В. Пистоленко

Ласточка

Мать Юры Васильева работала на железной дороге обходчицей. Жили они в красном кирпичном домике у железнодорожного переезда, через который проходила большая грейдерная дорога. Кроме этого домика никакого жилья вокруг не было. Только вдали чуть виднелось село Петровки, куда Юра ходил в школу. Раньше у матери Юры хватало времени на все: она успевала просмотреть путь, встретить и проводить редкие на этой ветке поезда и делать все по дому, по хозяйству. Но с тех пор как началась война и мимо будки стали ежечасно мелькать поезда, работы на дороге прибавилось, и все дела по домашнему хозяйству легли на плечи Юры. Он кормил корову, убирал в сарае и вообще делал все то, чего не успевала сделать рано уходившая и поздно возвращавшаяся с работы мать. В школе занимался он в первую смену, и потому большинство домашних дел приходилось на вторую половину дня.

Мать понимала, что учиться в школе и заниматься хозяйством Юре трудновато.

— Тяжело тебе, сынок, — говорила она. — Боюсь, как бы в ученье не отстал. Но теперь плохая я тебе помощница — мне временно и второй участок дали, чуть-чуть обойдешь за день.

— Ты, мама, не беспокойся, я не отстану. Если хочешь — спроси в школе. У меня ведь только четверки и пятерки. А что трудно — так кому же сейчас легко. Наши ребята почти все и в школу ходят и в колхозе помогают. Да мне и совсем не трудно, я уже привык.

Однако вскоре произошло событие, которое наложило на плечи Юры новую заботу. Случилось это хмурым октябрьским днем.

В тот день, возвратившись из школы, Юра как обычно убрал в сарае, накормил и напоил Буренку, затопил печку и сел готовить уроки. Он уже решил задачи по арифметике и принялся за историю, как вдруг кто-то постучал в окно. Юра подошел. За окном стояла пожилая женщина с худым, почти черным от загара морщинистым лицом. Ее усталый вид и насквозь пропыленная одежда говорили, что женщина идет издалека, что прошла она уже много километров.

— Хлопчик, — обратилась она к Юре, — из старших есть кто-нибудь дома?

— Нет, — ответил он, — дома один я.

Женщина разочарованно кивнула головой, немного постояла молча.

— Смотри ты, беда какая. Что же теперь делать? — в раздумье произнесла она и не спеша пошла прочь.

Неподалеку от своего двора Юра увидел большой табун скота.

Это был не первый табун, проходивший мимо. По этой дороге прошло немало табунов, угоняемых колхозниками на Урал и в Сибирь от фашистских войск.

Юра увидел, что женщина направилась к табуну, и тут же сообразил, что наверное она-то и сопровождает эвакуированное стадо.

«Зачем она приходила к нам? — подумал Юра. — Может быть, хотела спросить, нельзя ли переночевать? А может, думала попросить хлеба? »

Не раздумывая долго, мальчик достал с полки пшеничный каравай, отрезал добрую половину и скрылся за дверью.

У табуна возле первой женщины стояла вторая, молодая. Ее вид тоже говорил об оставленном позади большом и трудном пути.

Еще издали Юра заметил, что они стояли возле чего-то черного, лежавшего на земле, а когда подошел ближе, увидел, что это была лошадь.

— Тетя, вы может хотели хлеба… купить? Так я вам принес.

Юра не смог сказать «попросить», потому что все эвакуированные, проезжавшие мимо будки, никогда не просили дать, а просили продать, хотя денег у них по какому-то неписаному правилу никто не брал.

— Принес хлеба? Спасибо, хлопчик, — сказала пожилая женщина и взяла из рук Юры протянутый хлеб, а он торопливо заговорил:

— Только денег не нужно. — И чтобы не вызвать возражений, еще быстрее сказал: — У нас есть хлеб, мука. Хватит.

Женщина посмотрела на Юру долгим внимательным взглядом, еще раз поблагодарила, и он заметил, как задумчивое, строгое лицо ее вдруг озарилось ласковой улыбкой.

— Спасибо, хлопчик. А мама не поругает, что без спросу?

— Нет, что вы! Прошлый раз она, наоборот, похвалила меня.

— А я, правду сказать, не за хлебом приходила, — сказала женщина. — У нас тут беда случилась. — И она молча показала на лежавшую лошадь.

Юра подошел ближе.

Это была чистая, без единого пятнышка или крапинки вороная лошадь. Она лежала, неуклюже разбросав тонкие ноги и вытянув шею. Большие черные глаза ее были полузакрыты.

Лошадь была так худа, что казалось, будто кожа присохла к ребрам. Она тяжело, с хрипом дышала, часто кашляла, и при каждом вдохе ребра приподнимались и резко обозначались провалы между ними.

— Что с ней? Почему это она так? — взволнованным голосом спросил Юра.

Пожилая женщина махнула рукой.

— Тут, хлопчик, если все рассказывать, — дня мало. Мы— колхозники из-под Воронежа. Наш колхоз «Новая жизнь» называется. Когда немцы подошли близко, правление решило отогнать скот в ваши края. Троих назначили: меня, Дашу вот и животновода — дедушку Игната. Мы думали было, что совсем ушли от немцев, а тут, неподалеку уж от Волги, ихний самолет стал бомбить, из пулемета обстреливать. Нашего дедушку убило. Табун весь разбежался. А Ласточка, — женщина кивнула в сторону лежавшей лошади, — ну нисколько не испугалась, стоит на месте, только ногами перебирает да ушами прядет. Когда налет окончился, Даша села на нее верхом и поехала табун собирать. Много пришлось ей в тот день проскакать на Ласточке! Табун собрали. Дедушку Игната надо хоронить. Мы и забыли про Ласточку. А она, видишь, горячая воды хватила — возле речки дело было. Ну и заболела. Кашлять стала. Неделя с тех пор прошла, а ее узнать нельзя. И случилось же такое дело! Наш председатель колхоза, товарищ Сергеев, сам партизанить остался, но когда провожал нас, строго наказывал: берегите коней. А мы вот как уберегли. Лечить бы надо Ласточку, а как будешь лечить в дороге? Табун вон — больше тысячи голов, не остановишь его из-за одной лошади. И на место скорее нужно, небо, вишь, нахмурилось, как бы дожди в дороге не прихватили. Эх, Даша, Даша, угробили мы с тобой лошадь.

— Тетя Феня, — взмолилась Даша, — я же не хотела этого.

— И не оправдывайся, обе мы одинаково виноваты. Загубили лошадь — и все.

Снова обращаясь к Юре, женщина продолжала рассказ:

— В дороге Ласточка отставать стала, но шла. А сейчас совсем легла, видно невмоготу стало. Как с ней быть? Что с ней делать?

— В колхоз отдать, в Петровки! Тут не больше трех километров. Они возьмут, — сказал Юра.

— Мы знаем, что возьмут — колхоз колхозу всегда поможет, да как туда доставить? Она с трудом поднимается и снова ложится. Я вот и приходила к вам, думала, нет ли кого из старших, хотела попросить у вас оставить ее дня на два, дать ей отдохнуть малость, и чтобы потом свели в колхоз.

— А к нам на двор она пройдет?

— Сюда-то как-нибудь доведем, тут совсем рядом.

— Давайте, ведите, — решительно сказал Юра. — Я сам буду за ней ухаживать, пока поднимется. Вы ведите Ласточку, а я пойду место приготовлю в дровянике.

— А домашние не будут тебя ругать? — спросила Даша.

— Нет, мама ничего не скажет. Я же оставлю ее ненадолго, пока немного поправится.

Юра помчался к себе на двор, открыл дровяник, разобрал в нем немного, постелил на полу соломы, как это делал для коровы, положил к стенке охапку свежего сена.

Пока он возился в дровянике, тетя Феня и Даша ввели во двор понуро опустившую голову Ласточку. Это была высокая лошадь, и Юра с беспокойством подумал, пройдет ли она в дверь дровяника. Но все обошлось благополучно. Ласточка, как только ввели ее в дровяник, легла.

— Тетя, а почему ее назвали Ласточкой? — спросил Юра.

— Уж очень она резвая была жеребенком, быстрая, как ласточка. За это ей и кличку такую дали, — ответила тетя Феня.

Когда уже собрались уходить из дровяника, Даша наклонилась над лошадью, погладила ее шею и прошептала:

— Ласточка, моя Ласточка.

Потом быстро поднялась и, не глядя ни на кого, зашагала со двора к табуну.

Юра понял, что Даше очень тяжело, что ей больно расставаться с лошадью.

Тетя Феня записала адрес Юры и Петровского колхоза, оставив, в свою очередь, адрес колхоза, куда направлялся табун. Уходя, она крепко пожала Юре руку, как взрослому, и сказав, что как только доберутся до места, она напишет ему, просила немедленно ответить, как здоровье Ласточки.

— Немцы все равно долго не удержатся, — сказала она. — А мы, когда будем вертаться домой, заберем Ласточку, если останется жива-здорова.

Через несколько минут дорога запылила: табун двинулся дальше.

Вечером, после ужина, когда уже собрались ложиться спать, Юра сказал матери:

— Мама, а у нас в дровянике лошадь.

— Какая лошадь? — удивилась мать. — Чья?

— Ласточка, — ответил Юра и рассказал обо всем происшедшем.

— Только знаешь, мама, что я думаю? Мы не отдадим ее в колхоз, там и так работы много, людей, говорят, не хватает, а Ласточка очень больная, лишний человек понадобится для ухода. Я сам буду за ней ухаживать. Знаешь, как будут рады тетя Феня и Даша, если она поправится?

— Нет, что ты, разве можно?! — ответила мать. — Тут одна вода замучает. — А потом — ведь ее кормить нужно. А взрослой лошади знаешь, сколько кормов требуется? Нашего сена и на пол зимы не хватит.

Она зажгла фонарь и вместе с Юрой пошла в дровяник. Ласточка по-прежнему лежала, вытянув шею. К сену и не прикоснулась. При свете фонаря худоба лошади казалась еще страшнее.

— Ее скоро не поднять, — сказала мать. — Такой худой лошади я никогда в жизни не видела. А кашляет, бедняжка, словно человек.

Возвратившись в дом, она согрела на примусе воды и понесла лошади.

— Попила немного. А пить-то, видно, очень ей хочется, ноздри горячие, огнем от них пышет, — сообщила она Юре, войдя в комнату.

Юра долго не мог заснуть. Перед его глазами появлялись то Ласточка, то тетя Феня с Дашей, то снова Ласточка.

Мальчик понимал, что мать сказала правду. Им действительно лошади не прокормить, потому что сена запасли только для коровы.

Рано утром Юра забежал в дровяник. Лошадь лежала, а сено оставалось нетронутым.

— Ты кушай, Ласточка, — сказал он, — поправляйся.

Словно отвечая на его ласку, она слегка приподняла голову и тихо заржала. Потом снова запрокинула голову, закрыла глаза и хотя Юра гладил ей шею, почесывал за ушами, оставалась безучастной.

— Что же у тебя болит, Ласточка? Где болит? — спрашивал ее мальчик. — Ты потерпи, мы сегодня на звене поговорим и что-нибудь придумаем. Вот одну тебя оставлять не хочется, а иначе нельзя — в школу нужно. Не обижайся, что остаешься одна, без присмотра.

Хотя по плану в юрином звене собрание намечалось не сегодня, а через день, Юра не стал ждать и объявил ребятам, чтобы остались после уроков на внеочередной звеньевой сбор.

В четвертом классе «а» в тот день было всего четыре урока. Когда прозвенел последний звонок и в классе остались только ребята второго звена, Юра, не теряя времени, приступил к делу.

— Оставил я звено затем, чтобы посоветоваться и решить, как быть в таком деле. Вчера мимо нашей будки колхозники из-под Воронежа гнали табун скота. Одна лошадь у них заболела. Итти никак не может. Упала и лежит. Здорово заболела, чуть дышит. Я ее у себя оставил, в дровянике. Худая-худая. И все стонет.

— Чудак, чему позавидовал, — скривив насмешливо губы, сказал Семен Половинкин. Он был своенравным, грубоватым мальчуганом, за что ему нередко доставалось и от Юры и от всего звена. Семен считал, что Юра всегда к нему придирается, и недолюбливал своего звеневожатого.

— Неправда, и вовсе я не позавидовал. Взял потому, что лошадь колхозная, погибнуть может, если не помочь. А кто поможет? У переезда только наша будка.

— Ну, взял, так взял и ухаживай себе на здоровье. А нам какое до этого дело? — сказал Семен.

— Как — какое дело? — воскликнул однопартник Юры Коля Серов. — Тебе всегда ни до чего дела нет. Не дослушаешь до конца и начинаешь… Давай, Юра, говори.

— Тут и говорить долго нечего. Лошадь погибнет, я забрал ее к себе и при этом подумал: хорошо, если бы все наше звено взяло шефство над Ласточкой. Но ты, Семен, не думай, что я просить буду: мол, не справлюсь, помогите! Не хотите и не нужно, один буду ухаживать. Пускай трудно одному будет — не испугаюсь.

— По-моему, — горячился Коля Серов, — нужно так сделать: кто не хочет участвовать в этом деле, пусть идет домой. А сидеть здесь и языком болтушку забалтывать нечего. Пускай отправляется Семен домой. Уходи, Половинкин.

Ребята зашумели, поддержали предложение Коли Серова, но Семен и не собирался уходить.

— Чего вы на меня напустились? — сидя за партой, отбивался он. — Слова сказать нельзя. А Юра пусть сразу говорит, не тянет.

В это время, не замеченная ребятами, в класс вошла старшая пионервожатая Оля. Она постояла немного у двери, прислушиваясь к спору, но, так и не поняв, из-за чего он разгорелся, попросила Юру рассказать, в чем дело. Юра в нескольких словах рассказал о Ласточке, о том, что звено с охотой согласилось ухаживать за больной лошадью и что возражает только один Семен Половинкин.

— А я не возражаю, — буркнул Семен.

— Как не возражаешь? — накинулся на него Коля Серов. — Не ты ли только что говорил: а нам, мол, какое дело?

Слово взяла старшая вожатая.

— Поступок Юры — благородный поступок, пионерский! Юра правильно понял свой долг. Кто они, эти люди, которые гнали табун? Колхозники, советские люди. Фашисты напали на их село, и они за тысячи километров погнали скот в наши края, чтобы спасти его. Не собственных коров погнали, а колхозный скот. Как думаешь, Семен, должны мы им помочь или нет?

— Конечно, должны, — ответил Семен.

— Так почему же ты против предложения Юры о шефстве над лошадью? — спросила Оля.

— Да я и не против, только на будку к Юре ходить далеко. Время зря тратить. В село бы нужно лошадь перевести. Ко мне во двор можно или на колхозную конюшню.

Но Юра запротестовал. Он сказал, что лошадь лежит почти без движения и сейчас нечего даже и говорить о ее переводе в село.

Порешили на том, что над больной лошадью будет шефствовать все второе звено.

— Давайте сейчас пойдем к Юре, поглядим лошадь, — предложил Сережа Ладыгин, черноглазый шустрый паренек.

— Нечего зря ноги топтать, — ответил Семен. — Думаешь, ей полегчает оттого, что ты поглядишь на нее? К ветеринару нужно сходить, а потом можно и на будку.

Вожатая Оля предложила пойти всем звеном к директору школы и посоветоваться с ним.

Николай Петрович (так звали директора) горячо одобрил решение ребят, но предупредил:

— Смотрите, ребята, не опозорьтесь. Слово пионера не должно расходиться с делом. Нужно будет приложить все усилия, но лошадь спасти.

Тут же в кабинете директора был составлен план дальнейших действий.

Прямо из школы ребята пошли в правление колхоза к председателю. Он внимательно выслушал их и похвалил:

— Правильно поступаете, ребята. Что касается кормов — поможем. В выходной день я велю подвезти сена. Кормов у нас с избытком.

— А вы дайте нам подводу, мы сами подвезем, — попросили ребята.

— Еще лучше, — ответил председатель. — Коли так — возьмите сена от ближних ометов. Только чтоб все было в порядке, аккуратно. А сейчас я пошлю с вами колхозного ветврача, пускай посмотрит вашу Ласточку. Животному, ребята, что и человеку, уход и лечение нужны.

Взяв записку председателя, все звено направилось к Ивану Матвеевичу, ветеринарному врачу, и вместе с ним к Юре.

Осмотр Ласточки был недолгим. Иван Матвеевич выслушал ее, измерил температуру, вздохнул.

— Положение, ребятки, тяжелое. Не скажу — безнадежное, но опасное. Крупозное воспаление легких. Болезнь серьезная, не все лошади от нее выздоравливают. Однако будем надеяться. Многое зависит от ухода. А потом — она еще молодая лошадь, организм не изношен, ему легче бороться с болезнью.

Он дал Юре белые порошки, рассказал, как разводить их и когда поить лошадь.

— А пить она будет? — справился Юра.

— Пить будет. У нее высокая температура, жажда мучит. Вы ей почаще пить давайте. Вода должна быть и не горячей, и не холодной, чуть тепленькой, комнатной. Завтра я снова наведаюсь. Такое состояние, как у нее, долго не может длиться.

Вышли из дровяника.

На дворе наступили сумерки. С хмурившегося несколько дней подряд неба начал сеять мелкий дождь.

— Ну, ребята, пошли, пока дождик маленький, — сказал Иван Матвеевич. — Теперь его не переждешь: на неделю, а то и на две зарядил. Осень пришла. Никуда от дождей не денешься.

— Юра, я у тебя сегодня остаться хочу, вместе будем к Ласточке ходить, — сказал Коля Серов. — Пускай мое дежурство будет первым. Ладно?

— Оставайся, — обрадованно ответил Юра. Но тут же спохватился. — А дома как? Ведь твоя мама не знает, что ты у меня заночуешь. Беспокоиться будет.

— Ребята забегут, скажут маме. Зайдешь, Семен?

— Ну что ж? Зайду, — ответил Семен, но, подумав, добавил:

— А ты, Серов, не дурак: не хочешь по дождю назад шлепать и напросился в дежурные. Этак и я согласился бы остаться сегодня.

Щеки Коли закраснелись:

— Я не из-за дождя, честное пионерское не из-за дождя, — быстро-быстро заговорил он. — Мне просто стало жалко лошадь. — и все. Я может и завтра приду. Пускай будет дождь, а я все равно приду.

— Стараться-то больно не из-за чего, это же не конь, а шкура одна, — сквозь зубы протянул Семен.

Тут произошло нечто неожиданное. Маленький Коля коршуном налетел на рослого Семена Половинкина и зачастил своими небольшими кулаками по его телогрейке. Семен сначала опешил, откачнулся назад, потом засопел и молча ринулся на Серова, и если бы в этот момент не вмешались Иван Матвеевич и остальные ребята, — быть бы большой потасовке.

— Эх вы, за такое хорошее дело беретесь, а драку затеяли, — с упреком сказал Иван Матвеевич. О-очень хорошо, о-очень похвально.

Слова Ивина Матвеевича пристыдили драчунов.

— А я его трогал? — сказал Семен. — Я не задевал, он первый кинулся.

— А ты словно камень: никакого чувства у тебя нет. Лошадь чуть жива, а он — шкура одна, — защищался Коля.

— Ну, — сказал Иван Матвеевич, — хватит разговоров. Поняли, что нехорошо поступили, оба по-своему виноваты, — и нечего долго об этом распространяться. Идти нужно. Вечер на дворе.

Все направились к воротам.

— Коля, ты тоже уходишь? — спросил Юра.

Коля молча кивнул головой.

— Почему?

— Мама же не знает, а Семен не зайдет.

Семен резко обернулся и в упор посмотрел на Колю:

— Ты не плети чего не надо. Поругались — одно, а дело — другое. Сказал — зайду, значит зайду. Не какой-нибудь…

Семен так же быстро отвернулся и пошел за ворота. Коля остался.

… На столе Юра нашел записку матери. Она писала, что уехала на разъезд на партийное собрание и что ночью ее подвезут на дрезине.

Ребята начали хозяйничать. Скоро в печке горел уголь, и в комнате вкусно запахло жареным картофелем. Возле сковородки на плите стояла большая кастрюля, в ней грелась для Ласточки вода.

Перед ужином приятели наведались в дровяник.

Ласточка, закрыв глаза, лежала на другом боку. На их приход она не обратила внимания, и только когда к самому её рту поднесли ведро с водой, она шевельнула ноздрями и потянулась к питью.

— Пьет, — тихонько, словно боясь, чтобы не услышала лошадь, сказал Коля. — Лекарство ей поможет.

Ласточка снова закрыла глаза.

Ребята наскоро поужинали и сели у лампы за уроки.

Юра внимательно следил за часами и всякий раз, когда минутная стрелка останавливалась на двенадцати, поднимался из-за стола и оба шли к лошади.

Пробило одиннадцать.

Высыпав в воду порошок, ребята зажгли фонарь и пошли к лошади.

То, что они увидели, заставило обоих вздрогнуть.

Ласточка лежала, неестественно запрокинув голову. Рот был полуоткрыт. Вместо дыхания слышался прерывистый хрип со свистом. При дыхании она вся сотрясалась, вздрагивала.

Юра поспешно пододвинул ведро с питьем.

— Не пьет, — сказал он растерянно, — ей плохо.

Коля молча кивнул головой. Потом вдруг решительно потянулся к ведру.

— Юра, давай зальем.

— Зачем? — спросил Юра.

— Ведь это ж лекарство, а вдруг оно хоть немного поможет.

— А если захлебнется? — спросил Юра.

— Не захлебнется. Я видел — дедушка телке заливал. Приподнимай ей голову, а я буду лить.

Лошадь почти не сопротивлялась. Коля ловко вдвинул ей в рот край ведра и начал лить. Ласточка пыталась освободить голову.

— Держи крепче! — крикнул Коля.

В горле лошади заклокотало, забулькало, и она сделала несколько глотков. Много жидкости вытекло на пол, но часть ее Ласточка все же проглотила.

Юра бережно опустил ее голову, предварительно пододвинув под нее ногой клочок сена.

Ласточке с каждым мгновением, видимо, становилось труднее. Хрипы стали непрерывными, она начала стонать тихо, протяжно.

Ребята молча стояли над ней, не зная, что бы еще сделать, чтобы помочь ей.

— Ей очень плохо, — прошептал Коля.

Юра кивнул головой.

— Она наверное… помрет, — так же тихо произнес Коля

Юра вдруг встрепенулся.

— Не болтай чего не следует, — почти крикнул он. — Нужно что-то делать, а мы стоим.

Коля посмотрел на Юру вопросительно, словно ожидая его распоряжений.

— Нужно за врачом бежать.

— Так на улице же ночь. И дождь, — несмело ответил Коля.

— Ну и что ж?! Я побегу, а ты останешься. Ладно?

Но Коля молчал, опустив глаза, и Юра по его виду понял — не останется.

— Ну ты иди, а я останусь. Только решай скорее.

— Давай вдвоем, — ответил Коля, стыдясь своей трусости.

Вбежать в дом, накинуть на плечи пальто и выскочить за ворота было делом нескольких мгновений.

Ночь стояла темная, а дождь шел такой сильный, что казалось, будто кто-то непрерывно льет воду из ведра.

Пока шли по грейдеру, грязи почти не замечали, но как только свернули на проселок, идти сразу же стало труднее. Сапоги глубоко уходили в раскисшую землю.

Вскоре оба промокли насквозь.

Если сначала они бежали, а потом быстро шли, то сейчас еле-еле брели, с трудом передвигая уставшие ноги.

Расстояние от будки до Петровок всегда казалось Юре совсем незначительным, и он уверял товарищей, что даже в зимнее время, когда в степи разгуливает вьюга и заметает дорогу сугробами, он эти три километра проходит за полчаса.

Но теперь ему казалось, будто прошло много-много часов, а Петровок все еще не было.

Сначала они шагали рядом, потом более слабый Коля начал отставать, плестись позади. Юра тоже устал. Ему хотелось отдохнуть, присесть хотя бы прямо в грязь и посидеть несколько минут, но он все время видел перед собой запрокинутую голову Ласточки и шагал, шагал…

Время от времени он окликал Колю и пытался подбодрить его.

Наконец, Юра остановился. К нему подошел Коля.

— Мы, наверное, маленько сбились с дороги, — сказал Юра.

Помолчали.

— Нужно было идти по шпалам, а мы степью пошли. Так всю ночь проплутать можно, — сказал Коля.

В его голосе Юра услышал беспокойство. Он и сам уже об этом подумал, и ему казалось, что сейчас он не знает, в каком направлении находится его дом и с какой стороны Петровки.

— Давай возьмем влево, — предложил он Коле, — все равно к железной дороге выйдем, а там не собьешься.

В это время до их слуха сквозь однообразный шум дождя донесся знакомый гул идущего поезда. Он быстро нарастал, и вот почти рядом, сверкая огнями, промчался пассажирский экспресс.

Ребята были в нескольких шагах от железной дороги.

Когда мальчики поднялись на железнодорожную насыпь, сквозь дождевую пелену они увидели тусклые огни села.

— Петровки! — радостно крикнул Коля и первым зашагал по шпалам.

В домике Ивана Матвеевича горел огонь. Сквозь незанавешенное окно ребята увидели, что врач сидит у стола, склонившись над книгой.

— Читает, — прошептал Коля и тут же добавил: — а если не пойдет?

— Почему не пойдет? — в тон ему шепотом ответил Юра.

— Ночь. И дождь льет. А Иван Матвеевич уже старый. Он ведь и так пешком на будку приходил. Устал, наверное.

— А я думаю, пойдет. Не такой он человек, — возразил Юра. — Мы же не по пустякам, а по делу. Давай стучать.

— Не заругается? — спросил Коля, немного отступая от окна.

Юра рассердился на товарища.

— По-твоему, назад нужно вернуться?! Да? Шли, шли и бестолку. Раз взялись — нужно до конца довести дело.

Юра постучал в дверь, сначала тихонько, потом сильнее. В сенях послышались шаги, затем звякнула щеколда, дверь раскрылась, и на пороге показался Иван Матвеевич. Выйдя из светлой комнаты, он ничего не различал в темноте и, чуть наклонив голову, всматривался, стараясь разглядеть того, кто стучал.

— Кто здесь? — спросил Иван Матвеевич.

— Это мы, — ответил Коля: — Юра Васильев и Коля Серов, с будки, от Ласточки.

— С будки? — удивился Иван Матвеевич и тут же торопливо добавил: — входите же, входите быстрее, дождь-то вон какой льет.

Вслед за Иваном Матвеевичем ребята вошли в ярко освещенную комнату.

— Так в чем у вас дело? Что случилось? — спросил Иван Матвеевич.

Юра только раскрыл рот, чтобы рассказать, зачем они пришли, как Иван Матвеевич, окинув их взглядом, — всплеснул руками и вскрикнул:

— Да ведь вы совсем мокрые! Сейчас же раздевайтесь, снимайте с себя все. Я дам вам что-нибудь сухое.

— Мы не замерзли, — начал было Юра, но Иван Матвеевич строго глянул на него и прикрикнул:

— У меня не разговаривать, сейчас же раздевайтесь!

Он побежал в соседнюю комнату и через несколько минут вернулся оттуда со стопкой одежды в руках.

— Вот вам, переодевайтесь. Ничего, что не по росту, зато сухое.

Переодеваясь, Юра рассказал Ивану Матвеевичу, почему и зачем они пришли.

Иван Матвеевич не стал много расспрашивать. Он с первого же слова ребят понял, в чем дело, торопливо оделся, запряг свою лошадку, усадил ребят в тарантас, накрыл их брезентовым плащом и выехал со двора.

Когда приехали на место, все заметили, что сквозь дверные щели дровяника на лужи во дворе падают полоски света.

В дровянике была мать Юры.

— Молодцы, — с суровой укоризной встретила она ребят. — Если уж взялись ухаживать за больным животным, так нужно ухаживать. А вы ведь одну ее бросили. Она, бедная, задрожала вся, когда я ей воды подала.

— Не ругайся, Савельевна, — сказал Иван Матвеевич. — Они похвалы заслуживают. Ругать их не за что.

Юра тормошил мать:

— Она пила? А? Пила? Иван Матвеевич, Ласточка пила!

— Если пила, — сказал Иван Матвеевич, — не все еще потеряно. У нее, видимо, был кризис. Хорошо, что вы насильно влили ей лекарство, оно безусловно принесло свою пользу.

Ласточка лежала в прежнем положении, но уже не дрожала и время от времени пыталась приподнять голову.

Иван Матвеевич снова внимательно осмотрел ее и выслушал. Потом размешал в воде белый порошок и всю эту смесь насильно влил в рот Ласточке.

Он пробыл возле лошади больше часа, а когда собрался уезжать, сказал ребятам:

— Ну, герои, кажется, самое страшное миновало. Во всяком случае — надежды терять нельзя.

На следующий день, несмотря на дождь, Ласточку приходили проведать многие ребята даже из других классов.

Юрино звено написало письмо тете Фене и Даше. Показали его Ивану Матвеевичу. Он внимательно прочитал и дописал: «Ласточка осталась жива благодаря ребятам». И подписался: «Врач Тимин».

В выходной день ребята привезли фургон сена. Потом еще и еще.

Юра составил расписание дежурств. Каждый день, после занятий, с ним приходил кто-нибудь из ребят, помогал ему убирать в дровянике и дежурил возле лошади.

Иван Матвеевич проведывал Ласточку через день и всякий раз, осмотрев лошадь, сокрушенно покачивал головой и говорил:

— Загнать такую лошадь! Да ведь ей цены нет. Ухаживайте, ребята, хорошенько. Болезнь у нее тяжелая, но выходить можно.

Мальчики старательно делали все, что приказывал врач. Ласточка стала понемногу есть. Она уже начала подниматься на ноги, но по-прежнему кашляла и внешним своим видом все еще напоминала скелет, обтянутый кожей. Стояла обычно понуро опустив голову.

Вскоре пришло письмо от тети Фени и Даши. Обе они благодарили ребят и просили приласкать за них Ласточку. Ребята ответили. Так завязалась между ними оживленная переписка.

Прошла дождливая осень, наступила долгая зима

Нередко зимой в выходной день к Юре собиралось все звено, и каждый из ребят считал своим долгом принести Ласточке какой-нибудь гостинец: ломоть хлеба или даже кусочек праздничного пирога. Она привыкла к этим подаркам и с удовольствием принимала их. Однажды кто-то принес даже комочек сахару. Ласточка взяла его и, видимо, не без наслаждения съела. Присутствовавший при этом Иван Матвеевич погрозил ей пальцем и сказал:

— Видишь, как они о тебе заботятся? Нужно немного и совесть знать.

Потом подумал и добавил:

— Посмотрим еще, что весной будет.

В мае, когда появилась свежая и сочная трава, Ласточка стала быстро поправляться.

Куда девались ее понурый вид, неповоротливость. Она вскоре превратилась в стройную, красивую лошадь, с блестящей, почти черной шерстью, с изогнутой по-лебединому шеей.

Ребята достали для нее упряжь и попробовали запрягать.

Ласточка легко и быстро мчалась по степной дороге, но скоро уставала и тут же после езды ложилась.

Врач посоветовал не увлекаться частыми и длительными поездками, но и не рекомендовал давать лошади застаиваться. По его совету Юра каждое утро садился верхом и «проминал» Ласточку. Проминать ее было нелегко. Она оказалась горячей лошадью и всегда пыталась мчаться во весь опор Юре с большим трудом удавалось удержать ее на тихой рыси. Особенно горячилась Ласточка, когда видела впереди себя другую лошадь. Тогда она старалась во что бы то ни стало обогнать ее, и удержать в этом порыве Ласточку было почти невозможно.

К концу лета она настолько поправилась, что на ней начали работать: подвозили к школе во время ремонта глину, песок, возили на школьный двор топливо. Правда, старались ее не перегружать, за этим следил лично директор школы, да ребята и сами никому бы не дали в обиду свою любимицу.

Однажды на школьный двор пришел колхозный животновод. Ребята как раз привезли с опытного участка картофель.

— Пришел поглядеть на вашу лошадь, — сказал он. — Слышал, что очень стройная да красивая.

Ребята бросили свою работу, окружили животновода и наперебой стали расхваливать Ласточку. Один говорил, что она послушная, как ребенок, другой — работящая, третий, что у нее глаза умные, совсем как у человека, что она понимает каждое слово и только говорить не может. Им всем хотелось, чтобы дедушка Егор — так звали животновода — по достоинству оценил Ласточку. В Петровках все знали, что он, как никто, разбирался в лошадях и что его похвала стоит многого.

Старик внимательно осматривал и ощупывал лошадь со всех сторон, измерял длину ноги от копыта до коленного сустава, причем проделывал все это молча, без единого слова.

— Кто из вас за старшего, за хозяина возле лошади? — спросил дедушка Егор.

— Пока не заберут ее в колхоз, — сказал Юра, — хозяином считается школа, директор школы. Он нам все распоряжения дает.

— Ну, а конюшит кто, вроде как за старшего конюха?

— Все наше звено за ней ухаживает, — ответил Юра.

— И совсем не так, зачем неправду говоришь, — вмешался Семен Половинкин. — Юра у нас главный конюх, а мы все помогаем.

На крыльце школы показался директор. Увидев дедушку Егора, он направился к нему.

— Посмотрел, Егор Иванович, нашу лошадку? — спросил он.

— Посмотрел, — ответил животновод.

— Ну и как она?

Взоры всех ребят устремились на животновода. А он медлил с ответом, словно не решаясь сказать или обдумывая, как лучше сказать им что-то неприятное.

— Посмотрел вашу лошадь, посмотрел. И вот что скажу…

Он быстрым и решительным взглядом окинул столпившихся мальчиков.

— Это настоящая, думаю, что не ошибаюсь, чистокровная рысачка. Рысачка воронежских кровей. Не лошадь, а богатство. Благородный конь. Молодцы, ребята, что выходили. Ей бы, матушке, разве картошку да глину возить? На скачках, на бегах ее место, на племенной ферме.

— Выходит, на ней работать нельзя? — спросил Юра.

— Ну, почему нельзя? Теперь ей, пожалуй, только и осталось, что работать. Как-никак — переболела лошадь. Это, наверное, отразилось на ней.

Слова старого животновода опечалили ребят. Им очень хотелось, чтобы Ласточка стала самой лучшей лошадью. Они немало слышали рассказов о чистокровных рысаках и мечтали, если не прокатиться на них, то хотя бы вблизи увидеть такую лошадь. И вдруг их Ласточка — рысак, но рысак, который бегать уже не может.

У Семена Половинкина отец был колхозным бригадиром. Как-то днем, проезжая верхом к отцу в бригаду, Семен завернул на будку к Юре. Под ним был молодой жеребчик Резвый, один из самых быстрых в бригаде.

Семен постучал в окно, не слезая с лошади, и, увидев Юру, поманил его к себе. Когда Юра вышел, Семен, словно заговорщик, молча оглянулся вокруг и таинственно прошептал:

— Давай попробуем. А?

Хотя и не было сказано, что именно предлагает «попробовать» Семен, Юра его прекрасно понял.

— Нет, — ответил он, — а вдруг опять с ней что-нибудь случится.

— А что с ней случится? Вон какая она налитая. Скажи, что просто боишься за нее.

— Чего же это мне бояться?

— Будто не понимаешь? А вдруг да не выдержит перед Резвым. Нахвалить-то ее нахвалили, а может еще и не за что.

Семен пренебрежительно улыбнулся и говорил, почти не глядя на Юру. Слова Семена и его улыбка возмутили Юру, ему захотелось поругаться с Семеном, но он сдержался и спокойно ответил:

— Кто же это нахваливал Ласточку? Лошадь как лошадь. И говорить зря нечего.

— Значит, не будешь скакать?

— А зачем я буду на ней скакать? Она не из скаковых, а из рысистых, — ответил Юра.

— Ну и мы давай их в рысь пустим, — настаивал Семен.

— Сказал — не буду, значит не буду, — решительно ответил Юра и хотел уйти домой, но Семен ловко спрыгнул с лошади и схватил его за руку.

— Юрка! Ну, будь другом, — неожиданным для Юры, просящим голосом заговорил Семен. — Ведь мне жалко ее — рысистой породы и не может бегать. Давай попробуем, «а! Ничего с ней не случится, — мы немного, чуть-чуть порысим, вон до того куста. Только попробуем. Может, и неправду говорил дед Егор. Ты знаешь, мне сегодня всю ночь кони снились. Тысячи коней. И Ласточка всех обгоняет. Давай, а? Даю тебе честное слово: если Резвый обойдет Ласточку, я никому, понимаешь, никому ничего не скажу.

Юра никогда не видел Семена таким возбужденным. Он понял, что Семён беспокоится о славе Ласточки и что в его просьбе — пустить Ласточку бежать с Резвым — нет злого умысла. Ему и самому не раз приходила в голову мысль, высказанная сейчас Семеном, мысль о том, что, возможно, дедушка Егор ошибся.

Юра колебался.

А Семен продолжал уговаривать:

— Понимаешь? Может, мы для нее доброе дело сделаем… Мы же не на десять километров пустим, а малость одну.

— Немного ехать — ничего не узнаешь, — ответил Юра.

— Как не узнаешь? Сразу увидим, кто обгонять будет.

Юра долго еще не соглашался, но возражения его становились все менее решительными и твердыми, а желание обогнать Резвого быстро возросло.

Наконец, он не выдержал, побежал во двор и через минуту выехал из ворот на Ласточке.

— Только давай, Семен, не подводить и скакать лишь вон, до того куста. Кто первый придет, — поворачивай назад.

Они выехали на дорогу, встали, насколько было возможно, рядом, и Семен скомандовал:

— Раз, два, три!

Обе лошади рванулись вперед. Юра увидел, как Резвый, скакнув, сразу же на полкорпуса обогнал Ласточку. Не придавая этому большого значения, Юра толкнул каблуками к бока лошади. И в то же мгновение ветер засвистал в его ушах, с головы слетела фуражка. Юра уже не думал ни о Резвом, оставшемся позади, ни о том, что в любую минуту мог свалиться на землю, — он круто натянул повод и старался остановить лошадь, промчавшуюся мимо куста. Но чей сильнее натягивал он повод, тем быстрее неслась вперед Ласточка. И вдруг, чувствуя, что он сползает и сваливается на землю, Юра опустил повод и обеими руками ухватился за гриву. Но это оказалось излишним — лошадь резко замедлила бег и остановилась. Юра сполз на землю. К нему скакал отставший Семен.

— Юрка, друг! — кричал он издали. — Ведь она ж как молния. Так рванулась мимо меня, я чуть не ослеп. Вот лошадь! Давайте будем звать ее не Ласточкой, а Молнией.

Ребята осмотрели Ласточку со всех сторон. Бока ее часто поднимались и опускались. Но не было заметно, что она сильно устала. Наоборот, она стояла, гордо подняв голову, глаза ее блестели, и ребятам казалось, что она улыбается: мол, не подвела я вас.

Юра похлопал ее по шее, и она чуть влажной губой коснулась его лица.

Слух о том, что Ласточка обогнала Резвого — «как щенка», дошел и до деда Егора. Он нимало не удивился и сказал:

— Резвый — что? Рабочая лошадь. Обогнать его совсем не мудрено. Видать, порча у нее проходит. Она еще может взять свое. Только вы ее в галоп не пускайте. Ни-ни, пусть приучается к рыси, она на рыси себя показать может.

После этого случая ребята еще внимательнее стали ухаживать за Ласточкой. Самым частым посетителем будки сделался Семен Половинкин.

Дедушка Егор дал Юре небольшую книжечку — инструкцию об уходе за племенными лошадьми, и для Ласточки был введен строгий режим. Кроме всего прочего по этому режиму полагалось каждый день устраивать для лошади проминку.

Проминали ее по очереди все ребята звена. Иногда это устраивалось возле школы, а не у переезда, и тогда собиралось немало людей, не только школьники, но и пожилые колхозники… Все единодушно восхищались легкостью и быстротой бега Ласточки. А бегала она действительно легко и красиво и когда устремлялась вперед, то казалось, что ноги ее не касаются земли, а вся она, вытянувшись, будто летит по воздуху.

Вскоре добрая слава настолько укрепилась за Ласточкой, что если колхозные конюхи говорили о хорошей лошади, то обязательно сравнивали ее бег с бегом Ласточки.

Дальнейшие события, может быть, развернулись бы по-иному, если бы не произошло одного случая.

Как-то зимой, во время каникул, директору школы нужно было съездить в районное село Екатериновку, километров за двадцать пять от Петровок. На такое большое расстояние править лошадью всегда брали Юру, потому что Ласточка, видимо считая его своим хозяином, очень хорошо понимала и подчинялась всем требованиям Юры. Поскольку в школе не было своего выезда, сани всегда брали в колхозе. Обычно это были розвальни, но на этот раз председатель уступил свои легкие санки.

Ласточка с места взяла крупной рысью, но Юра попридержал ее и перевел на мелкую. Только в степи, где снежная дорога была хорошо накатана, Юра натянул вожжи, и Ласточка пошла быстрее…

В обратный путь из Екатериновки выехали перед вечером. Было тихо. На дорогу медленно ложились редкие крупные хлопья снега.

Директор окинул взглядом сероватое небо и сказал:

— А ведь нас может буранчик прихватить.

И он рассказал, как однажды по дороге из Екатериновки попал в метель. Потом разговор перешел на «Капитанскую дочку» Пушкина. Директор сказал, что никто из писателей так ярко не описал оренбургский буран, как Пушкин.

Закутавшись в тулупы, оба седока увлеклись разговором, не обращая внимания на Ласточку, чуть трусившую по дороге. Не заметили они и того, как красивая серая лошадь, впряженная в легкие санки, быстро настигла их. Они увидели это лишь тогда, когда лошадь, обгоняя, промчалась справа по цельному снегу, выскочила впереди на дорогу и понеслась, заметно удаляясь.

— Вот это рысак, — сказал Юра. — Чей такой? Вы не знаете, Николай Петрович?

Но Николай Петрович не успел ответить. Ласточка вдруг встрепенулась, уши ее, словно две острые стрелки, скакнули вверх, она сделалась чуть пониже и, вытянувшись в длину, помчалась по дороге.

— Пусть немного промнется, — сказал директор.

Юра молча кивнул головой и натянул вожжи. Он уперся ногами в передок, а спина его прижалась к расписной спинке санок. И гикнул.

— Держитесь! — крикнул он директору, — чтобы не вывалиться.

За санями взметнулось облако снежной пыли.

Юра почувствовал, как сильно и учащенно забилось его сердце, но волнение охватило мальчика не оттого, что он боялся быстрой езды. Нет! В сером рысаке он угадал достойного соперника для своей любимицы и пустил Ласточку на полную рысь. И теперь он был охвачен одним желанием, чтобы она вышла победительницей.

Сначала казалось, что расстояние между обеими лошадьми остается неизменным. Но от секунды к секунде бег Ласточки убыстрялся, и вскоре стало совершенно очевидным, что серому не уйти. Вот он ближе, уже хорошо видна его красивая голова… Еще несколько мгновений, и Ласточка, взяв чуть вправо, пошла рядом с серым, стала понемногу обгонять его и, наконец, подалась влево, на дорогу, сбивая серого с рыси, и помчалась дальше, кося назад черным глазом.

Но серый рысак не хотел так легко уступить первенство. Его седок, в черной барашковой ушанке и меховой бекеше, тоже натянул покруче вожжи, и серый пошел вслед за Ласточкой.

Головокружительно-быстрая езда продолжалась всего несколько минут, но Юре казалось, что прошло уже много-много времени.

Серому так и не удалось обогнать Ласточку. Он долго бежал рядом, и хозяин его, видимо поняв, что все дальнейшие старания бесполезны, закричал:

— Остановись! Остановись! — и первым свернул с дороги в снег.

Юра сделал то же.

Хозяин серого выпрыгнул из саней.

— Чей такой рысак?

— А что? — спросил директор школы. — Нравится?

Юра не стал слушать их разговора. Он торопливо скинул тулуп и бросился к Ласточке.

— Ласточка, касатка, — говорил он в радостном волнении и ласково проводил по лоснящейся шее горячей ладонью.

К нему подошел хозяин серого. Он строгим взглядом окинул Ласточку и похлопал Юру по плечу.

— Хвалю, хорошего коня выходил, так и ребятам своим скажи. А теперь — скорее садись и поезжайте: горячему коню нельзя долго стоять.

— Езжайте впереди, — предложил Юра.

— Нет, — ответил тот улыбнувшись: — по закону первое место — победителю.

Вскоре серый свернул на одну из боковых дорог и скрылся из виду.

— Ты знаешь, кто это был? — спросил Юру Николай Петрович.

— Нет, не знаю.

— И я не знал. Это директор Черенковского племенного совхоза из соседнего района. Он сказал, что Ласточка состязалась с лучшим их рысаком — Алмазом.

У школы Юра кое-кому рассказал о случившемся. А часа через два все Петровки знали о событии. Оказалось, что об Алмазе, как рысаке, получившем на бегах несколько призов, в колхозе слышали очень многие.

На другой день спозаранку все звено Юры собралось к будке. Излюбленным местечком ребят был дровяник, давно превращенный в конюшню для Ласточки.

Ребята несколько раз заставляли Юру рассказывать о вчерашнем состязании, и он всякий раз вносил в свое повествование новые подробности, особенно подчеркивая, что серый значительно выше и крупнее Ласточки и, наверное, на несколько лет старше.

— Да вот он, смотрите! — вскрикнул Юра, увидев в раскрытую дверь въезжавшие во двор сани. В них сидели знакомый уже нам директор племхоза и Николай Петрович.

Ребята вышли навстречу, поздоровались.

— Ну-ка, — сказал директор племхоза, — показывайте своего горбунка.

— Она у нас не горбунок, а Ласточка.

— Ласточка-то Ласточка, а бегает, как конек-горбунок. Слышали такую сказку? — спросил директор племхоза и направился к дровянику.

Он очень внимательно осмотрел Ласточку.

— Добрая лошадь. Рысак чистых кровей. Знаете, ребята, зачем я к вам приехал? Не знаете? Хочу забрать к себе вашу Ласточку.

— Забрать Ласточку? Не дадим! Пускай что угодно, не дадим никому.

Ребята зашумели, заговорили наперебой, то-и-дело посматривая на Николая Петровича, словно прося у него поддержки. Но тот молчал.

— Да вы не подумайте, что я хочу совсем забрать, навсегда. Нет. Летом в областном городе на ипподроме будут конские бега и скачки. Мы подготовим ее и со своими лошадьми отправим на состязания. Такую лошадь обязательно нужно показать людям. Я уверяю, что без приза она не вернется.

— А мы сами ее подготовим, горячо возразил Юра.

— Правильно, мы сами, — подхватили ребята.

— У вас ничего не получится, — сказал директор племхоза.

— Нет, получится, получится, — настаивал Юра.

— У вас же нет ни сбруи, ни тележки, а ведь нужна специальная тележка. У вас нет тренера.

— А вы помогите нам, — сказал Семен Половинкин.

Директор, чуть заметно улыбнувшись, глянул на Николая

Петровича:

— Ну, а ваше мнение, Николай Петрович? Что вы скажете?

— Свое мнение, товарищ Петров, я решил высказать последним умышленно. Мне не хотелось навязывать его ребятам. Ведь вся школа, весь колхоз знают, что Ласточка им досталась не легко. В общем я сейчас еще раз убедился, как горячо они привязаны к ней. С ребятами я полностью согласен. И будь на вашем месте, все бы сделал, чтобы поддержать их, помочь подготовить лошадь.

Директор племхоза решительно махнул рукой.

— Ладно, ребята, — сказал он, — за то, что вы любите коня, дорожите им, хорошо ухаживаете, обещаю помочь. Но подготовить лошадь к бегам — дело нелегкое. Я пришлю вам на помощь тренера, да и сам буду следить за вашей работой. А теперь вот что. Тебе, — он обратился к Юре, — придется вместе со мной уехать в племхоз. У нас открылись краткосрочные курсы наездников. Сейчас в школе каникулы, недельку позанимаешься, а там видно будет. Согласен?

— Нужно маму спросить, — ответил Юра.

Пошли в дом.

Мать сначала наотрез отказала.

— Я без Юры буду как без рук, он же у меня все хозяйство ведет.

Тогда вступились ребята. Они уверяли, что установят дежурства и будут ухаживать не только за коровой и Ласточкой, но делать все, что делал Юра.

Ее уговаривали так горячо, что в конце концов она дала свое согласие на отъезд Юры.

Первым остался дежурить Семен.

А Юра в тот же день сидел уже за партой, только не в школе, а на курсах племхоза.

Ранней весной он получил от тети Фени письмо. Она писала:

«Красная Армия далеко отогнала немцев от наших краев, и мы скоро погоним скот в свой родной колхоз. Но у нас теперь другой маршрут, намного прямее, и за Ласточкой зайти не удастся. Если вам трудно самим ухаживать за ней, — сведите в колхоз, такое распоряжение есть от нашего председателя. А как будет дальше, решим на месте и напишем из дому. Сюда больше не пишите. Шлите письма в наш колхоз».

Когда сошли талые воды и немного подсохла дорога, из племхоза прислали для Ласточки сбрую и легкую тележку на двух колесах с резиновыми шинами. Юра видел такую тележку в племхозе и ничего странного в ней не находил, но ребята долго осматривали ее и все охали да ахали. Их поражало, что у тележки колеса как у велосипеда, что оглобли длинные и не совсем прямые — на концах отогнуты в стороны. Но больше всего поражал вес тележки — каждый из ребят мог поднять ее над своей головой.

И сбруя и тележка выглядели далеко не новыми, они уже немало послужили на своем веку. Но ребята были несказанно рады и им: как-никак, а настоящие…

На первой тренировке присутствовал тренер из племхоза. Он показал, как нужно запрягать лошадь перед пробегом, как сидеть в тележке, как «разговаривать» с лошадью при помощи вожжей. После первого выезда Юры он похвалил его:

— Хватка у тебя есть, можешь стать настоящим наездником.

Вскоре для школьников наступили горячие дни. Подошла последняя четверть, а за ней близились переводные испытания. Юра и его товарищи учились уже в шестом классе. Нужно было готовить уроки, повторять пройденный за год материал и в то же время систематически заниматься тренировкой Ласточки. Особенно доставалось Юре, так как тренировку вел он один. Но как ни было трудно, — переводные испытания прошли благополучно. Наступили летние каникулы.

Друзья Юры все реже наведывались к нему, так как в колхозе шли полевые работы и нужно было помогать старшим.

Ласточка чувствовала себя превосходно. Юра с каждым днем замечал, что бег у лошади становился не только плавнее, но и быстрее. Наибольших хлопот доставляло то обстоятельство, что Ласточка никак не могла отвыкнуть от галопа. Неоднократно случалось, что тренировка уже подходила к концу, и вдруг на последней сотне метров, когда бег обычно становится наиболее стремительным, Ласточка ни с того ни с сего начинала скакать, что, по правилам состязаний, для рысаков недопустимо. Но и это отступление от правил постепенно было преодолено, и несколько последних тренировок прошло без малейшей задоринки.

У Юры завязалась переписка с колхозом «Новая жизнь», куда тетя Феня уже пригнала свои стада. Юра очень аккуратно сообщал ей о жизни и поведении Ласточки, о ходе тренировки.

Мать Юры относилась сначала недоверчиво к затее сына. Она очень беспокоилась, как бы лошадь не разнесла мальчика, но побывав несколько раз на тренировке и увидев, что Ласточка послушно и точно выполняет все приказания Юры, успокоилась, и новое чувство, чувство гордости за сына, так ловко справляющегося с разгоряченной лошадью, появилось у нее.

Однажды утром, когда июньское солнце чуть показалось над горизонтом и по степи протянулись длинные тени, Юра как обычно запряг Ласточку и собрался выехать за ворота. Он уже сел в тележку, когда заметил, что у двора остановился знакомый серый рысак.

— С добрым утром, тренер. Готовишься к выезду? — весело крикнул директор племхоза.

Юра сошел с тележки и побежал навстречу.

— Как идут дела? Ничего не случилось особенного за эту неделю? Как с галопом Ласточки? — засыпал Юру вопросами директор. — А ну, Юра, давай сделаем так: ты будешь публикой, а я наездником. Посмотрим, чего достигла твоя Ласточка.

С этими словами он забрался в юрину тележку и умело натянул вожжи.

— Хлыстика так и не берешь с собой?

— Нет, Иван Васильевич, — ответил Юра. — Ласточка моего голоса слушает. Если нужно, чуть гикну, и тогда она из последних сил выбьется, а не выдаст.

— Это лучше. Сейчас все проверим.

Тележка тронулась с места и через несколько мгновений скрылась в вихре дорожной пыли.

Когда директор снова подъехал к воротам, Юра облегченно вздохнул. По выражению лица Ивана Васильевича он понял, что тот доволен Ласточкой.

— Не плохо идет, — сказал он Юре. — Лошадь в нормальном состоянии, к состязаниям можно допустить. Вижу — поработал ты много, теперь готовься к отъезду в Чкалов. Мама дома?

— Нет, на работе.

— Жаль, — сказал Иван Васильевич. — Тогда вечерком я заеду к вам на своем Алмазе, нужно поговорить перед отъездом. Денька через два-три тронемся. Вашу Ласточку представим на состязания мы, но опишем всю ее историю. Хозяева из «Новой жизни» не возражают?

— Нет, они согласны.

Вечером директор снова побывал у Юры, поговорил с его матерью, и вопрос о поездке мальчика в город был решен.

И вот Юра в Чкалове.

Хотя до этого он прочитал немало книг, но полного представления о городе не имел, так как дальше районного центра не бывал нигде. Ему очень хотелось побродить по улицам большого города, осмотреть все, но в первые дни было много работы в конюшнях, да и не решался он ходить по городу один.

С первого дня Юра заметил на ипподроме невысокого коренастого мальчика в цветной тюбетейке. Он почти не выходил из конюшни. Во время тренировок просил лошадь то у одного жокея, то у другого — «прокатиться». Ему давали. Он лихо садился в седло и во весь опор мчался по ровной дорожке. Юре он сразу понравился своей лихостью и удалью.

Познакомившись, мальчики быстро подружились. Толя (так звали нового приятеля Юры) оказался сыном служащего ипподрома. Он очень любил лошадей и готов был без конца говорить об их достоинствах и недостатках. Узнав историю Ласточки, он засыпал Юру вопросами.

Кроме темы о лошадях, у мальчиков было еще много общего для разговоров. Толя тоже окончил шестой класс и также был звеновожатым.

Однажды днем, когда у Юры было свободное время, его разыскал Толя.

— Юра, я за тобой. Пошли.

— Куда?

— Я вызвал на собрание наше звено. Ты расскажешь о Ласточке.

— О Ласточке? А зачем? — удивился Юра.

— Как — зачем? Это же очень интересно, особенно нашим, городским ребятам. Идем.

Юра пошел.

Звено собралось под тенистым деревом в детском парке. Рассказ Юры прослушали с большим интересом.

— А ты не сдрейфишь на бегах? — спросил высокий мальчик, с очками на носу. Все его звали Бобкой.

— Почему это — сдрейфлю? — обиделся Юра. — Я уже привык.

— А я лошадей боюсь, — откровенно заявил Бобка.

На мотоцикле — люблю, а на коня — убей, не сяду. С машиной что угодно можно делать, а лошадь, извините, может и не послушать. Потом — они брыкаются. Или вдруг испугается. Да, вот именно, испугается. Разнести может.

— Так это и мотоцикл может разнести, если сам сплошаешь. От тебя все зависит. А насчет лошадей — ты брось, Бобка. — Знаешь, какие они умные, все понимают, каждое слово, — горячился Толя.

— Разговор оживился. Новые друзья Юры оказались общительными ребятами, и он освоился настолько, что ему показалось, будто знает каждого из них не один уже год.

— Мы будем приходить к тебе на тренировки, — вдруг заявил Бобка. — Ладно?

— На тренировки посторонние не допускаются, — сказал Толя.

— Почему? — заволновался Бобка.

— Такой порядок, — пояснил Юра.

— Ну днем будем приходить. Ведь у тебя в городе ни родных, ни знакомых нет. Правда? — спросил Бобка.

Юра кивнул головой.

— Вот видите?! А человеку очень трудно без друзей, одному. Давайте, ребята, дружить с Юрой!

И Бобка первым протянул Юре руку.

— А я, знаете, что придумал? — сказал Толя. — Давайте шефствовать над Ласточкой. Всем звеном.

Так и решили.

Из детского парка ребята повели Юру осматривать город. Они обошли вокруг большого и красивого Дома советов, прошлись по гладкому асфальту Советской улицы, побывали в садике, где у бассейна сидят шесть гигантских лягушек и у каждой изо рта льется в бассейн струя воды.

Юру все занимало, все интересовало. Он готов был ходить хоть весь день, но мысли о Ласточке заставили возвратиться на ипподром.

Там его ждала новая радость — сразу два письма, одно от мамы, другое из школы. Мать писала, что соскучилась, просила его беречь себя. Школьное письмо подписали директор школы Николай Петрович, старшая пионервожатая, несколько учителей и много — целый лист — подписей ребят. Товарищи писали Юре:

«Крепись, мы надеемся, что не подведешь школу. Мы будем слушать радио и следить за газетами — там, наверное, будет сообщение о бегах».

Живя на ипподроме, постоянно общаясь с тренерами и наездниками, Юра скоро убедился, что все они болеют за своих лошадей и ничего больше так не желают, как победы. Да не просто победы, а первенства. Ведь каждый из них послан сюда отстаивать честь своего колхоза, конезавода. Юра почувствовал, какая большая ответственность лежит на нем за Ласточку.

Все ждали первого дня бегов. Наконец, этот день настал.

Хотя начало было назначено на два часа дня, наездники на ипподроме поднялись едва наступил рассвет. Делать собственно было нечего. Лошади спокойно стояли в своих станках, седла и тележки с упряжью подготовлены еще накануне. Но наездники и жокеи сновали с озабоченными лицами, стараясь найти для себя какое-нибудь дело. В задумчивости они останавливались по-двое, по-трое и молча расходились, не найдя темы для разговора.

Юра волновался. И чем дальше шло время, тем волнение его становилось сильнее.

В двенадцать часов на ипподром стала стекаться публика. А к часу все места были заняты, продажа билетов прекращена.

Юра никогда еще не видел столько людей.

«Ведь все они будут смотреть на нас с Ласточкой, — думал он. — Только бы не опозориться, не подвести. Теперь, наверно, пришли уже и Толя, и Бобка. А дома, видимо, знают, что сегодня бега, и волнуются за меня».

От конюшни было хорошо видно, как на ипподромную вышку поднялся судья и сел за столик, покрытый красной скатертью. Раздался звук колокола. Из станков вывели четырех скакунов. Легко вскочили в седла жокеи, и лошади, горячась и закусывая удила, пошли на беговую дорожку. Это была первая скачка. За нею заезд четырех рысаков и среди них — Ласточка.

Пока шла скачка, Юра запряг Ласточку, еще раз внимательно осмотрел сбрую, потер щёткой шею и спину лошади. Ласточка была спокойна. Она улучила минутку и положила голову Юре на плечо. Юра зашептал ей в ухо:

— Ласточка! Ласточка! Давай постараемся сегодня.

— Юра, — крикнул Мельков, наездник одного конезавода, — чего уговариваешь свою вороную? Напрасно. Моя Англичанка обойдет ее. Ручаюсь.

Юра ничего не ответил, только посмотрел на красивую серую Англичанку. Она была впряжена в новую голубую тележку, сбруя на ней сияла под солнцем.

Юра окинул взглядом всю четверку, и ему стало обидно за Ласточку — самая бедная сбруя и тележка были у ней.

Скачки окончились.

— Наездники, по местам!

Юра сел в тележку, намотал на руки вожжи. Звук колокола. Ласточка засеменила легкой рысью.

Вся четверка промчалась мимо трибун, и Юра услышал чей-то голос:

— Юра, не робей! Крепись!

Он понял, что это подбадривали его новые городские друзья.

Впереди бежала красивая Англичанка, за нею Ласточка, дальше остальные. Сделав полукруг и стараясь выстроиться в один ряд, вся четверка направилась к столбу, где стоял человек с поднятым вверх красным флагом. Здесь был старт.

Вот и столб. Сигнал флагом, — и лошади помчались. К Юре вдруг пришло спокойствие, и он твердо повел Ласточку. Он никого и ничего не видел, кроме трех лошадей, бежавших рядом.

Сначала казалось, что вся четверка так и будет идти в один ряд и ни одна из лошадей не вырвется вперед. Но вот начал немного отставать крайний вороной, Англичанка подалась вперед.

Юра знал, что Ласточка еще не дошла до предела своей скорости и ждет сигнала. К концу круга он чуть натянул вожжи, — сразу же Ласточка усилила бег и выровнялась с Англичанкой. Но та снова рванулась вперед. Юра, чуть оглянувшись, увидел, что остальные лошади отстали. Ему вдруг стало совершенно ясно: первое место займут или Ласточка, или красивая Англичанка.

Осталась четверть круга. В руках Мелькова Юра увидел прутик. Заметив, как этот прутик хлестнул Англичанку по спине, Юра вскрикнул:

— Ласточка, эп!

Вот уже близятся трибуны, виден финиш.

— Ласточка, эп!

В ушах Юры свист, слышны одобрительные крики зрителей.

Англичанка, оставаясь позади, запрыгала, переходя в галоп. А Ласточка, красиво изогнув шею, все быстрее и быстрее мчалась вперед, уходя от Англичанки.

Конец. Финиш!

Словно вихрь, промчалась Ласточка мимо трибун, сопровождаемая криками и аплодисментами. Юра повернул к конюшням.

А к нему, прямо через беговое поле ипподрома, бежали шестеро ребят с красными галстуками на груди. Впереди были Толя и Бобка. Они во весь голос что-то кричали и размахивали букетами цветов.

На другой день, когда закончился тренировочный пробег и Юра, убрав в конюшне, пустил Ласточку к корму, к нему подошел Толя.

— Ты знаешь, Юра, — захлебываясь, зачастил он, — весь город говорит о Ласточке, и по радио сегодня передавали утром. Все, все о ней рассказывали. И как вы ухаживали и о вчерашних бегах. В общем все. Да, — спохватился он, — идем скорее, ребята у ворот ждут. К конюшне их не пускают. Мы одну штуку придумали. Бобка придумал.

У ворот выстроилось в полном составе толино звено. Едва Толя и Юра подошли ближе, как на Юру налетел Бобка. Он тискал его, крепко жал руку, тряс ее и приговаривал:

— Здорово! Замечательно здорово! Впервые за всю мою жизнь сегодня ночью мне лошади приснились: бегут, скачут, и в общем ничего не поймешь. У Ласточки будто выросли крылья, и она летает. А эта противная серая Англичанка будто стала старухой как баба-яга. В общем я всю ночь Ласточку защищал. Тебе говорил Толя, зачем мы пришли? Нет? Ну и хорошо. Вот слушай. Мы ведь шефствуем над Ласточкой? Шефствуем. Значит, ей нужно чем-то помогать, не просто же на словах шефствовать?

— А чем помогать? — удивленно спросил Юра. — Она в чистоте, корма хорошие, вода свежая.

— Мы не об этом, — начал Толя, но его прервал Бобка.

— А тележка у нее какая? А вот эти самые ремешки, которые на нее надеты?!

— Не ремешки, а сбруя, — поправил Толя.

— Это все равно как назвать.

— Нет, не все равно.

— Дело не в слове, — не сдавался Бобка. — Тележка плохая, эта самая сбруя еще хуже. У Ласточки — и вдруг такое оборудование. Это просто стыдно. Кто Ласточку выходил? Пионеры. Дело не в том, кто именно. Главное — пионеры. Кто подготовил ее к бегам? Пионеры. Кто скачет на ней? Пионер. И здорово все получается. Понимаете, пионерская линия выдержана. А обмундирование какое у нашей лошади? Стыд! Словно сирота какая-нибудь безнадзорная.

— Ты короче, — зашумели ребята, — всем это понятно.

— Я закругляюсь и предлагаю: добыть Ласточке все самое лучшее — и тележку и все эти самые ремни, которым» ее к тележке привязывают.

— Хватит, Бобка, ты и до вечера не закруглишься, — прервал Толя и обратился к Юре: — Мы решили пойти к директору ипподрома и просить, чтобы он помог. Степан Кузьмич хороший человек.

— Ничего не получится, — возразил Юра.

— Почему не получится? — возмутился Бобка. — Кто ищет, тот всегда найдет.

— Потому не получится, что на ипподроме нет ни упряжи, ни тележек. Все это привозят хозяева лошадей. Толя знает.

— Все равно, но попробовать можно, — настаивал Толя. — И мы пойдем.

— Ты, Юра, не ходи. Мы сами. Тут, знаешь, дипломатию нужно в ход пустить. Пошли, ребята. А ты, Юра, подожди здесь, — сказал Бобка и первым зашагал по тропинке к конторе.

Юра прилег на траве, в тени забора. Он не верил в удачу похода ребят, но на душе было светло и радостно оттого, что и здесь, в большом, шумном городе, где месяц еще назад у него не было знакомых, он нашел таких же простых и душевных друзей, какие остались в Петровках.

Скоро из дверей конторы вышли ребята. Шли они молча, опустив головы.

— Ну что, напрасно? — спросил Юра.

Толя утвердительно кивнул головой. Молча уселись на траве.

— Да, — произнес Бобка, — явная неудача.

— Ты в другой раз не берись ораторствовать. Ведь устанешь тебя слушать. Как заведешь свою бесконечную пластинку, хоть убегай. Ты своим красноречием любое дело можешь испортить, — накинулся на Бобку Толя.

— А что? Что я напортил? — загорячился Бобка, размахивая длинными руками.

— А то, что директору слушать тебя надоело. Он взрослый человек и не хуже нас все понимает. А ты развел свою агитацию. Уговаривает словно кустаря-одиночку.

Толя долго еще отчитывал приятеля, но тот уже успокоился, лег вверх лицом и закрыл глаза. Когда кто-то обратился к нему с вопросом, он не ответил.

— Ты спишь, Бобка?

Тот быстро сел, поджав под себя ноги и сорвав с головы фуражку.

— Какое там — спишь! Я думал, пока вы разговорами занимаетесь, и, кажется, придумал. Честное пионерское, придумал. Вот слушайте. Это же будет высший класс! Ясно? Наша Ласточка, по сравнению с этой ехидной Англичанкой, будет выглядеть как царица! Кричите ура!

Но никто, конечно, ура не закричал. Бобка несколько раз перекувыркнулся на траве и встал на ноги.

— Все решено, пошли за мной.

Однако ребята не двинулись с места и потребовали объяснить весь его план.

— Чего же здесь рассказывать? Дело совсем простое. Вы все хорошо знаете мою сестренку Лизу. Это ничего, что она немножко сердитая, она поймет. Она очень сознательна. Так вот, Лиза участвует в драмкружке и будет играть какую-то сказочную царевну, на ней будет золотой венец и одежда и главное туфли. Понимаете?

Дружный смех ребят прервал рассказ Бобки.

— При чем же здесь туфли? — спросил Толя.

— Вы не смейтесь, а то больше ни слова не скажу. А туфли тут вот при чем. Лиза участвует в драмкружке? Участвует. Она должна была выкрасить для сцены туфли в золотистый цвет. И краски достала. Настоящей золотой. Потом оказалось, что в клубе есть золотые туфли. И она бросила свою затею. А краска у нее осталась. Если ей доказать и попросить хорошенько, она даст…. Уверяю.

И вдруг всем стала понятна затея Бобки. Ребят словно вихрем подхватило, и через несколько минут они уже далеко от ипподрома галопировали по улице.

— Только я сам… сам буду просить, — на бегу бросил Бобка, — вам она не даст. К ней нужен подход.

Лиза оказалась дома. Она сидела в садике с книжкой руках.

— Вы откуда? — удивленно спросила она, окидывая взглядом тяжело дышавших ребят.

— Лиза, — прерывистым голосом заговорил Бобка. — Мы все и Юра — вот… он на Ласточке. Понимаешь? Ласточку может Англичанка забить… Ты не представляешь, какая она противная — Англичанка. А Ласточка как сирота. Мы шефствуем над ней. Дай, пожалуйста, краску. Мы все просим. Все звено. И Юра здесь. Вот он.

Лиза сдвинула брови.

— Что за бред? Какая Ласточка? Какая краска?

— Золотая! — выпалил Бобка.

— Ах, золотая! Оставь свои выдумки и не мешай мне.

— Но, Лизочка, — взмолился Бобка.

Видя, что дело безнадежно проваливается, в разговор ввязался Толя. Он подробно рассказал, что знал о Ласточке. С каждым его словом Лиза становилась внимательнее, серьезнее. А когда Толя закончил свой рассказ, она поднялась со скамейки и позвала ребят:

— Идемте. На такое доброе дело разве можно жалеть? Нужно было сразу сказать.

Получив драгоценную коробочку с краской, ребята горячо поблагодарили Лизу и отправились на ипподром.

В следующее воскресенье, когда Юра выехал на беговую дорожку, все ипподромиые болельщики были поражены великолепным зрелищем. Покрытая новой бронзой тележка и подкрашенная сбруя излучали сиянье.

Издали упряжка казалась настолько богатой, что завсегдатаи ипподрома одобрительными выкриками выражали свой восторг и утверждали, что ничего подобного на бегах еще не было.

Первые успехи не вскружили Юре голову. Он знал, что Ласточке придется еще меряться силой с лучшими рысаками, и он упорно работал над ней. Утром тренировал в беге, а вечером подолгу водил ее, добиваясь укрепления мускулатуры.

Хотя в конюшне было много лошадей, Юра отлично знал каждую из них. В текущих состязаниях Ласточка имела немало побед, но были и поражения. Так, ее обошел рысак каракулевой масти — Муромец, обогнал Казбек, наравне пришла Стрела.

Когда случались поражения, Юра очень расстраивался, припоминал весь процесс пробега, стараясь найти причину неудачи. Вину всегда брал на себя, считая, что Ласточка — лучшая лошадь на ипподроме.

До конца состязаний остался месяц. На ипподроме все говорили о последнем дне скачек, когда на беговую дорожку выйдут самые лучшие лошади, когда будет решаться вопрос не о промежуточном первенстве, а выдадут призы и присудят место на весь год.

Кто займет первое место? Какая лошадь окажется самой выносливой и быстрой, самой лучшей в области?

— Англичанку обойду, — высказывал ребятам свои сокровенные мысли Юра. — Стрелу тоже. А вот Муромца и Казбека — не знаю. Они могут не быстротой взять, а выносливостью. Сильные лошади.

— А ты на первое место и не тянись и на второе тоже. Третье — и то хорошо, — убеждал Бобка.

Но Толя всегда горячился, спорил с ним, доказывал его неправоту.

— Сдавать раньше времени, — это трусость. Обязательно, Юра, борись за первое место. Только за первое.

Юра написал колхозу «Новая жизнь» письмо и подробно рассказал в нем о ходе состязаний. Написал и о своих сомнениях, о приближающемся дне заключительных бегов.

Он спрашивал, как поступить с Ласточкой в дальнейшем, когда окончатся состязания. Председатель колхоза ответил, что Ласточка — чистокровный рысак русско-воронежской породы, а эта порола самая выносливая. Он советовал узнать заранее дистанцию заключительного пробега и начать тренировку на большое расстояние. «А до выхода на беговую дорожку, — писал председатель, — Ласточку подогревай, чтобы со старта она шла полной рысью. Не бойся, она выдержит. А насчет того, как быть с Ласточкой дальше, так на днях я выезжаю в вашу область по делам и обязательно заеду в Чкалов. Тогда и решим вопрос на месте».

Юра прочел письмо ребятам. Оно вызвало длинные разговоры.

— Значит, они отберут у вас Ласточку, — сказал Бобка. — А ведь это неправильно. Бросили больную лошадь, пусть, мол, подыхает, люди ее выходили, обучили, а теперь она снова хозяевам нужна стала.

— И неправильно, — возразил Юра, — они не просто бросили. Случилось в дороге несчастье, люди и обратились за помощью. А мы им помогли, как сумели. Скажи, Бобка, а если бы у тебя попросили помощи, ты отказал бы?

— Спрашиваешь! Я рубашку свою, если нужно, отдам. Ясно?

— Вот то-то и оно. Мы — советские люди, а они какие? Тоже советские.

— Ты, Бобка, не прав, а Юра верно говорит, — сказал Толя. — Ласточка их лошадь, им же и нужно ее возвратить. Я другому радуюсь: взялся Юра за дело — и пионерской чести не уронил. Вот это здорово.

— А я разве один! В Петровках все мое звено мне помогало, а тут — вы. Я один разве справился бы? Ни за что. Так мы и председателю колхоза скажем.

От директора ипподрома Юра узнал, что в последний день состязаний лошади будут бежать два круга. По совету председателя, он, нимало немедля, начал тренировать Ласточку на большое расстояние. Первые дни Ласточке было трудновато. Ей еще не приходилось преодолевать такое большое расстояние. Первая же тренировка показала, что пробежать два круга ей не легко. Если после первого круга она казалась просто разгоряченной и немного учащенно дышала, то на втором круге вся покрылась хлопьями белой пены и тяжело поводила боками.

Однако не это волновало Юру. Из разговоров с опытными наездниками и тренерами он знал, что Ласточка постепенно привыкнет к новому расстоянию, «втянется» и будет значительно легче преодолевать его. Юру заставляло задумываться другое обстоятельство. К концу дистанции Ласточка стала переходить с рыси на галоп, чего за все время состязаний с ней не случалось.

Юра знал на ипподроме немало случаев, когда первоклассные рысаки, славившиеся своей быстротой и выносливостью, выбывали из состязаний только потому, что во время бегов переходили с рыси на галоп.

При первой же встрече с друзьями Юра рассказал им о своих сомнениях.

— Бежит нормально, хорошо бежит, а потом ни с того ни с сего начинает прыгать как заяц. Просто обидно становится. Ведь чище Ласточки за все лето ни одна лошадь не бегала.

— А тренеру ты говорил, что она прыгает? — спросил Толя.

— Что ты, разве можно?! Он сразу же скажет, что такая дистанция, видно, не под силу лошади, и запретит тренировку.

— Да, это верно, — сказал Толя и, подумав, добавил: — Мы вот что сделаем: я посоветуюсь со своим папой, он в этих делах как рыба в воде. Ладно?

В тот же день Толя разыскал в конюшне Юру.

— Говорил с папой. Он хорошо знает Ласточку и советует продолжать тренировки. А в том, что Ласточка скачет, он обвиняет тебя. Да, да. Ты перегружаешь ее, а она лошадь; горячая, рвется из последних сил. Вот и прыгает.

Учтя эти замечания, Юра продолжал тренировки с еще большим упорством и настойчивостью.

День ото дня Ласточка все больше и больше привыкала к новой дистанции, все увереннее преодолевая второй круг. Доведя ее бег до высшего предела, Юра внимательно следил за лошадью и не давал ей перегрузки. Ласточка пробегала все расстояние красивой рысью, и случаев, когда она начинала скакать, больше не повторялось.

Дня за два до заключительного состязания в город приехала старшая вожатая Петровской школы Оля, а вместе с нею и все юрино звено. В субботу, то есть накануне бегов, Юру разыскал на ипподроме и председатель колхоза «Новая жизнь» товарищ Сергеев. Он оказался пожилым человеком, очень добрым и разговорчивым. Как равному, он пожал Юре руку, осмотрел Ласточку и остался доволен. Вечером Юра познакомил его со своими приятелями — и сельскими, и городскими. Они долго говорили в тот вечер. Товарищ Сергеев рассказал, что в их колхозе большая племенная коневодческая ферма, в которой около двухсот чистокровных лошадей той же породы, что и Ласточка. Ребята ждали, что он начнет разговор о будущей судьбе Ласточки, но председатель колхоза на эту тему не произнес ни слова.

Билетная касса в воскресенье не открывалась. Еще накануне над маленьким окошком был наклеен лист бумаги с надписью: «Билеты все проданы».

Состязания начинались необычно рано — в двенадцать часов дня. Хотя товарищ Сергеев пришел на ипподром пораньше, юрины друзья все уже были в сборе. Они заняли две скамьи в первом ряду против финиша, оставив одно место для председателя колхоза.

За полчаса до начала на беговой дорожке стали появляться упряжки рысаков — лучших на ипподроме, включенных в программу заключительных состязаний. Выскочила на дорогу горячая Стрела, гордо выплыл могучий Муромец. Подняв уши кверху, вынесла тележку Англичанка и, наконец, появилась Ласточка. Появление каждой лошади давно уже собравшиеся болельщики встречали громкими криками и неистовыми аплодисментами.

Товарищ Сергеев внимательно приглядывался к каждой лошади, оценивая ее качества.

— Соперники у Ласточки серьезные, с такими не стыдно потягаться, — сказал он сидевшему рядом Толе. — Особенно силен Муромец, мускулатура у него богатырская. Этот ничего не боится. Стрела хороша. Англичанка горяча, но жидковата, на большом расстоянии сдаст. Ласточка хорошо себя чувствует. Если Юра не сплошает, она не подведет. Сегодня все зависит от Юры.

— Юра не сплошает, — уверенно заявил Толя. — Он стал одним из лучших наездников на ипподроме. Двадцать четвертый конезавод просил его выехать сегодня на Казбеке. И другие приглашали.

Ласточка любила беговую дорожку. Она научилась отличать дни обычных тренировок от праздничных дней состязаний, когда вся площадь за дорожкой заполняется публикой. В такие дни она особенно прислушивалась к каждому звуку голоса Юры, стараясь уловить малейшее движение его рук, державших вожжи.

Сейчас Ласточка легко бежала по дорожке, глубоко втягивая свежий воздух, и чувствовала себя превосходно.

Когда прозвучал колокол, Ласточка чуть замедлила бег, дала возможность отставшей тройке догнать себя и снова прибавила шагу. И как только поравнялись со столбом, почувствовала, что вожжи натянулись. Это означало приказ Юры — беги! И она побежала, высоко подняв голову: так и бежать было легче и яснее слышался топот других лошадей.

Вожжи натянулись круче, и Ласточка старалась бежать быстрее. Острым слухом она уловила, что кто-то начал отставать, а потом перешел в галоп. Это хитрила Англичанка. Начал отставать Муромец, а Стрела очутилась немного впереди.

Но вот, когда осталось всего полкруга, Стрела начала отставать, а топот сильных ног Муромца стал приближаться. Муромец пошел рядом. Ласточка забеспокоилась, ее слух ловил ровное дыхание соседа, он бежал свободно и нисколько не устал. А Ласточка чувствовала, что ей становится жарко. Ей хотелось наддать, чтобы обойти Муромца и скорее закончить круг, но вожжи не требовали этого. Наконец, когда Муромец начал обходить, вожжи круто натянулись, и Ласточка услышала то слово, которое всегда заставляло ее бежать изо всех сил.

— Эп! — услышала она и рванулась вперед.

Муромец тоже наддал.

И снова, снова знакомый окрик, повелительный и просящий.

Ласточка бежала, не видя ничего. Она никогда еще не бежала так быстро, ко Муромец не отставал и мчался рядом.

И снова:

— Эп! Эп!..

Еще несколько усилий… Красные круги поплыли перед глазами. Ласточка почувствовала, как слабеют ноги, но из последних сил стремилась вперед. И в этот момент словно гром загрохотал над ипподромом: загремел оркестр, тысячи людей неистово захлопали в ладоши, закричали, застучали ногами…

— Молодец Юра, — сказал товарищ Сергеев, схватив Толю за руку. — Молодец! Обогнать Муромца -это большое дело.

После окончания состязаний судья объявил результат. Среди рысистых лошадей первое место заняла Ласточка, второе Муромец, а Англичанке досталось пятое.

Публика потребовала победителей на круг. И вот перед трибунами первым проехал на Ласточке Юра.

Юра сиял от радости. Сейчас на нем был не цветной костюм жокея, а темные брюки и белая рубашка — его школьный костюм. На груди, выделяясь на фоне белой рубашки, алел аккуратно повязанный красивый галстук.

Когда публика повалила к выходу, Юру задержал фотокорреспондент газеты. Но Юра отказался сниматься один. Он подозвал своих друзей, товарища Сергеева, старшую пионервожатую, и они все вместе сфотографировались возле Ласточки.

Товарищ Сергеев должен был вечером уехать и просил ребят проводить его до вокзала.

— А как же с Ласточкой? — сразу спросили несколько ребят.

— С Ласточкой? Вот как. Правление нашего колхоза поручило мне выяснить: действительно ли вы любите ее, умеете ли вы ухаживать за ней, и если это так, оставить Ласточку у вас, подарить вам. Я рад тому, что здесь увидел. Молодцы, ребята. Но я вам советую — не держите Ласточку при школе. Она должна бегать где-нибудь на большом ипподроме. Подумайте хорошенько и передайте ее тому, кому больше всех верите, кого больше всех уважаете. Этот вопрос предоставили решить вам самим.

Радости ребят не было границ. Они горячо благодарили товарища Сергеева и обещали поступить, как он предлагал.

Когда шли с вокзала, пионервожатая предложила обоим звеньям сегодня же собраться и вместе подумать над советом председателя колхоза.

Собрались на квартире у Толи. Сначала долго говорили, обсуждая, как быть с Ласточкой. Потом Юра сел за стол и начал писать, а остальные — понемногу диктовали ему.

Письмо заканчивалось словами:

«Мы передаем Вам Ласточку и будем счастливы, если Вы не откажете и примете наш пионерский подарок».

Лист переписали начисто, поставили свои фамилии и вложили в конверт.

На конверте Юра старательно вывел:

Москва, Кремль, Иосифу Виссарионовичу Сталину.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

11.01.2014

Content

В. Пистоленко
Ласточка