и даже должно быть наоборот. Вот еще задачка. Этому не дашь затрещину, и на словах придется поаккуратнее. Кто знает, когда и как ему их припомнят. В эту минуту он не поручился бы за Вишенкину неправоту.

И было еще одно, открывшееся его опытному глазу. То, чего никто до сих пор не заметил. Те — потому что не хотели смотреть, а Агнес — по молодости и непривычке к страданиям и несчастьям. У этого парня было лицо умирающего. Ничем не обезображенное, суровое и чистое как принцип, оно тем не менее не выглядело молодым. Как будто он заглядывал уже по ту сторону, а к этой стал уже безразличен. О, Власер знал! Слишком часто салютовал над могилами таких молодых. Но — не таких.

7. Мечи и кони

Марк так Марк, Власеру было наплевать. Коротко, легко запомнить. Из тех, с кем ему приходилось иметь дело, хорошо если половина придерживалась крещеного имени, когда вообще помнила его. Вообще-то герцог не имел привычки сам набирать свою дружину. Власер от его имени проводил отбор и испытания, и имел власть рекомендовать или не рекомендовать кандидата, и теперь он про себя решил, что герцогский ставленник, будь он хоть сто раз похож на больную птицу в клетке, никаких видимых привилегий у него не получит.

Надобно сказать, что дружина была слабостью и любимой игрушкой герцога д’Орбуа. Сам не имея особой склонности бахвалиться ратным искусством, не имея и достаточно времени, дабы оное совершенствовать, он не жалел средств, чтобы те, кто все это мог, носили на плече его значок, а не соседский. Ни в чем разумном дружина не знала отказа, и бывало, что нужды ее удовлетворялись вперед нужд герцогской семьи. Таким образом, они мнили себя весьма привилегированными.

А Марк был чужой. На всем пути из кухни в казармы Власер добился от него только «да», «нет» и «не знаю» в различных сочетаниях. Хоть не глухонемой, слава Богу. И только когда он втолкнул его в жарко натопленную мыльню, ему показалось, будто у того дрогнули уголки губ. Обремененный целой толпой буйных подчиненных, Власер блюл их в чистоте не хуже господских коней. Уж он по опыту знал, как охотно и скоро размножаются паразиты, и не собирался рисковать ночным покоем казармы даже ради прихоти герцога.

Он был почти убежден, что парень никуда не годится. Слишком тощ, и характера никакого. Ему как будто все равно было, что с ним сделают. На всем пути ни одного вопроса не задал. Он, может, болен? И потом, у наемного воина должен быть кураж, некоторая доля здоровой наглости, и Марк здесь ни с какой стороны не приходился.

Ладно, решил Власер, пока парень за дощатой дверкой отмывал вилланскую грязь. Недельку поглядим обязанности ради, а там ни одни прекрасные глаза на свете не заставят его солгать. Ежели человек не умеет владеть мечом, нечего ему тогда его носить. А если он не хочет им владеть, то его и не заставишь. И пусть сами измысливают, каким иным способом им его наградить.

Он уже дал знать кому надо, и к тому времени, когда Марк выбрался из дышащей паром мыльни — а он явно не торопился! — на лавке его ждал полный комплект формы: туника и брюки из черного сукна, чуть тронутые серебряным шитьем, теплый, подбитый седым волком, черный же плащ с чеканной фибулой, приблизительно изображавшей значок д’Орбуа — вздыбившегося медведя, высокие сапоги и пояс с привешенным к нему кинжалом. Кинжал сразу был пущен в дело, Марк провертел им новую дырочку в поясе. Власер, прищурившись, наблюдал за ним, утверждаясь в своих выводах. С этакой осанкой надобно родиться князем. А так — нелепо, смешно даже. Строй ратников д’Орбуа был внушителен, но одинаков. Даже одетый как все, этот мальчишка будет выделяться как недосказанность. Власер пожал плечами. Все это ненадолго. Он все больше убеждался, что в казарме Марк не придется ко двору. Это даже не от Власера зависело. Выживут, и хорошо еще, если не покалечат. Выжили бы, даже если б Власер взял его под личную защиту. Но он не станет навязывать себе эту головную боль. Его этот полугосподин раздражает ничуть не меньше, чем прочих. Нельзя безнаказанно быть лучше всех.

Власер брезгливо пнул гнилую кучку сброшенных наземь лохмотьев.

— В печку это, — отрывисто приказал он. — И с гривой своей сделай что-нибудь, в косу хоть заплети или свяжи чем. Засмеют. Любая девчонка тебе их подрежет, если попросить как надо. Не обессудь только, — усмехнулся он, — если ножницы будут овечьи.

Марк на это ничего не сказал, дрогнул только уголками губ и тонко прорисованными бровями, и Власер заподозрил, что ему, чтобы понимать, придется осваивать эту систему знаков. Парень тем временем собрал волосы на затылке, скрутил их в тугой жгут и несколько секунд с усилием скрипел по ним кинжалом. Тряхнул головой, отрезанное кинул в печь, ни волоса не обронив на пол. Точно так же собрал их у лица, резанул над бровями. Повторил процедуру кремации. Власер только хмыкнул. Сам видел, как все быстро и хорошо сделалось, иначе б не поверил, что обошлось не только без девичьих трепетных рук, но даже без зеркала и без минуты раздумья. Больно уж красиво вышло.

— Пойдем, — сказал он, — пока Алистер еще не вмертвую пьян. Сегодня еще подберем тебе меч по руке, а завтра — в поле, за лошадкой. Верхом-то сиживал?

— С животным полажу, — лаконично ответил Марк. Власер удовлетворенно кивнул и повел его в оружейную кладовую.

Вопреки ожиданиям, Алистер вовсе не был пьян. Зол и раздражен, как обычно, но прозрачен, как стеклышко. Он походил на хорька: рыжий, маленький, юркий, с крупными редкими зубами и ехидным ртом. В замке герцога он заведовал железным хламом: мечами, алебардами, бронями… Это не значило, разумеется, будто он сам все это изготовлял. Алистер органически не был способен к полезному труду. Сделать или отремонтировать звали кузнеца или мастера по древкам, имелись и такие. Алистер же воплощал в себе живую историю оружейного дела. Он знал, как и где этим убивают. Он ведал принципами. По его словам, все вокруг были жалкие дилетанты. Соответственно себя и держал, и на самом деле было проще добиться расположения хранителя герцогских погребов, чем уважительного слова от этого острого как нож, и примерно того же размера, рыжего коротышки.

Власер отлично знал его вредный нрав, а потому на встретивший его с порога недовольный возглас молча протянул Хранителю полную фляжку. Тот шевельнул густой нависшей бровью, единственным, кроме зубов, что было в его лице крупного, но взятку принял благосклонно и сразу снял пробу.

— Чего приперся? — любезно поинтересовался он минуту спустя, утирая ладонью влажные губы.

— Парнишку вот нового на службу взяли, — сказал ему Власер. — Найдешь мальчику «кошкодера»?

— Чего ж не найти. Дерьма, как водится, навалом. Только один я рыться там не буду.

— Да ты только скажи, хозяин, сделаем сами.

Алистер посторонился с порога, потянулся за факелом в скобе, и Власер, а за ним и Марк, пригнувшись, шагнули под низкую притолоку. Из длинного и узкого как барсучья нора туннеля, уходящего под самый замок, пахнуло как из кузни: сухостью и горячим металлом. Здесь часто топили, даже среди лета, чтобы нечаянная влага не попортила дорогое железо.

Они шли под землей, минуя составленные вдоль стен пики, распяленные на рогатках кольчуги, шлемы, вдетые, как ведра, один в другой. Из-под самых ног прыснул здоровенный кот, которого Алистер терпел, покуда он не давал крысам портить кожаные части доспехов.

— Брони, если своей нет, выдаю только в бой и сразу после собираю, — ворчливо заявил Хранитель. — Чтоб не пропили. Они ж дороже вашей шкуры.

Стрелы лежали связками, как снопы на жнивье. Босиком бы сюда нельзя, разные ржавые железки уже неопределенного вида так и норовили впиться в ногу даже сквозь подошву сапога. Огонь отражался в булате, там же проплывали их лица, смутные, словно под толщей быстрых вод. Посреди туннеля столы тоже скрывались под сплошь наваленным оружием.

— Ага! — Алистер оперся рукой о стол, легко, как кот, скакнул поверху и склонился над грудой мечей в углу. — Вот они. Чуток заржавели, правда. Почистишь сам, и любой кузнец тебе его наточит. Что? Не нравится?

Власер, ушедший чуть вперед, стремительно обернулся. Марк глядел на короткий широкий клинок едва не с отвращением и даже руки за ним не протянул.

— Что, — повторил Алистер, — не по руке или не по нраву?

— Что с этим можно сделать? — тихо спросил Марк.

— Да все! — вспыхнул Власер, чьим непременным спутником «кошкодер» был на протяжении всей его карьеры. — Хочешь — побрейся, хочешь — пуповину обрежь. Что короткий, так за ноги не цепляет. Очень ценно, между прочим, когда все свое барахло на себе тащишь. В деле замаха не требует. Втыкаешь коротко, как кинжал, снизу в брюхо, выдергиваешь — и к следующему, коли сам еще жив. Тут ума не надо…

— Погодь, — осадил его Алистер. — «Кошкодер» — дрянь, именно что ума не надо. Я-то сразу понял, ты с ним будешь как кухарка со скипетром. Ну-ка погляди, может, тут есть что для тебя?

— Что ты его как девку уламываешь? — взъярился Власер. — Между прочим, это он тут в просителях…

— Ах, помолчи же, приятель. Я обожаю ставить опыты.

Марк, оборачиваясь, медленно огляделся. Скругленные кверху стены давили со всех сторон. Колющее, режущее, рубящее оружие плотоядно скалилось отовсюду. Он медленно прикрыл глаза, словно вслушиваясь в звучащие внутри него ноты. Хранитель и ландскнехт молча уставились на него. Поднял руку ладонью вверх, потом развернул ладонь к земле, чуть приподнял, будто ловя ею тепло, и потянулся за ней. От напряжения у Власера поплыли перед глазами цветные круги, он выругался и утер глаза. Алистер щерился во весь рот и, кажется, не дышал.

— Ей-богу, — прошептал он, — а ведь я знаю, кого он учуял.

И чуть не бегом ринулся в направлении, куда указывала протянутая ладонь.

— Ну-ка, — грубовато сказал он, — опомнись да примерься к этому…

Марк будто нехотя открыл глаза.

— Держи! — крикнул Алистер и бросил ему меч. Марк выбросил руку вперед и поймал летящую в лицо рукоять.

— Защищайся!

Узкая длинная полоса зеркального булата промелькнула перед глазами едва отшатнувшегося Власера, обдав его холодом и ветром движения, размазавшись от быстроты взмаха, как сплошная стена падающей воды. Сталь ударилась о сталь. Алистер, быстрый как ласка, кружил вокруг столов, атакуя новичка со всем умением и страстью влюбленного в меч. И, видит бог, он не был лучше.

Он сам это понял и, улыбаясь во весь рот, опустил клинок.

— Я заболел оружием, подержав в руках пару штучек навроде этой. Тоже научился их чуять. Когда она направлена против тебя, обдает холодом, а от рукояти в ладони веет теплом.

Марк задумчиво разглядывал лезвие на ладонях. Голубоватые искры проблескивали по центру обоюдоострого клинка, сплетаясь в цветочный узор, и видно было, что недешева эта игрушка настоящих мужчин. И немолода — теперь таких не делали. Штучный товар. Не предназначенный для таких, как Власер. Ревность пребольно уколола ландскнехта. И все же он сознавал, что такие штуки сами выбирают себе хозяев.

А рукоять казалась сплетенной из снежинок, такой она была ажурной и белой. И пальцы Марка сомкнулись на ней уверенно и легко, словно всегда на ней были. Они так походили друг на дружку — человек и меч. И видно было, как он виртуозно играл и острием, и серединой, и приэфесной частью, и память тела в нем была певуча, как флейта. От отстраненного и не слишком приязненного лица вдруг повеяло теплом, будто он друга встретил.

— День, когда мужчина берет в руки свой первый меч, — со знанием дела сказал Хранитель, — сравним лишь с ночью, когда он берет свою первую женщину.

— Эта рука держала меч, — возразил Власер. — Нас-то не обманешь!

— Да, — промолвил Марк, словно не слыша их, — это для меня. Льдинка.

— Ну так владей, — ободрил его Алистер. — И то, мне было жаль, что она валяется тут одна. Но, сказать по правде, я всегда знал, что она сама по себе руку выберет. Владей!

И от души двинул Марка кулаком в бок.

— Эй! Ты чего?

Острые плечи дернулись вверх, тело напряглось, нежный рот превратился в складку камня, прошла секунда, прежде чем Марк вновь обрел видимость свободной позы. Минута была испорчена.

— Он нормальный? — громким шепотом поинтересовался Алистер у Власера.

Тот подождал, пока Марк отойдет на несколько шагов.

— Честно говоря, мне, как и тебе, нет до этого дела. Но если хочешь знать, — он подмигнул, — определенно нет.

— Он ее, радость души моей, кровинку, забрал, будто право имел, без спасиба! А я был не обязан!..

— Представь, что выдал замуж дочь, — сказал ему Власер. — Свыкнись с этой мыслью. Мы в этом мире ничего не знаем! А стало быть, какие могут у нас с тобою быть претензии?

— Но, — Алистер значительно поднял бровь, — кто-то хочет знать, не так ли?

Вторгнувшись в шумный тесный мирок казармы, Власер без лишних слов сбросил с нар возле себя соседские пожитки.

— Найди себе другое место, — сказал он изумленному парню. Тот подавился каким-то словом, и некоторое время ландскнехты мерили друг дружку глазами. Смысл этого состязания был прост и вечен. «Я знаю, что ты мерзавец, хам и предпоследняя сволочь, — говорили налитые кровью глаза Власера, — но я — хамее, а потому ты подожмешь хвост, соберешь свой хлам и уберешься в угол, подальше от меня». И, не дожидаясь результата, указал Марку на нары.

— Вот твое место.

— До сих пор ты вроде предпочитал девочек, — заметил кто-то из-под окна.

Последовало еще несколько плоских шуток на ту же тему, Власер, не слишком обращая на них внимание, сел на край лежанки и принялся стягивать тесные сапоги — он в них намучился за день. На самом деле хохмам в этом роде никто не придавал значения, извращенная брань была здесь вроде «здравствуй» и «спасибо», шутка по поводу спального соседства представляла собой некий обязательный ритуал, как и показное бешенство по этому поводу. Однако Власер чувствовал себя слишком старым волком, чтобы играть по правилам щенков, а потому в бешенство приходить не стал.

Было уже поздно, хождения взад-вперед утихали, гул добрых двух десятков разговоров медленно угасал, костями в дальнем углу хлопали уже не столь азартно, как ввечеру. Гасили факелы, чтоб не жгли понапрасну годный для дыхания воздух. Кто-то, спотыкаясь о чужие ноги, злобно, но тихо ругался. Другой сосед Власера заливался храпом, из открытого рта тянуло смешанным запахом кислого вина и дурных внутренностей.

— Спи, — велел он Марку. — Поднимаю рано.

Тот кивнул, и Власер моментом провалился в тяжелый вязкий сон. Сон придавил его словно камнями, напоминая о том в его жизни, что он всей душой желал бы забыть, он стонал, дергался, пытаясь вырваться из него, даже, кажется, заплакал. Потом стих, не подавая виду, что проснулся. Подождал, пока глаза привыкнут к скудному свету луны. Не сказать, чтобы вокруг царила тишина: тут и там били мощные источники храпа. И все же ему показалось, что правый его бок омывает глубокое черное молчание. Так ощущаешь себя в полной тишине на берегу ревущего океана. Ему почудилось, будто Марк не спит. Сосед лежал неподвижно, на спине, вытянувшись всем гибким длинным телом, закинув за голову одну руку и упокоив на груди другую. Не было слышно даже его дыхания. К старости зрение стало Власера подводить, однако ему померещилось, что глаза у парня открыты. У него было такое чувство, будто он толкается в стену глухой безысходной тоски. В конце концов это надоело ему, потому что вызывало страдание, и он сердито перевернулся на другой бок, предпочитая вкушать зловоние из соседского рта.

На следующее утро, приставив молодцов к ежедневным занятиям, Власер, прихватив Марка, отправился в табуны. В глубине души герцогскую идею посадить дружинников на коней Власер считал не слишком удачной. Лошади дороги, а сам он хорошо знал, какую он в большинстве набирает пьянь и шваль. Объездить злого жеребца куда проще, чем приучить безалаберного солдата удачи содержать скотину в безупречном порядке. Большую часть своей военной карьеры Власер проделал в пехоте, и сказать по правде, сам он боялся и не любил лошадей. Они платили ему полной взаимностью. Среди прочих недостатков конного боя Власер особенно выделял зависимость от конского норова. В седле он чувствовал себя неустойчиво, до земли далеко, тварь эту кормить, поить и чистить надо, словно дитя малое. И кроме того, они кусались.

Посему в табуны они отправились пешком. Ранний, выпавший ночью снег покрыл землю по щиколотку, и хотя не приходилось ждать, что эта первая пелена продержится долго, все же вольному выпасу герцогских коней пришел конец. Одичавших за лето лошадей должны были незамедлительно перегнать на зимние конюшни, перевести с зеленых трав на пшеницу, овес и сено.

Немалая часть достояния д’Орбуа базировалась на торговле лошадьми. В отличие от своего коннетабля герцог их любил и понимал, а помимо прочего всегда ладил с арифметикой.

Можно, конечно, было подождать, пока пастухи пригонят табуны, и выбрать лошадку прямо в теплой конюшне, но, честно говоря, Власеру просто захотелось прогуляться по морозцу. Марк не возражал, да ему и не полагалось по чину. Мелкая снежная крупа сыпалась с небес, колючая, как щетина. Ноги проваливались в снег, и идти было не так легко, как если бы перед ними стелилась вымороженная твердая осенняя пустошь.

Гон табунов они услышали издалека. Земля отозвалась дрожью, будоражащей кровь. Белая равнина на юге потемнела, словно затененная стремительно надвигающейся тучей, и внезапно Власер осознал, что его нелюбовь и непонимание лошадей сыграли с ним злую шутку. Может быть, самую злую в жизни. Они стояли на пути табуна.

Лошади неслись на них во весь опор, не глядя ни вокруг себя, ни вперед, как это бывает им свойственно, когда безумие скачки овладевает всеми ими сразу. Верховые погонщики, разогнавшие табун для того, чтобы согреть лошадей, с обеих сторон свистели длинными хлыстами. Заворотить эту лавину не так-то просто, и вовсе не скоро, и если у кого-то хватает дурости выпереться перед табуном, считается, что ему не повезло, и он сам виноват.

На них накатывала масса желтовато-песочных тел, блестящих, лоснящихся от пота, светлые нестриженые хвосты и гривы взметались, как вымпелы, особенно в этот миг Власер оказался неравнодушен к тяжести и мощи ударявших в землю копыт. Разделяющее их пространство они пожирали, как греческий огонь. Погонщики заметили людей и запоздало кричали, чтоб они убирались с дороги. Надо отдать им должное, они делали, что могли, однако же никто не осудил бы их за то, что им тоже не хотелось быть растоптанными. Это была самая последняя смерть, какой бы Власеру хотелось умереть.

Он видел уже их обезумевшие глаза и пену на мордах. Он сам, наверное, в этот миг походил на загнанную лошадь, он втянул голову в плечи, сгорбился и закрыл лицо руками… Это будет больно.

Больно не стало ни с этим ударом сердца, ни со следующим. Вокруг грохотала земля, бешено, торжествующе ржали эти гладкие гривастые соловые твари, в унисон со всем этим бушевала в висках его собственная кровь, но больно не было. И по-прежнему тяжесть железных колец безошибочно указывала направление к центру Земли. Он рискнул взглянуть.

Сплошной поток табуна распался на два русла, словно обтекая скалу. И этой скалой был он сам. Он стоял посреди этой лавы, как остров, а кони, набегая, шарахались в стороны и проносились мимо, мимо, мимо…

Потом грохот отдалился, погонщиков, глядящих на это чудо дикими глазами, тоже унесло прочь. Они все же были при деле. Власер оглянулся, вспомнив, что вроде был не один.

Марк стоял в нескольких шагах, мордой в грудь ему тыкался высокий нервный трехлеток, еще в пене, еще с полубезумными закаченными белками. Ласковая, укротившая Льдинку ладонь, успокаивая, оглаживала дрожащего коня.

— Он сам меня выбрал, — сказал Марк. — Он ради меня от табуна отстал. Значит, будем вместе.

Власер подумал, что надо бы заказать еще колечко.

8. Что они с вами сделали?

— Ой, кто это?! — Агнес против воли улыбалась во весь рот. — Марк, вы еще смели утверждать, будто не кавалер. Как вам живется?

— Мне не на что пожаловаться, мадемуазель.

При этих словах она встревожилась. Наверное, именно таким тоном принцесса на горошине сообщала, что превосходно спала всю ночь.

— Марк, — спросила она, — вас обижают?

— Наверное, — сказал он, — дело не в них. Я не гожусь для людского общества.

Агнес опустила глаза и с трудом сглотнула. Это было очевидно с самого начала. На его фоне люди должны казаться друг дружке, да и самим себе, просто отвратительными. Тому, что она устроила его в этот вертеп — она имела в виду казарму, — было лишь одно оправдание. Она полагала, что это временно.

— Вы сможете привыкнуть? — жалобно спросила она.

— Я постараюсь, мадемуазель.

— Марк, я бы хотела знать, кто вы на самом деле.

— Я сказал бы вам, если бы знал.

Они помолчали. Разговор они вели на лестнице, спускавшейся на военный двор. Марк, как и положено, стоял на несколько ступеней ниже, так что они с Агнес по росту были глаза в глаза. Похорошел-то как, стыдливо подумала она. Кто-то его ловко и здорово подстриг, темные волосы, словно тронутые инеем, теперь едва достигали плеч, челка приоткрывала длинные брови. Она не сделала бы лучше, видит Бог, ей хотелось попробовать. Был бы он так же хорош, если бы не резкие тени под скулами и вокруг глаз, красноречиво свидетельствующие о том, что он плохо спит? Агнес мучительно захотелось сделать для него что-нибудь не только на словах. Какая жалость, что она не может ничем его выделить. Отец слишком недвусмысленно дал понять, что она вольна забавляться лишь в тех пределах, которые не допускают пересудов. Она не могла даже руки его коснуться. Всеми фибрами ощущалось внимание окружавших, будто бы поглощенных своими делами, к беседе «маленькой мадемуазели» с молодым и красивым — теперь уж всем видно, каким красивым! — ратником. Единственное спасение от злых языков она находила в том, чтобы и виду не подать, будто ее внимание можно истолковать каким-либо недостойным образом. Ведь всем известно, что она действует с санкции папеньки!

Уж если в чем ей Марк и помогал, так только в этом. Ее до судорог пугала мысль, смогла бы она удерживать взятый тон, если бы он хоть как-то дал понять, что она ему нравится. Не она с ним, а он бы с нею играл. Он был всего лишь вежлив, но — тою вежливостью, какая не позволяла причислить его ни к одной категории простолюдинов. Той, что позволила ей заподозрить в нем голубую кровь и белую кость, что с каждой новой минутой разговора делала крепче ее уверенность. И все же он явно выделял ее из прочих. Уже хотя бы потому, что хоть немного, но говорил с ней о себе. Соглашался принять ее помощь, хотя ни о чем не просил.

Она вновь глянула в его измученное лицо и устыдилась. А чего бы она хотела? Ведь она же знала, как он умен, а главное — чуток. Он не хуже нее знал, что оказался в ее власти, что она могла шутя сломать его, сказав лишь: «Какая жалость!» Очень ли это ему, такому гордому, по вкусу? И это все к тому, что сама она не обладала и сотой долей его совершенств. Лишь в собственном достоинстве она могла с ним сравниться. Так как насчет достоинства, душечка Агнес?

Агнес бросила взгляд с лестницы во двор. Там с азартом молодых животных вовсю возились с военными упражнениями молодые ратники. Старшины приглядывали, чтобы молодежь не отлынивала. Они от души валяли друг дружку в растоптанном снегу, матерясь даже без мысли приглушить голос, и плевать им было на присутствие барышни. На безупречно голубом небе бешено сверкало солнце. Какой резкий ветер сегодня! Она чувствовала, как горят ее щеки. От ветра ли только? Почему же у Марка в лице ни кровинки?

Ему необходимо иметь хоть несколько минут уединения. Ему нужна тишина, иначе он не протянет долго. Иногда очень хочется покоя пасмурного неба. И, как ей казалось, она нашла здесь некий вариант решения.

— Я хочу вас кое с кем познакомить, — сказала она. — Если бы вы захотели, может быть, это помогло бы нам сделать хоть какие-то шаги для установления вашей личности.

— Если вы полагаете, что это нужно… — покорно сказал Марк.

Ей захотелось расплакаться. Марк явно не желал знакомиться с кем бы то ни было еще. Он уже и знать ничего не хотел. Он просто смертельно устал.

— Идите за мной, — велела она, пользуясь своей властью приказывать. — Я покажу вас Локрусту.

Эта комната была слишком велика для его маленького тела. Она вмещала в себя слишком много пугавших его внезапных звуков. Сам крохотный, тщедушный, белесый, болезненно хрупкий, он безотчетно старался еще съежиться, стать ничем, всего лишь дрожанием воздуха, неуловимым «зайчиком» на каменной стене. Он любил свою работу, он не имел на этом свете ничего, кроме нее, да, может быть, жалких остатков изломанной жизни. Тому, что он делал, он предавался со страстью юного влюбленного… или безумца. Впрочем, он не был уверен в том, что не безумен.

Две узкие вертикальные бойницы прорезали восточную стену его комнаты и давали достаточно света, именно такого, в каком он нуждался: на пути сквозь толщу камня беспощадные лучи рассеивались, подергивались мягкой пыльной дымкой. Он бы не вынес прямого света, как не выносил повышенных голосов, резких движений, лязга железа и прочих бурных проявлений агрессивных форм жизни.

Сейчас он ждал, забившись в угол и недоверчиво поглядывая вдоль столов, в кажущемся беспорядке уставленных тиглями и жаровенками, ступками и горшочками и даже дорогими стеклянными колбами и ретортами. Вдоль стен на полках громоздились банки со снадобьями, изготовлением которых он усердно занимался, пока снег не укрыл землю. Пахло сухой пылью и смесью трав. В тщательно запертом, окованном железом сундуке, на котором он сейчас сидел, он хранил книги. Все это, скопившееся за двадцать с лишним лет, стояло так тесно друг к другу, что было непонятно, как вообще тут ходить. Однако сам он проскальзывал здесь, шумя не больше, чем мышь, на которую, честно говоря, он изрядно смахивал. Его вполне устраивало то, что его убежище и обиталище пользуется у основной невежественной массы обитателей замка д’Орбуа репутацией проклятого места, где совершаются ужасные богопротивные обряды. Благодаря этому к нему меньше совались, хотя, конечно, никакие страхи не могли удержать замковых прислужниц, когда они остро нуждались в приворотном зелье. Нет-нет, и постучит в дверь неуклюжий ратник, испрашивая придающий силы или неуязвимость амулет, Локруст никому не отказывал. Он не смел смеяться им в лицо, зная, что стоит лишь поколебаться благосклонности герцога, как все те, кому он услужал, станут самыми искренними его гонителями и палачами. Он не смеялся над ними и наедине с собой, должно быть, потому, что разучился смеяться, а может, никогда не умел.

Он полагал, что может судить об этом. Сколько хворей он исцелил, сколько принял безнадежных родов, он потерял и счет, он не брал платы, облегчая страдания из робкой надежды, что за это они будут с ним добры, однако люди никогда не поверят в то, что ты не причиняешь им зло, если они считают тебя в силах делать это.

Это было в каждом его кошмарном сне. Полупьяные палачи в присутствии полуграмотных монахов разбирали его по косточкам, и он признавался в любом грехе, какой подсказывало им их безудержное воображение.

Он обхватил себя руками за плечи. Всякий раз смена сезонов напоминала о себе болью в вывернутых на дыбе суставах. Как они волокли его на костер! Стоило ему закрыть глаза, и он снова содрогался от летящих в него плевков и проклятий. И знал, что вот у этой он вылечил ребенка, а этому — исцелил воспаленную руку, которую иначе пришлось бы отнять. Когда бы так, его семья перемерла бы с голоду, но сейчас эта здоровая рука швырнула камень, метя ему в лицо. Любая смерть казалась ему избавлением.

Когда его приковали к столбу и обложили хворостом, он мог уже только дрожать. Был март, он не чуял под собой своих оцепеневших босых ног, но все же — март! Легкие облачка, гонимые в вышине сильным весенним ветром! Он запрокинул голову, чтобы унести с собой это, а не все другое, что казалось теперь гирей на ногах. Слабое тепло коснулось ступней, и он догадался, что они подожгли, и приготовился ко всему. Слава Богу, ему не было нужды в том, чтобы умирать с достоинством.

Стражники древками распихали толпу и, невзирая на глухой ропот обманутых зрителей, ногами раскидали хворост. Он ничего не понял, да и не хотел ничего понимать. Он думал, что молодой вельможа напротив него желает еще его мучить, однако когда его отвязали и подволокли к стремени, он увидел потемневшее от тревоги и чужого страдания лицо.

— К делу, — сказал тогда герцог д’Орбуа. — Мне говорят, что моя жена не сможет родить. Она мается уже сутки. Мне наплевать, кто направляет твое искусство. Если она останется жива, ничего этого для тебя, — он указал подбородком на то, что оставалось от приготовлений к казни, — не будет.

— А если это не в моих слабых силах? — осмелился спросить Локруст.

— Тогда я верну тебя на то же место, откуда взял, — безжалостно сказал герцог и на этом разговор закончил. Какой-то ратник с шуткой на устах сгреб Локруста за ворот лохмотьев и кинул себе поперек седла. Так его ввезли в замок д’Орбуа. Тут он теперь и жил.

Одного взгляда было достаточно, чтобы определить: «мудрец», пользовавший герцогиню, испортил все, что только смог. Но он не был крепостным, а потому успел сбежать невредимым. Боги врачевания оказались милостивы к Локрусту: герцогиня не только разродилась здоровой девочкой, но продолжала делать то же самое еще несколько лет подряд, и за это время маленький, навсегда запуганный ученый-волшебник занял свое прочное место среди домочадцев д’Орбуа. Он умел лечить зубную боль и успокаивать лошадей, а потом оказалось, что он замечательно рассказывает сказки. Потому к нему и ходили кто с чем, не догадываясь, что вместо чудодейственного приворотного зелья он дает горничной средство от прыщей, а ратник перед схваткой донюхивается сушеным мухомором до берсеркерского безумия. Однако же избавляясь, благодаря чувству юмора, от трансцендентных проблем с помощью тривиальных средств, он вовсе не отвергал наличие этих самых проблем. Он верил в существование Непознанного, и весьма сомневался в его Непознаваемости, полагая, что любая магия — это наука, для которой попросту еще не пришло время. А житейского ума в нем не было и на грош.

Осторожный стук в двери как всегда заставил его съежиться и втянуть голову в плечи, на которых болталась заплатанная коричневая, похожая на рясу сто́ла.

— Ты здесь? — окликнула его из-за двери Агнес.

— Да-да, — торопливо отозвался он. — Пожалуйста, заходите, мадемуазель. Я вам рад.

«Маленькая мадемуазель» была единственным на свете человеком, кого он не боялся. И он действительно, с самого ее детства, бывал ей искренне рад.

Она, потянув снаружи за веревочку, приподняла запиравшую двери щеколду — как-никак в своей каморке Локруст хранил и яды — и, осторожно ступая меж хрупкими бьющимися предметами, спустилась вниз по трем ведущим от двери ступеням. За ее спиною как будто нерешительно маячил высокий силуэт в черном. Локруст непроизвольно напрягся.

— Это Марк, — сказала Агнес. — Я говорила тебе о нем.

— А, да-да, заходите… — забормотал Локруст, суетливо соскочил и заковылял к двери, намереваясь встретить эту новую вторгающуюся к нему опасность как можно дальше от своих бесценных реторт. Остановившись перед самым гостем, он наконец поднял на него глаза и услышал:

— Что они с вами сделали?

Агнес молча наблюдала за обоими и была удовлетворена. Наконец-то Марк произвел на кого-то впечатление той же силы, что на нее саму. Ей польстило, что этим кем-то оказался Локруст, его мнение она втайне считала непререкаемым, хотя скорее всего никто из сильных мира не придал бы его словам никакого веса. Да он бы и не настаивал. Локруст с самого детства ненавязчиво учил ее понимать сущность людей с двух фраз. Правда, он не научил ее извлекать выгоду из этого знания, но, будучи дочерью д’Орбуа, она имела этот шанс по чисто наследственной предрасположенности.

Ей нравилось, когда Локруст под вдохновением момента выступал из своей всегдашней, как она ее высокомерно именовала, трусоватости. Локруст смотрел на Марка, как завороженная птичка, вытянув худую шею, совершенно и остро беззащитный, и в то же время он, кажется, напрочь позабыл об этой своей беззащитности. Он словно и не слышал того, что у Марка вырвалось.

— Потрясающе, — прошептал он. — Где вы нашли?.. Нет, я никогда в жизни не видел ничего…

— Локруст, — сказала она, — я хотела бы, чтобы ты посмотрел Марка и сказал, есть ли хоть маленькая вероятность вернуть ему память.

Он очнулся.

— Прошу вас, проходите… сэр.

Марк с самым серьезным видом наклонил голову: ниже он не поклонился бы и герцогу.

— Благодарю вас… сэр.

Ее учитель и доктор оглянулся на нее умоляюще.

— Вернуть память? Не знаю, право, я раньше никогда… Могу ли я, мадемуазель, рассчитывать иметь… молодого человека в своем распоряжении хотя бы час в день?

Агнес подумала.

— С Власером, вероятно, проблем не будет, — сказала она. — Марк?

— Ах да, конечно… — сконфуженно пробормотал Локруст. — Разумеется, мне следовало бы поинтересоваться… Бывает так, что потеря не стоит возврата. Но мне было бы так интересно попробовать.

— Я бы не возражал, — отозвался Марк. — Мне безусловно очень приятно, что вы принимаете близко к сердцу мою… — Агнес подумала, что он скажет «беду», но он употребил слово «загадка». — В конце концов мне тоже хочется знать, откуда я такой взялся. Может, пока я здесь, я кому-то нужен.

Не приведи Господь, с внезапной болью в сердце подумала Агнес.

9. Ваши соображения, господа!

Прошло несколько дней, прежде чем сгоравшая от нетерпения Агнес собрала вместе всю свою следственную бригаду. Стояли ранние холода, а потому она выбрала для совместного заседания тесную каморку без окон, с тем только достоинством, что ее можно было вдоволь натопить. Из мебели здесь стоял единственный низенький столик, который возглавила Агнес. По правую руку от нее на высоком табурете угнездился Локруст, по левую ворочался Власер, тщетно пытаясь просунуть под столешницу массивные колени. Он создавал много шума и вообще, едва войдя, заполнил собою всю невеликую комнатушку. Маленький трепещущий чернокнижник вздрагивал от малейшего шороха, однако ему явно легче было терпеть этого варвара в непосредственной близости от себя на чужой, полной опасностей территории, нежели допустить его в свою святая святых, где хранилось так много драгоценных для него хрупких вещей. Он слишком хорошо помнил, как хрустели под сапогами церковной стражи осколки утвари, бывшей частичкой его прежней жизни, а Власер, с какой стороны ни взгляни, был точь-в-точь такой же.

Его недоброжелательность была полностью взаимной. Власер в полной мере обладал комплексом начальника средней руки: глупцы раздражали его, а умные доводили до исступления. На тщедушное существо напротив он поглядывал с опаской, подозревая его в сговоре с могучими силами. Лишь присутствие барышни удержало его от плевка на пол: страшно подумать, что этот кролик в обличье человека мог обладать какой-то формой могущества. Освященное тысячелетней практикой право силы подразумевало физическую силу таких, как Власер, а все остальное было не по правилам.

— Некоторое время прошло, — сказала Агнес, сплетая перед собой на столе пальчики рук. — Я бы хотела знать, что вы думаете по поводу Марка.

Она устремила вопросительный взгляд на Власера. Тот завозился в смущении.

— А почему его самого тут нет? — спросил он невпопад.

— Я решила, что пока от его присутствия не будет проку, — спокойно ответила Агнес. — К тому же, согласитесь, куда удобнее обсуждать человека в его отсутствие.

Это ей, на самом деле, было бы невыносимо обсуждать особенности Марка под его выразительным взглядом. Сколько ни оправдывай себя, цели-де у тебя самые благие, все равно как-то это выглядит… по-бабски. Однако она невозмутимо смотрела на Власера, якобы это ему она сделала поблажку. Возможно, Локруст понял, его не следовало недооценивать, но в нем она была уверена.

— Начнем, — нетерпеливо сказала она. — Власер, вы живете практически бок о бок. Что вы думаете о Марке?

Тот пожал могучими плечами.

— По делу к нему придраться вроде бы и не к чему. В общем, я думаю, он бы против любого из моих выстоял, хотя на вид хлипкий. — Он неожиданно хмыкнул. — Вот это-то и чудно. Мальчишка берет копье, которое его самого толще, и мечет его дальше, чем самый дюжий ратник. Стрелы одна к одной кладет, как бы далеко ни отодвинули мишень. Рыцарскому бою явно обучен и из седла ни разу выбит не был. Но… душу он в наше ремесло не вложит. Куража нет. То-то и странно. На военном дворе держит себя так, чтобы у старшин к нему придирок не было, и только. Будто ему интересу нет себя показать. Хотел бы я знать, на что он в самом деле способен. Если ты так умеешь, то должен был это любить, когда учился. Нельзя в такой мере овладеть искусством убивать, коли не иметь к этому… ну, некоего зуда в крови, что ли.

— А что насчет стороны света? — робко спросила Агнес, ступая на почву, где ничего не смыслила. — Не прояснилось ли что-нибудь по особенностям его воинского искусства?

Власер продолжал смотреть на крышку стола перед собой.

— Ставил я против него разных ребятишек, — сказал он. — В том числе и довольно ушлых. Так вот, никто его в пыли не вывалял, хотя у каждого из них есть секретики. Поднимется парень, и к нему: как ты меня сделал, покажи. Покажет без слов, а сунься к нему самому с этим, срежет чем-нибудь другим, столь же мудреным, и дна в этой его копилке не видать.

Странный парень, — продолжил он после паузы, полной выжидательного молчания. — Ни с кем не сошелся, и все больше молчком. Ни разу ни с кем первый не заговорил. Чужой человек, не на своем месте, уж, барышня, не обессудьте, так ребята решили.

— Они об этом сказали?

— Тут говорить не надо. Так, пока он при мне, его не трогают, но… В общем, когда он входит, разговор сам собой замирает. То ли он лучше их, то ли хуже, но что неровня — точно. Я знаю, если люди вот так одного отгораживают, то ему с ними не служить. Какая в бою надежа на человека, если ты про него всей подноготной не знаешь?

Он ухмыльнулся.

— Случай был, — пояснил для Агнес. — Не знаю, правда, как для девичьих ушек. Винну знаете? Так вот как-то раз вечерком посреди двора прицепилась она к вашему Марку. Сам не видал, рассказали. Не знаю, какой бес в девку вселился, а только приспичило ей именно его залучить. Слыхал, без денег навязывалась. Ничего удивительного, правда, он парень красивый, меж бабьем-то наверняка тоже разговоры идут. Ну, поговорили они тихонько… У нее голосок нежный, как у голодной чайки, а уж если ей поперечить, то и вовсе в ушах неделю звенит, и такой грязи она на тебя выльет, что не отмоешься. Так вот, поговорили они, и пошел Марк, куда шел, а девица осталась его глазами провожать с таким дурацким видом, что поглядеть! И улыбка у нее на лице была вроде как у блаженной. Потом уже, когда отходить начала да снова постервенела, обмолвилась кому-то, что, мол, так и не поняла, честь ей оказали или посмеялись. Говорил он-де с ней, как с королевной. Ну, уж ребята, само собой, постарались ее убедить, будто поиздевался он над ней. Но с тех пор, как она его видит, так у нее глаза делаются круглые, ото всех отодвигается, в трепет ее, как целку, бросает, и уж на коленях у себя ее тогда не удержишь. Понятно, Винна все-таки у нас лучшая девушка, так что с этой стороны ребята тоже на него озлились.

— Маленький зверек, отчаянно нуждающийся в ласковом слове, — вполголоса предположил Локруст.

— Винна-то? Ну-ну! — хохотнул Власер.

Агнес поймала себя на том, что напряженно ждала окончания истории о непотребной девке. Разумеется, если Марк — мужчина, то он имеет все сопряженные с этим права.

— Локруст, — спросила она, — ты-то что скажешь?

Маленький чернокнижник беспокойно двинул тощей шеей. Он не любил, когда к нему привлекали внимание.

— Самое главное, — сказал он, — правильно определить методологию поиска. Если мы не можем сказать, в чем Марк похож на того или другого сына той или иной страны, мы должны досконально разобраться в том, что же в нем такого странного. И какая странность в нем первична, а какие есть только следствия.

— Молчаливость? — предположила Агнес. — Но бывают ведь молчаливые люди. И в том, что он сторонится людей, нет ничего особенного: в мире сплошь да рядом встречаются мизантропы. И не сказать, чтоб у него не было причины, ему от людей уже досталось.

— Лично мне, — задумчиво молвил Локруст, — самым странным кажется совсем другое, а именно то, что Марк — само совершенство. Так не бывает. По крайней мере среди людей.

— И это весьма раздражает, — вставил Власер.

Совершенство. Что ж. В глазах Агнес это утверждение выглядело весьма обоснованным. Тем временем Локруст продолжал:

— Я не стал бы настаивать на его немногословии, как на непременном пункте. Вспомните, его нашли на вересковой пустоши, виском на камне, без чувств, без памяти, без языка. Представьте, что вы учитесь языку, которого прежде не знали, у людей с весьма ограниченным словарным запасом, и имеете на это всего год. Если вы одарены способностью чувствовать тонко, а также получили соответствующее воспитание, у вас не могла не развиться потребность точно выражать свои мысли и чувства. Марк просто знает слишком мало слов. Исходя из этого, я бы принял как данность, что изучает он не свой прежний язык. Он феноменально быстро учится… и все равно я взялся бы утверждать, что его способности далеко выходят за пределы нашего языка. Выражаться предложенными средствами для него все равно что камни таскать.

— Аквитанец? — предположил Власер. — То-то он такой куртуазный. У них там плотность трубадуров на квадратный лье выше, чем во всей Европе, есть чему и у кого поучиться. Там, на этом перекрестке миров, всегда привечали иноземцев, может, и оружию там выучился. Сарацины по этой части много хитростей знают.

Когда речь зашла о «странностях» Марка, Агнес ощутила острую необходимость обсудить эту тему наедине с Локрустом. Не хватало еще привлечь к своему маленькому частному расследованию Святую Инквизицию. Она, разумеется, не могла знать совершенно точно, однако из ночных баек в девичьей спальне была наслышана о ее методах. Тем более если Марк и вправду аквитанец. С тех пор как в тех краях буйным цветом расцвела альбигойская ересь, Аквитания у папы на плохом счету. Там не слишком-то поверят в потерю памяти, считая лучшим лекарством от амнезии раскаленные щипцы. Вот славная манера платить долги! Не приведи Господь обмолвиться про того швопса. Не то чтобы она опасалась, что Власер начнет болтать, но ей не хотелось, чтобы напряженность меж ним и находившимся у него в подчинении Марком еще выросла.

— При всем моем благоговении перед солнечной Аквитанией, — едва улыбнулся Локруст, — подозреваю, что и в сем благодатном краю рыцари вырастают не слишком отличными от наших. По крайней мере — не настолько.

Он обменялся с Агнес взглядами, и та заподозрила, что он не меньше нее жаждет поговорить наедине. Торопливо она распрощалась с Власером, выразив ему напоследок надежду на его добросовестное участие в этом деле.

— Я хочу попросить вашего разрешения, мадемуазель, — сказал Локруст, глядя, как закрывается за ландскнехтом тяжелая дверь, — позволить мне подвергнуть Марка действию дурманов.

— Зачем? — подозрительно поинтересовалась она.

— Я хочу знать, что ему снится, — просто ответил Локруст. — Дурманы придают видениям редкую отчетливость и ясность, а также ослабляют инстинктивное волевое сопротивление. Где же, как не во сне, искать потерянную память? Я спрашиваю вашего позволения потому, что хотя в том, что я намереваюсь делать, совершенно нет ничего сверхъестественного, неискушенному человеку оно может показаться колдовством.

Он зябко передернул плечами, произнося последнее слово.

— А ему это не повредит? — робко спросила Агнес.

— Больше, чем сейчас, ему уже трудно навредить, — сказал чернокнижник. — А наркотический сон по крайней мере способен дать ему продолжительное забвение. Не в пример тому жеребятнику, куда вы его поместили.

— Я никуда не могла его поместить, кроме как в «этот жеребятник», — огрызнулась Агнес. — Мне же надо соблюдать хоть видимость этикета. Если я хочу, чтобы он остался в живых.

— Да, конечно, — тут же отступился Локруст. — Прошу меня извинить. Но я бы все же хотел иметь возможность изучать его более продолжительное время.

— Думаю, — серьезно сказала девушка, — мне удастся это устроить. Даже Власер признал, хоть и сквозь зубы, что Марк не нуждается в его тренировках. Он и так превосходит его молодцов по всем статьям. Если отец согласится, то проблем не будет.

— Даже если это и не даст желаемого результата, — осторожно пошутил Локруст, — молодой человек хотя бы как следует выспится.

— А все же, — Агнес улыбнулась ему просительно и лукаво, — кем он может быть? Беглый альбигоец, чьи разум и память не выдержали ужаса пыток?

Чернокнижник, улыбаясь, отрицательно покачал головой.

— Те методы, какими ведут допрос святые отцы, оставляют в душе и на теле неизгладимые следы. Вашего Марка в жизни не пытали, его тело совершенно, как у новорожденного. В нем нет ни боли, ни страха, одна лишь безысходная тоска, которая вполне объяснима потерей своего места в жизни и недоумением на сей счет. Это, знаете ли, довольно своеобразное чувство, когда ты не ведаешь, кто ты есть и ради чего тебе жить. Тут недолго и разум потерять, и надо сказать, милые наши братья во Христе сделали тут все, что могли. Если ты не можешь доказать, что ты господин, то ты — раб, а в рабстве, право же, нет ничего хорошего.

— Слыхала я, что тяжко быть рабом у господина, — заключила Агнес. — Но видала сама, что стократ хуже быть рабом у раба.

— Вы это поняли, — кивнул Локруст, — и тем, что вы уже сделали для Марка, вы его подняли с той ступенечки, где он задыхался в рабстве у рабов. Но если судить по нему, он все еще стоит гораздо ниже, чем было ему назначено по рождению и воспитанию.

— У меня захватывает дух, — откровенно призналась Агнес, — когда я думаю, какая ступень нашей иерархической лестницы ему соответствует. Локруст, ну скажи же мне, кем он, по твоему разумению, может оказаться? В каком направлении ты роешь этот клад?

— Моя маленькая мадемуазель уже на самом деле большая, — шутливо пожаловался Локруст, — и, наверное, не поверит, если я скажу, будто бы она привела в дом эльфа. Но, боюсь, пока у меня нет более обоснованной версии.

Агнес рассмеялась, и на этом они закончили разговор.

10. Попытка не пытка

Пасмурные сумерки вливались в узкое окно, под которым устроилась терпеливая Агнес. Локруст, не слишком торопясь, заканчивал свои приготовления, смешивая в прозрачной банке зеленоватый раствор и поминутно глядя сквозь стекло на свет. Он хмурился и покусывал губу. На запах жидкость казалась приятной, свежей. Ждали, пока Марк освободится. Власер обмолвился, будто остальные дружинники, узнав, что чужака отдали колдуну для каких-то его богопротивных опытов, стали поглядывать на Марка с сочувствием. Правда, еще более издалека. Леший его знает, в самом деле, может, этот смурной парень и впрямь с чернокнижником одного поля ягода.

Что выиграет Марк, если его настоящее имя вскроется в связи с ожесточенно преследуемой ересью? Согласился бы отец спрятать беглого альбигойца? Безусловно, если бы ему была от того какая-нибудь выгода. Однако сейчас, когда Лангедок разорен папскими войсками, и пали все его почтенные семейства, на выгоду рассчитывать не приходится. С другой стороны, согласился бы герцог д’Орбуа покровительствовать альбигойцу, спасшему жизнь его дочери, даже если бы это влекло для него некоторые неудобства? Ненадолго задумавшись, Агнес вынуждена была признать, что не слишком хорошо знает своего отца. Иное дело, если бы Марк был, как она и предположила вначале, беспомощной жертвой лесных грабителей или какой-то политической игры. Тогда, предоставляя ему убежище и кров, д’Орбуа исполнял бы долг одного дворянина перед другим без всякого риска для себя. И если в последнем случае ей необходимо найти человека, способного подтвердить личность Марка, то в первом публичное опознание послужит ему одновременно смертным приговором. Поди ж ты выбери без ошибки.

И все же некоторое сомнение у нее оставалось. Далекая, жаркая, приморская Аквитания казалась ей отсюда сказочным краем, однако по здравомыслию она полагала, что и тамошние благородные рыцари точно так же напиваются вдрызг, утирают рукавом губы, сквернословят, громогласно ржут, услыхав непристойность, и тычут друг дружку локтем в бок.

Негромкий стук в дверь оторвал ее от невеселых размышлений.

— Да-да, пожалуйста, входите, я жду вас! — откликнулся Локруст.

Дверь отворилась, Марк спустился в комнату и принялся осторожно пробираться в захламленном пространстве. Чернокнижник с тревогой следил за его движениями. Агнес сидела спиной к окну, в комнате не зажгли света, и она оставалась практически невидимой. Локруст посоветовал ей также постараться не подавать голоса и вообще обнаруживать свое присутствие как можно меньше. Лишь на этом условии он согласился допустить ее к опыту.

Убедившись, что передвижения Марка не нанесли ущерба его имуществу, Локруст указал ему на узкую кушетку: деревянную раму, переплетенную ремнями. Марк отстегнул пояс с мечом, ослабил шнурок на горле и опустился на приготовленное для него ложе. Агнес куталась во тьму, и сердце ее рыдало.

— Выпейте это, — сказал Локруст, протягивая свою склянку. — Это небольшая доза слабенького снадобья, оно позволит вам забыться на час или около того. Оно не столько даже снотворно само по себе. Я рассчитывал скорее на то, что оно успокоит вас и позволит расслабиться, а изнуренный бессонницей организм уже сам сделает все остальное. Мы отпустим ваше сознание погулять на воле, и льщу себя надеждой, что мне удастся направить его в нужную сторону.

Марк послушно кивнул, взял у него склянку, единым духом осушил ее, вернул в руки Локруста и откинулся на чуть приподнятый подголовник. Локруст подтянул к его изголовью треножник и зажег на нем щепотку трескучих благовоний с запахом фиалок. Молча они ждали, пока Марк задремлет.

Он смежил веки и, кажется, почти не дышал, понемногу становясь частью наползающей ночи. Только бледное лицо еще слабо виднелось сквозь сумеречную муть. И точно так же частью тьмы показался Агнес возникший где-то на самой грани слышимости монотонный и очень тихий голос Локруста.

— Ты будешь крепко спать, — сказал маленький чернокнижник. — Сон восстановит твои силы и укрепит твой дух. Самым лучшим целителем является счастье. Ты будешь счастлив во сне, как в детстве. Тебе приснится твое детство. Ты увидишь тех, кого любишь, и они помогут тебе. Они спасут тебя.

Рука Марка соскользнула с груди и свесилась с узкой кушетки. Он ее не поправил. Сон оказался сильнее неудобства.

Интерлюдия № 1

Пузырьки устремлялись снизу вверх, беззвучно рябя внутри прозрачной колонны с янтарным жидкостным наполнением. Неотрывно следя за их безостановочным движением, можно было впасть в транс, однако скорее всего они несли исключительно эстетическую нагрузку.

Стены были белые, с блестящей шелковистой поверхностью, отливавшей перламутром, большие окна открывали панорамный обзор на лежащую далеко внизу, тронутую первым снегом землю.

В просторной комнате гулял прохладный свежий воздух, множество женщин в белых одеяниях окружали одну из своих подруг, ведя с нею оживленный, но достаточно тихий разговор. Посреди помещения тянулся длинный стол, уставленный подписанными пробирками в штативах и увеличительными приборами различной мощности. Места для сидения не предусматривались, и создавалось впечатление, будто дамы кого-то ждут. Ожидание затягивалось, однако никто пока не проявлял нетерпения или нервозности. Приятная дама средних лет, бывшая центром внимания, со смехом отказывалась преждевременно отвечать на вопросы. Все дамы были очень красивы, каждая по-своему.

Наконец в дальнем конце зала растворились раздвижные двери, и к обществу присоединилась высокая энергичная молодая дама, вошедшая быстрым шагом.

— Прошу меня извинить, — сказала она громко, отвечая на приветствия ожидавших. — Меня задержали более скучные, но, к сожалению, более неотложные государственные дела. Я всей душой рвалась сюда, поверьте. Антиль, я сгораю от нетерпения.

Эти слова послужили сигналом, по которому в зале установилось некое подобие тишины. Всего лишь подобие, потому что дамы перетекали от одной группки к другой, и разговор порхал над залом, как падающий снег. Седовласая улыбчивая Антиль заняла место докладчика у торца длинного стола.

— Согласно пожеланию нашей драгоценной Элейне и вместе с тем согласно устоявшейся традиции мне было поручено взять на исследование и должным образом творчески обработать образцы генетического материала, принадлежащего ей и ее уважаемому консорту. Мне оказана высокая честь, — она улыбнулась, — не говоря уж о волнительной лично для меня возможности впервые стать бабушкой.

Аплодисменты прервали ее слова, она терпеливо пережидала их шквал.

— Я волнуюсь, — пояснила она. — Я знаю, насколько взыскательны будут мои достопочтенные судьи. И все же я прошу простить смелость, с какой я предлагаю вашему вниманию результаты проведенной мною молекулярной оптимизации. Справедливости ради отмечу, что предоставленный мне материал сам по себе был превосходного качества, и, работая с ним, я получила истинное наслаждение.

Она говорила, а проворные умелые руки делали свое дело. Взяв одну из пробирок, помеченную синим иероглифом, она капнула из пипетки ее содержимое, накрыла покровным стеклышком и пригласила Элейне занять место у микроскопа. Лицо у нее при этом стало несколько напряженным.

— Я уверена, Антиль, что никто не сделал бы лучше.

Воцарилась полная тишина, пока склонившаяся над микроскопом королева Элейне знакомилась с результатами работы своей матери.

— Я вижу, — сказала она, не сдержав недоумения, — ты очень нетрадиционно подошла к решению вопроса. Почему мальчик?

— Мне пришлось сделать эту уступку нашим оппонентам, — твердо ответила Антиль. — Ты не хуже меня знаешь, как шатко ныне господство чистой науки. Лучше немного и добровольно им поступиться, нежели через несколько лет пожинать горькие плоды собственного упрямства и недальновидности и, может быть, потерять все. Упреки мужчин в том, что якобы мы заблудились в эмпиреях и не видим дальше зеркала, небезосновательны, и мы не можем оставить их без внимания. Они у нас искусники и воины, из их рук выходят материальные знаки нашего существования. Они — строители, и они — защитники. Они создали нам возможность беспрепятственно развивать нашу генетическую программу, передали в наши руки проблему самосовершенствования биологического вида, и если теперь они говорят о том, что поддерживать безмятежное существование нашего Золотого чертога им год от года становится все труднее, что рафинированная властная верхушка все дальше от насущных нужд народа, тогда как сфера нашего осознанного контроля окружающего мира неуклонно сокращается, то надо дать им шанс быть услышанными.

— Ты говоришь очевидные вещи, Антиль.

— Мне приходится это делать. По моему разумению, настало время короля-воина, способного не только исполнять приказы, но и осмысленно отдавать их. Настало время отказаться от возведенной в принцип традиции.

— Мне стыдно слышать, как мой супруг во всеуслышание расписывается в своем бессилии остановить нашествие диких зверей! — запальчиво воскликнула Элейне. — Каждый должен заниматься своим делом: ты — наукой, он — войной, я — правлением! И каждый должен хорошо делать то, что ему поручено! Мы для этого предназначены генетически!

— Рикке в Совете говорил о дикарях, — напомнила ей Антиль.

— Да бросьте, разум не возникает ни с того ни с сего.

— Я не стыдилась бы слов Рикке и не позволила бы стыду застить себе глаза, Элейне. В отличие от нас он там, на рубежах, рискует жизнью, и у нас нет оснований сомневаться в том, что он меньше нашего радеет об общем благе. Элейне, постарайся не совершить ошибку и не оттолкнуть от себя достойного человека.

— Ошибку мы совершили, когда позволили бесконтрольно развиваться агрессивным формам жизни. — Элейне прихлопнула ладонью стол. — Тогда твердили о необратимости вмешательства в экологию, а сейчас пожинаем плоды! Антиль, твоя выдумка столь же безответственна, как эта глупая крепостная стена! Как вы не понимаете, что если мы возведем на трон мужчину, то скорее всего наша генетическая программа окажется урезана в пользу оборонной?

— Может быть, — уронила Антиль, — твой сын сумеет найти разумное соотношение? Впрочем, если ты настаиваешь, мы спроектируем для тебя дочь. Однако в таком случае тебе придется подождать с наследницей: ты не хуже всех нас знаешь, что оптимизационная модель девичьих совершенств требует принципиально другого подхода.

— Да, — сказала Элейне, — я, конечно, хотела бы дочь.

— Надеюсь, ты не станешь настаивать на уничтожении материала? Если ты категорически от него отказываешься, я могла бы использовать его для себя частным образом. В конце концов четверть присутствующих здесь генов, — она встряхнула пробирку, — мои собственные. Он будет моим внуком, раз уж ты отказываешь ему в праве зваться твоим сыном. Посмотри еще раз, — заклинала ее Антиль. — Взгляни в окуляр и оцени мою работу. А потом дай поглядеть присутствующим. Положа руку на сердце, кто из вас сделал бы лучше? Элейне, ты его полюбишь.

— Без сомнения, — сказала с лукавой улыбкой одна пожилая дама, с сожалением отрываясь от окуляра, — если он будет так красив, как обещает эта проба.

— Да, — подтвердила Антиль, — он будет даже лучше Рикке.

— Трудно себе представить, — съехидничал кто-то издали.

Элейне дернула головой в ту сторону, но говорившая уже скрылась в толпе.

— А как насчет прочих качеств?

— Мягкость, — с жаром сказала Антиль, — умение слушать и, если надо, жертвовать собой. Способность принимать решения и нести за них полную индивидуальную ответственность. И разумеется, все это пронизано стальными жилами отваги и воли. Личностно-психологическая оптимизация проведена на том же уровне, что и молекулярная. Ты можешь назначить комиссию, которая подтвердит справедливость моих слов. Однако позволю себе заметить, что в пробирке — венец твоей излюбленной генетической программы, и лучше не сделает никто.

Дамы одна за другой проходили за спинами спорящих, подолгу разглядывая в микроскоп предмет конфликта. На лицах тех, кто уже осуществил свое право ознакомиться с результатом королевской генетической программы, блуждали улыбки.

— Сколько времени уйдет на проект «Принцесса»? — спросила королева.

— От пяти до десяти лет.

— Предки размножались естественным путем. Может, нам вернуться к их практике?

Лица вокруг изобразили неподдельный ужас.

— Но мы же не можем позволить себе возврат к животному состоянию, особенно в этом вопросе и особенно теперь, когда мы вошли в принципиальный конфликт…

Элейне сделала отстраняющий жест, давая понять, что пошутила.

— Ладно. В принципе я не вижу оснований для протеста, кроме разве что нарушения устоявшихся традиций. Запускайте проект в производство, а там посмотрим. Может быть, впоследствии я вернусь к разговору о принцессе, но сейчас я не могу позволить себе эту роскошь. Проект слишком энергоемкий.

— Я надеялась тебя убедить, — сказала Антиль.

Мать и дочь стояли рядом, глядя, как группками и поодиночке покидают зал гостьи и участницы проекта.

— Когда я назначила тебя главой проекта, я руководствовалась не только традицией, согласно которой внука из предоставленного генетического материала выращивает бабушка. Я знала, что ты — крупнейший в отрасли специалист.

— Уже через год ты воочию убедишься, что я не подвела тебя. Мой Туолле будет самым совершенным продуктом генетического конструирования.

— Боюсь, он будет его последним продуктом.

Пауза.

— У тебя есть вести с рубежей?

— Есть, — неохотно ответила Элейне. — Не слишком веселые. Рикке сообщает, их сильно теснят. Большие потери, и я не могу не думать о том…

— …что мы все еще обладаем технологией, способной стереть с лица земли эту нечисть?

— Нам проще дать себя убить, чем использовать для своей защиты методы антигуманные, варварские, жестокие. А они даже не подозревают, что они — варварские. Рикке пишет, они размножаются с неимоверной скоростью, давят нас количеством и безудержной жестокостью и сменяют нас так же неотвратимо, как лето — зиму. Меча уже недостаточно, и король-воин уже нас не спасет. — Она укоризненно глянула на мать. — Он просит придумать что-нибудь на случай, если мы проиграем. Это гордый мой Рикке, мама! Ты понимаешь, почему я вынуждена экономить? После этой твоей диверсии я не смогу позволить себе дочь. Все, что я возьму для себя, мне придется отнять у Рикке и у других Стражей границы. С сегодняшнего дня все наши энергетические ресурсы будут направлены на проект «Призрак».

Обе значительно помолчали.

— Значит, все-таки «Призрак»?

Элейне кивнула.

— Самый дорогой и долгосрочный, равносильный изгнанию, бегству и новым скитаниям. Но лучшего выхода я не вижу, иначе они сотрут нас с лица земли. Только «Призрак» позволит нам выжить, оставаясь при этом в рамках гуманистической морали.

— Значит, — ровно сказала Антиль, — пусть будет «Призрак».

— Думаешь, — спросила королева, — Рикке будет счастлив?

— Я знаю, что он будет счастлив.

— Только это извиняет в моих глазах твою выходку. Я не самая лучшая жена, какую может пожелать мужчина.

— Он понимает…

— Он тоже в этом замешан?

Антиль покачала головой.

— Лишь в той мере, в какой здесь, — она указала на пробирку, — присутствуют его гены. Твой супруг безоговорочно верен тебе, Элейне.

— Ты всегда принимаешь его сторону против меня.

— Это потому, что я люблю тебя так же сильно, как он.

— Весьма логично! — рассмеялась Элейне.

— Логика — не единственный критерий истины. Есть еще и трансцендентное.

Элейне вздохнула.

— О чем ты только думала? Ума не приложу, что мне делать с мальчиком. Не хватало еще этой заботы на мою бедную голову.

Антиль поглядела на нее с отстраненной жалостью.

— Если ты позволишь, Элейне, эту заботу мы с Рикке примем на свои головы.

10. Попытка не пытка. Продолжение

Марк открыл глаза резко, как тетиву спустил. По изменившемуся ритму дыхания Локруст понял, что он очнулся, и запалил свечу. Агнес поднялась со своего места и села рядом, на своей излюбленной границе света и тени, скрадывавшей ее полноту и превращавшей ее в существо волшебное. Марк, кажется, не возражал против ее присутствия. А может, он просто его не замечал.

Он не шевелился, будто не имел на это сил. Зрачки расширились на всю радужку, и он неподвижно глядел в сторону окна, закрытого дощатыми ставнями, в щели меж которыми свистали сквозняки: Локруст не умел сделать свое обиталище удобным.

— Скажу сразу, — подал голос маленький чернокнижник, — вы не обязаны делиться с нами, если считаете, что прошлое принадлежит только вам.

— Но если я хочу, чтобы мне помогли, подобная жадность вряд ли оправданна, — возразил Марк. — Беда в том, что и поделиться мне особенно нечем. Это были скорее ощущения, чем образы.

— Здешние ощущения? — сразу спросил Локруст.

— Нет, вряд ли. — Марк говорил медленно, но каждое слово — правильно и безукоризненно точно, и Агнес вспомнила, как Локруст утверждал, что он якобы привык к более богатым средствам выражения. В ее глазах это выглядело сейчас более чем доказанным, хотя потом она усомнится. — Я расстался с ними с сожалением. Здешние ощущения такого впечатления не оставляют. Я бы, может, и рад был… — Он оборвал фразу, но сказано было достаточно, чтобы догадаться, что он с удовольствием бы не проснулся вообще. — Но ведь это ни о чем не говорит, не так ли, кроме того, что я, как обычный человек, желаю лучшего?

— И все же вы можете их сформулировать?

Марк прикрыл глаза от света.

— Прежде всего ощущение невероятной чистоты. Совершенно нездешнее ощущение, надо сказать. Чувство абсолютной защищенности. И еще… — он смущенно оглядел своих напряженных слушателей, — я чувствовал себя центром вселенной.

— Своей личной вселенной? — скрупулезно уточнил Локруст.

— Пожалуй, нет. Иначе я не нашел бы в этом чувстве ничего достойного упоминания. Мир вращался вокруг моей особы… — Он попытался усмехнуться, но получилось криво и жалко. — Как трудно сейчас в это поверить. Но там, откуда я только что вернулся, это было так естественно, что я сам сейчас в недоумении.

— Желанный ребенок в почтенной семье? — пробормотал Локруст. — Слова, лица?

— Слов нет. Какая-то прозрачная стена, за которой бурлит жидкость цвета солнца, и я смотрю в нее бесконечно, и каждый пузырек уносит меня с собою вверх, вместе с ним я зарождаюсь и лопаюсь, пока сам не начинаю казаться себе всего лишь беспомощным пузырьком. И горькие детские слезы по этому поводу.

— Этот сон может иметь под собой реальную основу? — обратилась к Локрусту Агнес.

Тот пожал плечами.

— Я ориентировал Марка на его детство. Но разве можно быть уверенным в чем-то в делах такого рода? Я ведь не знаю скрытых возможностей его психики, ее способности блокировать постороннее вмешательство. Я сделал ход вслепую и покорно жду, что мне выпадет. Я не диктую ход событий, я лишь несусь по их волнам.

— Лицо… — между тем промолвил Марк. — Одно лицо я припоминаю. Хотя, быть может, это два лица, чем-то похожие, а потому в образной памяти сливающиеся воедино. Это женщина, очень красивая. Она выглядит то постарше, то помоложе, и именно с нею у меня ассоциируется чувство, будто со мною не может приключиться ничего плохого.

— Мать? — неуверенно предположил Локруст, великодушно не замечая страдания на лице Агнес. Она впервые услышала, как Марк какую-то женщину признал «очень красивой», и это причинило ей боль.

— На это слово ничто во мне не отзывается, — признался Марк.

— Другой язык?

— Нет… то есть да, может быть. А может быть, кто-то другой играл в моей ранней жизни равную по значимости роль?

— Как много домыслов принес нам этот коротенький сеанс, — задумчиво сказал Локруст. — Сейчас я отпущу вас… — Он сделал вид, будто не замечает сокрушенного вида Марка, которому смертельно не хотелось обратно в казарму. — А через несколько дней, чтобы не нанести ущерба вашему здоровью, мы продолжим, уже с большей дозой. И посмотрим, что я сумею выудить у вас о ваших уважаемых родителях.

И хотя это было всего лишь обычной устоявшейся формой речи, Агнес с удовлетворением отметила про себя, что уважаемые родители Марка уже берутся как данность.

11. Центурион форсирует события

В глубине души Власер был болезненно уязвлен тем, что Агнес отвела ему в своем расследовании столь незначительную роль. И хотя он с самого начала убедил себя в том, что все это не более чем девичья блажь, в нем день ото дня крепла угрюмая решимость доказать ей свою полезность. В самом деле, доколе она будет, чуть что, оглядываться на это трясущееся желе в обличье человека? Житейского опыта у Власера накопилось побольше, чем у десятка таких, как он, сам он считал себя наблюдательным, а кроме того, Марк постоянно находился у него под рукой. Иметь такое преимущество и не воспользоваться им было бы безумным расточительством, а потому Власер отважился форсировать события.

— Сегодня наша увольнительная, — сказал он Марку. — Начистись, пойдешь вместе со мной в кабак. Надеюсь, сегодня твой колдун тебя не пытает?

Нет. К сожалению, именно в этот день Локруст ничего для Марка не предусматривал, и у него не нашлось достаточно веской причины, чтобы отвертеться, да он, впрочем, не очень-то и старался.

А между тем у Власера имелись веские причины затащить Марка именно в кабак. Кабак — это клуб и круг общения. Как своего рода капитан-наставник, Власер чувствовал себя обязанным сделать хотя бы видимость того, что он пытается ввести новичка в нормальную среду. И пусть они там думают себе, что думают, и пусть все про себя и меж собою уже решили, что парню с ними не служить, никто не вякнет вслух, будто Власер не сделал то, что обязан был сделать по долгу службы. Во-вторых же, поразмыслив, он пришел к выводу, что было бы весьма и весьма полезно свести его с хорошей девицей, какую можно потом как следует расспросить. Постранствовав по свету, он знал, насколько разнообразны сексуальные обычаи разных народов. Если исходить из того непреложного факта, что память тела у Марка сохранилась в совершенстве, опыт мог дать кое-какую полезную информацию, благодаря которой Власер в глазах барышни опередил бы колдуна с его мошенническими уловками.

Ландскнехт и боялся магии, и одновременно не верил в нее. Точнее, он не верил, что из нее в самом деле может выйти нечто путное, поскольку сам в своей жизни ни с чем сверхъестественным не сталкивался. Однако поскольку ему со всех сторон настойчиво твердили о кознях дьявола, и случаи этих самых козней были, как он слыхал, описаны на бумаге, ему ничего не оставалось, как только предположить, что в каких-то жизненных ситуациях они непременно таки присутствуют.

У него нашлась еще одна причина на глазах у всех отправить Марка за занавеску с проституткой. Это был, кажется, единственный способ, каким он мог пресечь расползающиеся сплетни, которые он не мог не слышать и в которых поминалось имя Агнес в связи с ее интересом к смазливому ратнику и то, чем она с ним могла там у колдуна заниматься. Фантазия людская на этот счет до крайности однообразна. Людей нельзя заставить замолчать. Зато можно задать сплетне новое направление. Марк, кажется, и знать не знал, что такое — доброе имя женщины, а насчет Агнес Власер был еще менее спокоен. Ну и, разумеется, он никак не сбрасывал со своих счетов элементарное повышение мужского престижа Марка в том случае, если бы он сделал подобную заявку «быть как все».

Ну, они пришли и сели, взяли у крутобокой Саты по пиву, какого Марку явно было проще не выпить. С некоторой досадой Власер отметил, что пока он сидит за столом в этой компании, лично ему никто уже не подмигивает. И все же он расслабился. Все приятные минуты жизни так или иначе были в его памяти связаны с кабаками. Тут он впадал в сентиментальную ностальгию и в соответствующем подпитии мог даже пустить слезу.

Он уже приглядел одну подходящую. Беленькую, с деревенской косой, еще свеженькую и играющую в робость. Судя по быстрым взглядам исподтишка, опыта она накопила уже в самый раз, чтобы потом, после, с толком с нею побеседовать. В молодости Власер именно на таких и западал, да и сейчас не остался совсем равнодушен, однако дело прежде всего. Марк сидел, как красна девица, молча и опустив глаза, делая вид, будто то, что ему не хочется видеть, вовсе на свете не существует, и Власер никак не мог признать эту позицию достойной настоящего мужчины. Он хотел сделать девке знак подойти, однако его опередили.

Два кулака грохнули о стол перед ними. Власер неторопливо повернул голову.

— Мне не нравится твоя рожа!

Марк поднял голову. Над ним нависал Ирр, один из подчиненной Власеру служивой братии, упившийся до блаженного состояния, когда просто необходимо с кем-нибудь подраться. Власер был более чем уверен, что самому Ирру и в голову бы не пришло привязаться именно к Марку, видно, кто-то его хорошенько настропалил. Интуитивно соблюдая этикет подобных заведений, он молчал, до поры не вмешиваясь. Пристают не к нему. Это — дело Марка.

С обычным своим отстраненным, доводящим до исступления видом тот разглядывал нависавшую над ним человеческую глыбу. Каждый кулак у Ирра был в полтора пуда весом, а все остальное вполне соответствовало. Закончив визуальное исследование, Марк чуть повернул голову к Власеру и с легким оттенком недоумения спросил:

— Что ему надо?

Если бы он нарочно старался, ему не удалось бы придумать ничего более оскорбительного. Ирр привык производить впечатление, а его и прямым ответом не удостоили!

— Если ты сейчас же не выметешься вон, я башку тебе снесу!

Посетители наблюдали с живейшим интересом, и Власеру показалось, что на сей раз сочувствие толпы принадлежит Ирру. Что ни говори, он был свой в доску, а высокий молчаливый парень вместе с собой вносил в комнату напряжение. От него стоило избавиться.

— Ирр! — для порядка окликнул его Власер. — Иди сядь!

— Ну нет, кэп, — ухмыльнулся тот. — Я — в увольнительной, и ты — в увольнительной. Ты мне завтра начальником будешь. У меня сегодня дельце к этому… — Он дернул подбородком в сторону Марка. — Ишь, гордый какой! Поглядишь, так сразу не вспомнишь, что овец пас!

— Он тебя задирает, — пояснил Власер для Марка. — А все остальные на его стороне. Ребята считают, что ты занимаешь не свое место. У них так мало развлечений. Они хотят посмотреть, что ты будешь делать.

— Как и вы, не так ли?

Власер против воли усмехнулся.

— И я, — сказал он. — Я совершенно такой же, как они. И мне очень любопытно, как ты выкрутишься. Но в отличие от них я дам тебе один совет. Как им распорядиться — твое дело, но только если ты будешь продолжать делать вид, будто ничего не происходит, ты вообще потеряешь право зваться мужчиной и человеком. Хуже пустого места будешь, вроде плевка на полу.

На лице Марка не читалось ничего, кроме ужасающей скуки.

— Стало быть, для сохранения социального престижа я должен его изувечить?

Ирр поперхнулся от подобной наглости.

— Меня? Ты, сопливый ублюдок? Да ты хоть раз поднял руку на мужчину? Я-то этот значок, — он ударил себя в грудь, гулкую, как пустую бочку, — удалью и кровью зарабатывал, в бою, а не под подолом господской дочки!

— Дерьмо! — выругался Власер. — До сих пор тут только тебя задевали! Мне в принципе наплевать, парень, ходишь ты по земле или лежишь под ней, но барышнино имя через тебя страдать не должно. Ну, Ирр, болтай, да меру знай. Сейчас ты на меня крепко нарвался.

— Слушайте, — резко сказал Марк, — я вообще перестал что-либо понимать! С какой стороны здесь вообще мадемуазель Агнес?

Власер пару раз глубоко вдохнул, прежде чем вновь пуститься в объяснения.

— Ты слишком слабо реагируешь, когда оскорбляют лично тебя. Поэтому он зацепил женщину, которая, как он полагает, для тебя что-то значит, и теперь тебе просто придется драться, чтобы вбить ему его же слова в глотку, если ты вообще себя за что-то считаешь. Ну а кроме того, женщинам нравится, когда из-за них дерутся. Мадемуазель Агнес будет приятно.

— Очень сомневаюсь, — пробормотал Марк.

— В любом случае я этого так не оставлю. Он тебя, конечно, поколотит, но после сказанного уже не отмолчишься. Если ты струсишь, я сам разобью ему морду, но потом собственноручно пришибу тебя. Мы слишком рассусолили это дело. Я бы на твоем месте с первого же слова двинул ему промеж глаз.

Власер сжал ощетиненный железными перстнями кулак и обозначил движение. Марк взглянул на него едва ли не с большим отвращением, чем на Ирра, и поднялся. Говорки в зале стихли.

— Чем мне доказать тебе мое мужество? — спросил Марк. — Мечом или копьем?

— Ха-ха-ха! — Ирр сделал жест, приглашающий всех вокруг посмеяться вместе с ним. — Эк мы в господа-то глядим! Ку-ла-ком, мой птенчик!

Мигом растащили столы в центре, те, кто сидел подальше, поднялись на ноги. Все женщины, разумеется, были на стороне Марка, но денег на него никто бы не поставил.

Кроме, быть может, Власера. Он, наверное, единственный здесь почувствовал, каким острым и жестким сделался вдруг Марк. До сих пор все было не всерьез. Словно впервые он увидел, насколько тот пластичен, точен и скуп в движениях. Какой он весь… стальной, холодный, гибкий и опасный. И какие у него при этом нехорошие глаза. Чтобы видеть через головы, Власер взобрался на стол и приготовился давать советы.

Ирр вывалился в круг, сжимая и разжимая ручищи. Его-то Власер видел насквозь. Ему в принципе было все равно с кем драться, есть ли предлог, нет ли его. Его силища распирала. Власер его уже бивал неоднократно, но наука впрок не шла. Ирр был куда чувствительнее к похмелью, нежели к боли, и наутро уже, как правило, ничего не помнил. Молотить его можно было хоть куда, слои мяса и жира покрывали его вроде брони, а сам он, хоть у него в глазах и двоилось, порой довольно удачно попадал в цель. Ирр был старшим сыном кузнеца, до двадцати лет помогал тому в кузне, а потом сбежал, соблазненный прелестями вольготной жизни наемника. И он стал абсолютно нормальным наемником: проматывал деньги на пиво и баб, сквернословил и дрался, не слишком умничал и придерживался мнения большинства. Хватило бы у него ума не трогать Агнес, Власер еще подумал бы, за кого болеть.

Ирр выбросил вперед кулак и не попал. Зрители хором высказали ему сожаление. Он почесал в затылке и попробовал снова, но и на сей раз его постигла неудача. Непонятно почему Власеру вдруг стало его жаль. Марк пока вроде бы только ждал, источая вокруг себя ледяное презрение. Ирр обозлился и двинулся вперед в своей излюбленной тактике, молотя кулаками воздух направо и налево и более всего напоминая сейчас сошедшую с ума ветряную мельницу. Ни его удары, ни проклятия цели не достигали, хотя, казалось, достаточно одного попадания, чтобы швырнуть Марка на пол с переломанными костями. То тут, то там до зрителей начало доходить, что их надули. В адрес Ирра зазвучали оскорбительные выкрики. Этого мало, озабоченно подумал Власер. Произнесенные слова произнесены, и теперь, чтобы их значение померкло в сознании тех, кто слышал, надобно вбить их обратно в глотку. Беда, если Марк этого не понимает.

Он что-то упустил, потому что в кругу раздался звериный вопль злобы и боли. Ирр отшатнулся в сторону, налетев на кого-то и сбив его с ног. Он прижимал к лицу ладони, а когда отвел их, его щеку от виска до рта пересекала красная полоса, как от удара хлыстом, проходящая в опасной близости от глаза. Руки Марка не были даже сжаты в кулаки. Внимательный, быстрый и смертоносный как кобра, он неуловимым движением выскальзывал из-под махины Ирра и жалил его самыми кончиками пальцев, ухитряясь попадать по незащищенным лицу и шее. Ирр вопил и выл, как будто у него срывали мясо с костей. Судя по всему, боль была адская. Спустя минуту или две, в течение которых никто не дышал, он стал исполосован, как поджаренная на решетке рыба. Каждый удар отшвыривал его к границе круга, он сослепу натыкался на углы столов, и это тоже не прибавляло ему бодрости. Святый Боже, в панике подумал Власер, где этакому бою учат? Во всяком случае, сейчас он очень сомневался в том, что мог бы этого парня куда-то с кем-то против воли отправить. Равно как и пришибить. Марк явно был в состоянии удержать на безопасном от себя расстоянии пятерых таких, как Ирр. Он делал с ним все, что хотел, и зрители, сперва обрадованные возможностью поорать, скоро все замерли, охваченные единым осуждающим молчанием. Женщины вцепились в локти мужчин, а те этого не заметили. Превосходство было слишком явным, и драка велась слишком уж не по трактирным правилам, когда мужчины бьют друг друга, а через минуту в обнимку идут пить пиво. Ирру, а заодно и им всем, наглядно демонстрировалось, какая же они все-таки шваль. Они и сами прекрасно это знали и не любили, когда им напоминали об этом.

Все кончилось, когда Ирр, не отрывая рук от лица, упал на колени и не смог подняться, хрипя и скуля, как выдранный пес. Дыхание его пресеклось от удара скользом по горлу. Потом его стало рвать прямо на пол. В гробовом молчании Марк возвышался над ним, такой же отчужденный и молчаливый, как раньше, будто и не он это только что сделал. Будто и сам стыдился того, что его вынудили сделать. Будто испытывал гадливое отвращение к себе.

— Что тут происходит? Власер? Марк!

— О-о-о! — вырвалось с отчаяния у Власера. Проклятие! Все его жалкие попытки рыцарственно обойти стороной невольное участие Агнес пошли прахом, и как! Все было испорчено, все — насмарку! Он бы голову открутил тому, кто как последний лакей поспешил дать ей знать. Она стояла в распахнутых дверях с таким выражением лица, что все солдаты и шлюхи с понимающими ухмылками запереглядывались. И она поняла эти взгляды, прочитала и истолковала верно, она умница, вспыхнула как алая роза. Но она к тому же еще и дочь д’Орбуа. Если она ворвалась ночью сюда, где никогда и ни при каких обстоятельствах не должна быть, непричесанная, в кое-как наспех наброшенном платье, значит, на то была ее воля. И им этим придется подавиться.

Во всеобщем молчании перед нею расступились. Минуя Ирра, она гадливо подобрала юбки.

— Марк, с вами все в порядке?

Тот кивнул.

— Вы уверены? — Она положила ему руку на локоть. Они и этим подавятся. — Вы же весь дрожите!

— Я не потерпел иного ущерба, кроме разочарования в человеческой породе.

Агнес повернула голову к Власеру, и тому на мгновение всерьез стало страшно. Она была госпожа и давала это понять.

— Боюсь, — ровно сказала она, — вы не оправдали моего доверия. Марк, вы пойдете со мной. Я хочу, чтобы вы переговорили с моим отцом. Немедленно. Если отец спит, заночуете у Локруста. В любом случае в казарму вы больше не вернетесь. Идите за мной.

Марк бросил через плечо плащ и последовал за нею, сопровождаемый молчанием, в котором визгливой нотой скулил не привыкший к физической боли Ирр. Только луна освещала им путь.

— Господи, Марк, почему вы так дрожите?

— Там было лучше, — невпопад ответил он. — Там, в деревне, они только унижали меня. А здесь они требуют, чтобы я сам унижал кого-то. Там можно было хотя бы остаться наедине с собой.

— Марк, я обещаю вам, все будет не так. Будет лучше…

По выражению его лица, белевшего в темноте, она поняла, что он вежливо делает вид, будто верит ей, и сомневается, что она отпустит его на волю. Да и в существовании воли он, кажется, тоже уже сомневался. Замок надвинулся на них обоих, укрыл черной тенью. Она должна быть сильной. Если она не может обмануть его, то должна попытаться обмануть хотя бы себя.

— Пойдемте к Локрусту, — решительно распорядилась она. — По крайней мере он сделает так, что вы хотя бы выспитесь.

12. Эта ночь!…

Это была чудовищная, нескончаемая ночь. Агнес снилось, что она не спит, и она просыпалась в холодном поту и лежала, дрожа с головы до ног. Кто-то невидимый и оттого еще более страшный приближался от окна к ее ложу, садился за ее спиной… Под его тяжестью проминался ее тюфяк, она чувствовала его холодный недоброжелательный интерес как ледяное дыхание на своей шее. У нее перехватывало горло, и она знала, что если обернется к нему, то умрет, и молилась, молилась, панически хватаясь за латинские слова Pater Noster и Ave, наполняя каждое прочувствованным смыслом. Эту вмятину у себя за спиной она ощущала явственнее, чем любой материальный предмет в комнате, и пятеро спящих сестер казались не более живыми, чем бревна.

Течение ночи развеяло этого гостя, но облегчения не принесло. Среди узоров сарацинского ковра над изголовьем вспухал кровавый волдырь. Дойдя до своего предела, он с брызгами лопнул, распространяя вокруг себя сладкий запах трупного гниения. Вскрылась влажная язва, уходящая в глубь стены и полная копошащихся синюшно-бледных червей. Бурная ночь стенала и плакала за окном, а вонь накатывала как волна и давила как камень. Но Агнес все-таки выцарапалась и села, откинув одеяло и чуть дыша, мокрая до нитки. Рубашка задралась, и когда она опустила глаза на свое обнаженное бедро, то не закричала лишь потому, что в ней не было дыхания. До самого колена свисали сизые сморщенные лоскуты кожи, а из-под них глядела черная гниющая плоть, испещренная глубокими кавернами. И самое ужасное — она не была одна, но сестры не шли в счет. Какое-то движение, чьи-то вздохи за спиной, мимолетное дыхание на волосах… Агнес упала на подушки, скомкала их, подгребла под бока, громоздя вокруг себя нечто вроде защитных бастионов. Твоя собственная постель. Единственное место, где мир таков, каким ты его хочешь. Наступившая тишина показалась ей выжидательной.

Кто-то был рядом с нею. Совсем рядом. Зрение, еще минуту назад игравшее с ней злые шутки, вдруг уступило ночной тьме, и теперь она полагалась на другие чувства. Полагалась настолько, насколько это стоило делать здесь и сейчас. Она чувствовала жар чужого тела совсем рядом, твердость рельефных, словно из дерева вырезанных мышц, и объятия, такие тесные и властные, что не вздохнуть. Да, кажется, и не надо. Она уж и не знала, о чем молит, сквозь всхлипы механически повторяя латинские слова: чтоб исчез или уж остался. Ее приподняло и выгнуло над постелью, горячие сухие губы стянули кожу у правого подглазья, словно заклеймили, а потом ее бросило обратно, мелкие огненные точки ярким облачком поднялись в воздух, некоторое время роились в дальнем, самом темном углу, а затем со звуком, похожим на издевательский смешок, почему-то оставивший по себе горькое чувство неисполненного обещания, просочились сквозь потолок, покинув Агнес с ощущением невозвратной утери. Она ведь даже не целовалась никогда! Скула горела, как от пощечины. Ее обманули. В слезах она проснулась окончательно и обнаружила, что ничего не изменилось. На пять голосов сопели сестры, казавшиеся под теплыми одеялами не более чем наметенными вьюгой сугробами. Плохи дела — инкубы зачастили! Замуж пора. Почти против воли Агнес рассмеялась в смоченную слезами подушку, а потом ей был наконец дарован густой и черный сон без сновидений.

Интерлюдия № 2

Две мужские ладони играючи перебрасывали в воздухе маленькое зеленое существо, внешне напоминавшее обрезок не слишком толстой колбасы, брызжущее слюной и извивающееся в тщетных попытках ужалить.

— Класс! — сказал мальчишка. Он сидел, болтая ногами, на крышке большой плетеной корзины. — Па, ты в самом деле лучше всех!

— Скажи это своей матери, — усмехнулся Рикке.

— Она знает. Дай мне, я тоже хочу поиграть с оггом.

— Лови, но только будь осторожен. Маленькая злючка так и норовит тяпнуть за палец.

Некоторое время Туолле пытался повторять отцовские подвиги, потом ойкнул и затряс рукой с оггом, стиснувшим на ней свои мелкие острые зубки.

— Ну, что я говорил? — вздохнул Рикке. — Реветь будешь?

— He-а… У-у… Пожалуйста, отцепи его от меня… поскорее!

— На тот случай, если тебя укусил огг… то есть, если ты ему это позволил, ты берешь его позади головы… вот так… и вгоняешь ему пальцы пониже челюсти. Он начинает задыхаться, ослабляет хватку, и ты его выкручиваешь.

Укушенный палец привычным жестом отправился в рот.

— Уф! А все-таки они мерзкие. Зачем их спроектировали?

— Ты хочешь, чтобы я тебе объяснил? А ты не боишься, что кто-нибудь из них тем временем ухватит тебя за зад?

В самом деле, корзина как причудливый хищник-цветок вся ощетинилась раззявленными зубастыми пастями. Мозгов у оггов, видимо, не было вовсе, поскольку с челюстями, в лучшем виде распяленными толстыми прутьями, они оказались совершенно беспомощны. Туолле презрительно стукнул пяткой по корзине.

— Слюнями захлебнутся.

Рикке довольно засмеялся и снял сына с корзины. Приподнял крышку ровно настолько, чтобы бросить огга к кишащим внутри собратьям, и поспешил вновь захлопнуть ее, да еще для верности перетянул ремнями.

— Беда, если расползутся, — деловито пояснил он. — Попрячутся эти зубастики в траве и станут кусать наших возвышенных дам за белы ножки. Не находишься потом с извинениями.

— Ты мне так и не сказал, — заметил Туолле, не сводя глаз с цветущей челюстями корзины, — зачем их, таких гадких, вывели? Какая от них радость?

— Радости от них, положим, никакой, а польза есть. Ты знаешь, что мы воюем?

— Скажем так, я об этом слышал.

— Ну, раз так, то ты, без сомнения, слышал и о том, что мы — гуманная раса. Мы воздействуем на противника естественными, экологически корректными методами регулировки его численности. Эти малоприятные твари в корзинке обладают одним славным свойством, а именно: ферменты их слюны, вмешиваясь в биохимический состав крови наших врагов, образуют несовместимую с жизнью смесь.

— Они для них ядовиты?

— Именно так. Видишь ли, истребить биологический вид — преступление против экологии, а вывести новый, находящийся с ним в естественной вражде, — совсем другое дело.

— Это, кажется, называется софистикой, па?

— Каждый дерется, как может.

— И мы можем лучше?

— А их больше. Причем во много раз.

— Дерьмо.

— Эй! — встревожился отец. — Только не говори, что у меня подцепил это словечко.

— Ну не у бабушки же!

Солнце заливало уютный зеленый лужок, где они были одни, если не считать корзины. Оно подбиралось к пыльным сапогам мужчины, а мальчишка валялся на пузе где-то в районе левого отцовского локтя.

— А почему так получилось? — спросил Туолле. — Почему этих тварей так много? Я не про оггов, па.

— Потому что они размножаются без всякого удержу и смысла и слишком мало ценят свою индивидуальную единицу. Тогда как мы с тобой — сложные продукты молекулярного моделирования и генной оптимизации. Мы слишком дорого себе обходимся. Мы штучный товар, Туолле.

— Мы, стало быть, лучше?

— Да, но это нас не… Это бабушка учит тебя задавать взрослые вопросы?

— И добиваться ответов. Па, ты очень ненавидишь этих тварей.

— Именно они учили меня ненависти. И все же до сих пор есть вещи, которые не укладываются в моей голове. Они убивают себе подобных. Они унижают таких же, как они сами. В своих жестоких играх они достигают таких чудовищных извращений, что невозможно порой поверить, будто эти твари наделены разумом. А кроме того, они грязные, от них плохо пахнет, и они не умеют вести себя за столом. Хотя ты, пожалуй, не знаешь, каково это.

— Есть знание, которое не приносит пользы, — пошутил Туолле. — Как, скажем, знание дурных манер.

— …но, пойми меня правильно, малыш, я не хочу говорить о них здесь и сейчас. Давай поболтаем о тебе. Скажи, тебе позволено драться с другими мальчишками, или бабушка Антиль растит тебя как оранжерейный цветочек?

— Мне уже дважды оперировали нос, — признался Туолле.

— Больно?

— Нет, я же сплю. Потом больно. Однако считается, что принцу негоже щеголять сломанным носом.

— А мама? — осторожно спросил Рикке. — Она находит для тебя время?

— Она королева, — пожал плечами его сын. — Па, мне нужно спросить…

Рикке ухмыльнулся. Туолле находился в самом расцвете почемучного возраста, и было, честно говоря, непонятно, где он находит время ломать носы себе и другим.

— Па, какая вышла бы разница, если бы я был принцессой? Почему мне все тычут в лицо моей исключительностью? Чем мужчина отличается от женщины?

— Тебе умно ответить или как?

— Без шуток, па.

— Мужчина и женщина проходят разные школы. Мужчина всю жизнь учится жить, а женщина — любить. Когда встречаются мужчина и женщина, считающие себя достойными друг друга, они меняются. Мужчина вручает женщине свою жизнь, а женщина ему — свою любовь. Мне кажется, мужчина при этом в выигрыше.

Он усмехнулся.

— Но ведь мужчина не умирает!

— Да, но теперь он имеет то, за что ему стоит умереть, а это — великий дар.

— Меня больше учат быть королем, а о том, что я — мужчина, только говорят. Они делают сейчас проект «Призрак», ты знаешь? Это конец войне. Единственный способ не дать им стереть себя с лица земли. Но это — бегство. И в свете «Призрака» им нет никакой нужды в короле-мужчине, который, как ты говоришь, знает, за что он сражается и умрет, если нужно. Я им не нужен, па!

— Тебе это сказали? Или дали понять?

— Нет, — хмуро признался Туолле. — Но я размышлял.

— Такие разговоры велись до твоего рождения. Это я от тебя скрывать не буду. Но самый его факт все изменил и все расставил по-новому. Ты появился зримо и осязаемо. Ты всех заставил с собой считаться. Ты их всех покорил. Ты уже не причуда. Ты — маленькое чудо, Туолле. Тебя любят не потому, что ты кому-то нужен или не нужен, а потому, что ты есть, и было бы ужасно, если бы тебя не было. Ты поймешь, когда у тебя будет сын. Ну а если к тому же маленький принц такой вот гривастый и славный, то он, некоторым образом, становится символом будущего.

— Даже если его нет? В смысле — будущего? Па, тебе не жаль отдавать им этот мир? Неужели ты не врос в него так, что сердце разрывается по каждому кузнечику?

— Я не гляжу туда, Туолле. Пока они еще завершат «Призрак», ты успеешь вырасти, а я могу и не дожить.

— Па, — сказал Туолле, — я хочу вырасти настоящим мужчиной. Научи меня.

12. Эта ночь. Продолжение

Обычно Локруст на своем сундуке с книгами спал тревожнее бродячего пса, мышиный шорох непременно будил его: кто знает, может, мышь собирается грызть его драгоценные пергаменты! Однако этой ночью маленький чернокнижник забылся как младенец, скрестив на груди скрюченные ручонки и прижав колени к животу. Кошмары шли сегодня другой дорогой, он тихо и ровно дышал и был от души разочарован, когда звяканье железного кольца с наружной стороны двери вырвало его из редкого блаженства.

С мстительной неторопливостью он запалил лучину, потому что пробираться к выходу ощупью, меж нагроможденными одна на другую склянками с множеством разных снадобий, было бы по меньшей мере неразумно, а по правде говоря — вообще опасно. Проклиная кухарок, которые не могут потерпеть с больным зубом до утра, Локруст долго возился с тяжелым ржавым запором: он не умел заставить служить себе обыденные вещи.

Когда он управился с ним, то рассеянно заморгал на яркий факельный свет.

— Ты не торопишься, Локруст, — сказал ему герцог д’Орбуа.

— Монсеньор, — пролепетал чернокнижник, спросонья не соображая, что преграждает ему дорогу. — Вы… в такое время? Сами? Вам стоило приказать… послать…

— Впусти меня.

Локруст отскочил с порога и поспешил запалить лампу. Герцог огляделся по сторонам.

— Гляжу, ты тут обжился.

— На то ваша воля, монсеньор. Прошу вас, сядьте… куда-нибудь.

— Я пришел сам, — сказал герцог д’Орбуа, — потому что хочу поговорить с тобой о моей дочери Агнес. И не хочу, чтобы об этом кто-то знал.

Лампа наконец подчинилась Локрусту, в комнате стало более или менее светло, ночь отползла в дальние углы, и по выражению лица чернокнижника д’Орбуа догадался, что коснулся той единственной темы, где его власти над жизнью и смертью Локруста недостаточно. Интересы Агнес стояли здесь вперед его воли. А разговор с Власером час назад заставил его заподозрить, что феномен этот вошел в систему. Это следовало учесть, а уж настолько-то он был умен.

Обхватив себя за локти и спрятав кисти рук в складках широких разрезных рукавов, он сделал несколько бесцельных шагов среди творческого беспорядка комнаты и остановился над кушеткой у окна.

— Это он?

— Это Марк, — осторожно отозвался Локруст из дальнего угла.

— Крепко же он спит.

— Я оглушил его наркотиком. Он был сегодня… очень плох.

— Я знаю, — сказал д’Орбуа. — Меня поспешили известить. И эта поспешность меня… тревожит.

— Монсеньор?

Камилл д’Орбуа продолжал глядеть на кушетку с высоты своего роста.

— Я допустил, чтобы это случилось, — медленно выговорил он. — Между тем мне следовало бы знать, что возвышенная дева на серва и не глянет, за опоясанного рыцаря выйдет замуж… а с ратником — сбежит. Моя дочь влюблена, и пошли слухи. Моя… любимая дочь, Локруст. Дочь, которая не боится меня и не врет мне. Я способен это оценить.

— Он молод, — сказал Локруст, — красив и прекрасно воспитан. Что еще нужно девушке?

— Двадцать поколений предков, подтвержденных документально. Ленное владение, доход с которого позволяет содержать жену в подобающей ей чести.

— Скажите с ним два слова, монсеньор, и вы поймете, что все это где-то есть.

— Локруст, — вымолвил герцог д’Орбуа, — ты — самый умный человек из всех встреченных мною в жизни.

— Ваши слова ко многому обязывают, монсеньор.

— Разумеется.

Под его взглядом Локруст цепенел, как птица перед змеей, но герцог испытывал человеческие чувства, а стало быть, на них можно было играть. Однако Локруст никогда не пользовался чужими слабостями себе во благо. Не умел.

— Власер говорит о том же, — заметил д’Орбуа, испытующе глядя на белесого, словно ночной мотылек, чернокнижника. — Он утверждает, будто парень — воин, обучен рыцарскому бою. И еще черт-те какому. Старый вояка опасается сказать, но понимает, что этот молодчик управился бы с ним самим, со всеми его искусством и опытом, меньше чем в минуту. Марк может заменить его при мне. Доброжелателей, таким образом, кроме Агнес, у него нет.

Он так беззащитен, когда спит, — добавил он после продолжительной паузы. — Я испытываю сильнейшее искушение избавиться от него, как от проблемы, самым испытанным способом.

— Что ж, — отозвался Локруст, — ничто не мешает вам сделать это.

— Ты не прав, — сказал д’Орбуа после минутного размышления. — Во-первых, я потеряю дочь. Во-вторых… есть вещи, которые я не делаю.

Он вновь погрузился в молчание.

— Я думаю о том, — выговорил он наконец, — что если бы ко мне явился вот такой парень, назвал какое угодно имя и преподнес какую угодно историю, мне бы и в голову не пришло его проверять. Я бы ему поверил.

— Мне кажется, монсеньор, вы не должны опасаться за честь мадемуазель Агнес.

— Только не говори мне о стойкости юных дев!

— Нет, монсеньор, об их стойкости я вам твердить не стану. Агнес действительно любит его, и в этом, как вы изволили убедиться, нет секрета. Но дело — или беда! — в том, что Марк не любит Агнес. И не пытается притвориться.

— В то время как любой мало-мальски расчетливый негодяй не преминул бы воспользоваться своим преимуществом, чтобы вместе с рыцарской дочерью заполучить положение в обществе.

— И тогда ничто не мешало бы вам избавиться от него так, как вы бы того хотели?

— О, я уже высказал свое мнение о твоем уме.

— Благодарю, монсеньор, однако глупцы несут в ад более легкую ношу. Мадемуазель Агнес — умная, а более того — чуткая девочка. Видя равнодушие мужчины, она никогда не потребует его любви. Это тот редкостный случай, монсеньор, когда оба они выше любой грязной сплетни и неприкосновенны для нее. Лишь упорное бездействие способно заставить замолчать злые языки, в то время как любое предпринятое вами действие способно только дать им новую пищу. Если вы поступите с Марком правильно, то будете иметь его преданность, уважение и дружбу точно так же, как имеет их ваша дочь.

— Мне этого мало, — неожиданно признался герцог. — Я хочу видеть свою дочь счастливой. Весьма нелюбезно с его стороны не любить ее.

Локруст беспомощно пожал плечами.

— Люди никогда не забудут, — сказал он, — кем он был. На дурное память у черни крепка.

— Факты, — ответил ему герцог, — похожи на кирпичи. Умный способен выстроить из них, что ему вздумается. А сильный заставит других признать свое творение безупречным. Ты можешь поразмыслить над этим?

С этими словами он осторожно притворил за собой дверь.

— Где вы были на этот раз? — спросил Локруст, усаживаясь к Маркову изголовью. Он уже не спал в эту ночь, размышляя над тем и этим, мечась меж враждебных теней и томясь нежностью и состраданием. Еще и в помине не светало, когда Марк внезапно, без единого звука открыл глаза.

— С отцом, — просто ответил он.

— Ну-ка, ну-ка!

— Но я все равно не назову вам ни фамилии, ни географического региона.

— И все же…

— Я просто знал, что это мой отец.

— И кто же он?

— Воин, — без запинки ответил Марк. — Он учил меня мечу. Веселый, высокий. Мне казалось, голова его выше солнца. Но, может, сам я был не выше его ботфорта.

— Он жив?

— Нет. Не знаю. Почему я сказал «нет»?

— Потому что это, по всей видимости, правда. И где-то вы это знаете. А если вы что-то знаете, я это из вас достану.

— Есть знание, — задумчиво промолвил Марк, — которое не приносит пользы.

13. Странные вещи творятся в Золотом лесу

Койер возвращался домой. Лошаденка трусила, оскальзываясь в обледенелых, присыпанных коварным снегом колеях, и его седую недельную щетину нет-нет да и раздвигала довольная ухмылка.

Ах, какой он хитрый! Кто польстится на его лохмотья? Навряд ли те, кого герцогские сборщики податей по осени выгнали замерзать за неуплату: сами такие. Никто его не признает в этаком виде, потому что всяк сперва смотрит на одежку.

Он проезжал этими местами две полные луны назад, только тянулся за ним тогда целый караван из восьми подвод, груженных разным красным товаром. Остро зыркала с седел наемная стража, держа полувынутыми мечи. Ехал богатый купец, перед которым, как перед сеньором, ломали шапки.

Однако обратно тою же дорогой в той же компании везти деньги расторговавшийся богач опасался. Он не стал бы первым, кого предадут те, кому он платит, и, хлопая костями по голой спине рабыни, одуревшей от многочасового стояния на четвереньках, вместо столика, он вострил ухо на будоражащие воображение байки собутыльников. Для тех, кто торгует своей верностью, искушение могло оказаться слишком велико. Сгинешь в глухом лесу на полдороге и останешься в памяти людской одною лишь зловещей тайной. Большие деньги — большие страхи.

Вот тогда-то в одурманенном винными парами мозгу его и родилась эта безумная затея, а вместе с нею неотвязная, параноидальная страсть осуществить ее в действительности. Где-то Койер склонен был к паранойе и, правду сказать, частично именно этому был обязан своими завидными успехами. Он не стоял ни за деньгами, ни за трудами, если, по его мнению, дело стоило того. Испытать хотя бы раз настоящую опасность… это тонизировало его, однако не последнюю роль в деле сыграла элементарная скупость: цену стража ломила грабительскую. И вышло так, что именно сейчас, на склоне дней, он отчаянно нуждался в наглядном подтверждении собственной незаурядности.

Он был сильно пьян тогда, в притоне для избранных, и поставил судьбу своей выдумки в зависимость от игорной удачи. В самом деле, собственную жизнь он оценил бы дешевле денег, вложенных им в банк.

Он выиграл тогда, умело используя анатомические особенности «столика». Хозяин утверждал, будто девка — знатного рода, продана отцом за долги. Отчасти любопытствуя, каков он, господский товар, а отчасти желая получить в этот день семь горошков на ложку, он взял ее на ночь и был разочарован. Девка оказалась юродивая. В постели она была как бревно, неподвижная и холодная, и Койер пожалел, что не выбрал, как всегда, профессионалку. Она не сказала связно и трех слов, тогда как он привык, чтобы его ублажали.

Он сплюнул в снег и огляделся, по сторонам и поверху. Он не любил леса и боялся его. Безмолвие его накрывало и поглощало. Это не продавалось, и он в глубине души почувствовал себя мелким и беспомощным на самом деле, а не потому, что ему угодно было таковым притвориться.

Сугробы были высоки не по времени: стоял еще ноябрь. С шелестом срывались с распрямляющихся ветвей тяжелые снежные подушки, а внезапное верховое карканье одиночных ворон доводило его до сердечного спазма.

Разбойников в этих краях опасаться не приходилось, утешал он себя. Герцог д’Орбуа слыл строгим хозяином, и в его владениях царил порядок. Бандитскую шваль он выжег бы железом. К тому же и до жилых мест оставалось от силы мили полторы, и даже синие предвечерние тени, сгущавшиеся в складках снежной пелены, его в этом отношении не тревожили: Койер знал дорогу и рассчитывал до ближайшего постоялого двора добраться засветло.

И все же тревожное чувство не отпускало его. Чувство, будто он без спросу забрался в чужие владения. Он помотал головой и постарался убедить себя, что это от двух недель непрестанного напряжения. Ему почти удалось, он причмокнул и заторопил лошадку.

И тут услышал звук.

Лай.

Поздновато для рыцарской охоты. Его познаний в благородном искусстве хватало лишь на то, чтобы понимать: делом этим господа предпочитают заниматься спозаранку. Да еще было ему совершенно ясно, что если задержались рыцари на гону дотемна, то настолько они осатанели от пустоты, что на пути им не попадайся. При всей своей репутации справедливого владыки герцог Златолесья поддерживал добрососедские отношения с настолько буйными, равными ему «благородством» баронами, что Койер не удивился бы, кабы двуногую дичь подняли на рогатины просто потехи ради. Взгляд его заметался, ища, где бы свернуть и затаиться.

От собак не затаишься. И свежий след по снегу виден, как каракули школяра.

А ведь ноздри ему уже щекотал горьковатый запах деревенских дымов. Койер шумно втянул воздух и заторопился вперед.

Лес кончился неожиданно быстро. Сквозь редкие деревья опушки он уже видел дальний пригорок, где возвышались острые башенки герцогского замка, подсвеченные закатом, и слободу вокруг. Дорогу, ведущую вниз, к деревне, у самых его ног пересекала другая, стремящаяся на запад, как он знал, к самому морю, в Бретань, с ее низкими засоленными равнинами, усеянными странными стоячими камнями. В точности такими, какой отмечал перекресток. Впрочем, он старался не забивать себе голову странностями. Было совершенно очевидно, что он не успеет укрыться в деревне. Промороженная земля гудела под конскими копытами, настороженное ухо Койера уже различало голоса и смех, в том числе и женский. Он кряхтя спешился, залез по колено в снег, снял шапку и, комкая ее, потупил глаза. Единственное, что немного ободряло его, было то, что во владениях д’Орбуа труп на дороге — событие.

Он и думать забыл о д’Орбуа и даже о поясе с деньгами, надетом на голое тело, когда увидел, кто выкатил на прямую дорогу из-за высоких сугробов и густых, хотя и безлиственных кустов, скрывавших поворот.

Псы. Огромные пятнистые монстры величиной с годовалого теленка, но отнюдь не столь же безобидные. А за ними — верховые охотники. Могучие мужчины в шипастых доспехах, отливавших синевой, в зернистых, горящих, как жар, кольчугах, высокие, как башни. По крайней мере так ему казалось с земли. Дамы такой неземной красоты, что дух в груди спирало, в клубящихся шелках не по погоде. И хотя он с молоком матери всосал, что взгляды простолюдина при встрече с господами должны быть устремлены на обувь, Койер глазел на них, разинув рот. Собаки, сгрудившиеся вокруг, едва не задевали его боками, его обволакивал выдыхаемый ими пар, но он не чувствовал ни смрада, ни тепла на своем лице, и более того… Когда кавалькада кружила вокруг него, обмахивая его гривами и хвостами, скользя по его лицу невесомыми полами плащей, подолами и рукавами и длинными, как будто увлажненными туманом прядями волос, когда дамы, наклоняясь с седел, пытливо заглядывали в его глаза, Койер с ужасом обнаружил, что широкие, как тарелки, копыта благородных горячих коней ни на дюйм не погружаются в снег, а дамские станы тонки настолько, что сквозь них хотя и смутно, но все же проступает окружающий пейзаж.

Они закружили его. Он слышал речи, которых не понимал, от их вереницы тянуло холодом, и холод этот сперва сковал его лодыжки, потом связал по коленям и крался к сердцу, неостановимый, как ночь.

Сумерки поглотили землю, вдали, в пределах видимости, зажигались огни, но Койер не видел перед собою ничего, кроме хоровода движущихся теней. Не слышал ничего, кроме звяканья сбруй, хрипа давящихся псов, ржания и говора, которого не понимал, но в котором угадывал разочарование, причинявшее ему неизбывные боль и тоску.

— Бродяга? — переспросил Камилл д’Орбуа. — Замерз в миле от деревни, в пределах видимости? Что вы говорите? Набит деньгами? Как странно…

14. Что я могу сделать для тебя?

На этот раз ей разрешено было сидеть в присутствии отца, однако разговора герцог д’Орбуа не начинал, с невозмутимым видом и затаенной улыбкой в сердце разглядывая разрумянившуюся дочь. Несмотря на то что ночь началась для нее галереей кошмаров, с утречка Агнес поднялась на волне жаркого, хотя и тщательно скрытого возбуждения: вот поди ж ты, приглянулась залетному инкубу.

— Монсеньор отец мой, — начала она прежде, чем он заговорил первым, чем подтвердила в себе натуру деятельную и пылкую, — не могли бы вы посвятить Марка в рыцари?

Д’Орбуа несколько секунд размышлял, дать ли ей понять, что минувшая ночь со всеми ее событиями не прошла мимо него, и не довести ли до ее сведения свою оценку ее побуждений и действий, а также свой разговор с Локрустом, однако решил воздержаться и предоставить ей самой возможность проявлять активность. Прежде всего потому, что хотел побольше о ней узнать.

— Мог бы, — тягучим тоном превращая мгновение в вечность, неспешно отозвался он, — но…

Она вся превратилась в слух.

— …но лишь тогда, когда будет названо имя, упомянутое в геральдических записях, — неумолимо закончил герцог. — Я не могу надеть рыцарский пояс на раба.

— Но, отец…

— Я знаю. — Он позволил себе нетерпеливый жест. — Он производит впечатление. Но мне мало одного впечатления. Я не могу профанировать высокое звание.

По мнению Агнес, многие, удостоенные сего высокого звания, куда успешнее профанировали его собственными действиями, чем это когда-либо смог бы сделать безупречный Марк, и она тут же высказалась по этому поводу вслух, хотя до сих пор недоумевала, почему отец не поставит ее на ее скромное место.

— То есть, если бы он солгал…

— Да, но тогда он сам отвечал бы за свою ложь. Я могу сделать рыцарем только дворянина, а дворянство дарует король. За особые, — он голосом подчеркнул это, — чаще всего военные, или оказанные лично Его Величеству заслуги. И потом… — Он помолчал. — С чего ты взяла, будто Марку это поможет?

Ему таки удалось заставить Агнес замереть с открытым ртом. Однако ненадолго. Она собиралась драться до тех пор, пока, как она полагала, Марк в этом нуждался.

— Я хочу вытащить его оттуда, — кротко сказала она.

— Но схема отношений останется прежней, — возразил д’Орбуа. — Ему всегда придется кому-то подчиняться. И видя его несомненное превосходство, этот кто-то всегда будет стремиться его унизить. Я видел его. Этот парень сроду никому не кланялся.

Агнес в смятении опустила глаза. Ей не следовало забывать, что отец намного умнее ее.

— Значит, — промолвила она, — чтобы доказать свои достоинства, Марку нужна война?

Неверный ход. Д’Орбуа поджал губы. Девочка знать не знает, каково оно — истинное лицо войны.

— Я же сказал, твоему Марку это не поможет. В лучшем случае он положит жизнь, чтобы вскарабкаться на одну или две ступеньки. Он… будет карабкаться?

Нет. Он умрет. Для Агнес это было столь же очевидно, как если бы Марк сам сказал ей об этом.

— Вы хотите, монсеньор, чтобы я бросила это дело?

Д’Орбуа поднялся из кресла и сделал несколько шагов вдоль камина.

— Оно практически безнадежно, Агнес. Время идет быстрее, чем мы получаем результаты. Насколько я в курсе, твоя игрушка чахнет не по дням, а по часам. С моей точки зрения, мы сделали для этого субъекта более чем достаточно. Но ты ведь иного мнения, не так ли?

— Так, — просто ответила Агнес.

— Ты хочешь его для себя?

Зрелище крови, хлынувшей к ее щекам, доставило д’Орбуа истинное наслаждение. Однако еще большее удовольствие он получил, оценив скорость, с какой его дочь обрела самообладание.

— Нет, — сказала она, выдерживая его испытующий взгляд. — У меня на это нет надежды. Я же говорила вам, монсеньор, он честен.

— Не слишком умно с его стороны, — буркнул д’Орбуа. — Однако у меня есть одна мысль на этот счет. Не знаю, насколько она удовлетворит тебя, однако я решил тебя с нею ознакомить. Мне кажется, тебе будет интересно.

Мастью этот твой Марк похож на аквитанца, — продолжил он, убедившись в полном ее внимании. — Он черноволос, хотя и бледнее лицом, чем уроженцы Юга. Как меня убедили, ему нет нужды доказывать свою воспитанность, он сведущ в военном деле и в куртуазных искусствах, коими славится тот благословенный край. Словом, всем молодчик хорош, да вот только не помнит, откуда он родом. А между тем, когда папские войска железной пятой раздавили альбигойскую гадину, немало ушедших в казну ленов осталось без владельцев, истребленных до последней веточки. Землям нужны хозяева. Король — ты следишь за моей мыслью? — мог бы пожаловать их по своему усмотрению, особенно же — вернуть их дальнему, но единственному наследнику, буде такой объявится.

— Но, — растерялась Агнес, — нужны же какие-то доказательства… свидетели…

— Свидетели, — сказал герцог, — найдутся. Сколько угодно. Были бы деньги. А деньги, — добавил он скучным голосом, — у нас есть.

На этот раз выражение лица невинной девы, в чьем кодексе ложь была восьмым смертным грехом, огорчило его. Однако Агнес придется через это пройти, если она и впредь хочет говорить с ним на равных. Это урок жизни, и если она намерена добиваться чего-то для себя и тех, кто ей дорог, ей придется научиться лгать.

— А как же Марк? — спросила она. — Если он не наврал нам с три короба до сих пор, почему вы думаете, что он станет делать это перед королевской комиссией?

— А он не сможет соврать или не соврать, — разъяснил ей отец. — Он ничего не помнит. Ты ничего не знаешь. Лгать, — он сделал паузу, — буду я. Если все получится, я приобрету сильного, но зависимого от меня союзника. В любом случае это быстрее, надежнее и дешевле, чем устанавливать истину на ощупь. Однако скажу честно, мне было бы приятнее стараться для тебя.

Пожалуй, в такое объяснение Агнес поверила бы скорее, чем в очевидную для него одного зависть к Марку и в желание купить дочернюю любовь. К тому же он не без оснований полагал, что меж двумя равными договорный брак возможен и без пылкой страсти одной из сторон, в особенности если упомянутая сторона зависима.

Бог весть что из всех этих междустрочий сумела уловить Агнес, ум ее действовал избирательно, однако этой избирательности оказалось достаточно, чтобы она заметила ловушку на тропе.

— Аквитанец? — переспросила она. — И член истребленной фамилии, а стало быть, альбигоец-еретик? Если вам удастся «доказать» его происхождение, не приведете ли вы его тем самым прямо в руки церковного трибунала? Это была бы по меньшей мере медвежья услуга, монсеньор!

— Ну так он отречется от ереси, — невозмутимо сказал д’Орбуа. — Он имени своего не помнит, так какой ему смысл упорствовать в чуждых догмах? А церковь у нас куда как терпима к кающимся. Максимум, через что ему придется пройти, — это повторное крещение, поскольку если родители его столь закоренели в еретическом упорстве, то и наследник, надо полагать, не приобщен к благодати истинной веры. Что-то не припомню, чтобы кому-то стало плохо от святой воды. Если поведет себя умно, получит все. Твоя забота — объяснить ему это. И разумеется, из твоих уст не выйдет и слова лжи.

Агнес неопределенно пожала плечами. Пусть даже самой ей не пришлось бы лгать, она все же отчетливо осознавала, насколько тонок ледок, по которому она ступает. Ей предстояло прояснить отношения Марка с Богом. Ни больше ни меньше.

15. В Золотом лесу продолжают твориться странные вещи

Нищая девочка пробиралась заснеженным полем, оставляя позади себя редкие дымы деревушки. Крещеное имя ее не сохранилось, вряд ли она сама его знала, потому что каждый кликал ее так, как ему хотелось, а гордости у нее в этом отношении не было. Как, возможно, никогда не было и самого этого имени. Резкий ветер рвал ее лохмотья, колючая снежная пыль, летящая в лицо, заставляла щуриться и больно впивалась в кожу. Она почти ничего не видела перед собою, находя тропу ощупью. Когда она оступалась, то проваливалась в снег по колено, и, сказать по правде, это случалось частенько. Она досадливо морщилась и с упорством маленького зверька вновь и вновь выбиралась на тропу.

Чулок на ней не было, только большие деревянные сабо на красных от холода босых ногах, и всякий раз, когда она теряла их в сугробе, то, стоя на четвереньках, остервенело рылась в снегу, пока не обнаруживала потерю и не возвращала ее на прежнее место… чтобы повторить все сначала через несколько минут.

Путь ее по морозу лежал в другую деревню, тоже принадлежавшую д’Орбуа. Правда, ей до того не было дела. В этом мире все кому-то принадлежало. Только не ей. До сих пор она жила при паперти, перебиваясь крохами подаяния, которые доставались ей от скудных доходов прихожан. Из всех тамошних нищенок она была самой младшей и еще довольно хорошенькой, и вызывала жалость. Оттого ей перепадало больше, чем прочим. Однако в этом году невиданно суровая и ранняя зима, обрушившись на край, погубила неубранную к этому времени часть урожая, в основном крестьянского, потому что барщину они отрабатывали в первую голову. После того как герцогские сборщики налогов получили свое, да монастырская стража выбила десятину, крестьянам осталось столько, что впору самим вставать на паперть. Доходы нищих резко упали, перестало хватать даже на голодное существование. И тогда старые злобные фурии выгнали ее из деревни, чтобы отныне им доставалась ее доля. Все тело ее было в синяках от камней, что они швыряли в нее. Если бы она не убежала, они убили бы ее. Оказавшись на безопасном расстоянии, она визгливо и долго проклинала их, выдумывая на их головы самые страшные хвори, а потом, когда больше ничего не осталось, побрела через поле туда, где виднелись дымки поселения, окружавшего герцогский замок. Без сомнения, на тамошней паперти господствовали свои привилегированные лица, и вряд ли ей позволили бы вмешаться в распределение тамошних доходов, но, цепляясь за жизнь с животным упорством, она об этом не думала. Ее инстинкт выживания не имел ничего общего со здравым смыслом. До сих пор она как-то выкарабкивалась. И башенки с горящей кровлей, которые она видела далеко перед собою, внушали робкую надежду на то, что вблизи господского котла живется и сытнее, и вольготнее. О том же, что все хлебные места уже разобраны и, более того, распределены к передаче по наследству, она, как уже говорилось, не думала. Бог не дал ей способности рассуждать.

Она была голодна, встречный ветер отнял у нее слишком много сил, а мороз оказался сильнее, чем она полагала, и, дойдя до перекрестка, она села в сугроб, укрывшись от ветра за глыбой поворотного камня. Передохнуть. Ветер завывал вокруг, бросая мелкие колючие снежинки на ее дырявую шаль. Обессиленная, она стала клевать носом и не сдвинулась с места, когда слуха ее коснулись звуки, говорящие о приближении большого количества всадников.

Однако ей все же пришлось поднять голову, когда под самым ее ухом залаяли и заскулили псы. С полным усталым равнодушием она ожидала, что вот сейчас они начнут рвать ее на части. Однако они лишь юлили вокруг, задевая ее влажными боками и выдыхая в лицо морозный пар. Все вокруг кишело этими гибкими телами… однако от них не исходило ни тепла, ни запаха мокрой псины, который ни с чем нельзя спутать, и девочка решила, что спит и видит сон.

Потом в этот сон вторглись всадники и кони, собак разогнали, и она увидела черноволосую даму, сидевшую в высоком седле. Платье на ней было краше, чем у дочки старосты. Там были еще и другие дамы, но эта ехала окруженная общим безмолвным почтением, и, по всему видно, считалась тут главной. Двое мужчин в доспехах спешились, один придержал стремя, другой подал руку, и дама сошла на землю. Она что-то сказала девочке, но та не поняла. Голос был добрый, встревоженный… но дама просвечивала насквозь. Наверное, была какой-нибудь феей или самой Королевой эльфов.

Она оказалась настойчива. Широкие рукава ее одежды касались лица девочки и были на ощупь влажными и почти невесомыми. Она приятно пахла. Прозрачные пальцы скользили по волосам нищенки, которую прежде никто никогда не ласкал, и она сперва удивилась, а потом догадалась, что вынырнувшая из метели незнакомка — божий ангел, посланный за нею, чтобы отвести туда, где ее будут любить и заботиться о ней, а когда та запечатлела у нее на челе прохладный поцелуй, опустила веки и преисполнилась счастьем.

Ее нашли на следующий день и поразились счастливому умиротворенному выражению ее лица. И хотя она умерла без покаяния, да и вообще неизвестно, была ли крещена, теперь люди оказали ей столько благодеяний, сколько она не видела от них за всю свою жизнь. Только в смерти они нашли ее похожей на невинного ангела, растрогались и долго вспоминали о ней хорошее. Сам староста вошел в церковь, неся ее на руках, и даже черствые как прошлогодняя корка монахи не отказались отслужить по ней бесплатную мессу и за свои зарыть ее в твердую мерзлую землю.

— Должно быть, — долго еще повторяли в деревне, а следом и в замке, — перед смертью явилось ей какое-то чудо.

И разумеется, слухи эти не могли не дойти до д’Орбуа, к слову сказать, более поклонявшегося арифметике, нежели Библии, а уж его пытливый ум догадался связать два трупа на одном перекрестке.

В укромной безлюдной долине, где протекала спокойная речка, ныне скованная льдом, были разбиты шатры. Дымки курились над ними, поднимаясь вертикально в бледное зимнее небо. Стояла прозрачная безветренная тишина.

В одном из шатров беседовали две женщины. Одна, черноволосая, лежала в глубине шатра на узком складном ложе, по самое горло закутанная в меховые одеяла, другая, светло-русая и как будто тронутая инеем, миниатюрная, но твердая и прямая, стояла у входа, через отброшенное полотнище глядя на пустое холодное небо, по цвету точно такое, как ее глаза, и разговор протекал вяло.

— Сегодня целый день я размышляю о том, — сказала лежащая, — что «Призрак», вероятно, сам по себе не был столь уж удачной затеей.

— Однако ему не было альтернативы, Элейне, — возразила другая.

— Была, — упрямым тихим голосом ответила та. — Мгновенная героическая смерть.

Антиль повернула голову и по-птичьи, боком, посмотрела на нее.

— Но, Элейне… это было бы далеко не так интересно.

— А что интересного в том существовании, какое мы теперь влачим? Ты следишь за временем, Антиль? Там, у них, прошло пятнадцать тысяч лет, а мы с тобою не состарились ни на день. Мы не нуждаемся в пище, и в платьях, надетых на нас в тот день, не истлела ни одна нитка. В нашей жизни нет никакой радости, мы болтаемся меж небом и землей, не рождаемся и не умираем и не можем причинить им ни добра, ни худа. Их мир для нас столь же призрачен, как и мы для него.

— Как и они нам, — отозвалась Антиль в ответ на рассуждения о худе и добре. — Это сегодняшняя встреча так расстроила тебя?

— Да, — неохотно откликнулась Элейне. — Она была совсем еще детеныш. Ты видишь, за пятнадцать тысяч лет эти твари ни в чем не изменились к лучшему. Она замерзала буквально у меня на руках, и я никак не могла ее спасти. На что мне такая жизнь?

— Ты ведь всегда хотела дочь?

— Я не могу не думать о том, что дочь никогда не оставила бы меня ради какой угодно драки.

Антиль помолчала, перебирая пальцами дверной полог. Пейзаж за ним словно колыхался от ветра. На ней была длинная, до самого пола, теплая душегрея коричневого цвета, застегнутая у самого ворота на три фигурные петли из золотого галуна.

— А я люблю Туолле потому, что он такой, какой есть, — сказала она.

— Какой был, — беспощадно поправила ее дочь-королева. — Ты видела, что они сделали с одним из своих детенышей? Как ты думаешь, к нему они будут более милосердны? Мой сын в рабстве у дикарей! Что может быть чудовищнее?

— И именно поэтому я ищу его все эти пятнадцать тысяч лет, — все так же ровно отозвалась Антиль. — И я найду его, рано или поздно.

— В любом случае это уже не будет слишком рано. А если слишком поздно? Если, не дождавшись тебя, он уже умер, если они где-то замучили его, пока мы кружили тут по перекресткам, заглядывая в лица и всякий раз ошибаясь? Ты превратила поиски короля в нелепый, монотонный, бессмысленный и безрезультатный ритуал, придающий жизни только видимость смысла.

— Чего ты хочешь от меня, Элейне? — взмолилась ее мать. — Я делаю, что могу. Если мы до сих пор не встретили Туолле, то это значит только то, что время его еще не настало. Значит, он еще не появился здесь.

— Ты хочешь сказать, — недоверчиво переспросила Элейне, — твоей мгновенной силы хватило, чтобы выбросить его дальше, чем за пятнадцать тысяч лет? Это слишком даже для тебя.

— А чем тебе измерить мою силу, Элейне? Все, что касается проекта, Туолле знает до мельчайших подробностей. И то, что мы особенно сильны в декабре, в период ветров и снегопадов, и символ перекрестка, и его практический смысл. И, разумеется, то, что ему следует быть там одному.

— За последние тысячи лет они понастроили уймищу дорог, а стало быть, и перекрестков, — проворчала Элейне. — Не говоря уж о том, что в этом ландшафте не приходится быть уверенным.

— То, что нам под силу, мы сделаем, — твердо сказала Антиль. — Не отказывай Туолле в здравомыслии. Он знает, что мы ищем его, и уж наверное, догадается выйти на самый старый перекресток. Да погляди же вокруг! Разве ты не видишь, что в этом году все стало не в пример отчетливее и резче? Вольно или нет, но Туолле накладывает на мир отпечаток своей личности. Разве это не добрый знак?

— Не знаю. Я не разбираюсь в предзнаменованиях. Меня учили управлять государством, где в чести точные науки.

— Боюсь, теперь придется довольствоваться малым. И электричество, и атомную физику, и генную инженерию мы оставили там. Им.

— Подумать страшно, на что они все это употребят.

— И тем не менее я чувствую, что Туолле близко. Однажды мы встретим его там, где было условлено, на зимнем перекрестке, и, бьюсь об заклад, он сам нас окликнет. Надеюсь, ты не отказываешь мне в интуиции?

— Я слышу это от тебя каждый год, — устало констатировала Элейне.

16. Похоже, номер не пройдет

Более всего ее тяготило опасение поставить судьбу Марка в зависимость от жуликоватых подонков с бегающими глазками, за деньги способных на любую подлость. В том числе и на клятвопреступление в королевском суде. Однако чем дольше она находилась наедине с этой мыслью, тем отчетливее понимала: отец предложил ей хотя и самый авантюрный, но тем не менее самый результативный в случае успеха план. Его добрым расположением имело смысл пользоваться. И даже сам факт лжи, если держать при этом в уме интересы Марка, уже не казался ей столь вопиющим злодеянием. Размышляя, она пришла к выводу, что ради него могла бы и солгать. Может быть, даже и сумела бы. Ирония состояла в том, что первым, кого ей предстояло убедить, был сам Марк.

И вот она сидела у Локруста на колченогом низком табурете, напротив моргающего хозяина, и щурилась на дальнюю, залитую утренним светом часть комнаты, где Марк, казалось бы, бесцельно переставлял на длинном столе горшочки и склянки. Какое-то ароматное варево пузырилось над жаровней, со своего места она видела, как вздрагивают его ноздри, как он морщит лоб, разбирая непонятные значки, какими Локруст метил свои баночки. Глаз от него не оторвать.

— Ты ему это доверяешь? — спросила она вполголоса, заметив, как ловко Марк стряхнул в варево с ногтя большого пальца порцию растертой в порошок сушеной травы. — Мне казалось, твоему искусству нужно учиться долго. Не ты ли твердил, что одна лишняя капля — и лекарство становится ядом?

— Этому учатся всю жизнь, — тихо ответил маленький чернокнижник, — но если нет дара, то и жизнь можно потратить впустую. У юноши очевидный талант к моему ремеслу. У него восхитительное чувство меры, прекрасная память и феноменальная способность различать запахи. Боюсь, — извиняющимся тоном добавил он, — что с его обонянием пребывание в казармах вашего батюшки превращалось в сущую пытку. Однако, — он робко улыбнулся, стесняясь выбитых зубов, — я отнюдь не обольщаюсь надеждой оставить его себе. Он слишком хорош, чтобы мыть за мной склянки.

Агнес будто кнутом ударили. Она стиснула зубы и велела себе вспомнить, где у нее кончается грудь и начинается живот. Не вышло. Не имело никакого смысла думать дальше «восстановления» Марка в правах. Она никогда не сможет «оставить его себе». Отпустит, как вольную птицу. От Локруста, как и от отца, не стоило и пытаться что-нибудь скрыть. Но ей всегда казалось, что он тактичен. Однако если герцога можно было заставить считаться с собой, только завоевав его уважение, то чернокнижника она полностью держала в руках. Не напомнить ли ему об этом?

— У вас проблемы, мадемуазель? — участливым шепотом спросил Локруст. — Злые языки?

Агнес усилием воли отвела глаза от своей «проблемы».

— Языки, — усмехнулась она, — самая маленькая из моих проблем. Сестрички знают, что отец знает и не возражает. Это их обескураживает, а потому брожение умов в девичьей спальне происходит, но мне от того убытку нет. Того гляди, они еще возьмутся мне завидовать.

— Я, кажется, закончил, — сказал Марк, подходя к ним и протягивая плошку. — Здравствуйте, мадемуазель Агнес. Взгляните, мэтр.

Варево распространяло густой мятный запах. Локруст подцепил на чистую деревянную палочку вязкую мазь, аккуратно попробовал на язык и кивнул.

— Я не сделал бы лучше. Благодарю вас. Нельзя готовить лекарство со злобой в сердце, иначе оно обращается в яд. В состав входит кора тиса, — пояснил он для Агнес.

— Разве не мята?

— Мята сама по себе обладает слишком слабым лечебным действием. Однако лекарство должно хорошо пахнуть. Только тогда его будут принимать с удовольствием. Весьма важное условие… учитывая наличие в рецептуре коры тиса.

Было совершенно очевидно, что если Марк где и оживал, так только здесь.

— Я бы хотела пригласить вас… в одно место, — сказала Агнес. — Локруст, ты мне поможешь. Там мне удобнее будет говорить о том, о чем я собираюсь вести с вами речь.

— Как вам будет угодно, мадемуазель, — откликнулся Марк. — Я готов.

На всем пути по коридорам замка им почти никто не встретился, и немудрено: солнце уже давно встало, и челядь исполняла свои обязанности. Агнес решительно шагала впереди, Марк отставал от нее на шаг, согласно разнице в социальном положении, а Локруст скользил по стеночке неслышнее солнечного зайчика, и она затруднилась бы сказать совершенно точно, в какой момент где именно он находился. Не так, чтоб он уж очень был ей нужен. Она взяла его с собой только ради алиби.

Чернокнижник остановился совсем, когда увидел перед собою тяжелые резные двери под низкой притолокой, ведущие в замковую часовню, и Агнес буквально сотрясло от пробравшей его крупной дрожи. Оглянувшись, она увидела, что он закусил губу. Выражение лица у него было самое жалкое.

— Вот так всегда, — застенчиво пожаловался он. — У меня с подобными местами связаны слишком болезненные воспоминания. Это сильнее меня. Хотя кюре, без сомнения, сказал бы, что это бесы во мне водятся.

— Да, — со странной сдавленной интонацией, какой Агнес доселе у него не слыхала, поддержал чернокнижника Марк.

Она удивилась. В глубине души она считала часовню довольно красивой и особенно рассчитывала, что особенности здешней атмосферы помогут ей в разговоре о Боге. Тяжелый низкий свод был здесь расписан картинами ада и рая, вдоль боковых стен стояли две параллельные скамьи, перед алтарем оставалось свободное пространство для плакальщиков и гроба, а на кафедре, прикованная железной цепью, покоилась Библия с картинками. Здесь топили лишь по воскресеньям перед службой да по большим церковным праздникам, а поскольку ни кюре, ни служка не отличались рвением, то и застать их на месте в свободное от богослужения время было затруднительно. Так оно и лучше, решила Агнес. С этими волками Марку лучше встретиться подготовившись. Тем более если он и впрямь альбигоец.

Все свое раннее детство Агнес провела здесь, листая книгу и разглядывая аляповатые рисунки. Она затаенно улыбнулась, вспомнив, как замирало ее сердечко от осознания нешуточного риска. Ее бы выпороли, кабы застали здесь: Библия была объявлена неприкосновенной. Еще ей, не вслух будь сказано, понравились похороны, оставшиеся в памяти множеством ароматных свечей, ангельскими голосами юных певчих и сказочно красивыми, шитыми златом и жемчугом покровами.

Сказать по правде — а себе она старалась говорить правду, — Агнес тащила Марка в часовню не ради спасения его души. Ей мучительно и тайно хотелось разделить с ним самые интимные и волнующие воспоминания детства, стоять вместе с ним в темноте, в маленьком пятачке теплого робкого света, словно завернувшись вдвоем в один теплый плащ, касаться локтями… и все равно, что делать. А хоть бы и картинки в Библии разглядывать.

Решив не обращать внимания на странную чувствительность спутников, Агнес взялась за кольцо и, потянув на себя, сдвинула с места тяжелую дверь. Движением головы велела им входить. Марк с видимым усилием, словно преодолевая сильный встречный ветер, подчинился, а Локруст замешкался у входа с факелом, и пока он там возился, затхлая тьма обтекала их обоих совершенно так, как она это перед тем представляла. Для Агнес она была совсем уютной и домашней, но Марк… С ним что-то происходило, и стоило чернокнижнику наконец всунуться в дверную щель со светом, как Агнес обеспокоенно вгляделась в лицо своей хрупкой «игрушки». Лоб его покрылся капельками пота, дыхание внезапно стало слышимым. На ее памяти Марк никогда не дышал так хрипло.

— Что с вами?

— Не знаю. — Он огляделся, как затравленный зверь. — Здесь душно…

— Только лишь это?

Свет факела выхватывал намалеванные на потолке хари, покрытые пятнами вековой копоти и белыми кристалликами соли. Впечатление на этот раз было совсем иным. Вместо волнующего чувства опасности и ожидания раскрытия заветной тайны она явственно ощущала присутствие недоброго волшебства. Как и всегда в тех случаях, когда происходящее выходило за пределы ее разумения, взгляд ее метнулся к Локрусту. И вид его приоткрытого рта потряс ее, как ничто в жизни. Она стремительно обернулась к Марку.

Даже в теплом факельном свете видно было, как посерело его лицо. Одна рука его судорожно скребла по тунике у горла, словно он пытался и не мог отыскать ворот, чтобы разорвать тугой шнурок и дать себе глоток воздуха, другою он слепо шарил по стене, ища опору. Пальцы его тряслись, ноги подгибались, четкая линия рта беспомощно ослабла, и он был уже не в состоянии удержать голову прямо. На протяжении тех немногих секунд, пока она и Локруст находились в полной растерянности, ему стало плохо настолько, что он буквально пополз по стене вниз.

— Агнес… — еле слышно позвал он, опуская обязательное «мадемуазель», и она рванулась на звук собственного имени, как мотылек на свет. — Это место… мне здесь… нехорошо.

Не думая ни о чем, она забросила себе на плечо его безвольную руку. Локруст, опомнившись, попытался сделать то же с другой стороны, но ему не хватало для этого ни роста, ни крепости костей. Их совокупных сил было явно недостаточно, чтобы удержать на ногах, а тем паче вывести за дверь взрослого мужчину. Пришлось позволить ему сползти на пол. Упавшая на грудь голова и сомкнувшиеся веки ничуть не ободрили Агнес. Чуткие пальцы Локруста уже искали пульс на шее Марка, и маленькое белесое личико, поднятое им к госпоже, имело отнюдь не утешительное выражение.

— Мадемуазель, — сказал он, — никто не должен его здесь видеть, если он хоть что-нибудь для вас значит. Я слишком хорошо знаю, какие выводы сделают люди, и слишком дорого заплатил за это знание. Нам нужно как можно скорее вытащить его отсюда.

Она уже приняла решение.

— Сделай для него что-нибудь, — приказала она, выскальзывая за дверь. — Поддержи в нем жизнь, покуда я не вернусь. Я мигом.

Ей повезло. Власер оказался там, где ему и следовало находиться: муштровал молодежь на военном дворе, пошел за нею без единого слова и только присвистнул, склонясь над Марком.

— Эк его развезло!

Пока ее не было, Локруст «сделал» для Марка только одно: затолкал его длинные ноги за кафедру, чтобы вошедший, принеси его нелегкая в этот час, ничего не увидел с порога.

— Ну-ка, посторонитесь, — распорядился «центурион». — Оп! Да, весу в нем поменьше, чем в том таране.

Без видимого усилия он вскинул на могучее плечо казавшееся бездыханным тело. Агнес сделала Локрусту знак следовать за ней, погасила факел и плотно притворила за собою дверь. Как и не было их здесь.

На протяжении всего их пути в Локрустову каморку она соблюдала чрезвычайные меры предосторожности, при малейшей тревоге заставляя Власера отступать в нишу или за угол, а при нужде отвлекая встречных разговором, а то и просто отсылая со своей дороги с неотложным поручением. Она потом вволю посмеется, сейчас же ей было по-настоящему страшно.

Пробравшись сквозь тесноту каморки Локруста, Власер без особенных церемоний свалил Марка на кушетку.

— Чисто красная девица, — неодобрительно буркнул он и, не успела Агнес предупредить меры солдатского милосердия, отвесил юноше размашистую пощечину, едва не снесшую тому голову с плеч. Результатом не было ничего, кроме мучительного, еле слышного стона. Власер явно не собирался останавливаться на достигнутом, но Агнес поспешила отозвать его в сторону, и над Марком со своими возбуждающими снадобьями и ароматными солями захлопотал деликатный Локруст.

— Власер, — сказала Агнес, — сегодня я как никогда нуждаюсь в вашем молчании. Его можно купить?

— Позвольте преподнести его вам в дар, — ответил ей ее неуклюжий рыцарь.

На мгновение меж ними возник контакт. Власер принадлежал ей. Почти против воли она почувствовала признательность. Она отпустила его и вернулась к Марку. Белое перышко на его губах чуть заметно трепетало. Жив. Дальше следовало только довериться искусству чернокнижника. Нещадно подавив сильнейшее желание обхватить эту голову руками, прижать к груди и разрыдаться в голос, Агнес пробралась в дальний уголок, чинно села на Локрустов сундук с книгами и в напряженной тишине стала ждать. Наконец серая бледность понемногу сошла с лица Марка, и Локруст подтвердил, что на этот раз обошлось. Только теперь напряжение отпустило ее, и она в изнеможении откинулась спиной на каменную стену. О, она, разумеется, давно подозревала, что Марк обосновался в ее сердце, однако не могла и предположить, что он заживо сросся с ним. Терять его было нестерпимо больно.

Было совершенно очевидно, что попытка публичного возвращения Марка в лоно ортодоксальной церкви не состоится. Она его попросту прикончит. И это заставляло о многом задуматься.

17. Есть версия!

Однако не успела затвориться за Власером тяжелая дверь, как Локруст кошкой метнулся к ложу, где помалу приходил в себя Марк. Он весь трясся от возбуждения, когда хватал со стола свои горшочки и баночки и смешивал их содержимое в большой глиняной чашке, едва взглядывая на значки пометок. Жидкие грязные волосы упали ему на лоб, завесив глаза, и Агнес, честно говоря, впервые стало наедине с ним по-настоящему страшно. Подумать только, она считала его своим ручным карликом! Распиравшая его безумная страсть к познанию была куда больше своего хрупкого вместилища.

— Живо, девочка, — отрывисто приказал он ей, на что никогда не осмелился бы в здравом уме, — подай мне ту бутылку с полки. Да не ту, темную!

Агнес молча повиновалась. Когда она свинтила крышку, ноздрей ее коснулся слабый, но знакомый аромат макового отвара. Хоть она и была несведуща, все же ей показалось, что Локруст смешивает лошадиные дозы.

— Послушай, — окликнула она его, — ты уверен, что сейчас подходящее время? Дай ему хотя бы очнуться.

Он свирепо оглянулся на нее.

— Если мне и удастся вырвать у него что-то дельное, так только сейчас. Мы прежде и мечтать не могли о таком случае. Хотите вы знать правду или нет?

Агнес едва не выразилась в том смысле, что любую правду обменяла бы на душевный покой того, кем Локруст, утоляя свою любознательность, жертвовал без колебаний. Однако ей приходилось признать, что до сих пор чернокнижник справлялся со своим делом.

Привычным движением придержав край мешковатого балахона, чтобы не смахнуть со стола склянки, Локруст протиснулся к ложу Марка, приподнял тому голову, разжал зубы и буквально заставил проглотить содержимое чашки. Все это время он не отрывал от лица Марка хищного взгляда и, казалось, вовсе забыл о присутствии Агнес. Неслышно она подобралась поближе и встала у изголовья, спрятав зябнущие руки в широкие рукава.

Во взгляде Марка не было смысла. Похоже, он не узнавал их, ресницы его смыкались все чаще, а чернокнижник буравил его яростным взглядом.

— Ты слышишь меня, — сказал он удовлетворенно. — И ты сделаешь так, как я тебе велю. Ты уже не в силах сопротивляться. Защитные барьеры твоей памяти взломаны. Иди обратно. Встань лицом к лицу с тем, что ты так не любишь. Назови это его собственным именем. Принеси нам это!

Резкий толчок изнутри грудной клетки выдал болезненный вздох Марка прежде, чем он обрушился в глухой беспросветный сон.

Интерлюдия № 3

Войдя в зал с пузырьковой колонной, Рикке снял шлем и отстегнул меч. Таков был закон: здесь не носили оружия. Он выглядел постаревшим, суровым и изможденным. Оно и понятно: которые сутки ему удавалось поспать не более трех часов, да и то не подряд.

— Какая у вас тут концентрация психической энергии! — сказал он поспешившей к нему Антиль.

— Только не делай вид, будто разбираешься в этом!

Он хмыкнул.

— Сколько вам еще нужно времени?

Прекрасная женщина, глава проекта «Призрак», выглядела не лучше него. В хромированных котлах вдоль стен зала при высоком давлении томилась жидкость, женщины в белых одеждах озабоченно проверяли показания приборов. В дальнем конце громоздились тщательно упакованные тюки с багажом, сдвинутые так, чтобы они никому не мешали. На всех лицах лежал отпечаток бессонницы, то здесь, то там срывался с уст и прорезал рабочую тишину несоразмерно резкий, взволнованный возглас, признак усталости и раздражения. И все же Антиль не могла не улыбнуться настороженно-недоверчивому и вместе с тем благоговейному взгляду, какой ее далекий от научных изысканий зять бросил на приборы. Он предпочитал положиться на меч, и до сих пор это у него получалось. За окнами едва занимался рассвет.

— До полудня ты сможешь продержаться?

Рикке неопределенно пожал плечами, горящими начищенной броней.

— Если нет, — откровенно ответил он, — Элейне не с кого будет спросить за это. Я не упустил ничего. — Он подбородком указал в окно на контуры крепостной стены, неясно выступавшие в утреннем тумане. — К штурму я готов. Но их слишком много, Антиль.

Она проследила за его взглядом. Она знала, что ему следует верить: с этими дикарями Рикке воевал много лет и знал их как никто. Сейчас пустынная местность на много миль вокруг была усеяна крошечными точками походных костров осаждавших. Кольцо вокруг них замкнулось, и наутро они ждали решающего штурма. Вопрос лишь в том, успеет ли свершиться их последнее волшебство.

Высокий, по самую шею закованный в сталь мужчина медленно обводил взглядом просторный чертог. В любом случае он видел его в последний раз. Реализация проекта лишала народ не только привычного уклада жизни. Они теряли все свое материальное имущество, слишком громоздкое, чтобы взять его с собой. Насколько изменится их жизнь! Впрочем, об этом думать было не ему и не сейчас.

Он развернулся на звук быстрых шагов. Слишком быстрых и слишком звонких: работавшие здесь дамы шелестели по гладкому полу как ветерок. Увидев, кто ворвался в зал, он впервые за многие дни непроизвольно улыбнулся.

Высокий юноша с выразительным лицом раздвинул входную занавесь и теперь прямиком пробирался к нему, лавируя в массе приветливо здоровающихся с ним женщин. Мальчик режет толпу, как раскаленный нож — масло, с удовлетворением отметил Рикке. Способный.

— Ну, — сказал он, — привет.

Он протянул руку, чтобы коснуться щеки Туолле… и с недоумением поглядел на нее.

— Я так давно тебя не видел? Как высоко мне теперь приходится ее поднимать, мой маленький принц.

— Твой юный король, — поправила его Антиль, едва достававшая до плеча внуку. Гордая улыбка цвела на ее изнуренном лице. — Туолле достиг совершеннолетия, и вчера Элейне передала ему корону. В обстановке торжественной настолько, насколько это уместно в настоящих обстоятельствах.

— Еще одна цепь, чтобы удержать меня на привязи!

— Вероятно, — предположил Рикке, — я должен преклонить колено?

— В настоящих обстоятельствах это неуместно, — пошутил Туолле и обнял его.

Объятие у них вышло судорожное, отчаянное.

— Послушай, — сказал сын, — мое место там, — и указал на стену. — Я такой же воин, как ты.

Рикке покачал головой. Ему не надо было даже оглядываться на Антиль, стоящую рядом.

— Но не оставишь же ты меня здесь, с женщинами? Неужели ты хочешь, чтобы я стоял у окна, шаря по поясу в поисках меча, и только смотрел, как вы… защищаете меня?

— Придется, — коротко сказал Рикке.

Туолле отступил на шаг.

— Отец, — сказал он, — ты предаешь меня. Не тебя ли я просил помочь мне вырасти таким, чтобы мне не было за себя стыдно? И ты утверждал, будто сделал это.

— И я это сделал, — возразил Рикке. — Но ты больше, чем солдат. Ты — король.

— Но здесь управилась бы и принцесса!

Настало время взвешивать слова. Рикке смотрел на сына и думал о том, что всю жизнь учился достойно умирать. Туолле он эту науку не преподал. Ему еще рано.

— Ты не возьмешься за меч, пока это в силах сделать я, — просто сказал он. — А поскольку обороной башни командую я, то будет так, как я сказал. И мой король не станет со мной пререкаться. Это выше его достоинства.

— Мама тебя хотела видеть, — сообщил Туолле. — Она сейчас подойдет.

С этими словами он отошел к другому окну и остановился там, заложив пальцы за пояс и глядя на враждебную пустошь вокруг: напряженный, обиженный, тонкий. Сегодня все причиняло Рикке боль.

Однако увидев идущую к нему через зал Элейне, он отвлекся и положил стальные перчатки на подоконник. Она не позволяла делить себя с чем бы то ни было.

— Здравствуй, — сказала она ему. — Мы давно не виделись.

Руки их соприкоснулись. Сделав пару шагов, они оказались в оконной нише, создававшей иллюзию уединения. Акустический конус делал их разговор неслышным для окружающих. Рикке все не выпускал ее руки, осторожно перебирая пальцами хрупкие косточки.

— Я и забыла, какие у тебя руки, — промолвила Элейне. И он снова не ответил, с печальной нежностью думая о том, что она уже свободна от короны, хотя сама еще и не осознала этого. Однако она опровергла его невысказанные мысли, присев на подоконник — жест, в ее прежнем амплуа практически немыслимый! — и предложив ему занять место рядом.

— Почему ты все-таки выбрала меня?

— Я тебя люблю, — просто ответила она.

— О-о! — только и вырвалось у него.

Руки, будто независимо от их воли, продолжили свой медленный танец. Элейне прижалась плечом к бронированной, горящей как жар груди.

— Рикке, — сказала она, — я…

— Нет, — оборвал он ее. — Не так. Не надо.

И они вновь замерли в молчаливом оцепенении.

Снаружи прояснялось, и Рикке вздрогнул, когда тревожно запел рожок.

— Пора, — сказал он, высвобождаясь.

Пояс с мечом, перчатки. Гребенчатый шлем он взял в руки. Туолле от своего окна обернулся к нему, и Рикке салютнул своему королю. Тугая тонкая струночка звенела в его душе, когда он шагнул за двери, вошел в кабину лифта, и тот понес его вниз, в тесный крепостной дворик, и потом, когда он поднимался на стену, где ждали его приказов. Рожок уносил к небесам обреченную горделивость уходящей расы, и Рикке, стоя спиной к высоким светящимся окнам, знал, за что он будет умирать.

Они ринулись на стены с животным остервенением, неся перед собой одуряющую волну вони немытых тел и дурных желудков. На них обрушились котлы с кипятком и кислотой, корзины с голодными оггами, а также камни и бревна и стрелы из-за каждого зубца. Их отшвырнули, но то был только первый раз. Они карабкались на стену всюду, где только могли приставить уродливую шаткую лестницу или сучковатую лесину, а то и просто забрасывая наверх сыромятные ремни с узлами и крючьями, и, похоже, не задумались бы навалить трупы вровень со стенами, чтобы войти в башню по грудам мертвых тел. Все чаще возникали они на самом верху: чтобы обрубить все канаты, оттолкнуть все лестницы, защитникам не хватало рук. На штурм шли одетые в шкуры неуклюжие великаны, заросшие бородами до самых глаз, вооруженные чудовищными дубинами, рогатинами и копьями с наконечниками из грубо отшлифованных камней. В большинстве своем они были босы. О боевых порядках они не имели ни малейшего понятия, и над их толпою катился могучий нечленораздельный рев… и вонь!

Яркий свет в высоких окнах могучей башни повергал их в неистовый суеверный ужас, одолеть который они могли, лишь стерев с лица земли его источник. Человечество никому не прощает превосходства. Женщины, чьи мужья держали заслон против этой захлестывавшей стену волны, работали в безумной спешке, даже не оглядываясь на окна, за которыми гибли их защитники. Один из них стоил десяти и убивал их без жалости, как бешеных или паразитов, но на их месте вставали сто, и только Туолле, всем телом распластавшись по толстому стеклу, расширенными глазами следил, как его лишают владычества над миром.

Высоко в небе неслись набитые снегом тучи, под ними неторопливо кружили большие птицы. Ветер плескался полами плащей. Солнца не было, вместо него сияли жаркие доспехи Рикке, и именно вокруг него, могучего из могучих и искусного из искусных, кипел человеческий водоворот. Он разил их без устали, описывая мечом непроницаемый стальной смерч, левой перчаткой разбивая в кровавые брызги свирепые хари, имевшие неосторожность оказаться слишком близко. Но масса вокруг него становилась все плотнее. Они подставляли свои тела, чтобы его смертоносный меч увяз в них, хотя бы на краткий миг приостановил свое неумолимое движение, чтобы другим посчастливилось дотянуться и поразить витязя, казавшегося им заколдованным, недосягаемым, совершенным — а потому особенно ненавистным, потому что твари эти еще не научились уважать доблесть противника.

Честь эта выпала на долю корявого, грубо заостренного кола, обожженного для твердости на костре и с чудовищной силой всаженного Рикке в живот. Уже смертельно раненный, он отрубил руку, нанесшую ему удар, но тут на него со всех сторон обрушились палки и камни, в один момент на нем повисла целая орда воодушевленно вопящих и воющих дикарей. Его свалили с ног. Сперва сверкающий меч, а затем и шлем упали со стены во двор, где истошным лаем заливались привязанные псы.

В тот бесконечный миг, пока меч летел вниз, а потом дребезжал, вонзившись меж каменных плит, как будто взывая к отпустившей его руке, Туолле обеими ладонями что есть сил оттолкнулся от стекла, державшего его в почетном плену. Два прыжка потребовались ему, чтобы пересечь зал. Антиль протянула руки ему вослед, а Элейне встала поперек дороги.

— Я запрещаю тебе! — повелительно крикнула она.

Он безошибочно поймал ее кисть.

— Прости, мама. Ты не можешь… — торопливо коснулся губами ее запястья, нежно отстранил ее с дороги и, не тратя времени на вызов лифта, загремел сапогами по лестнице вниз.

Элейне растерянно посмотрела ему вслед.

— Мне впервые не подчинился мужчина, — пожаловалась она.

— А разве мы любим мужчин за их послушание?

Женщины, работавшие в зале, заоглядывались, многие из них бросили работу и потянулись к окнам.

— На место! — срывая голос, закричала Элейне. — Продолжайте работать! Они платят жизнями за каждую секунду!

Ее окрик возымел действие. Женщины вернулись на те посты, где никто не смог бы их заменить, однако Антиль и Элейне остались у окна.

— Где он? — спросила Элейне. — Я его не вижу.

В следующий момент ответ на этот вопрос уже стал ненужным. Огромные псы ринулись по внутренней крепостной лестнице вверх, на стену, опрокидывая все на своем пути и безошибочно находя вражеские глотки. Морды их окрасились кровью.

— Он спустил собак! — воскликнула Антиль.

Ей не потребовалось пояснять, кто именно это сделал. Туолле бежал следом со всех ног, задержавшись лишь на мгновение: узкая ладонь сомкнулась на отцовском мече. В эту минуту ему было не до ритуалов.

— Мальчик мой! — выдохнула Антиль.

Элейне не сказала ничего, глядя сухими черными глазами вниз, туда, где врезался в гущу дикарей ее сын, подобный разящей молнии. Жаль, Рикке не пришлось возгордиться. Стремительный, тонкий, упругий, он не останавливался ни на секунду, даже для того, чтобы сделать вдох. Сверкающий меч летал как перо, служа его руке и глазу, словно был откован по ним, и какую-то нестерпимо долгую минуту казалось, будто вкупе с несущейся впереди него сворой юный король в ореоле вдохновения и блеска таки отвоюет на стене если не метры, то хотя бы столь желанные секунды.

Стена была достаточно широка, чтобы на ней свободно чувствовал себя воин с координацией и грацией Туолле, тогда как его неуклюжие противники, теснясь, мешали друг другу, и порой удар, адресованный Туолле, доставался его врагу. Он был так хорош, что наблюдавшие за ним женщины позабыли об опасности, грозившей ему каждую секунду, а сам он о ней и не думал. Антиль поймала себя на том, что смеется каждому его удачному удару. Их было много, удачных. Элейне молчала, но обе они оказались заворожены его искусством, а в равной степени — и красотой, но в большей части — своею любовью и сумасшедшей нежностью к нему. Вот только Антиль умела и имела смелость высказать это вслух.

Он не задерживался на стене, отражая лишь случайные удары и не ввязываясь в очаги сопротивления, возглавляемые другими, такими же доблестными воинами. Его меч и он сам искали утоления жажды в том водовороте немытых косматых тел, где с тупою неистовой яростью увечили уже мертвое тело его отца. Рикке обрушивался на врага, как лавина, Туолле врезался в схватку, как арбалетная стрела в грудь, и был столь же беспощаден.

Никто никогда не учил его ненависти, фехтование преподавалось ему как искусство и спорт. Туолле превзошел эту науку в единый момент. Если бы ему сказали, что он совершает подвиг, он бы не понял, а то и почувствовал бы себя оскорбленным. И если рассматривать всю историю этой горделивой и обреченной расы как симфонию, он, без сомнения, вошел бы в нее самой тревожной и щемящей темой.

— Пост номер один! — подала голос женщина, работавшая в самом дальнем конце зала. — Давление критическое, концентрация в пределах проектной нормы.

— Пост номер два, — откликнулась стоявшая рядом с ней. — Характеристики предельные.

Элейне вдохнула полной грудью. Сейчас ей предстояло отдать самый беспрецедентный за всю историю ее народа приказ, тем самым переводя его в иное качество.

— Пост номер один, — сказала она, — открывайте кран. Выпускайте его помалу. Пост номер два и прочие — то же самое с интервалом в десять секунд. Трубите отбой. Пусть отходят. Будем надеяться, Туолле наигрался.

Рожок там, на стене, отозвался долгой пронзительной нотой. В зале не было никакой суеты: происходящее сотни раз отрепетировали, и каждая знала, что ей делать. Из никелированных кранов, обволакивая чертог, пополз белый… не пар даже, а туман, пропитанный прохладной свежестью и источающий одновременно ароматы лимона, мяты и корицы. Клубящееся полотно первым долгом поглотило груду багажа, занимавшую едва ли не треть всего полезного объема зала. Краны открывались один за другим, и женщины, попадая во власть этой нежной пелены, скрывались в ней на минуту, но стоило той схлынуть, соскользнуть чуть в сторону, гонимой тщательно скорректированными потоками воздуха из скрытых в стенах вентиляторов, как они выступали из нее, но уже удивительно изменившимися, невесомыми, потерявшими яркость первозданных красок, колеблемыми воздушными струями… словно развоплощенными в клочья тумана. Правда, те, кто оказывался по ту сторону, разницы меж собою не видели. Для них призрачными были теперь остававшиеся на постах, ожидавшие своей очереди. Каменный пол, выложенный цветной мозаичной плиткой, там, где по нему стелился волшебный туман, истончался, обретая прозрачность, однако под ногами тех, кто равно с ним попал под воздействие субстанции, оставался столь же прочным, как до сих пор. Вскоре первые посты, сделав свое дело, полностью перешли в иную ипостась бытия. Остальные, чья миссия еще не окончилась, собрались в противоположном конце зала, у окон, наблюдая за организованным отходом уцелевших защитников стены.

Там не было никакой паники. Если они и думали о том, что им посчастливилось дожить и услышать этот долгожданный сигнал, то ничем этого не проявляли. Лестница со стены во двор была очень узка, спускались по ней только гуськом, по одному, и чем больше их покидало стену, тем меньшим количеством оставшимся приходилось сдерживать захлестывающую их, ликующую, вопящую и воющую толпу.

— Проклятие! — воскликнула Элейне, глядя в ту сторону. — Почему он не уходит?

Туолле, воспитанный отцом-рыцарем, разумеется, не мог не уйти последним. Его гибкий тонкий силуэт был отчетливо виден на самом острие схватки, в самом опасном ее месте. Рядом с дочерью Антиль сжала на груди руки и затаила дыхание. В зале появились первые, покрытые ранами воины. Без промедления, дисциплинированно, зная цену каждой минуте, они скрывались в ароматном тумане, перешагивая черту и присоединяясь к тем, кто уже отважился сделать это до них.

Но там, на стене, Туолле не мог уже и шагу ступить назад. Он оказался в той критической точке, когда любая капля способна разрушить хрупкое равновесие, до сих пор сохранявшее ему жизнь. Двое или трое товарищей еще сражались с ним бок о бок, постепенно, шаг за шагом пятясь к спасительной, пока не занятой врагом лестнице. Еще группа сгрудилась во дворе, не решаясь укрыться в башне, оставив в схватке своего короля. В эту минуту Туолле в самом деле служил неким символом своего народа, его обреченных на гибель горделивой красоты и достоинства и познаний в обустройстве мира, расы, не только осмелившейся объявить себя гуманной, но и пожертвовать собой во имя провозглашенного принципа.

Огромные дубины, усаженные острыми каменными осколками, возносились над его головой, свистели в опасной близости от него, он едва уклонялся благодаря своей природной подвижности и грации. К нему тянулись колья и пики, и он с трудом успевал обрубать их острые концы. Торжествующий вой уже несся над ареной битвы, дикари предвкушали миг окончательной победы, как они пойдут по этим пугающим своей роскошью залам, истребляя ослабленных, лишенных всякой надежды, молящих о пощаде противников, начисто, под корень стирая их с лица земли вместе с любыми свидетельствами их существования и тем самым провозглашая миру свою, новую власть.

Ему оставалось уже несколько шагов, а там — кубарем скатиться с лестницы, бегом пересечь двор, укрыться в призывно распахнутой пасти ожидающего лифта и отдаться под защиту проекта. В отличие от прочих мужчин он досконально знал технологию «Призрака». Было несколько моментов, когда он мог бы это сделать, но в некоторой степени он оказался опьянен триумфом своего первого настоящего сражения и пренебрег своим шансом, с беспечностью юности ожидая следующего. А за ним — еще и еще, словно хотел увидеть донышко своей удачи.

Как и всегда при подобном раскладе, оно обозначилось неожиданно. Длинный узкий меч в руках Туолле вонзился в любезно подставленный живот волосатого гиганта, жестом молотобойца занесшего над головой юноши чудовищную дубину, усаженную каменными шипами. Доля секунды понадобилась Туолле, чтобы освободить клинок, однако жизненной силы и остаточного мускульного рефлекса дикаря хватило настолько, чтобы развернуться в падении и изменить его траекторию. Он валился прямо на Туолле, уже мертвый и безразличный к любой ране, какую тот мог бы ему нанести. Его дубина буквально рушилась с небес и заслонила их. Пытаясь уйти из-под удара, Туолле отшатнулся в сторону, какую-то безумно долгую секунду, что есть силы изогнув тело, пытался сохранить равновесие, и казалось даже, что ему удастся обставить и земное тяготение в придачу, но потом мертвый враг со своею дубиной смахнул его с гребня стены как стебелек травы, былинку…

Сдавленный мучительный стон вырвался у Элейне, распластавшейся по стеклу, и эхом отозвался по залу среди тех, кто был еще здесь и знал, как высоко ему падать. А Антиль испустила пронзительный крик, выбросила руки вперед и швырнула в окно такой сгусток взорвавшейся в ней психической энергии, что в единый миг высадила все окна в зале, и внутрь хлынул холодный декабрьский воздух. Глотая его открытым ртом, Элейне зашаталась и ухватилась за оконную раму.

— Включите наружные экраны, — хрипло распорядилась она.

Ее приказание было выполнено сию секунду, и она пытливым взглядом принялась обшаривать груды мертвых тел у подножия стены, с ее наружной стороны.

— О! — сказала она. — Нет!

Антиль прильнула к ее плечу.

— Его там нет, Элейне.

Среди умиравших и трупов ползали самки дикарей. Элейне ни за что не удостоила бы их высокого звания женщины. Они были грязны, вонючи, косматы, и в своей дикой, исступленной злобе казались лишенными рассудка. Не обращая ни малейшего внимания на сородичей, они с достойным лучшего применения упорством ворочали тела, выискивали защитников крепости — задача эта была нетрудна, так сверкали их доспехи, даже покореженные и испятнанные кровью! — увечили трупы и с воплями чудовищного восторга раздирали глаза и глотки еще живым.

— Элейне! — настойчиво повторила Антиль. — Его там нет.

Только тут Элейне обратила внимание, что та едва держится на ногах.

— Что ты с ним сделала, мама?

— Я спасла ему жизнь, — просто сказала Антиль. — Но это все, что я смогла для него сделать.

— Что ты сделала?!

— У меня было мало времени, — жалобным тоном сказала Антиль. — Ровно столько, сколько он падал. Я не успевала ни подумать, ни взвесить. В этот миг не было ничего важнее его жизни. Остальное не в счет.

— Но ты можешь сказать, где его теперь искать?

— Не «где», — чуть слышно отозвалась Антиль. — «Когда».

— Что? — Элейне была ошеломлена. — Что ты сделала?

— Я вытолкнула его отсюда прочь, со всею силой своего желания сохранить ему жизнь. Я не знаю, чем измерить силу моего толчка. Разве что моей любовью.

— Но… сколько?

— Элейне, я не знаю. Я не считала, у меня не было времени. Я только сохранила ему жизнь.

Минуту Элейне стояла, словно пораженная громом.

— Но почему вперед? — спросила она. — Почему не назад, во времена расцвета нашего владычества, где у него был бы шанс занять подобающее ему положение? Подумай, на что ты его обрекла! В лучшем случае на пожизненное рабство у этих… — Она мотнула головой на экран. — Посмотри на них еще раз! Вот в чьих руках жизнь твоего Туолле!

— Ты не хуже меня знаешь, что путь назад заказан, — устало сказала ей Антиль. — Назад идти нельзя. Закон запрещает попятное движение. Туолле слишком яркая и непредсказуемая личность, чтобы позволить ему оказаться в прошлом и, возможно, зациклить его. Я сама моделировала его психику. — В голосе ее пробилась гордость. — Перенос Туолле в прошлое, безусловно, не остался бы без последствий. Ответственность за временной парадокс я на себя взять не осмелюсь. И еще раз повторяю, Элейне, у меня не было времени. Кто знает, — добавила она задумчиво, — может быть, к тому времени они разовьются?

— А ты подумала о его гордости? И не предпочел бы он сам оказаться мертвым?

— Вот о чем я не думала совершенно точно, так это о твоей гордости, Элейне. Я спасла своего внука, дороже которого у меня нет ничего в жизни. И сейчас, уходя, я обещаю, что буду искать его, найду его и верну народу его короля, а тебе — твоего сына. Это мой собственный проект. Присоединяйся, если можешь.

Густой туман наполнял уже весь их зал. Внизу орды дикарей, оказавшись перед сомкнутыми стальными дверями лифтов, крушили их, в щепы ломая свои рогатины и дубины.

— Я только сейчас осознала в полной мере, — сказала Элейне, глядя на плывущий за окном пейзаж, — насколько все это, — она имела в виду проект, — было сделано для него. Для того, чтобы он воспользовался этим. И вот все осуществлено, спасена та часть наследства, какую мы только в силах были спасти. Но Туолле этим не воспользуется.

Пелена ароматного пара поглотила ее, а затем Антиль и дикари, столпившиеся внизу, закричали от охватившего их суеверного ужаса, наблюдая, как высоко над их головами тает казавшийся несокрушимым монолит устремленной в небо башни. Буквально на их глазах она растворилась в пасмурном небе, оставив им не более одной пятой своей возвышающейся над цоколем части. Потом мимо них сквозь запертые стены конюшен прошествовали на волю статные длинногривые кони и пронеслись гибкие, как змеи, охотничьи псы.

А потом со страстью, питаемой страхом, они принялись по камешку раскатывать ту часть башни, что оставалась доступна материальному воздействию. С тою же исступленной радостью, спустя тысячи лет, они сотрут с лица земли Бастилию. А когда через много месяцев они завершили свой неблагодарный труд, то к ужасу своему обнаружили, что в декабре, в период самой лютой и безнадежной стужи, когда кажется, что весна не наступит и через тысячу лет, над тем местом, где прежде стояла проклятая башня, висит над землею, ничем ее не касаясь, ее верхняя призрачная часть. Слабо мерцают высокие окна, и птицы пролетают сквозь нее. Место объявили запретным и больше сюда не ходили. А потом придумали красивую легенду про Тир нан’Ог.

17. Есть версия. Продолжение

— Что? — переспросил ошеломленный Локруст. — И вы молчали?

Агнес пожала круглым плечиком.

— Видишь ли, я ведь не была абсолютно уверена… Мне в тех обстоятельствах могло почудиться все, что угодно.

— Да как же? — сокрушался чернокнижник. — Парня укусил швопс, а ему как бы совсем ничего не сделалось? Да упомяни вы об этом в самых ваших первых словах, сколько времени я бы и вам и себе сэкономил!

— То есть на основании одного этого факта, вне зависимости от того, имел ли он место на самом деле, ты уже готов выложить мне всю подноготную Марка?

Локруст, вспомнив наконец о своем месте, втянул голову в плечи и обнаружил явную тенденцию провалиться сквозь землю. Однако теперь уже в интересах Агнес было не позволить ему замолчать.

— Логическая цепочка очень проста, — сказал он. — Но приготовьтесь к тому, что я буду говорить странные вещи. Многое такое, что вам бы, возможно, и не хотелось слышать. Если бы вы сказали мне то, что сказали, до того, как имел место сегодняшний инцидент в часовне, я скорее всего предположил бы, что вам действительно это почудилось или приснилось. Воображение играет с нами в причудливые игры. Я бы также мог найти пару удобоваримых объяснений его припадку. Но два этих события вкупе подтверждают самую невероятную теорию, какую вам на вашем веку приходилось слышать. Так вот, мадемуазель Агнес, если от укуса швопса человек умирает, то Марк, по всей видимости, не человек.

— То есть?

Взгляд ее метнулся к лицу спящего, которого тревожили какие-то тягостные видения. Он тяжело дышал, и Агнес очень хотелось растолкать его. Она хорошо помнила свои собственные ночные страхи, и ей казалось жестоким насильно заставлять Марка блуждать по темным дорогам кошмаров. Однако Локруст, блюдя чистоту эксперимента, ни за что не позволил бы этого.

— То есть как это — не человек? — недоуменно повторила она. — А кто?

— Сейчас я буду рассказывать вам сказку, — деловито сказал Локруст. — Видите ли, в незапамятные времена, когда человек скитался по земле, дик и наг, а Господь еще не зажег в нем светоч разума, в мире этом были другие хозяева. Анатомически, как я слыхал, ничем от людей не отличавшиеся, с тою лишь разницей, что были они прекрасны и совершенны, как… скажем, ангелы.

— Библия об этом умалчивает, — поддела его Агнес.

— Библия написана людьми.

— Ну, я, в общем, слышала. Люди и эти… враждовали, и они вывели швопсов, чтобы совсем нас истребить.

— Они обладали таким могуществом, что могли бы стереть род людской с лица земли… и даже вместе с землей. А получилось наоборот. Они, видите ли, мадемуазель, позволили себе роскошь быть гуманными. А значит, были обречены изначально. Весь опыт деятельности нашего рода свидетельствует, что хрупкое и прекрасное всегда истребляется уродливым и грубым, и нет ничего более действенного против благородства, чем подлость и низость. Таков закон права силы. Люди в сапогах топчут цветы. Побеждает лишь тот, кто способен задавить.

— Но… а как же сказки, где добро всегда побеждает зло?

Печальная улыбка обнажила провалы его выбитых зубов.

— Победитель в большинстве случаев имеет достаточно авторитета и силы, чтобы заставить признать себя правым постфактум. Так вот, люди их уничтожили, стерли все следы их существования, а потом, в приступе лживой сентиментальности, вообще-то свойственной нашей породе, опоэтизировали и нарекли эльфами. И стали сочинять про них сказки: дескать, нет у них иного занятия, кроме как строить мелкие безобидные пакости людскому роду. Пляшут-де они целыми ночами в пещерах под холмом, заманивая к себе легковерных путников. И кажется тем, будто они весело и славно провели ночь, однако вышли на божий свет, глядь — минули столетия, а холм навеки закрылся для них.

Агнес слушала, затаив дыхание и подперев голову рукой. Потом очнулась.

— Ну и как же все это привязывается к Марку? — недоверчиво спросила она. — Может, тут неподалеку, в глухомани, прозябают остатки великой расы? Когда, ты говоришь, было все это?

— Я не могу назвать вам цифру, мадемуазель. Но определенно прежде Библии. А то, что неподалеку… Вы никогда не размышляли о происхождении вашего родового имени?

— Д’Орбуа? Буквально — Золотой Лес? Я думала, это от осенней окраски листьев, от цвета коры на закате…

— Посмотрите вокруг. Как зовутся иные поселения! Коли не римские, так одни Малые Брюховы да Большие Гниловы, Нижняя Маета да Верхняя Тошнота. С души воротит! А там, между прочим, леса точно так же одеваются в золото и багрянец, и цвет заката Господь подарил один для всей земли. Место это — Золотой Лес — встречается в летописях и устных местных преданиях раньше, чем любое упоминание о человеке с тем же именем. Не люди так его назвали. Так же молва зовет место их последнего оплота, где они, уже обреченные, но все еще блистательные, держали безнадежную оборону. Они были величайшими магами в истории нашего мира. Не побоюсь открыть вам один секрет, мадемуазель. Просто потому, что я страшно устал бояться. Когда я готовлю снадобья, я произношу над ними некоторые слова. Как будто бессмысленные наборы звуков. Это не латынь. Но они как будто пробуждают спящие в лекарствах целебные свойства трав. Мне они достались от моего учителя, и, насколько я знаю, они никогда не были записаны на пергаменте. Странный вкус остается от них на губах: мелисса, мята и мед. И еще — чувство совершенного упоения. Вот почему ни один из нас никогда не бросит это дело. Ступившему на эту тропу обратно дороги нет. В работе высшее счастье мастера. Искушение слишком велико. И мы гордимся тем, что облечены в жалкие лохмотья их былого величия.

Он мечтательно цокнул языком, напомнив Агнес белку.

— Ты говорил о Марке, — напомнила она. — Почему ты решил, будто он из них?

— Для них швопсы не были ядовиты, — пояснил Локруст. — То есть укусить он его мог, а отравить — нет. Все в точности, как вы поведали, мадемуазель. Вы так наблюдательны, что я почел бы за великую честь сделать вас своей помощницей.

— Но что же тогда происходило в часовне?

— Ну, — усмехнулся Локруст, — каждый воюет, как может. Они придумали швопсов, а мы — святость, и все такое. Они покинули этот мир, но остались в нем его необъяснимыми страхами, боязнью одиночества и тьмы, робостью перед непознанным. Это они прячутся с той стороны зеркал и глядят на нас оттуда, когда мы не глядим на них. Нет оснований считать, будто они испытывают к нам добрые чувства. А потому в представлении людей они понемногу превратились в злобную нечисть, против которой одно лишь спасение: крестное знамение да святая вода. Альбигойцы и те — христиане. Впервые вижу еретика, которого от святой воды буквально свернуло в бараний рог! Я, разумеется, утрирую. Еще они были господами животных. Птицы садились им на руки. Помните, вы рассказывали мне о Марке и овцах? Рассказывают, будто правили у них женщины. Они обладали магией и были окружены почетом. У него инстинктивное уважение к даме, и это было первое, что вы заметили. Мужчинам принадлежал материальный мир, они были строителями и воинами и считались на вторых ролях. Вы не замечали, Марк ест чеснок? Может он коснуться серебра?

— Прошу тебя не пробовать, — сумрачно заметила Агнес. — Вдруг это причинит ему боль.

— Но это же с ума сойти! — воскликнул вдруг Локруст. — Живой, настоящий эльф в моих руках!

— В моих руках, — холодно поправила его Агнес. — Во-первых, не забывай об этом.

— Да, мадемуазель.

— Во-вторых… — она помолчала, взвешивая, — ты ничего ему не скажешь. Ему незачем об этом знать. Ты слышишь меня?

— Да, мадемуазель.

Он был само смирение, но Агнес почему-то ему не слишком поверила.

— Ваш муж, мадемуазель, будет счастливым человеком.

— Это еще почему?

— Вы станете принимать за него верные решения. Мадемуазель, рано или поздно Марк или вспомнит все сам, или нам придется рассказать ему, чтобы он мог использовать знание для самозащиты. Церковь пронизывает здесь все! — Он обвел руками вокруг себя. — Видали вы ландскнехта, которому серебро руки жжет? Но даже если он устойчив к серебру, как может человек за всю жизнь ни разу не ступить на освященную землю, не принять причастия, не войти в храм, если не будет знать, где именно ему грозит беда? Да он… жениться не сможет! Хотя, — он криво усмехнулся, — кажется, именно это ему не грозит.

— А… почему? — против воли заинтересовалась Агнес.

— Ну хотя бы потому, что вы с ним принадлежите к разным, биологически враждебным видам.

— Это как кошка с собакой, да?

— Вроде того.

— Ну вот пусть он об этом и не знает! — торжествующе заключила Агнес.

Локруст поставил локти на стол, подпер руками голову и поглядел на нее с жалостью.

— Мне больно вас огорчать, но скорее всего у Марка иные механизмы привязанностей. И потом… Счастье брака — в детях. У вас с ним никогда их не будет. Вы это понимаете?

Он остановил ее на всем скаку. Агнес вспыхнула как заря.

— Кто вообще сказал, будто я бы хотела…

— Ваши глаза, мадемуазель.

Она передернула плечами, словно внезапно озябла.

— Но даже если бы и так, — очень мягко продолжал Локруст, — боюсь, у вас все равно ничего бы не получилось. Легенды говорят, будто бы они не знали физической любви.

— То есть как? Не могли… или не хотели?

— Может, и могли, а некоторые, наверное, и хотели, но уж больно кичились своею возвышенностью. Что породило уйму насмешек уже в позднейшие времена, однако я не знаю никого, кто достаточно умно пошутил бы на эту тему.

— То есть, если Марк упорно делает вид, будто не понимает… некоторых вещей…

— То он их в самом деле не понимает. Вас не удовлетворило бы то, что он смог бы вам предложить.

— А как же они тогда… ну, размножались?

— In vitro, — невозмутимо объяснил Локруст. — Их дети обходились им слишком дорого. Но… как я могу вам ответить? Ведь я знаю только старую легенду, смысл которой темен.

— Господи, вот бред-то! — вспылила Агнес… и сникла. — Но все равно, Локруст… не говори ему пока ничего. Может, он как-нибудь приучится… я имею в виду, жить с церковью в ладу, конечно. Ведь он привыкнет, правда?

— О чем это вы не хотите мне говорить?

Они оба вскинулись. Они почему-то совсем забыли как о его присутствии, так и о способности просыпаться мгновенно.

— Как давно вы не спите, Марк? — Этот вопрос показался ей самым животрепещущим.

— Около минуты, может быть, — коротко ответил он. — Но я…

— Вам снилось что-нибудь… по заданной теме?

— Сон с падением. От него я, собственно, и проснулся. Скажите же…

— Нет, — вмешался Локруст, спасая Агнес, которая, совершенно очевидно, была не в состоянии противостоять малейшему нажиму со стороны Марка. Кем бы он там ни был, разговаривать с женщинами он явно умел. — Это вы нам скажите. Ведь это мы хотим вам помочь.

— А разве вы помогаете?

Агнес затаила дыхание.

— Все неправильно, — задыхаясь, горячо сказал Марк. — Неверно. Грязно, неразумно, жестоко. Ни света, ни цвета, ни пространства, ни воздуха, ни воли, ни жизни! Каждый карабкается другому на плечи.

— Не все! — пискнула Агнес. — Некоторые поступают очень даже красиво и благородно.

— А прочие восхищаются ими в голос, тогда как это — норма. Почему?

— Так устроен мир.

— Почему же я не так устроен?

— Потому, — отважилась Агнес, ловя на себе одобрительный взгляд Локруста, — что вы не такой, как все. Слушайте…

Она старалась не смотреть в сторону чернокнижника, чтобы не видеть, как иронически он улыбается, пока она осторожно обходит деликатную тему.

18. Живой свидетель

Молодой студент Вальтер Дитерихс перебирался из Гейдельберга в университеты на Остров. Поземка бежала впереди него по укатанной дороге, настроение было хорошим, ноги сами несли его вперед, и он посвистывал себе под нос, весело поглядывая окрест.

Скованный морозом и покрытый кружевным инеем лес высился по обе стороны, дорога сама стелилась под ноги и разматывалась вперед. Ему нравилась такая жизнь. Нет, не то чтобы он был фанатиком идеи, вроде Цельса или Галена, и, правду сказать, испытывал глубокое равнодушие к тайнам мавританских искусников-целителей, во всеуслышание гордо заявляя, что специализируется в толковании божественного. Пусть другие, кому это по вкусу, копошатся с немощами грязного человеческого стада! Он же всей душой любил свою волю и ту свободу передвижения по миру, какую ему позволял его образ жизни. Природа наделила его даром краснобайства, а этот талант в большинстве случаев заменяет все прочие достоинства. Уделив каждому из европейских центров учености некую толику своего внимания и жизни, он не был расположен продолжать делать это и впредь. Страсть его была в процессе, а не в достижении конечной цели. Ему глубоко льстило почтение невежд, и как результат этого — дармовая еда и выпивка в каждом трактире. Дармовая потому, что заплатить байками он не считал за труд. Он держал себя с ними как существо высшее, и в большинстве случаев этого оказывалось достаточно. Иногда, правда, смерды просили его излечить те да эти свои вонючие болячки, полагая по неразумию, что мудрый человек сведущ во всем. Когда особенно припирало, Вальтер Дитерихс тут же, на чистом адреналине, изобретал из подручных средств какое-нибудь «чудодейственное» снадобье и старался не задерживаться на месте настолько долго, чтобы проверить его в действии. Пока ему везло: еще ни разу ему не пришлось держать ответ за свои «опыты».

В радужных мечтах о своем будущем он собирался осесть в замке какого-нибудь вельможи, в должности «мудреца», толковать ему расположение светил и занимать ученой беседой. В частности, он много доброго слышал о герцоге д’Орбуа и предполагал попытать счастья при его дворе. Он же все-таки не какой-нибудь доморощенный колдун, у него в ранце пергамент с печатью Гейдельберга. Если бы повезло с щедрым герцогом, не пришлось бы по зимней непогоде перебираться через пролив в Британию.

Мысль о ранце повлекла за собой другую, а именно — о глиняной фляге, что призывно побулькивала там на каждом шагу. Несмотря на легкий размашистый шаг, мороз таки доставал Вальтера под его заплатанным шерстяным балахоном, щипал щеки, и ему даже пришлось опустить наушники шапочки. Сверху сыпался искристый мелкий снежок. Привычным движением, не спуская ранца с плеч, Вальтер закинул руку за спину, дернул тесемку, вынул бутылку на свет, откупорил ее и согрелся, после чего всю процедуру повторил в обратном порядке и передернул тощими плечами. Но не потому, что замерз. Просто вспомнил, при каких тягостных обстоятельствах досталось ему сие неоднократно испытанное чудодейственное снадобье, а также почему он пустился в путь в эту не слишком подходящую для путешествий пору.

Дело в том, что он совсем уже обосновался на зиму в одной придорожной корчме, которую содержала пригожая вдовушка. В жизни не столовался на таких харчах! Однако теперь эти воспоминания вызывали одно содрогание. Кров и стол ему приходилось отрабатывать ночи напролет. Кто бы подумал, какие у нее аппетиты! Неделю он цвел, потом начал чахнуть, а поскольку отпускать его по доброй воле вдова не собиралась, то пришлось ему, улучив минутку, побросать в ранец то съестное, что под руку попалось, вылезти в окно и огородами, пригибаясь, красться к околице, а там — давай бог ноги! Сказать по правде, ее ничуть не восхищало его красноречие.

Начинало смеркаться. Вальтер прибавил шагу, желая засветло оказаться в деревенской корчме. Непонятно почему на душе у него стало тревожно. Желая успокоить себя, он снова засвистал, ритмично ударяя оземь толстой палкой с окованным железом наконечником. Однако веселья ему это почему-то не прибавило. Он поймал себя на том, что оглядывается по сторонам, отыскивая источник шума, сперва показавшегося ему верховым.

Под ногами была очень старая дорога, проложенная еще римлянами и бегущая в Бретань. Путь ей перебегала другая, уводящая во владения д’Орбуа. Если Вальтер в самом деле хотел попасть в один из колледжей Оксфорда, ему не стоило сворачивать, а топать прямо и прямо, до самого Ла-Манша, и там искать случая для переправы. Он, однако, прекрасно представлял себе все прелести путешествия по зимнему морю, а потому в данный момент островерхие башенки замка показались ему куда более привлекательными.

Но шум усилился и теперь определенно шел из-за спины. Напрягая слух, Вальтер уловил перестук множества копыт и конское ржание. Какой-то рыцарь, может, даже сам д’Орбуа, путешествует со свитой, меланхолично решил Вальтер. А в самом деле, почему бы ему не присоединиться к свите владетельного лорда… и не проделать остаток пути в седле, позади какого-нибудь оруженосца? Идея показалась ему блестящей, Вальтер заготовил цветистую фразу, остановился у высокого камня с полустертым изображением двусторонней секиры, отмечающего перекресток, принял почтительную и вместе с тем достойную позу и стал ждать.

Мы-то с вами знаем, кого он увидел, однако для него самого подобное зрелище было полной неожиданностью. Он много всяких баронов повидал на своем веку и благоговел перед ними не более, чем перед прочим человечеством: уж очень мало они от всех отличались, вот разве что здравого житейского смысла у них было еще поменьше, однако и одного взгляда на кавалькаду ему хватило, чтобы понять — здесь перед ним нечто совсем-совсем другое. Стелющиеся при полном безветрии плащи, гривы, дымчатые шелка, голые плечи дам… при этаком-то морозе? При одном взгляде на них у него все кишки замерзли.

Мужчины ехали в доспехах, и были те доспехи такого странного фасона, какого Вальтер, постранствовав по свету, нигде ни разу не видел. И к тому же здравый смысл подсказывал ему, что ни в одной настолько многочисленной компании не может случиться такого, чтобы ни одна из знатных дам не была ни прыщава, ни худощава. Нигде не найдется разом столько совершенных в своей красоте лиц, даже если задаться целью подобрать их специально.

Больше всего ему не понравились собаки, с которыми у студентов, в большинстве своем обладающих кошачьими свойствами натуры — ходят, где вздумается, гуляют сами по себе! — весьма натянутые отношения. Вальтер был неоднократно кусан, а потому весь подобрался, глядя, как эти легкие и гибкие пятнистые монстры уверенно тянутся по оставленному им следу.

Они преследовали его, в этом не могло быть ни малейшего сомнения. Как и в том, что сквозь могучие торсы закованных в латы мужчин он, хотя и неотчетливо, мог видеть черные, искривленные под тяжестью снега древесные ветви.

Да, минуло время, когда он едко издевался над глупыми россказнями невежественных крестьян о разного рода враждебной нечисти, рыщущей об эту пору в поисках жертвы. К счастью, деревня виднелась уже довольно близко, и когда Вальтер к своему ужасу убедился, что при виде него кавалькада перешла в галоп, он весь подобрался, подхватил обтрепанный подол своего балахона выше колен и порскнул что было сил вниз, к светящимся огням, дубовым дверям, железным запорам и оловянным распятиям.

А они погнались за ним. Он оглядывался на бегу через плечо и видел их уже почти вплотную за собственной спиной, подковы грохотали в мерзлую, как будто пустую изнутри землю, и кровь в его висках вторила им в полный голос, а длинные ноги сами собой несли его тощее тело вниз под горку. А те все не отставали, крича ему что-то вослед. Он не мог разобрать, что именно, но скорее всего, что хуже будет. Он и не сомневался, что хорошего от них ждать нечего, и улепетывал, как заяц, размахивая руками и высоко взбрасывая костлявые колени. Взбесившееся воображение рисовало ему картины чудовищных жертвоприношений на Лысой горе.

Он бы даже не удивился, когда бы оказалось, что это вдова их подослала. С нее, ведьмы, станется!

Первый деревенский дом вырос прямо перед ним темной громадой, бычий пузырь в узких оконцах чуть теплился светом, и Вальтер, в голос вопя о помощи, всем телом бросился на запертую дверь, в кровь разбивая о нее кулаки. Она приотворилась, и он буквально ввалился внутрь, прижав ее трясущимся телом и истерически крича, чтобы хозяин наложил засов поскорее.

Тот, стоя с колуном в руке, некоторое время мерил его тупым, а оттого недоверчивым взглядом, однако сделал то, о чем его просили, хотя и не так быстро, как Вальтеру того хотелось бы. Видимо, синюшная бледность и трясущиеся руки нежданного гостя произвели на хозяина некоторое впечатление, потому что он без лишних слов налил в глиняную кружку крепчайшей браги и сунул ее Вальтеру под нос. Тот опрокинул подношение единым духом и даже не крякнул.

— Чего там? — спросил мужик. — Кто гнался-то за тобой?

— Нечисть! — выдохнул студент. — Вот-те крест. Злобная нечисть, от самого перекрестка, где камень, по душу мою… Век не забуду, друг…

Хозяин опасливо глянул в окошко, потом расплющил о него мясистый нос, однако снаружи было темно, и он ничего не увидел. Взяв на изготовку колун — не робкого, видно, был десятка! — сдвинул засов и приотворил дверь. И тут же захлопнул ее, прижав спиною и выпучив глаза.

— Тут они! Вкруг дома. Молитву твори, захожий человек. На перекрестке, говоришь? Так там, у камня, об этом годе уж двух покойников нашли, и престранных…

— Господи, — застучал зубами Вальтер, — помилуй мя, грешного… А псы-то, а?.. Огромные, как телки. Со стол. — Он отмерил высоту от пола, но ему показалось мало, и он поднял руку до груди и, подумав, добавил: — С окровавленными мордами!

19. Пора принимать меры

— Говорю вам, голые фурии верхом на восьминогих конях, а кони те выдыхают синее пламя!

— Адское, — со знанием дела кивнул приходской священник, отец Ланскон.

Камилл д’Орбуа поглядел на него с глубокой тоской, потом перевел взгляд на «свидетеля». Помимо всего прочего, терпеть не мог этот сорт паразитов. Поди узнай, что именно случилось с парнем на самом деле, а в чем он, завираясь, набивает себе цену. Будь его воля, он бы с такими россказнями и на порог не пустил, однако ему приходилось считаться с охватившей округу паникой. К тому же он не мог оттолкнуть церковь, простершую над бедолагой материнские крыла, о чем во весь голос свидетельствовал серебряный крест в полпуда весом, болтавшийся у того на пузе.

— Я в этом не разбираюсь, — утомленно сказал герцог. — Я — светский властитель. Однако я мог бы позволить церкви поговорить с тем, кто, как мне кажется, более или менее смыслит в этих делах. Эй! Позовите Локруста!

Эта дура на шее никак не походила на щедрый дар церкви. Парню позволено носить ее, покуда он вольно или невольно играет ей на руку. Сейчас, например, герцог был более чем уверен в том, что у него хотят выманить деньги. Однако попросту спустить обоих визитеров с лестницы было бы политически неверно: дразнить церковь имело смысл лишь до определенного предела. Ситуация, очевидно, взывала к его чувству юмора.

— Я готов вам служить, монсеньор.

Локруст неслышно проскользнул в двери и оцепенел под их перекрестными взглядами. Двигался только кадык на его цыплячьей шее. Затем он попытался по-черепашьи спрятать голову в панцирь.

Зато священник стал красен настолько, насколько Локруст — бел, весь затрясся и приподнялся с места.

— Не тот ли это проклятущий ведьмак, что должен был сгореть еще двадцать лет назад? — выкликнул он сиплым фальцетом.

— Не тот ли это узколобый мракобес, который, не внемля ни сердцу, ни разуму, волок меня на костер двадцать лет назад? — парировал чернокнижник, полагая, что терять уже нечего. Он ведь знать не знал, почему его вызвали и зачем здесь эти двое. Не имело смысла сбрасывать со счетов и то предположение, что спустя двадцать лет, за ненадобностью, герцог решился вернуть его на то место, откуда взял, чтобы каждый получил свое. Этакий реверанс церкви, поддержание добрососедских отношений с которой для каждого сколько-нибудь дельного сеньора куда важнее, чем истрепанная жизнешка отслужившего раба.

— Не могли бы вы на некоторое время отвлечься от ваших личных отношений? — лениво сказал д’Орбуа. — У вас проблемы, святой отец? Вы пришли с ними ко мне? Я переадресовал вас специалисту, который сможет сказать вам больше, чем я. Ну, если, конечно, сможет. И захочет. Не хотите с ним разговаривать — ваше дело.

Локруст перевел дух. Не сейчас. Священнослужителя продолжал сотрясать праведный гнев, но ему пришлось удерживать его при себе все то время, пока Вальтер Дитерихс воспроизводил свой вдохновенный рассказ специально для чернокнижника. Однако на Локруста все это произвело до обидного малое впечатление.

— Вот! — ткнул в него пальцем святой отец. — В то время как истинно богобоязненному сыну церкви пристало бы содрогнуться и устремить взоры к небесам, это исчадие ада продолжает делать вид, будто ничего не происходит.

— До тех пор, пока свидетель источает подобные ароматы, — невозмутимо ответил на это Локруст, — вам действительно будет трудно убедить меня в том, что описываемые события имели место. Молодой человек, вы же не станете отрицать, что повторяли вашу историю ровно столько раз, сколько вам наливали?

— Да это кровь Христова, во спасение! — возмутился Вальтер.

Локруст изящно потянул носом.

— Но в употребленных количествах оказывает то же самое действие.

Герцог не удержался от смешка, правда, дипломатично замаскировал его кашлем, но провести мнительного монашка ему не удалось. Тот только подумал тоскливо, что будь он епископом, отлучил бы наглого герцога от святой церкви буквально не сходя с места. Беда в том, что он не был епископом, не надеялся им стать, и более того, все его настоящее и будущее положение зависело от этого самого герцога. И что особенно обидно, герцог прекрасно это понимал и забавлялся.

— Мой долг, монсеньор, предупредить вас. Под вашим кровом, пользуясь вашим неведением и щедростью, процветает злостный богохульник и разрыватель могил. Под покровом ночи он совершает свои богомерзкие ритуалы, принося в жертву своему повелителю дьяволу кровь невинных младенцев…

— Я ничего не знаю насчет могил, — сказал герцог, — но насчет младенцев — враки. Напротив, когда б вы знали, святой отец, сколько ублюдков оскверняют свет благодаря его вмешательству…

— Лучше страдать от болезни, ниспосланной свыше, нежели принять исцеление из рук диавола…

— Это вы не болели, — заметил Локруст. — Хотя… берусь утверждать, что годика через два, если вы решительно не измените образ жизни, ваша язва сведет вас могилу.

— Он угрожает мне в вашем присутствии! — взвыл отец Ланскон. — Вы слышите?

— В любом случае, святой отец, — прервал их герцог, — слезьте с моего колдуна и скажите внятно, чего вы от меня-то хотите?

— Прихожане смиренно просят вас позволить им пройти вокруг деревни крестным ходом, особенно же — освятить проклятый перекресток, чтоб и духу поганой нечисти в этих краях не осталось.

— Сколько шума из-за пары бродячих псов, — фыркнул Локруст, однако герцог осадил его взглядом. Дескать, не зарывайся. В глубине души д’Орбуа был рад, что на этот раз дешево отделался.

— Поступайте, как знаете, — разрешил он. — Однако мне и самому становится интересно, что там такое творится. Пожалуй, пока вы соберетесь, прикажу я моим молодцам подежурить там попарно, чтобы трупов не прибавилось. Позовите мне Власера! Послушаем, что они расскажут про то, как всю дорогу за ними гонялись зеленые черти.

— Я сделал все, чтобы поставить слова свидетеля под сомнение, — сказал Локруст, — но я бы дорого дал, чтобы знать, что там происходит на самом деле. Три раза на одном и том же месте… это уже трудно назвать совпадением. Мальчишка в стельку пьян, но он действительно до смерти напуган. К тому же Урбан — мужик серьезный, и если бы кюре догадался привести его вместе со студентом, мне было бы куда труднее посеять недоверие к его словам.

— Что из всего сказанного кажется вам наиболее достоверным?

— Самая злобная нечисть из тех, кого мне довелось встретить за пятьдесят лет жизни, это — монастырская стража. Но все же… пока никто не выдвинул более аргументированного предположения.

— Марк, а это не ваши там лютуют? — невинно поинтересовалась Агнес.

— Мадемуазель, — сказал ей Марк нарочито спокойным тоном, заставлявшим заподозрить, что терпение его исчерпано, — ваша версия мне льстит, однако, осмелюсь заметить, до сих пор она для меня не более чем версия. В часовне я мог потерять сознание по тысяче естественных причин. Я вовсе не ощущаю себя злобной нечистью! И вы сами согласились, что там, на болотах, вам могло примерещиться что угодно. Я даже согласен повторить эксперимент. Сию минуту отправлюсь туда, выкопаю из норы какого-нибудь швопса и в вашем присутствии позволю ему себя тяпнуть.

— Согласна, — возвысила голос и Агнес, — мне могло померещиться, но не вам же! Кусал вас швопс или нет, вы-то сами знаете, наверное!

— Я не помню.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда сию секунду снова пойдете в часовню. Это проще, чем скакать на болота. Ну? Почему вы сидите?

— Никуда я не пойду.

— Но почему? Вы же убеждены, что с вами все в порядке?

— Просто не хочу.

— Какая прелесть, — прокомментировал Локруст. — Мы пытаемся упрямиться и лгать! Еще немного, и вы сможете обвести вокруг пальца кого-нибудь поглупее. Нет, дорогой мой, готовьтесь к неприятностям. Вы, может, не заметили, но у вас проблема. В случае крестного хода сильнейшая головная боль вам обеспечена. Во всяком случае, впервые вижу, чтобы эта штука действовала настолько результативно. Я имею в виду святость. Со своей стороны, как врач, берусь рекомендовать только одно: как можно больше времени проводить на свежем воздухе. Желательно подальше от попов. И еще одно обстоятельство, — продолжил он, помедлив, — которое я не могу обойти вниманием. С моей точки зрения, то, чем мы здесь занимаемся, вполне невинно. Однако святая церковь может быть на этот счет другого мнения. Разумеется, я рискую больше вас обоих, поскольку, как ей несомненно покажется, с моей стороны это рецидив. Но если дело дойдет до дыбы… не буду убеждать вас в своей стойкости, я выложу все и сразу. И тогда мы не сможем спасти даже мадемуазель Агнес. Вы меня поняли?

— Ну хоть убейте, — возопил Марк, — не помню я восьминогих лошадей, выдыхающих пламя!

20. Суета в контрасте с вечным

Если бы в мире никогда не существовало никакой злобной нечисти, ее следовало придумать. Так размышляла Агнес, глядя на пеструю вереницу крестного хода, к которой должны были присоединиться ее отец и сама она с сестрами. Заботливо закутанная в шубку из черного меха, чувствуя, как мороз щиплет ее щеки, она поймала себя на мысли о том, что происходящее ей нравится. Хоть церковь и пыталась придать действию возвышенный мрачный смысл, по сути это было впечатляющее народное гулянье, нежданный праздник и бесплатное развлечение для всех. У герцога случилось хорошее настроение, он выставил две бочки вина, и крестный ход отправился в путь кругом деревни изрядно подогретым.

Место герцогской семьи было в самой голове шествия, сразу за хоругвями, с которых ради такого случая пообтрясли пыль. Впереди кюре Ланскон размахивал кадилом, за ним служка с веничком разбрызгивал святую воду. Двое сервов уминали перед святым отцом снег. Работа была не из легких, и мужики менялись. Следом за герцогской семьей двигалась замковая челядь и Власер со своими: Агнес углядела, что Марка меж ними нет. Она обменялась с «центурионом» взглядом, догадавшись, что и он думает о том же. Как ни странно, на его счет она была вполне спокойна. Она могла ему доверять. Более того, она обнаружила, что доверяет ему больше, чем Локрусту, особенно с некоторых пор. С тех самых, когда заподозрила, что чернокнижник без ее бдительного пригляда готов выпотрошить Марка, только бы доподлинно выяснить, что у того внутри.

Локруст, разумеется, тоже отсутствовал, дабы лишний раз не провоцировать праведный гнев общины: под такой повод кюре запросто мог бы спустить на него всех собак, и было еще неизвестно, сможет ли герцог отстоять его в такой обстановке. Да и станет ли…

В хвосте тащились крестьяне, и там веселья было больше всего. Постоянно кто-нибудь оступался с тропы, проваливаясь выше колен, а то и валясь навзничь, и мальчики-певчие под хоругвями отчаянно завидовали своим свободным от обязанностей сверстникам, которые носились вдоль всего строя, передразнивая их козлиными голосами и собирая щедрый урожай не слишком суровых подзатыльников. Румяные девки вовсю стреляли глазами, и все были разодеты во все самое лучшее.

У поворотного камня ход остановился. Здесь смолкли даже самые дерзкие, а священники напустили на себя такой многозначительный вид, что Агнес мигом заподозрила, что им более других страшно. Все здесь верили, что злобная нечисть, будто кроме того ей и делать нечего, укрылась неподалеку и ждет времени творить свои пакости. Когда святая вода брызнула на камень, все затаили дыхание. Наверное, ожидали, что она зашипит, изъест его глубокими язвами, а потом и вовсе испарит, и когда ничего этого не произошло, а только побежали по его пестрой шершавой поверхности темные струйки быстро схватывающейся на морозе влаги, Агнес едва не разочаровалась в вере. Под гомон оживившейся детворы процессия двинулась дальше, замыкая кольцо вокруг слободы.

— Мы оставили им и электричество, и атомную физику, и генную инженерию, — простонала Элейне, в изнеможении валясь на ложе, — так нет же, они по-прежнему пользуются варварскими средствами! Эта отвратительная… в своей действенности жидкость обладает всеми свойствами первоклассного репеллента. Теперь мы и на милю не сможем приблизиться к месту. Конец твоим поискам.

Бледная, измученная, едва сдерживающая тошноту Антиль грузно осела в кресло. Ей досталось больше всех, потому что она дольше других сопротивлялась воздействию святой воды.

— Туолле обладает физическим телом, — сказала она. — Даже если он подвержен действию этой гадости, то не в той же степени, что и мы. Боюсь, ты права. На некоторое время мы полностью выведены из игры… и нам остается только надеяться на сообразительность и предприимчивость Туолле.

— К счастью, мы не ограничены во времени, — вздохнула ее дочь, с удовольствием расслабляясь среди мягких одеял и закрывая глаза. — Использование этой дряни против нас я рассматриваю как объявление войны. Ну что ж, они ее получат.

Потом намерзшаяся и веселая Агнес сидела в общем зале, рядом с такими же разрумянившимися сестрами, за одним столом с отцом, и как никогда вкушала наслаждение от сочных ароматов, громких звуков, собственного аппетита, от всей своей принадлежности к этому жизнелюбивому, жадному до ощущений миру.

Она ощутила горькое и постыдное раскаяние, когда, улучив минутку, в которую, как ей показалось, уже никому ни до кого не было дела, неслышно поднялась и проскользнула пустынными коридорами в комнату Локруста. Еще только отворяя тяжелую дверь, она услышала с порога:

— …я утверждаю, что религия, определяющая своих адептов, как малых и ничтожных, порочна! «Аз есмь червь!» Это ж придумать надо! Ну, не червь я.

Локруст заметил ее первым и поклонился.

— Вам выпал редкий случай, мадемуазель, — с грустной иронией сказал он. — Лицезреть эльфа, впадающего в ересь. Боюсь, это свойство всех невинных душ. И не я буду тем, кто его осудит. У нас чудовищная мигрень.

Марк стиснул голову ладонями и уткнулся лицом в колени. Агнес успела заметить, что все губы у него искусаны, должно быть, в попытках удержать стон, а то и вой неимоверного страдания. Локруст — в который уж раз! — попытался подсунуть ему чашечку с питьем, но Марк раздраженно оттолкнул его руку.

— Оставьте! Вы же знаете, что это не поможет. Необходимо устранить первопричину…

— Ничего, — увещевал его чернокнижник. — Это ненадолго. Каждое от души произнесенное богохульство существенно ослабляет силу святого заклятия. Ваши бывшие коллеги, я уверен, сейчас в каком-нибудь притоне по простоте своей стараются для вас.

Марк порывисто вскочил на ноги, пошатнулся, Локруст поспешил подхватить его под локоть: не приведи Господь, толкнет что-нибудь или опрокинет.

— Я больше не могу здесь находиться! — воскликнул молодой человек. — Если я сейчас не выйду отсюда, у меня лопнет череп. Простите, мадемуазель Агнес. Вы с вашей мистикой совершенно сбили меня с разума. Вы забыли всего лишь объяснить мне, откуда я здесь взялся.

— Я еду с вами, — решительно заявила Агнес.

Даже Локруст уставился на нее изумленно и немо. Решение вырвалось у нее помимо ее разума и воли. Она заявила о желаемом прежде, чем подумала об этом. Здесь не было ничего от Локруста, и все — от д’Орбуа. Тон произнесенного исключал увещевания. И только Марк никак не отнесся к ее словам. Ее дело. Возможно, ему просто было не до того.

Минуту подумав, Агнес полностью оправдалась в своих глазах. Глухого и слепого от боли Марка нельзя было оставить одного. И к тому же… ее искренней веры во враждебную нечисть хватало ровно настолько, чтобы отчаянно не желать в следующий раз обнаружить на том месте именно его бездыханное тело. Совершенно очевидно, что в таком состоянии он не мог позаботиться о себе.

Не смея перечить госпоже, Локруст приподнялся на цыпочки, дотянулся, ухватил Марка за грудки, встряхнул… для чего ему потребовалось повиснуть на нем всем телом, и прошипел:

— Услышьте меня! Знаю, что невмоготу, но постарайтесь. Не смейте говорить с девочкой о религии. Ни слова! Для этого у вас есть я. Бог знает, в чем только вы не способны убедить девушку.

Марку — только руку за плащом протянуть, и за дверь. Агнес в неурочное время выбраться из дому было куда сложнее. Она послала вперед себя пажа с приказом оседлать лошадь, а сама поднялась к себе в комнату, чтобы надеть платье потеплее. Вот тут-то ее и застигла Кэти-Лу, мамка, вынянчившая всех герцогских дочек. Будучи не в состоянии уразуметь, что говорит с взрослой, готовой к замужеству девицей, она принялась визгливо перечислять причины, по которым Агнес нельзя ближе к вечеру отправиться на верховую прогулку в компании пригожего ратника, а также мнение общественности на этот счет и все неизбежные последствия подобного рода эскапад. Окружающие с интересом прислушивались к ее словам, и Агнес с ужасом осознала, что ее авторитета и власти совершенно недостаточно. Меж нею и свободой возводилась стена из слов. Исключительно ради спасения чести господской дочки Кэти-Лу готова была разгласить ее намерения всем и каждому. Словом, делала распространенную ошибку, полагая под понятием чести нечто материальное. С помощью самой вульгарной физической силы Агнес таки удалось вырваться из спальни на лестницу, но было похоже, что на этом ее успехи и закончатся. Кэти-Лу уперлась руками в стены, выставила вперед живот, и эту стену можно было штурмовать бесконечно и безрезультатно. Проклятие, Марк ведь мог и не дождаться. Агнес затравленно огляделась и увидела отца, спускавшегося по лестнице по каким-то своим надобностям.

— Монсеньор, — окликнула она его, — я…

Герцог окинул сцену взглядом, шевельнул бровью, и Кэти-Лу буквально растворилась в воздухе. Как ни спешила, Агнес постаралась в точности запомнить этот жест.

— Куда ты собралась? — спросил д’Орбуа и, выслушав ее сбивчивые объяснения, заметил:

— Знаешь, это слишком даже для меня.

— Вы вправе меня запереть, — умоляюще сказала Агнес, — но… я прошу вас этого не делать.

— Я вовсе не хочу, чтобы поутру у того камня нашли тебя… и донесли мне. А кроме того, ты хотя бы представляешь себе, кто такие волки?

— Монсеньор, — сказала ему Агнес, отчаянно блестя глазами, — есть два человека, с которыми мне ничего не страшно. Один из них — вы, монсеньор.

Д’Орбуа взял ее за плечи и поцеловал в лоб.

— Лети, малиновка, — сказал он. — Главное, чтоб ты знала, что делаешь.

Он смотрел ей вслед, пока она ссыпалась с лестницы, и с некоторой грустью думал, что она научилась всему. Только что она продемонстрировала свое умение разговаривать с высшими и добиваться у них своего. Он считал это самым сложным искусством.

Самое яркое солнце — перед закатом. Снег на дороге слежался, был стоптан и укатан в плотный слой, и удары копыт их лошадей уже не отдавались в мерзлой земле как в бубне. Большие вороны каркали в голых ветвях. Близилась околица.

— Бабушка-бабушка, — сказал вдруг Марк задумчиво, — кто это кружит там в вышине?

И сам же ответил:

— Это птица-слава, внучок. Она летает выше всех.

— Бабушка-бабушка, а какая она, птица-слава?

На его протянутую руку опустился снегирь, Марк взглянул на него придирчиво, с притворным сомнением.

— У нее красная грудка, внучок. И черные-черные крылья.

Заслушавшись, Агнес пересекла околицу и даже того не заметила, но Марк натянул поводья, будто знал, что тут лежит непреодолимая для него черта. Может, кольнуло Агнес, и вправду знал?

Он смачно чертыхнулся вполголоса, сделал ей знак оставаться на месте, повернул коня и попробовал пересечь невидимую линию с наскока. Орлик, соловый конек, влюбленный во всадника, рад был доказать ему свою резвость и был оскорблен до глубины души, когда ему вновь ни с того ни с сего задрали поводьями голову. Грызло трензельных удил больно вонзилось ему в нежную губу, и он замер на месте, укоризненно кося круглым карим глазом: дескать, за что ты надо мною так издеваешься?

Не сходя с места, Марк принялся его расседлывать, швыряя прямо в снег все его лошадиные причиндалы: седло, потник, сбрую.

— Он послушен моей воле, — крикнул он Агнес, — а воля моя — пересечь этот клятый рубеж. Он понимает, что я этого хочу. И я понимаю. Но вот рука против воли натягивает повод. Так что если я и прорвусь, так только вопреки собственному телу. Только если Орлик меня понесет и вынесет, а у меня не будет никакой возможности его остановить.

— Это не опасно? — тревожно спросила Агнес.

Марк только плечами пожал. Коса нашла на камень. Приспичило ему. На коня взлетел, словно всю жизнь без седла ездил, отворотил, отъехал подальше, развернул Орлика головой к черте, лег на конскую шею, вцепился в гриву что есть мочи, кажется, зажмурился даже, и всадил каблуки скакуну в бока.

Будто гигантская птица пронеслась мимо Агнес, обдав ее вихрем колючей бриллиантовой пыли, Марк кубарем скатился со спины Орлика прямо под ноги ее смирной лошадки, испугав ту до полусмерти. Пока Агнес успокаивала ее, он, сидя в снегу, приходил в себя. Вид у него, надо сказать, был довольный.

— Обратно будет легче. Эта штука выветривается. — Он хмыкнул. — Не думал, что буду благодарен ребятишкам Власера.

У Агнес мелькнула шалая мысль, что эльфу не грех бы и еще чему дурному научиться, однако она благоразумно придержала ее у себя.

— Приходится признать, что Локруст кругом прав, — продолжал Марк, поднимаясь и отряхиваясь. — Из какого бы пальца он ни высосал эту ненормальную версию, пока она подтверждается самым досадным образом. Мадемуазель, — спросил он почти жалобно, — разве я похож на злобную нечисть?

— Нет, — сказала Агнес, — на злобную — нет. Но эти, — она сделала выразительный жест в сторону монастыря, — сожгли бы и Христа, когда бы тот взялся исцелять в их епархии.

— Стоп! — Марк поднял руки. — Локруст взял с меня слово не говорить с вами о религии. Давайте лучше поглазеем по сторонам.

— Куда вы едете? — осмелилась спросить Агнес через некоторое время. Места показались ей знакомыми.

— Хочу поискать свою память, — ответил ей Марк. — Подумал, что было бы умно навестить то место, где меня нашли. Вдруг что-нибудь да подскажет.

Агнес кивнула и пристроила свою кобылку в хвост его Орлика.

— Эй! — воскликнула она через некоторое время. — Да мы же с вами тут были! После той битвы со швопсами. Горбушка мира!

Просвистывало тут так, что ей пришлось обхватить себя руками за локти, а снегу было мало: его, не успевал он выпадать, весь сдувало в низины. Только скудные снежные островки белели в углублениях меж пучками жухлой колючей травы да с наветренной стороны огромных, вросших в землю каменных глыб.

Марк спешился и пошел обходить местность, оборачиваясь то туда, то сюда.

— Экая жалость, что я не птица, — пробормотал он. — Сверху все гораздо лучше видно. В целом.

Агнес вертела головой, отыскивая местечко, где можно было бы укрыться от свирепого ветра. Скопления больших камней казались ей в этом плане наиболее привлекательными. С востока подкрадывались сумерки, этот временной перекресток ночи и дня, и похоже было на то, что засветло им не обернуться. Земля и предметы на ней уже тонули во мраке, из-под руки Агнес поглядела на солнце, садящееся в расплавленную медь.

— Ой! — вырвалось у нее. — Что это? Марк, глядите!

Он бросил взгляд в направлении ее руки и смотрел долго, не отрываясь, будто окаменев.

— Меня зовут не Марк, — наконец вымолвил он.

— Знаю! — в сердцах закричала Агнес. — Я же сама придумала вам это имя и была бы рада узнать настоящее. Когда вы его мне назовете?

Он передернул острыми плечами.

— Я не знаю. Если бы его назвали вслух, я бы вспомнил. Так — нет. Но это, — он указал рукой в небо… — это я помню. Я помню, как смотрел на землю оттуда. Или я все-таки был птицей?

— А где у нее низ? — поинтересовалась практичная Агнес, рассматривая высокие, чисто-бирюзовые от небес окна и острую кровлю плавающей в воздухе призрачно-прозрачной башни, пронзающей слои и груды полосатых облаков. Косые лучи заходящего солнца, вырвавшись из прорехи в тучах, раскинули над нею бледно-золотой шатер.

Марк повел рукой вокруг, по валунам, обкатанным временем и сглаженным мохом.

— Вот, наверное.

Пальцы его гладили лишайники, будто он рассчитывал нащупать под ними какие-то вырубленные в камне знаки.

— Но они такие… каменные! — не отступалась Агнес. — А это… светится насквозь.

— Тир нан’Ог, — сказал ей Марк, и она не поняла, шутит он или нет. — Край вечной юности, в который теперь не попасть. Даже призрачная лестница туда не ведет.

— Я счастлива, что видела это, — отозвалась Агнес, у которой зуб на зуб не попадал. — А теперь, может быть, поедем домой?

21. Сила начертанных слов

Между тем, после краткого, вызванного крестным ходом затишья, случаи нападения призраков на людей заметно участились. Смертельных случаев, правда, пока не было, но чем больше живых свидетелей разносили свои приключения по благодарным слушателям, тем шире по округе распространялась паника, от которой богатела лишь церковь. Трактиры закрывались до непристойности рано, поселяне держались кучкой, и после захода солнца деревенские улицы словно вымирали. Даже самый закореневший в безверии и разочаровавшийся в благодати мужик не садился нынче за стол и не отходил ко сну без молитвы. Одни лишь герцогские ратники клялись, что не видали на условленном месте ни ангелов, ни дьяволов, ни зеленых чертей, хотя некоторые были весьма не прочь поглазеть на «голых фурий верхами». Начальство в лице Власера долго недоумевало по этому поводу, а когда, сломив свою спесь, обратилось за разъяснениями к «ведьмаку», тот предложил ему разобраться, кто из его «ребятишек» верит в бабьи россказни, а кто не ставит их ни в грош. В самом деле, оказалось, что первые отправлялись на дежурство, обвешавшись амулетами от сглаза и причастившись, что по теории Локруста любую уважающую себя нечисть заставляло держаться от них подальше, а другие, благо пост этот никто не контролировал, предпочитали «охранять» ближайший деревенский кабак.

Тем временем семьи тряслись за запертыми дверями, паля лучину и пугливо вслушиваясь в завывания ветра. Округа приобретала дурную славу. Священники, пытаясь убедить приход, будто контролируют ситуацию, сожгли двух сумасшедших старух. Это никого не спасло.

Более того, однажды среди ночи Агнес в душной девичьей спальне разбудили хриплые рыдания Изабель. Ее пришлось держать, такие ее выворачивали судороги, а когда с помощью холодной воды старшую сестру привели в чувство, она охотно поделилась с младшими своим кошмаром, в котором к ней подкрадывалась нагая старая женщина с седыми космами едва не до колен. Изабель с неподдельным страхом живописала ее желто-серую кожу, испещренную синюшными пятнами, сморщенные пустые груди и дряблый живот, беззубый рот и костлявые руки. Когда Изабель оттолкнула ее и в первый раз позвала на помощь, ведьма с неженской силой навалилась ей на голову и растеклась по ней, не позволяя и глотка воздуха, а когда Изабель с остервенением и силой юной женщины принялась срывать ее с себя, вдруг превратилась в визжащий и мяукающий, липкий как тесто комок плоти, в котором искажался, расплываясь, ее сперва вроде бы человеческий облик, и кончилось тем, что она держала на вытянутых руках нечто пухнущее, беспрестанно меняющее очертания, беззвучно разевающее безгубую пасть. В спешном порядке вызванный кюре Ланскон сделал попытку объявить герцогскую дочку одержимой и через минуту оказался спущен с лестницы. Изабель не была склонна ни к какой форме поэзии, а потому ее страшный сон произвел на сестер особенно сильное впечатление, и теперь Агнес думала о Марке со скрытым страхом, как о представителе враждебной стороны, хоть и неосознанно, но все же несущем в себе тайное могущество. С каждым днем она все с большим трудом давила в себе растущее подозрение, будто все происходящее так или иначе связано с ним.

— Умеете ли вы писать? — спросил Локруст.

— Нет, — сразу ответил Марк. — Никто никогда не учил меня… — он осекся и добавил: — Здесь.

— Не возражаете немного поучиться?

Марк не возражал. Если он обречен быть привязанным к этому миру, стоило взять от него столько, сколько он мог ему дать. Несколько дней Локруст и Агнес в два голоса усердно вбивали ему эту мысль. Настроение у обоих было, невзирая ни на что, праздничное: близилось Рождество.

— В латинском алфавите двадцать шесть букв, — начал чернокнижник. — Каждая из них, а также их сочетания способны обозначить все звуки нашего языка. Таким образом, мы оказываемся в состоянии воспроизвести письменно и сохранить для других любое слово и мысль из тех, что можно выразить вслух. Все, чему есть название. Вот перо, вот чернила, вот буква «А»…

— А не проще обозначить каждый предмет отдельным символом?

— Это где ж так пишут? — Локруст весь обратился в слух, но был разочарован.

— Да так… пришло в голову, — равнодушно отозвался Марк. Перо в его руках бесцельно блуждало по палимпсесту, выписывая изумительно красивые и столь же бессмысленные значки. На ларе неподалеку валялась лютня. Агнес приволокла ее, руководствуясь распространенным предрассудком, будто эльфы особенно склонны к сладкозвучной музыке, и желая сделать Марку приятное. Тот освоил двадцать четыре струны за два дня, а на третий потерял к инструменту всякий интерес.

— Какое несчастье, — вздохнул чернокнижник, — что память ваша не сохранила ни слова вашего великого родного языка. У нас считается, будто бы они обладают некоей магической силой. Произнесенные вслух, они усиливают обозначаемые ими действие или свойство. Лекарская школа, к которой я принадлежу, тайно использует это качество. За это жгут, — добавил он бесхитростно. — И потом, до нас дошло столь малое! Как бы я был счастлив, если бы вы пополнили мой скудный багаж.

— Суеверный вы народ, — вздохнул Марк. — Не могу себе представить, каким бы образом слово «мочегонный», будучи произнесенным над отваром, усиливало его соответствующие свойства, какой бы при этом ни использовался язык. Но если бы вылетела эта пробка, сдерживающая мою память, я охотно сделал бы для вас и это.

— И все-таки, — не отступался Локруст, — вот вам буквы. Составьте из них, скажем, слово «семья».

— Неинтересно.

— Упрямство — ослиная черта, — заметил чернокнижник. Марк вздохнул и взялся за перо.

Оно прыгнуло у него в руках, выписало на пергаменте замысловатое па, оставив след в виде прихотливой завитушки. Оба с недоумением на нее уставились.

— Вот, — сказал Марк. — Это оно и есть.

— Это еще что? — обозлился Локруст. — Можете кого другого донимать своими выходками, но я и мадемуазель Агнес единственные, кто на самом деле желает вам добра.

— Это «феррен», — прошептал Марк. — «Семья»… тьфу, какое неудобное слово. Феррен… Кто бы мог подумать, что вся память сидит у меня в правой руке? Но «феррен» — это же… Антиль.

— Напишите «род», — велел Локруст, переходя на свой безапелляционный тон.

Понятливый Марк, зажмурившись, отпустил руку в «свободный полет», и на палимпсесте, рядом с первым, появился второй замысловатый иероглиф, выписанный соком чернильного орешка.

— Почем я знаю, что вы меня не дурачите?

— Тот же самый вопрос я задавал вам с тех самых пор, как вы объявили меня эльфом. А вот теперь — пожалуйста. «Сегрен». Моего отца звали Рикке, — вдруг добавил он без связи с предыдущим. — Он убит. И я — не волшебное существо. Не в том смысле, какой вы вкладываете в это слово.

— А теперь, — совершенно, казалось бы, равнодушно сказал ему Локруст, — будьте любезны, подпишитесь. Как вы это обычно делаете.

Марк повернулся, посмотрел ему в глаза и поставил на палимпсесте строгую и четкую картинку, без всякой завитушки на этот раз.

— Нельзя ли пригласить мадемуазель Агнес? — спросил он, пока Локруст так и эдак крутил перед лицом плод его стараний. И когда девушка вошла в их убежище, в сотый уже, наверное, раз за все время этого их затянувшегося приключения, встал ей навстречу и сказал:

— Меня зовут Туолле.

У нее опустились руки.

Они сидели втроем в просторной темной комнате при свете единственной свечи, и беседа их была сбивчива и бессвязна. Агнес хотела все знать, Туолле — все рассказать, покуда живо в памяти. Локруст чувствовал себя лишним, однако уйти ему было некуда, да даже если бы и так, все равно узнать все не из первых уст было бы для него немыслимой пыткой.

— Ваши снова появились, — сказала Агнес. — Похоже, за все минувшее время они превратились в изрядных человеконенавистников. Поговаривают, в округе бродят толпы призраков, настигают одиноких путников на перекрестках и с улюлюканьем травят их собаками. Слухом земля полнится. Если и дальше так будет, про наши места пойдет дурная слава. Мы понесем убытки, коли нас будут объезжать стороной. Псы, говорят, с окровавленными мордами…

— Так поди облизались уже, — невесело улыбнулся Туолле. — Не могут призрачные псы загрызть живого человека. Велики глаза у ваших страхов и длинны языки.

— Однако вы не слишком торопитесь встречаться с родней, — заметил Локруст.

Туолле помолчал, то так, то эдак сплетая длинные пальцы.

— Верно, — не слишком охотно признал он. — Слишком много времени прошло. Не одна, надо полагать, тысяча лет. Я не знаю, каково это. В памяти моей они прекрасны. Не знаю, какими они стали. Сказать по правде, мне совсем не хочется в самом деле увидеть в них примитивную злобную нечисть. Хотя, согласитесь, поводов у них было предостаточно.

— И… как? — осторожно спросил Локруст. — Теперь, когда вы знаете, кто вы нам? С чем вы к нам? В смысле — к людям? С добром ли, с худом? У вас нет причины любить нас.

— Вы еще спрашиваете! — Туолле оперся локтями о стол. — Нет, вы еще спрашиваете!

Локруст нервно зашевелился, и тогда Туолле взорвался:

— Вы! Если вы способны исцелять их после всего того, что они сделали вам, то неужели же я не сброшу с рук несколько глупых шуток и мелких обид? Война умерла тысячи лет назад, и пусть пребудет там. Не мне ее выкапывать. Не говоря уж о том, что я попросту не хочу этим заниматься.

— Тогда расскажите нам, — попросил Локруст, — о природе этого вашего «Призрака». На чем он базировался и какова была его главная идея? Какую роль играет здесь принцип перекрестка?

— Базовый принцип «Призрака» — в использовании структуры времени и в экспериментах с ним. Время имеет характеристики нити. У вас тоже так говорят?

— Нить времени, — кивнул Локруст. — Прошу вас, продолжайте. Мне очень интересно.

— Я, собственно, не был причастен к исполнению проекта. Я в то время еще рос и получал образование. Но с принципами меня ознакомили. Таким образом, если время — нить, то, стало быть, способно образовывать петли. Вам, без сомнения, знакомы шутки, которые оно играет с нами. Например, ощущение дежа вю, когда мерещится, что ты уже был здесь, говорил или делал что-то. Это ваше личное время делает петлю в общем временном потоке. Но если оно способно поступать так само по себе, то, значит, мы в состоянии заставить его делать это именно так, как нам необходимо. Мы отплели наши личные времена от общего времени Земли и свили их в синхронные петли, кое-где пересекающие основной поток. В местах пересечения контакт особенно ощутим. По всей видимости, мы находимся в зоне такого контакта. Дорожный перекресток является просто зримым символом перекрестка временного, так как путь тоже является в некотором роде нитью. И сумерки — тоже.

— Их издревле почитают самым волшебным временем суток, — согласился чернокнижник.

— Помимо этого, — продолжил Туолле, — мы зациклили субъективное время наших жизненных процессов. Оно описывает петлю протяженностью в один астрономический цикл, по-вашему — год, и возвращается в прежнюю точку. Где-то в конце декабря, когда вы празднуете Рождество. Если представить геометрически, мы движемся в одном направлении с вами, но — описывая вокруг вашего пути спираль и одновременно вращаясь вокруг собственной оси…

— Так вы бессмертны! — осенило Локруста.

— Меня-то это не касается, — пожал плечами Туолле. — Я свалился с крепостной стены прежде, чем смог воспользоваться правами «Призрака», после чего заработал провал в памяти. Подозреваю, тут не обошлось без бабушки, а вместе, с нею — без чудовищного перерасхода необходимой проекту энергии. У меня, знаете ли, замечательная, склонная к мелкому хулиганству бабушка.

— Как побочный продукт они получили решение проблемы бессмертия! — не то восхитился, не то ужаснулся Локруст.

— Мы — очень старая раса, — возразил ему Туолле. — И вряд ли это — достижение, если учитывать, что мы не в состоянии поддерживать привычные способы воспроизводства. Я не отказал бы в этом никому… но не уверен, что для себя хотел бы именно этого. Понимаете, Локруст, у нас слишком разные проблемы.

— Но в таком случае, какой восхитительный смысл имели бы клятвы «любить вечно»! — с энтузиазмом воскликнула Агнес и покраснела.

— Не уверен, что это возможно, — сказал Туолле. — Я вообще далек от проявлений восторгов при слове «бессмертие»… и сомневаюсь, что вообще что-то можно делать вечно. Смысл имеет только определенный промежуток времени, тогда как вечность сама по себе — ничто. Самое всеобъемлющее понятие, как правило, ничего не значит. Хотя… я опять же не уверен насчет моей бабушки, которая парадоксальна по самой своей сути.

С точки зрения Агнес это было достаточно наглое заявление, но она не могла утверждать, что разбирается в вопросе, а потому скромно промолчала.

— Но все же вы правы. Если кому и разбираться с разбуянившимися родственниками, так только мне. Агнес, — он повернулся к девушке, — вы… не откажетесь поехать со мной еще раз?

— С радостью, — откликнулась она, трепеща, как и всегда, когда слышала свое имя из его уст. — Если я вам нужна.

— Да, — подтвердил Туолле. — Я не хотел бы, чтобы они как-то поступили со мной против моей воли.

— Вы полагаете, мое присутствие их удержит?

— Возможно… оно удержит меня.

22. Для кого-то все только начнется

Они стояли на перекрестке, у старинного поворотного камня, и смотрели на колеблемую ветром конную группу напротив. Святость места, похоже, выветрилась уже настолько, что Марк… простите, Туолле уже не выказывал никакого беспокойства. Может, это было признаком адаптации. По крайней мере Агнес хотелось бы так думать.

Кони их стояли неподвижно, ветер играл их гривами и волосами всадников, Туолле не шевелился, ждал, напряженно вглядываясь в ту сторону. Ей оставалось только гадать, какие чувства он испытывает, однако Туолле не слишком долго держал ее в заблуждении на этот счет. Не глядя на нее, он стянул отороченную мехом перчатку.

— Дайте мне вашу руку, Агнес.

Она поспешила исполнить его волю. Рукавичка ее свалилась в снег, но она о ней не пожалела. Руки их сомкнулись. Ладонь Туолле была твердой и на удивление прохладной. Он по-прежнему не смотрел в ее сторону, и Агнес догадалась, что он просто использует ее, как якорь. «Я не хочу, чтобы они что бы то ни было делали со мною против моей воли», — вспомнила она. Что ж, если она нужна ему в таком качестве, она ему послужит.

Снежная крупа, которую ветер сыпал им прямо в лица, таяла еще в воздухе, даже не успевая коснуться горячих и мокрых щек Агнес. А у Туолле все было по-другому: крупинки запутывались в его волосах и ресницах, их наметало на скулы, они собирались там и ссыпались вниз, по впадинкам щек, тонкими, шуршащими струйками. Будто снежные слезы, подумалось Агнес. Орлик, чуя приближение неведомых ему, а стало быть, враждебных тварей, забеспокоился, затанцевал… Туолле, умело и быстро огладив коня, успокоил его. «Я в конце концов тоже где-то животное», — в смятении подумала Агнес.

Там, напротив, кажется, глядели на них с таким же изумлением. Потом приблизились на некоторое расстояние, так, что Агнес стала различать одежды и лица. От их совершенства ей стало почти физически больно. Туолле был лучше всех, но она впервые видела воочию существ очевидно равной с ним породы. Какие безупречно красивые были тут женщины! Тонкие, гибкие, как ивы, и при том безыскусные… Одежды их были блеклыми, переливающимися, словно сотканными из кладбищенских туманов и слез, глаза мерцали, как звезды в омуте, спускающиеся к самым седлам локоны казались влажными, струясь, как водоросли на речной быстрине. Две отделились от остальных и медленным шагом тронулись к ним с Туолле. Остальные потянулись следом, соблюдая уважительный интервал.

Одна из них была высокого роста, черноволоса, с жесткой осанкой, выдававшей привычку повелевать. У второй, русой, глаза были светло-серые, теплые, как тающие льдинки. Агнес чуть повернула голову, чтобы удостовериться. Ошибки быть не могло: на лице Туолле сияли такие же глаза.

— Это Антиль, — сказал он вслух и поклонился. — Элейне, матушка, Ваше Величество, здравствуйте.

Он перешел на старый язык, и Агнес не поняла. Дамы переглянулись.

— Это Туолле? — беспомощно спросила Элейне у Антиль. — Кажется… мне стыдно признаться, я стала забывать, как он выглядел.

— Немудрено, — отозвалась Антиль. — Все-таки пятнадцать тысяч лет прошло. И наш мальчик изменился.

— Пятнадцать ты… — Туолле поперхнулся. — А для меня — всего лишь год. Антиль, я вынужден извиниться, после переноса у меня возникли некоторые проблемы с памятью.

Он оглядел окружавшую его толпу призрачных сородичей.

— Не слишком весело вы выглядите.

— А чего бы тебе хотелось? Пятнадцать тысяч лет траура по тебе…

Это сказала Элейне, и по ее резкому тону Агнес догадалась, что у той нет опыта беседы с сыном.

— Пятнадцать тысяч лет траура? — Туолле задумался, а потом рассмеялся. — Какой кошмар! Велика ли моя популярность при таких условиях? Этого не стоит ни один король. Вы уверены, что слезоточивость не вошла в дурную привычку?

— Вот видишь, — ответила ему бабушка, обладавшая редким присутствием духа, — как мы нуждаемся в энергичном молодом короле с чувством юмора? Но мне кажется, мы не вовсе безнадежны. Под твоим руководством мы изменимся к лучшему весьма быстро. И потом, Туолле… десять лет, двадцать — это срок. Год, — она указала на седину в его волосах, — это время. А что такое пятнадцать тысяч лет? Миг.

— Бьюсь об заклад, все эти пятнадцать тысяч лет мои дражайшие родственницы посвятили выяснению самого животрепещущего вопроса всех времен и народов, а именно — «кто виноват?».

Антиль улыбнулась, Элейне выглядела несколько смущенной. Разговор на неведомом языке наскучил Агнес, она, пользуясь правом якоря, дернула Туолле за руку и спросила:

— Они хотят увести тебя с собой? Сделать… таким же?

— Точно.

— Но зачем? — Она ревниво огляделась. — Среди них есть мужчины. Почему они так настойчивы?

— Во-первых, — объяснил он ей, пренебрегая нетерпением окружавших, — мы высоко ценим каждого из нас. Нас слишком мало. А во-вторых… — он смешно сморщил нос, — я — их король.

— Ты не говорил! — ошеломленно пробормотала Агнес.

— Оно того не стоило, — отмахнулся Туолле. — Мать превосходно справляется с регентством. Жаль лишать ее удовольствия. К тому же тут больше бед, чем радостей.

— Ты с ними пойдешь?

Туолле неопределенно пожал плечами.

— У них есть некоторые права на меня. Но если хочешь… — он опустил взгляд на их сомкнутые руки, — я останусь. Мне остаться?

Дьявол! На нее хлынуло столько чувств разом, столько новых и старых мыслей теснилось вокруг, что она на минуту вовсе перестала что-либо соображать. И надо ж было их сомкнутым рукам именно сейчас привлечь к себе внимание.

— А это еще кто?

— Туолле, кто это с тобой?

— ИХ самка?

— Животное!

— Туолле, ты же таких убивал!

Оскорбительные интонации не нуждались в переводе. В одну минуту боевые порядки Агнес были смяты и опрокинуты. Как, скажите, достойно ответить, не зная языка. В единый момент они отквитали человечеству в ее лице все обиды, понесенные от оного их королем. Ах, как бы она сейчас сказала: «Да! Оставайся. Я любила, люблю и буду любить одного тебя. Все цветы, все сокровища моей души я вручу тебе». И расстелили бы они его плащ на снегу, подальше от всяких там перекрестков, и уж как-нибудь научили бы друг дружку плохому! И черта с два получили бы они обратно своего прекрасного короля.

Свободной рукой она отерла глаза. Какое счастье, что щеки ее мокры от талого снега: никто не увидит на них лишней слезы.

— Нет, — сказала она. — Я и птиц-то никогда не держала в клетке. Никто не обвинит меня в том, что я в неволе замучила эльфа. Это твой народ. Они твоей крови. Они тебя понимают, а ты понимаешь их. Там, у меня, ты всегда будешь босым на лезвии ножа. Ты всю жизнь потратишь на то, чтобы притворяться, будто ты такой же, как все. Ты у меня не выживешь.

— Другие выживают.

— Но они — люди.

Это прозвучало странно, и столь же странен и отнюдь не горд был ответ:

— Да… конечно.

— Я не этого для тебя хочу, — задыхаясь, торопилась она. — Я не буду счастлива, зная, что несчастлив ты.

— Мне следовало бы понимать, — медленно сказал он, все еще не выпуская ее руки, а потом наклонился к ее лицу.

Она потом вышла замуж, муж обожал ее, она родила ему десятерых сыновей и сплела свою жизнь с их жизнями ровненько, ладно и туго, как косу, волосок к волоску, но все равно больше никогда… нигде… никто… ничего подобного!.. Он целовал ее настойчиво, требовательно, умело, сжимая свободной рукой ее стан, и, судя по всему, получал не меньшее удовольствие, чем она сама. Вот разве что равновесия не терял. А потом отпустил глотать в изнеможении воздух, как будто не обращая внимания на возмущенные вопли вокруг.

— Ты… правда не хочешь?

Вместо ответа она слабо оттолкнула его руку. Ее целовал Марк. Она любила Марка. Она его оставит себе, когда уйдет Туолле, на которого у нее нет прав. Пусть уходит, пока у нее есть силы не передумать.

— Прощай!

— Эй, а может, увидимся? Никогда не видел ножек прелестнее.

За его улыбкой она увидела смущение. Какие-то тайны остались для нее скрытыми за запертыми дверями казармы. Они недооценили его восприимчивость, равно как и мальчишескую страсть эпатировать утонченных подданных публичной демонстрацией вновь приобретенных дурных манер.

— Я пришлю соловья под твое окно, — пообещал он.

И это было последнее, что она от него услышала. Метель раздернулась в обе стороны, словно занавес в ярмарочном балагане, на секунду в просвет она увидела тихую, не по сезону зеленую долину с дремотной речушкой, шатры, а потом полотно снегопада вновь сомкнулось за его спиной. Там, с той стороны, бабушка Антиль и другие бросились его обнимать. Теперь они это могли. Наверное, теперь они уже не казались ему такими блеклыми и мокрыми. Удастся ему соблазнить одну из этих… на смелые эксперименты? Минуту назад он был весьма убедителен. Во всяком случае, Туолле не производил впечатления монарха, способного сиднем сидеть на таком богатстве, как вечность.

И они навеки остались по разные стороны. Будто рассказали ей грустную сказку о боге, что всеми силами старался полюбить человечество, но оно ему этого не позволило.

Потом, когда она вернулась домой, отец встретил ее на пороге и собственноручно вынул из седла. Она расплакалась, уткнувшись ему в грудь, и ничего не стала объяснять. Одною головною болью у Камилла д’Орбуа стало меньше, и на Марка он зла не затаил. Ну, во-первых, таить зло на кого бы то ни было, если это не связано с материальной выгодой, ему было попросту недосуг, а во-вторых, та таинственная личность в его глазах послужила превосходным оселком, на котором его любимая дочь отточила все свои наилучшие качества. В итоге все осталось ему, и лишь в свою очередь — ее будущему мужу, достойному человеку, к собственному громкому имени которого из всех дочерей д’Орбуа именно она присоединила родовое имя своего отца вместе с наследственным правом на его владения. Никто, таким образом, ничего не потерял.

Даже сама Агнес. Пришла весна, забурлившая вдоль дорог прозрачными талыми водами, и она уже не чувствовала себя несчастной. Конечно, в жизни ее потом случались потрясения, которые, собственно, и оставляют на ее пути свои памятные вехи, но они не были трагичны настолько, чтобы нанести ей незаживающие раны.

К тому же имелась у нее своя маленькая невинная тайна. Каждый год, в пору осенней охоты, жена и мать семейства, впоследствии весьма и весьма немолодая дама, сколь бы ни была она обременена хозяйственными хлопотами, Агнес д’Орбуа уделяла для верховой прогулки полностью один день. О, она в жизни никого не убила, смеялись ее мужчины. И впрямь. Но разве она ездила за этим?

Если бы кто увидел ее, решил бы, что мадам рехнулась. Она незаметно и каверзно отставала от охоты и ехала по тропкам тихим шагом, беседуя… ровно бы сама с собой, с невидимым кавалером, учтиво сопровождавшим ее, отставая на шаг. Так по крайней мере можно было судить по наклону и повороту ее головы, по направлению, куда она обращала слова. Вот странность, ни на одну из окрестных дам подобные верховые прогулки не действовали настолько благотворно: она возвращалась, скинув с плеч десятки лет, певучая, как малиновка.

— Ты гляди, отец, — шутили сыновья, — у нее шашни с эльфом.

9.05.1998 г.

Content

Наталия Ипатова
Сказка зимнего перекрестка

1. Маленькая мадемуазель

2. Великая битва на болотах

3. Не может быть!

4. Рыцарская дочь

5. Рыцарская дочь знает, что делает

6. У кого-то не было печали

7. Мечи и кони

8. Что они с вами сделали?

9. Ваши соображения, господа!

10. Попытка не пытка

Интерлюдия № 1

10. Попытка не пытка. Продолжение

11. Центурион форсирует события

12. Эта ночь!…

Интерлюдия № 2

12. Эта ночь. Продолжение

13. Странные вещи творятся в Золотом лесу

14. Что я могу сделать для тебя?

15. В Золотом лесу продолжают твориться странные вещи

16. Похоже, номер не пройдет

17. Есть версия!

Интерлюдия № 3

17. Есть версия. Продолжение

18. Живой свидетель

19. Пора принимать меры

20. Суета в контрасте с вечным

21. Сила начертанных слов

22. Для кого-то все только начнется