Вера Колочкова

Синдерелла без хрустальной туфельки

ЧАСТЬ I

1

Ей снился запах. А еще — зеленая лужайка на даче, белая бабушкина шляпа и солнечный зайчик, пляшущий на боку медного таза с яблочным вареньем, горячий и пряный дух которого настырно проникал в ее сон, щекотал ноздри, и даже во сне слышалась-ощущалась легкая волна корицы, которую бабушка всегда зачем-то добавляла в яблочное варенье. Выплывать из сна, из запаха вовсе не хотелось. Хотелось, наоборот, глубже зарыться в одеяло, спрятать голову под подушку и еще хоть самую малую капельку пожить той прежней чудесной жизнью, когда была дача в Сосновке, когда бабушка была здорова и варила себе в удовольствие варенье в медном тазу, наклоняясь к нему мягко свисающими полями большой белой шляпы…

И все же надо вставать. Если полежать в этом счастье пять минут, то Петьке придется идти в школу без завтрака. А если полежать еще пять минут, то придется ему идти и во вчерашней несвежей рубашке, потому как погладить чистую с вечера сил не нашлось — свалилась спать как убитая. Конечно, с вечера — это громко сказано, потому что «вечер» начинался для нее в три часа ночи, после возвращения с работы. Да уж, работы… Если так можно назвать двадцатичасовое стояние у мойки на кухне большого кафе, да еще под грохот незамысловато-популярной музыки из зала, да еще под противно-прогорклый, но все равно кажущийся на голодный желудок таким аппетитным запах жарящихся на дешевом масле размороженных отбивных и бифштексов. Но зато «сутки через сутки», как называл все это безобразие Сергунчик, шустренький директор дешевого и популярного в округе кафе. Зато сегодняшние «сутки» она проведет дома, с бабушкой и Петькой, и наверстает свое необходимое домашнее присутствие…

Василиса откинула одеяло и с силой сбросила ноги на пол. Они гулко бухнули тяжелыми пятками о тоненький матерчатый коврик, не желая никоим образом функционировать с оставшейся лежать на кровати второй половиной тела. Она, эта вторая половина, сопротивлялась до последнего свершающемуся над ней насилию. А чего еще от нее, бедной, можно ожидать после жалкого трехчасового ни-сна-ни-отдыха, да еще так досадно разбавленного дразнящим горячим, пришедшим из прошлого яблочным духом… Уперев кулаки в матрац, она оторвала наконец от подушки голову, встала с постели и, пошатываясь, пошлепала босиком в ванную, по пути с силой постучав кулаком в Петькину дверь. Ничего-ничего, сейчас и завтрак будет, и рубашка, и бабушкин утренний положенный туалет с железной уткой, мокрым полотенцем и добрым словом в поддержку…

Уже через полчаса они сели завтракать. Петька, пыхтя, притащил на самодельной грубой каталке, сделанной из старенького легкого кресла, бабушку из ее комнаты, героически вздохнул над тарелкой с порцией серой овсянки и щедро плеснул в свою чашку с чаем побольше молока — подсластил себе пилюлю немного…

— Вась, а когда мы стихи Колокольчиковой сочинять начнем? — деловито осведомился он у сестры, доедая свою порцию каши. — Который уж день обещаешь!

— Ой, Петь, ну вот давай сегодня вечером, а? Вот сегодня вечером — обязательно, слово даю! — виновато протянула в его сторону Василиса.

— А что, твоя Колокольчикова без стихов никак не проживет? — с улыбкой обратилась к внуку Ольга Андреевна. И, повернувшись к Василисе, тихо засмеялась: — Смотри, Васён, какие нынче пятиклассницы пошли — без стихов к ним даже и не суйся…

— Да, бабушка… — вздохнул в ответ Петька мечтательно. — Колокольчикова, она такая…

— Ну, что ж. Наверное, это и хорошо. Наверное, и правильно. Не все еще потеряно в этом мире, значит…

— Ой, бабушка, ты хочешь сказать, в ваше время тоже девочкам стихи сочиняли, что ли? — удивленно уставился на нее Петька. — Если даже и сочиняли, так, наверное, про ерунду всякую! Когда это было-то, сто лет назад…

— Ну уж, скажешь, сто лет, — протянула обиженно Ольга Андреевна, усмехаясь потихоньку, — обидно даже и слышать от мужчины такое…

Собственно, Ольга Андреевна и в самом деле не была совсем уж бабушкой как таковой, если рассматривать это к ней обращение как показатель женского возраста. Конечно, для внуков своих, Петра и Василисы, по родству она числилась бабушкой, но выглядела еще крепко и очень даже моложаво, несмотря на перенесенный год назад сильный инсульт, который прошел по ней, как она сама считала, издевательски обидно: крепость эту самую да моложавость оставил, а ноги практически умертвил. Лучше б, конечно, наоборот, да что теперь поделаешь. Выбирать не приходится. Еще за то спасибо, что жива осталась. Когда сын ее Олег, отец Петеньки и Васены, погиб так нелепо от руки нанятого киллера, тоже думала, жить не станет. Наверное, и всякая мать так думает, единственного сына теряя… Но ничего, выжила. Тогда хлопоты тяжелые да забота о судьбе внуков согнуться ей не позволили, потому что судьба со смертью ее сына и их отца совершила совсем уж крутой поворот — круче и некуда — и разделила всю их жизнь на прошлую и нынешнюю — вот эту, убого-безысходную. А огромная квартира в центре города, три дорогие иномарки, шикарная дача в Сосновке, Василисина гимназия до восьмого класса с пятью языками и Петенькина престижная начальная лесная школа остались в прошлом, в болезненных воспоминаниях. А после похорон Олеговых выплыли, наехали на них огромнейшие его долги, за которые его и убили, говорят. И откуда они вообще взялись, эти долги, непонятно было, да и не вникал особо в это никто. И то, повезло еще, можно сказать, что осталась им эта старая трехкомнатная квартира, которую за долги не отобрали потому только, что не приватизирована была — руки в свое время не дошли, и в которой им всем и пришлось вскорости поселиться. Да еще жена Олегова осталась, красавица Аллочка, совершенно не приспособленное к бедной жизни создание, бросившее Ольге Андреевне через год после смерти мужа детей на руки и отъехавшее по случаю срочного замужества через объявление в Интернете в замечательный германский город Нюрнберг. Вот тогда с Ольгой Андреевной, после Аллочкиного коварного бегства, этот инсульт и приключился. Не вынес организм обиды. И даже и не само Аллочкино бегство ее доконало, а то, как обманула невестка жениха-немца: в анкете в графе о наличии детей поставила аккуратненький прочерк, тем самым перечеркнув не только их присутствие в своей жизни, но и всю свою прошлую жизнь с ее сыном тоже как бы этим самым перечеркнув…

Так и живет теперь в своем Нюрнберге, будь он неладен. А сюда, к ним, письма шлет. А ей туда ни писать, ни звонить нельзя — ни-ни. Вдруг ее немец узнает, что обманула она его, про отсутствие детей наврав, и выгонит с треском из своего Нюрнберга… И ни о какой настигшей их здесь убогости-безысходности Аллочка не знает: ни об инсульте ее проклятом, ни о безденежье их нынешнем, ни о работе Васенькиной тяжелой «сутки через сутки». Думает, наверное, по-прежнему ее строгая свекровка в чиновницах больших сидит да судьбу внуков по своему разумению устраивает. Да и то, бог с ней. Пусть там и живет — все равно толку от нее никакого. Да если б не обезножела так не вовремя, неужель бы она и в самом деле внуков своих не подняла? Еще как бы подняла, тут и разговору нет…

Ольга Андреевна практически всю свою сознательную жизнь провела в крупных чиновницах, проработав в казначействе начальницей контрольно-ревизионного отдела, государственную казну на этом важном месте своей грудью, можно сказать, тщательно охраняя. Дамой она была бескомпромиссной, честно-въедливой и высокооплачиваемой. То есть исключительно вредной и никаким образом неподкупной. За ее принципиальной спиной всю жизнь казначейское начальство и пряталось, и выставляло ее впереди себя гордым знаменем, показателем абсолютной чиновничьей честности да бескорыстной порядочности — смотрите, мол, и мы все точно такие же… А случилось с ней горе, и отвернулись все дружненько. Она и не обиделась. Знала, что в среде чиновничьей так и происходит всегда. Сошел с рельсов, и валяйся на обочине, и не вспомнит о тебе никто, потому что некогда: игры чиновничьи — это вам не корпоративные какие-нибудь хитрые отношения, это своего рода ходьба по канату тоненькому: подтолкнули тебя слегка, и летишь под откос…

— Бабушка, ты чего вздохнула так горестно? — повернулась к Ольге Андреевне от мойки Василиса. — Вспомнилось что-то?

— Да так, Васенька, ничего… — встрепенулась Ольга Андреевна. — Ты меня подвези-ка лучше к воде, я сама посуду помою. А то не намылась ты ее на работе за двадцать-то часов!

— Ой, да ладно… — легко махнула рукой Василиса и вздохнула украдкой. — Подумаешь, три тарелки да три чашки…

2

Да уж, подумаешь… Это сказать легко и рукой махнуть легко, а стоять почти сутки над нескончаемыми жирными тарелками в горячем пару моечной — это уже ой как не подумаешь. Иногда и в глазах серо-мутно становится, и тошнота подступает от усталости, и хочется изо всех сил не надраивать эти проклятые тарелки мыльной рекламно-прекрасной жидкостью, а колотить их об пол столько, сколько сил хватит!

Только бабушке знать об этом вовсе даже не обязательно. Бабушкину нервную систему надо оберегать, охранять самым строжайшим образом от любых стрессов и переживаний, иначе она, эта ее нервная система, так и не образумится никогда, и не даст никакой надежды на бабушкино от инсульта выздоровление, на вожделенную положительную динамику в убитых проклятым параличом мышцах. Явления этой самой динамики они с Петькой и приходящей к ним в дом через день массажисткой Валерией Сергеевной давно ждут изо дня в день, как чуда, как спасения, как благодати Божьей…

В кафе Василиса устроилась сразу после выпускных школьных экзаменов, буквально на следующий день, потому что бабушкина болезнь к тому времени успела съесть все их денежные скромные припасы, а массаж, по утверждению Валерии Сергеевны, никак прекращать было нельзя, хоть земля с небесами треснут да разверзнутся в одночасье. Так что с работой Василисе, можно сказать, повезло. Ее сначала официанткой взяли, и два месяца она проходила по большому залу кафе в нелепо сидящем на ее крупно-несгибаемой фигуре легкомысленном фартучке с оборочками и белой заколке-короне в волосах, как того требовали дурацкие правила, ностальгически привнесенные из прежней жизни хозяином кафе, нестареющим вертлявым шустрячком Сергеем Сергеичем, в народе называемым просто Сергунчиком. Сколько было ему лет на самом деле, никто толком не знал. Может, сорок, может, меньше. Может, шестьдесят, может, больше. Был он без дела шумноват, очень прост и нахален — рубаха-парень такой, весело и со вкусом стареющий.

Василису Сергунчик сразу невзлюбил за непонятную отстраненность от коллектива, молчаливо-гордую сосредоточенность и за раздражающе правильно поставленную речь. А после того, как пару раз на нее пожаловались посетители, и вовсе перевел в судомойки. Оказалось, не понравилось посетителям, как она у них заказ принимает. Сказали, будто дискомфортно им отчего-то. Будто они не в дешевой кафешке свои отбивные заказывают, а где-нибудь в Виндзорском замке пристают униженно к ее высочеству с глупостями всякими недостойными…

Так она и оказалась в судомойках. А что делать — выбора у нее не было. Зато рядом с домом — только дорогу перейти, нырнуть в спасительную арку, потом во двор, и все. И она дома. И с одеждой зимней можно ничего не придумывать, голову себе не морочить — все равно купить не на что. Зато следующий день после этого ада — свободный. День-рай. День с бабушкой, с Петькой, с самой собой. Да и ад этот, если разобраться, не совсем уж и ад… Василиса к нему попривыкла как-то. Опять же, можно себя не насиловать, не «отслеживать лицо», как Сергунчик говорит, не улыбаться по-официантски мило и подобострастно-приветливо — все равно не получается у нее. А можно, наоборот, отвернувшись к грязным тарелкам от всего этого суетливо жрущего и пьющего безобразия, распрямить спину, гордо вытянуть шею и даже представить на себе чего-нибудь необыкновенное — малиновый берет, например, с большим пером: кто это там, мол, в малиновом берете с послом испанским говорит… А можно и в прошлую жизнь нырнуть хоть ненадолго. Надолго нельзя — потом обратно возвращаться тяжело очень. А на каких-нибудь полчасика вполне даже можно — вспомнить про папу, маму, про прежнюю свою школу… Очень хорошая была школа. Она тогда по наивности полагала, что все школы только такими и бывают, в которых учителя внимательны, заинтересованны и доброжелательны, что свежевыжатый сок на перемене, стильно-удобная униформа и физкультура в бассейне — обязательная, для всех одинаковая школьная атрибутика. И очень была удивлена, когда обнаружила вдруг, что в следующей школе, в которую ей пришлось идти после катастрофически быстро свершившегося сиротства, все совсем, совсем не так… Странно и дико было ей на первых порах наблюдать, как кричит на учеников задерганная, плохо одетая учительница, как злорадно-торжествующе посматривают в ее сторону девчонки-одноклассницы, как ругаются они так, что уши режет, со взрослым смаком через каждое слово, как бьются гордо и в одиночку редкие умники-отличники, пробивая себе через тернии дорогу к хорошему аттестату… Так и не смогла она привыкнуть за два года к новой школе, и не подружилась ни с кем, и аттестат получила средненько-плохой, четверочно-троечный. И не в том даже дело было, что интерес к учебе пропал. Да и не пропадал он никуда, просто трансформироваться не сумел удачно. Не хотела она так учиться, и все тут. Да и времени особо не было опомниться, выскочить из круговерти горестных событий…

А вот у Петьки, слава богу, гораздо мягче все переустройство жизни произошло. Его вообще в школе любят, и друзья какие-никакие появились, и даже влюбиться уже успел в одноклассницу, в Лилю Колокольчикову. Василиса, правда, эту Колокольчикову пока не видела, но за Петьку все равно страшно рада была. Побаивались они с бабушкой за него поначалу — он мальчишка мягкий, искренний, открытый, к миру жестокому всей душой наивно повернутый… А он ничего, молодцом оказался, все по-взрослому, по-философски принял. И даже бегство материнское. Хотя, может, и страдает потихоньку. Даже и наверняка страдает, не признается только. Когда от матери письмо очередное приходит, запирается в своей комнате и читает его там подолгу, и плачет, наверное. Он вообще очень на мать похож, и характером, и внешностью ангельской — те же распахнутые миру светло-зеленые глаза, те же пушисто-вьющиеся, с золотым праздничным отливом густые волосы…

Зато Василисе материнской красоты не досталось ни капельки. Высоким ростом и некоторой неуклюжестью она напоминала давно вышедшую из формы, слегка поправившуюся манекенщицу, которую, как ни бились, так и не научили ходить правильно, потому как, несмотря на прямую спину и гордо вытянутую шею, она упорно косолапила при ходьбе и некрасиво размахивала руками и была совсем не ухожена лицом. В общем, не была сексуальной, не получалось у нее этого старательного выпячивания наружу плотской красоты. Бог таких талантов не дал. Но в то же время было в этой девушке что-то особенное, может, более основательное, чем пресловутая сексуальность, что заставляло на ней задержать взгляд. Пусть не для того, чтобы полюбоваться ею по-мужски одобрительно, но все же останавливало. Сила, может, какая ее внутренняя. Сила отцовской основательно-крепкой породы — с широкой мужской костью, высоким ростом, с мощным разворотом плеч, с грубо, даже топорно вырезанными чертами лица, будто природа, ее создавая, торопилась куда-то и недозавершила-недоделала это тонкое дело: глаза прорезала глубоко, а форму им придать поленилась, оставив вместо нее узкие монгольские щелочки, и нос тоже будто в три приема слепила, и над губами не особо пофантазировала — очертила резко, по-мужски угловато, без особых женских изгибов-прелестей. Какое-то монголо-европейское лицо получилось. Совсем без женского мило-кокетливого обаяния да очарования, но и далеко не простецкое. Отцовское, в общем, лицо. Василису устраивало. Хотя мама, она помнит, частенько вздыхала, на нее в детстве глядючи, и приговаривала чего-нибудь эдакое, вроде: учись хорошо, Васенька, тебе обязательно надо умненькой быть… Сама-то она всегда в писаных красавицах числилась, в любом возрасте — воздушно-нежная фея из сказки про Золушку, созданная исключительно для дорогого комфорта, для украшения жизненного. Она ж не виновата, что комфорт взял да и развалился в несколько дней… А по-другому, чтоб не украшением, она жить не умеет, не научил ее никто, да и необходимости такой не было. Она, когда в восемнадцать лет замуж за отца выскочила, сразу попала в довольно обустроенный и добротный по тем временам быт профессорской семьи своего молодого мужа, а вскорости уже и Василису родила — когда же ей учиться-то было? Да никто особо на этом и не настаивал. Тем более когда Василиса подросла, она еще и Петечку родила. А потом и вовсе незачем стало, потому как отец, по-умному вычислив и упредив грядущие в стране перемены, быстро пошел в гору и вскоре смог обеспечить разросшейся семье довольно основательный, соответствующий новому времени комфорт, в который мама всей своей неземной и воздушной красотой очень, ну просто очень органично вписалась. Прямо как тут всегда и была. Теперь так же и в немецкий комфорт быстренько вписалась, если судить по частым письмам, в которых она расписывает свое новое житье-бытье. Такое чувство, что она каждый день их пишет, письма эти…

— Бабушка, а где последнее письмо от мамы, я не читала еще? — встрепенулась от нахлынувших непрошеных мыслей Василиса, и тут же пожалела о сказанном, и прикусила себе язык: сколько раз себе слово давала — не ворошить без надобности запретную тему…

— А что, разве опять от нее письмо пришло? — невозмутимо-старательно ответила вопросом на вопрос Ольга Андреевна, гордо вскинув голову и глядя куда-то мимо Василисы. — Я не в курсе, Васенька, ты же знаешь, я ее писем не читаю…

«Вот так вот вам. От нее. Как будто у мамы имени нет и никогда не было, — улыбнувшись про себя, подумала Василиса. — Такие вот мы, непреклонно-гордые и обид не прощающие…» Вздохнув тихонько, она еще раз ругнула себя за оплошность — вот угораздило-то. Мама с бабушкой и раньше, в лучшие их времена, не особо хорошо ладили — так, обходили вежливо-равнодушно обоюдоострые углы. Не ссорились, конечно, но и не дружили особо, довольствуясь общепринятым компромиссом, то бишь признанием едино-совместных прав на общего мужчину — кому сына, кому мужа… В глубине души Василиса почему-то уверена была, что бабушка вовсе и не обижается на маму, что давно уже простила ей немецкое бегство. Потому что совсем не глупой была бабушка, потому что должна была понимать — маму ни при каких обстоятельствах в судомойки не запишешь, да и любой другой работой особо не обременишь. Если, конечно, растоптать-уничтожить не захочешь… Так она просто сердится, для виду. Марку держит. Ну что ж, пусть…

— …Василиса, ты не слышишь, что ли? — снова выплыл откуда-то из пространства бабушкин голос. — В дверь три раза уже позвонили! Иди, открывай быстрее, это же Лерочка Сергеевна пришла!

3

Лерочка Сергеевна была очень, очень дорогой массажисткой. Но слава про нее ходила просто необыкновенная. Говорили, она от пациента своего не отступается до тех пор, пока на ноги не поставит окончательно. Заполучить Лерочку Сергеевну в массажистки вообще считалось большой удачей — все равно, что птицу надежды за хвост поймать. Да она и не бралась за каждого, тонко и четко определяя грань своих возможностей: вот здесь я смогу, а тут уж, извините, только Господь Бог поможет… А за Ольгу Андреевну взялась. Вот уже восемь месяцев подряд она трудилась над ней не покладая, как говорится, своих сильно-мускулистых профессиональных рук, приговаривая при этом уверенно каждый раз: «Будет, будет динамика… Не может не быть… Чувствую, что будет…»

Василиса, слушая ее бодрое бормотание, про себя тоже проговаривала каждый раз, как молитву, как заклинание какое: «Будет… Будет динамика… Не может не быть…» И свято верила, что будет обязательно. И верила, что не может не быть.

Только вот оплачивать услуги Лерочки Сергеевны становилось с каждым днем все труднее, на это уходили практически все заработанные в кафе у Сергунчика Василисины деньги. Мало того — еще и с бабушкиной пенсии приходилось иногда прихватывать… Василисе даже сны страшные снились на эту тему: вот Лерочка Сергеевна пришла, а у нее и денег нет, и вот она уходит, так и не сделав очередной массаж, и уносит с собой последнюю надежду…

Хотя Лерочка Сергеевна, надо отдать ей должное, в их тяжелое положение всегда входила и разрешала с расчетом подождать денька три-четыре до Василисиной зарплаты. Чего уж бога гневить…

— Доброе утречко, Василиса-красавица! — ввалилась в прихожую со своим обычным приветствием Лерочка Сергеевна. — Ух, как холодно сегодня! Еще и зимы нет, а уже снегом пахнет…

— Здравствуйте, Лерочка Сергеевна, проходите в комнату! Сейчас я бабушку туда привезу, мы только-только позавтракали. А может, кофе хотите?

— С удовольствием, Василисочка. С холоду кофе — это хорошо. И руки согреются.

— Сейчас, сейчас, Лерочка Сергеевна. Да вы проходите, проходите, сейчас все будет… — суетилась вокруг нее Василиса, стараясь изо всех сил улыбаться поприветливее, потому как сегодня опять придется просить об очередной отсрочке, потому как зарплата у нее будет только послезавтра, и то в лучшем случае, а о худшем и думать начинать страшно…

Пока Лерочка Сергеевна, напившись кофе, упорно старалась всеми силами пробиться к вожделенной мышечной динамике Ольги Андреевны, Василиса, трясясь от страха, спешно репетировала про себя очередную униженную просьбу подождать, войти в положение, не бросать их на полпути… И все же, когда Лерочка Сергеевна вышла к ней из бабушкиной комнаты на кухню и вопросительно посмотрела в глаза, перезабыла все придуманные пять минут назад проникновенно-жалостливые слова и встала перед ней пеньком, тупо уставившись в краснобокое большое яблоко, нарисованное Петькой «для красоты» на белой кухонной столешнице.

— Ну что, опять денег нет? — только и вздохнула Лерочка Сергеевна тихо.

— Вот послезавтра… Уже точно… Зарплата должна быть… — неловко пожала плечами Василиса и покраснела отчаянно, будто заранее хотела обмануть терпеливую Лерочку Сергеевну.

— Василисочка, так вы мне уже за три сеанса должны… Вы помните?

— Да, Лерочка Сергеевна, конечно же, я помню! — проглатывая концы слов, в отчаянии прошептала Василиса. — Вы не бросайте нас, Лерочка Сергеевна!

— Ну конечно, что ж… Я понимаю… Я все понимаю, Василисочка. Только позволь мне один совет тебе дать. Можно?

Василиса молча кивнула, продолжая упорно рассматривать Петькино яблоко на столе и боясь поднять на Лерочку Сергеевну глаза. Господи, да она сейчас не один, она тысячу советов от нее выслушает, миллион советов и миллион упреков — все что угодно выслушает, только бы она их не бросила…

— Я понимаю, как тебе трудно, Васенька. И понимаю, что бабушку на ноги ставить все равно надо, потому что иначе вам с Петей ну никак нельзя. Не потянете вы такой груз. Его и взрослые люди, бывает, с трудом тянут — и в моральном, и в материальном плане… Неходячий инвалид в доме — огромная, огромная проблема, знаешь ли. Бывает, для его близких эта проблема многое в жизни и определяет не в лучшую сторону, чего уж там говорить… А ты еще и сама на ноги не встала, и брата не подняла. Нет, нет, Васенька, обязательно надо тебе бабушку на ноги поднимать!

— Так надо, конечно… — уныло вздохнула Василиса и непонимающе взглянула на Лерочку Сергеевну: странно, чего это она… И без того ясно, что надо…

— Это я вот к чему, Василисочка, веду. Ты ж сама понимаешь, бесплатно я тоже работать не могу. Если начну всех подряд жалеть, так и сама без копейки останусь.

— Лерочка Сергеевна! Я заплачу! Вы не думайте, Лерочка Сергеевна, я обязательно, что вы! — перебив женщину на полуслове, отчаянным шепотом заговорила Василиса, косясь глазами на дверь бабушкиной комнаты.

— Да погоди ты, Васенька, дай сказать… Чего ты перепугалась так? Я ж не отказываю, что ты. Я вот чего тебе предложить хочу… У вас, я смотрю, квартира-то трехкомнатная?

— Да… — опешила Василиса и удивленно уставилась на Лерочку Сергеевну. — Да, трехкомнатная… А что?

— А то! Чего вы, как графья, разжились-то тут, каждый в своей комнате? Вам что, на троих двух комнат мало, что ли? Или в самом деле графья?

— Как это? В каком это смысле — графья? — снова удивленно заморгала мокрыми ресницами Василиса.

— А в таком! Одну-то комнату вы вполне даже можете жильцам сдавать! А что? Доход не такой уж и большой, конечно, выйдет, а ситуацию вашу спасет! Долг, Васенька, это такая штука опасная, между прочим… Один раз не заплатишь, потом второй, а потом пошло-поехало…

— Да знаю… — обреченно махнула рукой Василиса. — У нас за квартиру полгода не плачено, даже и подумать страшно, сколько там уже набежало…

— Ну, вот видишь! А за комнату вполне можно долларов двести-триста взять, а то и все четыреста! Лишние они тебе, что ли?

— Правда? — радостно распахнула на Лерочку Сергеевну глаза Василиса. — Двести долларов?

— Ну да… А ты не знала? Хотя — откуда… Сама еще дите дитем. Вымахала вон под два метра ростом, а жизненного опыту — никакого! Так что давайте-ка вы теснитесь, да и сдавайте комнатку, которая побольше да получше, вот и выйдете таким образом из тяжелой ситуации. Бабушку тебе все равно надо, обязательно надо на ноги ставить, другого выхода у тебя, Васенька, никакого и нету…

— А как их сдают, эти комнаты, Лерочка Сергеевна? Я не знаю… Где жильцов-то найти?

— О господи, Василиса, ты что, в нашу жизнь с неба свалилась? — удивленно уставилась на нее Лерочка Сергеевна.

— Ну да, так и есть, наверное… С неба… — грустно пожала плечами Василиса и улыбнулась виновато, будто сквозь слезы. — Я как-то никогда этого вопроса не касалась, знаете…

— Ну ладно, что с тобой делать, — вздохнула грустно, глядя на нее, Лерочка Сергеевна, — помогу я тебе. У меня дочка одной клиентки как раз в квартирном агентстве работает, вот и попрошу ее подыскать для вас кого-нибудь поприличнее. Студентку какую скромную, что ли… Сегодня же прямо и попрошу. Только давай договоримся так: берешь аванс за месяц вперед и мне сразу долг отдаешь. Хорошо?

— Ой, да конечно, Лерочка Сергеевна! Обязательно! Спасибо вам, дорогая. Даже не знаю, как вас еще и благодарить…

— Ладно, ладно, сочтемся, Васенька. Ну все, побежала я. Значит, послезавтра с утра я у вас, как обычно. А комнатку ты прямо сегодня постарайся приготовить. Так, на всякий случай…

4

Сергунчик лихо подкрался к Василисе и от всей души шлепнул по ягодицам, и рассмеялся весело, наблюдая за ее очередным то ли смятением, то ли гневом, то ли испуганным удивлением. Он частенько так с ней развлекался: подкрадется сзади незаметно, шлепнет совершенно по-хамски изо всех сил и смотрит во все глаза, что она со всем этим будет делать. Только Василиса ничего особо с этим и не делала. Отворачивалась тут же к своим тарелкам и продолжала намывать их яростно, разве что спина ее становилась прямее да предплечья напрягались сильнее прежнего и разворачивались чуть назад, слегка вздрогнув, как от озноба или, может, от легкого омерзения… Как-то само собой получилось, что она научилась именно так себя вести: не реагировать, не обижаться, не злиться. Она даже и не уговаривала себя особенно на такую реакцию, а подсознательно, видимо, берегла эмоции: тратить их на Сергунчика почему-то до смерти жалко было…

— Ну что, коняшка, как работается? Всем довольна? — хохотнув и отскочив на всякий случай от нее подальше, бодренько спросил Сергунчик.

— Да. Всем довольна. Зарплата сегодня будет? — не поворачивая к нему головы, спросила Василиса равнодушно.

— Зарплата? А зачем тебе, коняшка, зарплата? На овес? — спросил Сергунчик и снова расхохотался весело, без злобы, будто и ее приглашал вместе повеселиться или улыбнуться хотя бы навстречу жизнерадостной своей игривости.

Она даже и на «коняшку» не обижалась. Пусть называет как хочет — его дело. Лишь бы зарплату вовремя платил. А то взял моду — задерживать. Нравится ему, видимо, когда все вокруг дергаются да смотрят на него вопрошающе — даст сегодня, не даст…

— Ага, на овес. Так будет? — переспросила Василиса и чуть повернула к нему от своих тарелок голову. — Или нет?

— А зачем тебе деньги, коняшка? На наряды, что ль? Так я смотрю, ты не сильно обряжаться любишь, зимой и летом одним цветом ходишь… А?

Василиса, ничего не ответив, отвернула голову и будто выключила его из поля досягаемости, только по плечам едва заметной волной прошла прежняя дрожь.

Сергунчик ушел. Было слышно, как он громко отчитывает кого-то на кухне, как игриво-повизгивающе хохочет с девчонками-официантками, как радостно приветствует первых посетителей… Фигаро, в общем. И тут, как поется в известной арии, и там. Вообще Василиса против Сергунчика, по большому счету, ничего такого не имела и даже в глубине души — правда, в очень уж сильной глубине — уважала за эту его расторопность-пронырливость: у каждого, как говорится, свой способ для бизнеса. Он же не виноват, что она здесь, в его кафе, оказалась, как в той пословице, не пришей кобыле хвост. Они вообще здесь все такие, друг другу свойские. Уж по крайней мере, всегда найдутся, как пошустрее ответить на этот простой вопрос — зачем им деньги нужны… А она вот не может. Не хватает ей чего-то, чтобы запросто сесть и рассказать тому же Сергунчику про свою беду, про эту безысходно-непробиваемую зависимость под названием «массаж-деньги-массаж». И, наверное, зря. И даже скорее всего, что зря. Отец всегда говорил, что нельзя жизнь через гордыню свою пропускать…

Вспомнив об отце, Василиса вздохнула и тут же будто провалилась, полетела стремительно мыслями в беззаботно-счастливое детство с розовой девчачьей спаленкой, с широкой деревянной лестницей, ведущей на второй этаж их большого дома в Сосновке, на которой она так любила посидеть с отцом на сон грядущий. А еще — с теннисным кортом на зеленой лужайке, с нагретыми полуденным солнцем белыми плитами вокруг маленького бассейна… Господи, каким все это казалось вечным, незыблемым и уютным, самим собой разумеющимся! И мама с дымчатым золотом летящих по ветру волос, и бабушка со своим яблочным вареньем, которого никто не хотел даже попробовать — вечно она на всех обижалась из-за этого, — и отец, в любую свободную минуту мчащийся к ним, туда, в Сосновку, к солнцу, к горячим яблочным запахам, к маминым милым капризам, к детям своим — Петру и Василисе… Именно отец ей и имечко такое необычное дал. Говорил, как принесли ее из роддома, да как глянула она на него первый раз внимательно, так у него внутри все и обмерло. Говорил, будто взгляд у нее тогда уже умным да осознанным был. Вот и назвал сразу Василисой, то бишь премудрой. Как в сказке. А потом все ее стали так звать — Василиса да Василиса, так потом и в загсе записали. Вот такое необычное получилось имя, не как у всех. И любил ее отец тоже, как ей казалось, не как всех. Не как малых детей любят с сюсюканьем всяким, а по-взрослому, как дорогого, очень близкого и бесконечно уважаемого друга, трепетно и сердечно. И разговаривал с ней как со взрослой, и даже советы ее детские выслушивал со всей серьезностью и вниманием, и понять пытался всегда. Хотя, казалось, чего там было понимать — вся ее жизнь, как на ладони, на долгие годы вперед высвечивалась: сначала школа хорошая, потом институт замечательно-престижный, потом работа интересная, происходящая параллельно со становлением крепкой женской личности, потом замужество — дети-внуки…

Вдруг спохватившись, она напряглась и разом заставила себя выпрыгнуть из опасных мыслей-воспоминаний. Испугалась. Знала потому что — засидишься в них подольше, потом уже и не выберешься так просто. Потому что отчаяние коварное подкрадется тут как тут и дверцу для выхода в реальное, здесь и сейчас существующее настоящее быстренько прикроет, и тогда уж берегись, Василиса. Отчаяние — штука неуправляемая. Не знает оно ни здравого смысла, ни уговоров взять себя в руки, ни покорного смирения перед обстоятельствами — ничего такого не признает. Так наизнанку всю душу вывернет, что мало не покажется. Из прошлого надо вовремя выпрыгивать, да и ходить туда надо с осторожностью, понемножку, балуя себя по малой капельке…

Она еще раз с силой тряхнула головой из стороны в сторону, да, видно, перестаралась от усердия: большая плоская салатница «из дорогих», как выражался Сергунчик, вдруг коварно выскользнула из рук и разбилась вдребезги. Василиса вскрикнула от неожиданности и замерла, с удивлением уставившись на синие мелкие стеклышки, красивой мозаикой рассыпавшиеся по желто-коричневым плитам пола. Несколько мелких и острых осколков пребольно впились в ноги, образовав на месте разрезов набухающие на глазах маленькие капельки крови, а она так и стояла, онемев, в ужасе подняв руки в толстых резиновых перчатках, смотрела на все это безобразие — впервые такая оплошность с ней приключилась…

— Ах ты, коняшка неповоротливая! — в тот же момент возник, будто из-под земли, пронырливый Сергунчик. — Ты чего это мне посуду бьешь, а? Учти, все из зарплаты вычту!

— Вычтите. Конечно же, вычтите, — быстро придя в себя, равнодушно-вежливо повернулась к нему Василиса. — Обязательно. Непременно вычтите…

— И вычту! — вдруг завелся с полуоборота Сергунчик. — Поговори у меня тут еще! Барыня нашлась, госпожа Свиристелкина! Ты кто тут есть вообще такая?

— Как — кто? Судомойка я есть, прачка-белошвейка, — улыбнулась ему примирительно Василиса, наклоняясь к ногам и смахивая легонько влажной рукой капельки крови вместе с тонкими осколками. — А фамилия моя вовсе не Свиристелкина, фамилия моя Барзинская…

— Ненормальная какая-то, — убегая, стрельнул в нее недовольным глазом Сергунчик. — Ну, погоди, доберусь я еще до тебя…

Убрав из-под ног осколки и снова встав к мойке, Василиса с удовольствием вспомнила вчерашний разговор с добрейшей Лерочкой Сергеевной и даже улыбнулась сама себе. Подумалось — и впрямь же хорошее дело, жильцов пустить. Двести долларов в их теперешнем положении — это же о-го-го, это ж, можно сказать, богатство целое, сундук с сокровищами Али-Бабы. Можно даже и на сапоги зимние для Петьки чего-нибудь выкроить. Не ходить же ему в старых, пальцы поджав. Нога ведь растет и растет у него катастрофически…

— Слушай, коняшка, а ты откуда вообще такая взялась? — вздрогнула Василиса от неожиданно возникшего над ее ухом голоса Сергунчика, опять-таки незаметно совсем подкравшегося. — У тебя родители есть? Они кто? Ты местная иль приезжая откуда? Не из беженцев, нет? Странная ты такая… Ну, чего молчишь?

— Слишком много вопросов сразу, — улыбнувшись, чуть повернула к нему голову Василиса. — Давайте по одному…

— Ну, папа-мама у тебя есть?

— Папы нет, а мама да, есть, конечно. А что?

— Да так… А где она?

— Кто?

— Ну, мама твоя, кто!

— В Германии живет…

— У-у-у… — закатил к потолку глаза Сергунчик. — Я ж чувствовал — не просто все с тобой, коняшка. Мама, значит, в Германии живет, а ты у меня тут, значит, посуду моешь сутками? Так?

— Ага… Выходит, что так…

ЧАСТЬ II

5

Он звал ее Альхен. С того самого дня, когда увидел русскую невесту в аэропорту города Нюрнберга. С тех пор ни разу Аллой так и не назвал — все Альхен да Альхен. Поначалу непривычно было, а потом ничего, притерпелось. Да и все остальное притерпелось помаленьку — и страна чужая, и речь эта грубо звучащая, и порядки немецкие образцово-показательные… Только один вопрос все время мучил ее, и не вопрос даже — досада маетная: а вот если б не обманула она его, жениха своего заочно-немецкого, не назвалась одинокой да бездетной на интернетском сайте невест, так ли уж удалось бы ей превратиться из Аллы в эту самую Альхен, или фрау Майер, обожаемую русскую женушку преуспевающего сытого бюргера Руди Майера? И как это быстренько все раскрутилось — она и опомниться не успела. Когда ехала сюда по гостевой визе год назад, ни о чем таком и не думала. Хотя вранье все это, что не думала, — чего перед самой собой кокетничать. Думала, конечно. Просто не знала, что домой больше не вернется…

А что, что ей оставалось делать? Жить с Ольгой Андреевной всю жизнь под одной крышей, в убогой ее квартире? Висеть лишним грузом на ее шее? Сознавать себя никчемным и жалким придатком к собственным детям, ее обожаемым внукам? Она ж не виновата, что всю жизнь прожила за мужниной спиной как за каменной стеной и ничему толковому больше не научилась. Да и Олег не настаивал, чтоб она этому самому жизненно-толковому вообще когда-нибудь училась…

Вздохнув, Алла перевернулась на другой бок и натянула одеяло на голову, свернулась под ним маленьким комочком, плотно зажмурила глаза — надо еще поспать…

Хотя спать вовсе не хотелось. Не шел в нее этот сладкий утренний сон, который она так раньше любила. И даже не сам по себе сон любила, а некое счастливо-сладостное осознание каждодневного праздничного бытия: пусть, пусть другие встают и выходят из теплого дома в холодные промозглые утра, а она будет барахтаться, плавать в своей беззаботности-невесомости на шелке простыней, под пухом одеяла… А вот здесь такого праздника не получалось. И не получится уже никогда, наверное. Перечеркнула она сама свой праздник легкой черточкой-прочерком в графе анкетной, о количестве детей у потенциальной русской невесты вопрошающей. Перечеркнула разом, выходит, присутствие в своей жизни и Василисы, и Петечки…

Откинув одеяло, она села на постели, запустила руки в густые светло-рыжие волосы, откинула голову назад. Сентябрьское немецкое солнце вовсю рвалось в спальню через неплотно закрытые ставни, оставляя на полу узенькие острые полоски света. Сейчас, сейчас она выйдет к нему, к этому солнцу, со стаканом сока и большой чашкой чудесно пахнущего кофе, сядет, подогнув под себя ноги, на теплую траву газона и подставит навстречу ему заспанное лицо, и почувствует, как разглаживается под нежными утренними лучами кожа, и услышит, как ласково плещется голубая вода в бассейне, приглашая в свои утренние объятия. А потом Гретхен позовет ее завтракать…

Спускаясь по лестнице, Алла вспомнила первое утро в этом доме: она тогда так же вышла и уселась прямо на траву, сложив по-турецки ноги, а Руди, удивленно и испуганно жестикулируя, суетился вокруг нее и все показывал пальцем на раскинутый рядом шезлонг — непорядок, мол, вот там, там сидеть надо… А потом ничего, привык. Понял, видно, что маленькие ее странности-вольности ни в какое сравнение не идут с той русской покладистостью да покорностью, в поисках которой и бродят заграничные женихи по интернетовским сайтам…

— Фрау, битте, — услышала Алла из открытого кухонного окна ласковый голосок Гретхен и улыбнулась ей приветливо. Что за прелесть эта девчонка-прислуга, и где только Руди ее откопал… Не видно и не слышно ее, будто и нет вовсе, а в доме чистота просто стерильная, еда вкусная, газоны подстрижены, белье всегда свежее…

Алла поднялась с травы, допила кофе, подошла к самому краю бассейна. Солнечные зайчики, пробравшись через голубую толщу воды, резвились на белых плитах, подмигивали лукаво — ну, давай иди к нам… Вспомнилось ей тут же, как она стояла вот так, на краю бассейна, в родной Сосновке и смотрела, как плещутся в воде Петечка с Василисой… Сердито тряхнув головой так, что рассыпались по плечам золотистые буйные кудри, она резко развернулась и пошла в дом — завтракать пора. Что ж это за утро такое, никакого душевного покоя нет. Опять, видно, надо садиться письмо писать…

Странно, но эта письменная односторонняя связь с Петечкой и Василисой почему-то успокаивала, давала иллюзию пусть даже и нелепого, но хотя бы какого-то общения. Они ведь там письма эти читают и обсуждают между собой, наверное. Вот она таким образом и участвует в их жизни… Пусть хоть так, чем вообще никак. Хотя очень, очень интересно знать, в какой институт поступила Васенька, как Петечка к новой школе привык, и водит ли его Ольга Андреевна по-прежнему на фигурное катание — у мальчика, тренер говорил, исключительные способности к этому виду спорта, и тело будто создано для мягкого скольжения по льду. Можно было бы, конечно, и самой втайне от Руди домой позвонить или попросить детей написать ей письмо до востребования, да она боялась очень. Боялась услышать Петечкин от слез дрожащий голос, боялась Василисиной скрыто-равнодушной обиды, боялась и открытого холодного презрения Ольги Андреевны… Конечно, она должна была разделить эту ношу с ними. Конечно, должна… Только не смогла вот. И забыть их не смогла. Одно и остается — бесконечные письма писать…

Гретхен, радостно улыбаясь во все свои молодые тридцать два зуба, поставила перед ней омлет со шпинатом и фруктовый салат, сделала быстрый книксен и умчалась по хозяйству, оставив после себя легкий запах недорогих духов и веселой юности. Хорошая девочка. Не красавица, но миленькая. А вот Василису ни красавицей, ни миленькой и не назовешь. Она как бы сама в себе, сплошное противоречие недостатков: высокая и с костью широкой, но зато статная и прямая, черты лица довольно грубые, но между собой таким странным образом удачно сложенные, что надолго притягивают взгляд и держат его на себе так же долго. Интересная девочка, и характер очень сложный — отцовский, мужской, грубый и нежный одновременно. Олег ее очень любил… Да он всех любил — и ее, и Петечку, и маму свою. Хороший сын, хороший муж, хороший отец. Эх, жаль, конечно…

Вздохнув, Алла отодвинула от себя тарелку с нетронутым салатом, медленно вышла из кухни. Ничего в это утро ей не хотелось — ни спать, ни есть, ни идти в тренажерный зальчик, ни плавать в бассейне. Зайдя в спальню, она уселась перед туалетным зеркалом, долго смотрела сама себе в грустные глаза. Подняв вверх руки, привычным жестом запустила пальцы в роскошные волосы, откинула их за спину. И тут же решила — надо обязательно взять себя в руки. Потому что ничего страшного в ее жизни вовсе не происходит: детям она все равно ничем помочь не смогла бы, да и Ольга Андреевна без нее еще и лучше их по жизни определит. А здесь у нее хороший дом, хороший муж Руди Майер, который ее любит по-своему. И она его тоже любит. Наверное. А может, и нет. А может, привыкла просто. Как привыкла в свое время к Олегу, пристроилась-прилепилась, как улитка к теплому камню. И Руди не лучше и не хуже Олега — тоже умный, тоже хорошо обеспеченный, тоже добрый. А это, между прочим, самые главные качества в мужчине, красота ему вообще ни к чему. Она как-то быстро привыкла к его своеобразной немецкой пухлости-некрасивости, к жирным хомячьим щечкам, поросшим жесткими седыми волосами, к спрятанному в бороде и усах маленькому бантику ярко-красных губ, к голубым крошечным глазкам, лучащимся сытым бюргерским довольством… Зато как радостно он стремится всегда украсить ее здешнюю жизнь, с каким азартом наряжает ее, покупая безумно дорогие и ненужные тряпочки, как красиво дарит украшения — как вожделенную игрушку любимому и балованному ребенку. Хотя, бывает, и чувствует она себя здесь ценной породы зверьком или золотой рыбкой-вуалехвостом в огромном аквариуме. Ну что ж. Как говорится, за что боролась… А куда, скажите, можно было еще прилепить эту ленивую женственность, эту грацию восхитительной бездельницы вкупе с кокетливой русской покладистостью-покорностью — никуда больше и нельзя. Только здесь и можно ценителя всех этих прелестей найти. Еще бы — ни от одной немки такого никогда в жизни не дождешься…

Алла придвинула поближе к зеркалу лицо, подмигнула сама себе ободряюще, потянула губы в улыбке. Хватит. Нельзя грустить. Вечером они идут к сестре Руди, фрау Марте Зайферт, и надо обязательно быть в форме. Она хорошая, эта Марта. И сразу приняла ее хорошо, хотя подругой не стала, конечно. У нее как-то вообще подруг здесь не образовалось… И нельзя иметь на лице такие печальные глаза — Руди будет сердиться. Ничего не скажет, конечно, но сердиться будет. Сожмет свои ярко-красные губы в малюсенький бантик, щечки надует и будет красноречиво молчать, всем своим видом говоря — чего, мол, тебе еще нужно, красивая и глупая русская женщина, все у тебя есть для полноценного настоящего счастья, и никакого такого права ты на эту печаль в глазах вовсе не имеешь…

6

Жилец и в самом деле объявился очень быстро, как и обещала добрая Лерочка Сергеевна. Странно, но им оказался приличный, молодой еще мужчина довольно высокого роста, с очень симпатичным лицом и добрыми веселыми глазами. Он осмотрел быстро комнату, улыбнулся коротко, кивнул — подходит, мол, согласен. Василиса, неловко улыбаясь, с осторожностью приняла из его рук три стодолларовые бумажки, взглянула еще раз вопросительно: все ли так на самом деле, не ошиблась ли…

Для жильца она решила освободить свою комнату — Петьку жалко стало. Передвинула в бабушкиной комнате шкаф, расчистила небольшое пространство для раскладушки — в тесноте да не в обиде, как говорится. Ольга Андреевна молча наблюдала за ее суетой, улыбалась грустно из своего кресла. Не нравилась ей вся эта затея с квартирантом, конечно, но что делать… Лучше уж помалкивать, раз Васенька другого выхода не видит…

— Так, говоришь, приличный жилец, да? — только и спросила она полушепотом, виновато подняв на внучку глаза. — А вещей-то много с собой принес?

— Нет, бабушка, совсем немного. Чемоданчик только да ноутбук…

— Странно…

— Ну, почему странно?

— А зачем ему ноутбук? Он кто вообще по профессии, ты спросила?

— Нет, бабушка, не спросила. Неудобно как-то…

Все подробности о жильце неожиданно выяснил пришедший из школы Петька. Влетев по привычке в Василисину комнату, он остановился как вкопанный, уставился удивленно на квартиранта, потом со всего размаху хлопнул себя ладошкой по лбу и рассмеялся весело, заставив и его дружелюбно улыбнуться ему в ответ.

— Здрасте! Вы же наш жилец, наверное! Мне ж Василиса говорила, а я и забыл совсем… Меня Петром зовут, а вас как?

— А меня — Сашей. Значит, будем знакомы, Петр. А ты всегда Петр или иногда просто Петей бываешь?

— Да когда как, знаете ли, — забавно развел руки в стороны мальчишка. — Бабушка вот меня по-смешному Петрушей называет, сестрица Петькой кличет, а в школе просто Питом зовут…

— Понятно…

— Значит, вы у нас теперь жить будете?

— Ну да, буду, если позволишь.

— Саша, а вы кто?

— В каком смысле — кто? — взглянул на Петьку из-под больших очков Саша. — Поставьте, пожалуйста, вопрос покорректнее, Петр.

— Ну… Вы кем работаете? Какая у вас, к примеру, профессия?

— К примеру? — снова удивленно уставился на него из-под очков Саша, едва заметно улыбаясь. — К примеру, я телемастер…

— Ух ты-ы-ы… — восхищенно протянул Петька. — И что, любой телевизор можете починить?

— Любой могу. И не только телевизор, а еще и холодильник, и музыкальный центр, и компьютер… У тебя есть компьютер, Петр?

— Нет… Был когда-то, а теперь уже нет… — грустно вздохнул Петька. — А вы в какой-нибудь крутой фирме работаете, да?

— Нет, нигде не работаю.

— Как это?

— А так. Я сам по себе работаю. У кого телевизор сломается, к тому и иду…

— Свободный художник, значит?

— Ага. Это ты, Петр, правильно подметил. Свободный, совершенно свободный.

— Ну ладно, вы тут устраивайтесь пока. Пойду я. Больше залетать к вам не буду, вы не бойтесь…

— Ну что ты, Петр. Заходи ко мне в любое время, без церемоний. Я только рад буду.

— Да? Ну, хорошо, я зайду, конечно, — важно откланялся Петька, закрывая за собой дверь.

Найдя сестру в бабушкиной комнате, он выложил им скороговоркой всю полную информацию о жильце и без всякого перехода, на одном дыхании, тут же капризно потребовал у Василисы:

— Ты мне уже третий день обещаешь помочь со стихами Колокольчиковой! Прошу тебя, прошу! Ну когда уже, Вась?

— Ой, Петьк, ну извини. Видишь, со временем никак. Надо ж было комнату освобождать… Давай сегодня, ладно? Я сейчас вам с бабушкой назавтра еду буду готовить, а ты пока уроки свои сделаешь. Идет? И бабушку к этому делу подключим… Втроем-то такие стихи для твоей Колокольчиковой соорудим, что она сразу в обморок упадет! Вот сразу после ужина и начнем…

— А что у нас сегодня на ужин?

— Морковные котлеты.

— У-у-у… — сложив брови страдальческим домиком, завыл, как голодный волчонок, Петька.

— Ну, Петь! Ну ты что… Мы ж договаривались с тобой… Сам же понимать должен…

— Ой, да ничего! — и сам уже испугался своих эмоций Петька. — Это я так. Вась, ну ладно… Ну прости, я и забыл совсем, что я морковные котлеты страсть как люблю, вот обожаю просто…

Петька вообще был понимающим ребенком. А еще — он был любящим внуком и братом. Потому что это надо очень уж любить попавших в сложную ситуацию сестру и бабушку, чтобы терпеливо изо дня в день есть на ужин морковные, капустные да свекольные котлеты, и это несмотря на свой совсем еще капризно-эгоистичный, требующий побольше вкусной еды для роста организма возраст — двенадцать лет от роду… Не могли они позволить себе никакой вкусной еды. Нельзя им было нарушить установленный сложившимися жизненными обстоятельствами хрупкий финансовый баланс под названием «массаж-деньги-массаж». Они его и не нарушали, и терпеливо проглатывали все это овощное безобразие изо дня в день. Правда, изо всех сил старались делать это красиво, то есть Василиса торжественно сервировала стол к обеду изящной посудой, оставшейся от прежней их благополучной жизни, и накрывала его крахмальной белой скатертью, и ставила тарелки на подтарельники — все как полагается, все достойно, все как раньше… А на красивых тарелках, им казалось, и овощные котлеты очень даже приличной едой смотрятся. А может, они успокаивали себя так…

Вечером, отужинав морковными котлетами, они дружненько собрались вокруг кухонного стола и, наморщив от усердия лбы, принялись за стихоплетство для Лилии Колокольчиковой, Петькиной одноклассницы, отличницы и, судя по его рассказам, самой распрекрасной девочки на всем белом свете. Будущие стихи, как предполагалось, должны были поразить Колокольчикову в самое ее девчачье сердце и заставить-таки обратить внимание на скромного одноклассника, Петю Барзинского, их обожаемого внука и брата.

— Мне кажется, мы должны плясать все-таки от имени. Вы вслушайтесь, какое красивое у девочки имя — Лилия… — мечтательно подняв к потолку глаза, предложила свою версию Ольга Андреевна.

— Да ну… Это слишком просто — от имени. Лучше, я думаю, чего-нибудь подростково-стильное изобразить, в ритме рэпа, например, — не согласилась с ней Василиса. — Уж поражать так поражать. Так ведь, Петька?

— Не-е-е… Она рэп не любит, наверное, — замотал головой Петька, почесав карандашом висок. — Мне кажется, она такие стихи любит, знаешь, чисто женские…

— Это какие? — хором спросили Василиса с Ольгой Андреевной.

— Ну… Чтобы там сравнения всякие красивые были..

— Так я и говорю — надо от имени плясать! — снова воодушевилась Ольга Андреевна. — Вот и давайте будем ее имя с чем-нибудь красивым сравнивать. Например, так…

Закатив глаза к потолку и немного помолчав, она проговорила тихо и торжественно:

— Твое имя — как первый пушистый снежок…

Василиса, подскочив от нетерпения на стуле, тут же подхватила:

— Твое имя — как ток, электрический ток…

А дальше не пошло. Они сидели, уставившись друг на друга, молчали. В тишине, в этой творчески-напряженной долгой паузе с наморщенными лбами, с крутящимися нервно в руках карандашами возник вдруг из дверного проема твердый и насмешливый мужской голос, заставивший их всех одновременно вздрогнуть и дружно повернуть к нему головы:

— Твое имя — как прерий душистых цветок?

Жилец Саша стоял в дверях, улыбался им весело и скромно, словно извиняясь за свое такое нахальное вторжение в начавшийся творческий процесс. Перед собой на весу он держал прозрачный пакет-маечку с продуктами — поужинать человек решил, что тут такого…

— Как вы сказали? — хлопнул растерянно ресницами Петька. — Цветок прерий?

— Ну да…

— Ой, не могу! Бабушка, ты слышала? Колокольчикова — цветок прерий!

Петька вдруг покатился со смеху, потянув за собой и Василису с Ольгой Андреевной. А через минуту они смеялись уже все вчетвером — больше над Петькой, конечно, так забавно отреагировавшим на этот Сашин перл:

— Ой, не могу! Прерий душистых цветок… Лилька Колокольчикова — цветок прерий…

— Так зато в рифму попал… — попыталась неуверенно защитить Сашину версию стихов для Колокольчиковой Ольга Андреевна, тоже нахохотавшись до слез. — И очень даже хорошо звучит, и романтично даже как-то, будто из пятидесятых моих годов… Чего ты, ей-богу, Петенька…

Отсмеявшись, они все дружно уставились на Сашу, так и стоящего в дверях со своим пакетом-маечкой.

— Мы вам не помешаем? Вам же поужинать надо… Может, нам в комнату уйти?

— Нет! — выставил вперед руку, улыбаясь, Саша. — Что вы, ни в коем случае! Никогда себе не прощу, если прерву грубо такой чудесный творческий порыв!

Василиса и Ольга Андреевна переглянулись и снова рассмеялись дружно, словно одобряя между собой то обстоятельство, что жилец им, слава богу, достался с нормальным и совершенно здоровым чувством юмора. А Петька больше не смеялся. Как завороженный, не мигая и открыв рот, он уставился на упаковку сарделек, выуженных Сашей из его мешка и небрежно брошенных на кухонную столешницу около плиты. Петьке было ужасно стыдно, но он никак, ну никак не мог оторвать от этих сарделек глаз. Они лежали в своем вакууме так заманчиво-притягивающе, слепившись толстомясыми розовыми боками, и так вдруг ему захотелось разорвать в секунду обволакивающую их пленку и вонзиться в них зубами… Он громко и судорожно сглотнул вмиг накопившуюся во рту слюну и, встретившись с Сашей глазами, быстренько и стыдливо отвел взгляд в сторону. Саша только моргнул растерянно, будто прошил его этот мальчишеский взгляд насквозь…

— А вы знаете, уважаемые хозяева, я ведь жилец в некотором роде проблемный! — громко проговорил он, тут же придя в себя и обращаясь нарочито только к Василисе и Ольге Андреевне. — Мне, знаете, в одном вопросе очень ваша помощь потребуется…

— Да? — тут же уставились они на него озадаченно. — И какая? Вы говорите, не стесняйтесь…

— Да понимаете, тут такая штука… Не умею я есть один! Вот хоть режьте меня на куски — не могу проглотить, и все, когда в одиночестве ужинаю… Может, составите компанию? А? Или ты, Петр, меня выручишь?

— Да! Да, конечно! Я — конечно! — обрадованно и благодарно воскликнул Петька, снова в надежде подняв глаза на упаковку сарделек, и даже руку вверх потянул, как за школьной партой сидя.

— Петя!! — отчаянным хором воскликнули Василиса с Ольгой Андреевной, моментально прочувствовав всю эту грустную ситуацию, и так же грустно замолчали, боясь поднять на Сашу глаза.

— Как тебе не стыдно, Петя… — прошептала Ольга Андреевна и чуть не заплакала от жалости к внуку, и вовсе ей не хотелось его стыдить…

Да. Гордость, говорят, штука чудесная. А когда она еще и умная, то чудесная вдвойне. Когда она знает, чувствует, что надо потихонечку отойти-отползти на второй план и уступить свое место ее величеству простоте, которая, бывает, в определенный момент не менее чудесна, чем эта самая гордость и есть…

— Бабушка, вот скажи, ну что нам за жилец такой попался, а? — вдруг звонко и весело произнесла Василиса, будто распоров с треском образовавшуюся тяжелую пленку-паузу. — Чего нам опять не повезло-то так? Проблемы у него всякие гастрономические, видишь ли, психозы-комплексы… Не жилец, а наказание сплошное на нашу голову! Ну что делать — давайте уже варите быстрее ваши сардельки-мардельки, будем вас выручать…

— Один момент! — радостно и благодарно подхватил ее тональность Саша и успел-таки подмигнуть по-мужицки совсем уж убитому бабкиным грустным гневом Петьке. — Где у вас тут кастрюльки-мастрюльки? Петр, подсуетись, помоги мне на первых порах…

Ольга Андреевна улыбнулась расслабленно, откинула голову на спинку самодельного кресла-каталки, стала следить отрешенно за образовавшейся дружной кухонной суетой, пока глаза ее не затуманились слезами. В сотый раз мысленно проклянув свой жестокий инсульт, она в сотый же раз мысленно обратилась и к Богу, поблагодарив его и за умницу-внучку Василису, и за доброго и необыкновенно искреннего внука Петечку…

— А вы правда телемастер или Петька не понял чего? — спросила Василиса, когда они уселись за стол второй раз, получается, ужинать Сашиными сардельками.

— Правда. А что?

— Да так… Не похоже просто…

— Ну да, вы правы, Василиса. Я не совсем телемастер, если честно. Я этим себе на материальную жизнь зарабатываю. От нее, от материальной-то, никуда ведь не денешься!

— Это уж точно… — вздохнула грустно Василиса. — Никуда не денешься…

— А живу я, получается, другим делом…

— А каким, если не секрет?

— Вообще-то секрет, конечно.

— Ой, да ладно! У вас, Саша, знаете ли, все секреты на лице написаны! Небось романы тайком пишете?

— С чего вы взяли?

Саша отложил вилку и, сцепив домиком свои крупные ладони и устроив на них подбородок, уставился на Василису удивленно и заинтересованно. Она улыбнулась ему дружелюбно и почти по-женски кокетливо, порядочно откусила от сардельки и зажмурилась от удовольствия, и непонятно было, что ей в сложившейся ситуации нравится больше — такое его внезапное внутреннее смятение или забытый вкус хорошей дорогой еды. Ольга Андреевна взглянула на внучку с легким укором, легко дотронулась до Сашиной руки:

— Вы не сердитесь на нее, Сашенька, пожалуйста. Она у нас такая вот девушка, прямая да своеобычная…

— Да нет, я не сержусь, с чего вы взяли? — широко улыбнулся Саша, продолжая разглядывать Василису. — Самое странное, знаете ли, — права она. В точку попала. Я действительно романы пишу… И действительно тайком…

— А почему? — тихо спросила Василиса.

— Что — почему? — так же тихо переспросил ее Саша.

— Почему тайком-то? Или вы о чем неприличном пишете, а?

— Да наоборот, скорее…

Саша замолчал и вмиг будто отодвинулся, посерьезнел лицом, погрустнел глазами. Исчезло, растворилось сразу и общее поле их дружного общения, легкой, радостной простоты. Василиса, почувствовав эту быструю перемену, переполошилась вдруг:

— Саша, я вас обидела, да? Правда? Обидела?

— Да нет же, Васенька, что вы, — грустно улыбнулся ей Саша. — Меня вообще, знаете, очень трудно обидеть. Практически невозможно.

— Но я же вижу…

Саша, ничего не ответив, вдруг резко положил ладони на стол, произнес громко и торжественно:

— Так! А назавтра у нас объявляется чаепитие с тортом! За вами чай, за мной — торт… Петр, ты какой любишь, чтобы шоколада больше было и роз-мимоз всяких?

— Ой! — захлебнулся, засияв глазами, Петька и даже подпрыгнул слегка на стуле. — А я, знаете, такой белый люблю, чтобы с фруктами сверху, и с марципанами, и с орехами… И чтобы большой-большой был, и круглый…

— Петя!! — опять хором воскликнули Василиса и Ольга Андреевна, повернувшись к нему возмущенно. Потом переглянулись и расхохотались тут же весело, теперь уже и вместе с Сашей.

— А стихи Колокольчиковой опять не сочинили! — в ответ им укоризненно проговорил Петька, вставая из-за стола. — Тоже, поэтессы нашлись… Ахматова с Цветаевой…

— Петь, вот давай послезавтра, а? Завтра я на работе, а послезавтра уже совершенно точно сочиним. И Саша нам поможет… Правда, Саша?

— А то! — широко развел руками в стороны Саша. — Петр, мы же уже их практически начали сочинять-то, стихи для Колокольчиковой твоей! Вот и продолжим…

— Про цветок прерий, да? — язвительно сузив зеленые глаза, спросил Петька с сарказмом. — Каких только, я забыл…

— Душистых, Петр. Прерии, они, знаешь, всегда душистые…

— Ага. Цветок душистых прерий, значит… Колокольчикова просто умрет от счастья, когда узнает, кто она есть такая … — пробурчал себе под нос Петька, выходя из кухни.

— А что, я бы и умерла, например, — вздохнув, тихо, совсем тихо произнесла Василиса, собирая посуду со стола и поворачиваясь к мойке — этой ненавистной посудной мойке, за которой ей завтра придется стоять в кафе у Сергунчика с самого утра и до самой поздней ночи…

— Васенька, ты не забыла, что отца вашего послезавтра помянуть нужно? Господи, неужели два года уже прошло? — грустно вздохнула Ольга Андреевна, глядя ей в спину. — Надо бы вам с Петечкой на кладбище съездить…

— Нет, бабушка, Конечно же, не забыла. Обязательно съездим…

7

Тряский старый автобус долго вез их на окраину города, и они заранее уже и перемерзли все, и сидели, прижимаясь друг другу сиротливо. К тому же Василисе отчаянно хотелось спать — предыдущая ночь выдалась совсем уж тяжелой. И кто это придумал вообще такое — свадьбы в кафе отмечать… Да еще и с купеческим размахом, с пьянством, с мерзко-воющей и визгливой музыкой сильно подвыпившего доморощенного квартета молодых бездарностей, важно именующих себя претенциозным именем «Дедушка Фрейд»… Какой там, к черту, дедушка… Если б была возможность у этого бедного дедушки послушать их одну хотя бы секундочку, он бы быстренько про свой психоанализ забыл да схватился за седую умную голову от ужаса…

Автобус наконец добрался до конечной остановки и, развернувшись, остановился, будто с облегчением даже, будто сам себе удивился — неужели таки дополз до последнего пункта, где можно отдохнуть-отстояться с полчасика хоть. Петька с Василисой да еще вместе с двумя какими-то пожилыми тетками в грустных черных платочках вышли из его дверей и под возмущенное карканье огромного скопища ворон, кружащих над голыми почти деревьями, направились к воротам кладбища, ежась от холода и втягивая головы в воротники курток. Что ж это за октябрь выдался нынче холодный такой, на удивление просто. Как зимой морозит. Всю душевную багряно-золотую красоту осени своим холодом испоганил…

Еще издалека они заметили у отцовской могильной плиты человека какого-то, сидящего к ним спиной на маленьком раскладном стульчике, и переглянулись нерешительно. Обернулся вскоре и человек на их шаги, и улыбнулся им приветливо, и рукой махнул — идите, идите сюда быстрее…

— Вась, да это же Вениамин Алексеич! Дядя Веня, здравствуйте! — радостно бросился к нему Петька. — И вы тоже про папу вспомнили, да?

— Ну, вашего папу я никогда не забуду, ребятки… — с грустью ответил Вениамин Алексеевич, бывший отцовский сотрудник, или соратник, или правая его рука, или как там еще называют близких, доверенных, проверенных обстоятельствами общего дела людей. Он и в самом деле был всегда правой рукой отца, был старше его намного, а потому хитрее и прозорливее, и умело заправлял в фирме всеми финансами и бухгалтерией. Только вот после случившейся трагедии исчез куда-то и на похороны не пришел. Хотя на допросы потом ходил исправно — Василиса сама слышала, как следователь об этом бабушке говорил…

Подойдя ближе, она с удивлением начала рассматривать этого когда-то красивого, несмотря на свой возраст, всегда подтянутого и презентабельного мужчину. Она его совсем, совсем не узнавала — старик и старик сидел перед ней на жалком, игрушечном каком-то раскладном стульчике; пегие седые волосы его неровными клочками торчали над головой, лицо было, как у пьющего, бледным и отечным, и будто болезненно-влажным, как сырая картофелина на свежем срезе, нижние веки провисли под глазами некрасивыми дряблыми мешочками. Одежда на нем была дешевой, но очень чистенькой и аккуратной: стрелки брюк были наглажены до бритвенной остроты, из ворота скромной, явно купленной на распродаже курточки выглядывал наглухо застегнутый твердый воротничок белоснежной сорочки. Прямо на могильной плите перед Вениамином Алексеевичем стояла едва початая бутылка водки да на старой газетке была разложена скромная поминальная еда, от вида которой Василисе стало совсем уж грустно: пожухлые перья зеленого лука накрывали собой куски толсто и некрасиво нарезанного сала, а кусочки черствого белого хлеба как-то очень уж сиротливо прилепились к основательно помятым помидорам. Жалкой помятостью своей бедные помидоры отчего-то и навевали неизбывную эту тоску, и сразу захотелось заплакать, зарыдать в голос о своем неуютном сиротстве…

— Ну что ж, давайте-ка для начала помянем вашего батюшку, ребятки, царствие ему небесное… — потянулся к бутылке Вениамин Алексеевич и разлил мерзко пахнущее ее содержимое в два граненых стаканчика, один из которых уважительно протянул Василисе. Она взяла его в руки нерешительно, подержала, будто примериваясь, потом испуганно подняла на него монгольские свои глаза:

— Ой, я же не умею, Вениамин Алексеевич… Я же ни разу в жизни водки не пила…

— Вот и плохо, что не умеешь, Василиса. В жизни надо все уметь делать. Оно, умение-то, всякое тебе пригодится.

— Ой, ну не знаю… Боюсь я…

Она робко взглянула на отцовскую фотографию, выпуклым овалом вставленную в могильную плиту, словно спрашивала у него совета. Он, как обычно, улыбался ей любяще, и показалось даже, одобрял ее будто. Петька, наблюдая за ее мучениями да за дрожащей от холода рукой, держащей на весу граненый стаканчик, вдруг проговорил не по-мальчишески жестко и решительно:

— Дядь Вень, так может, я это сделаю, а? Раз так надо… Я ж мужик все-таки. А с нее, с девчонки, что возьмешь…

— Нет уж, Петро, — усмехнулся грустно ему в ответ Вениамин Алексеевич и взглянул уважительно, — ты хоть и мужик, конечно, только недозрелый еще. Нельзя тебе. Хотя и молодец, заступился за сеструху… Ничего-ничего, пусть выпьет. Смотри, аж посинела вся, и руки дрожат…

— Да она устала просто…

Василиса, решившись, закрыла глаза и поднесла стаканчик к губам, и глотнула из него порядочную порцию, и закашлялась, конечно же, и торопливо схватилась за протянутый ей Вениамином Алексеевичем кусок хлеба с толстым салом. Старательно жуя и тараща узкие глаза, вскоре уже отдышалась и с удивлением начала ощущать разливающееся по желудку блаженное тепло, будто все расправлялось у нее внутри, оживало и потихоньку согревалось, а потом показалось даже, будто кто-то подошел сзади и ласково-играючи ударил по затылку, отчего голова чуть закружилась и стала совсем легкой, как перышко. И в то же время состояние это настораживало, казалось ей обманным каким-то, легким таким коварным враньем, а вранья она сроду не любила. Но что делать — надо так надо. И отец вон как смотрит, будто действительно одобряет, что она его так по-взрослому помянула…

— Ну что ж, светлая тебе память, Олег Петрович! — крякнув, осушил до дна свой стаканчик и Вениамин Алексеевич. — Хороший был человек ваш отец, ребятки. Умный да честный. Оттого и ушел…

— Как это — от того? — напряженно уставился на него вдруг Петька. — Что его, за честность убили, что ли?

— Ага, Петро. Именно за честность и убили… — проговорил Вениамин Алексеевич, наклоняясь к своей газетке и аккуратно кладя кусок сала на хлеб. — Не любит наш злобный да дикий бизнес честных, понимаешь? Не дорос он еще до этого. Для него честность эта — как грыжа, в детстве не вырезанная. Вроде и не мешает особо, но раздражает — жуть… Говорил я ему…

— А папа мне говорил, что надо всегда честным быть, и с другими, и с самим собой тоже! — звонко и обиженно перебил его Петька. — Он говорил, что так жить гораздо легче!

— Да ладно, Петро, не сердись. Это я так, от горя всякую ерунду языком молочу. Расскажите лучше, как живете-то…

— А хорошо живем! — с тем же мальчишеским вызовом проговорил Петька. — Все у нас хорошо, вот! Правда же, Вась?

— Да ладно тебе, Петь, чего ты разошелся… — примирительно ткнула она ему в плечо кончиками пальцев. И, обращаясь к Вениамину Алексеевичу, грустно произнесла: — У нас же бабушка очень тяжелый инсульт перенесла, знаете… Теперь не ходит совсем…

— Да, Васенька, я слышал, — покивал головой Вениамин Алексеевич, — тоже горе, конечно. А кто помогает хоть вам? У вас же не осталось ничего, насколько я знаю…

— Нет, никто не помогает. Все сразу подевались куда-то. И не пришел ни разу никто, и не позвонил никто…

— А вы не обижайтесь, ребятки. Так уж жизнь наша дурная устроена, что поделаешь. Тогда же все перепугались до смерти, когда с вашим отцом так круто разобрались, да забились в норы свои да щели поглубже. А попозже выползли из них и живут теперь так, чтобы старого, не дай бог, не вспоминать да беды на себя не накликать. Каждый за свою собственную нательную рубашку больше всех боится да провалами в памяти от плохих тех воспоминаний отгораживается…

— Да мы и не обижаемся. Мы вообще не из обидчивых, вы же знаете, — великодушно махнула рукой куда-то в сторону Василиса, словно обращалась сейчас не к Вениамину Алексеевичу, а к тем самым перепуганным, которые попрятались в норы да щели, оберегая свои близкие к телу рубашки.

— А вы, дядя Веня, тоже в свою нору забились, да? Вы же тоже к нам не пришли…

— Петя, прекрати! Чего это ты прямо как с цепи сорвался… — укоризненно проговорила Василиса брату и взглянула виновато сверху на опущенную пегую голову Вениамина Алексеевича.

— Выходит, и я забился, Петро, — с грустным и глубоким вздохом проговорил тот и поднял на них больные слезящиеся глаза. — Вот меня судьба за это и наказала…

— А вы чем сейчас занимаетесь, Вениамин Алексеевич, работаете где-то?

— Нет, Васенька, не работаю. Не берут меня никуда. Тоже шарахаются как от прокаженного… Да и возраст, знаете… Это отец меня ваш на крылья тогда посадил, вот и возомнил я о себе невесть что. Я ему очень поверил, отцу вашему. Поверил в эту принципиальность его, честность да порядочность в делах, и сам его ни в чем ни разу не обманул, ни одной копеечки не присвоил. А только видите, чем все это закончилось…

Умным он был, конечно, мужиком, а одной вещи так и не понял — нельзя эту свою порядочность природную железобетонным щитом впереди себя выставлять, надо ее, родимую, наоборот, прятать от всех да в тылу глубоком держать. Похитрее быть надо, поизворотливей, не соваться куда не следует со своей честностью да чистоплотностью!

— Нет, не согласна я с вами, Вениамин Алексеевич! Отец наш был таким, каким был. И его уважали все за это. Может, особо не любили, но уважали. И мы его уважаем, и любить, и помнить будем всегда именно таким вот, и говорить плохо о нем не позволим… И вам тоже не позволим!

Василиса осеклась вдруг и замолчала. Стало почему-то ужасно неловко выговаривать эти жесткие, в общем, слова старому и больному человеку. Чего это она — прямо не лучше Петьки. Он помянуть отца ее пришел, а она разгневалась, видите ли. Отец вот всегда говорил, что нельзя сердиться на слабого. Говорил, если сердишься на слабого, значит, ты еще слабее. И не сердиться на него надо, а пройти мимо побыстрее, и не заметить постараться этой его злобы… И пусть он, Вениамин Алексеевич, говорит себе что хочет. Может, ему так легче? Она-то знает, что отец ее никогда и ни за что на свете не стал бы изворачиваться и подстраиваться под чужие требования, и действительно жил так, как считал нужным, и правильно его коллега сейчас сказал про природную его железобетонную порядочность…

— А мама ваша где теперь, ребятки? — миролюбиво произнес вдруг Вениамин Алексеевич, нарушив неловкую паузу. — Почему она не пришла мужа своего помянуть?

— А она у нас замуж вышла, знаете ли. За немца. В Германию к нему жить уехала, в Нюрнберг…

— Ничего себе… Значит, вы тут с больной бабкой справляйтесь как хотите, а она там жить будет, припеваючи?

— Да она и не знает ничего про бабушку…

— Как это?

— Да долго рассказывать, Вениамин Алексеевич. Да и не хочется…

— А, ну ладно. И не рассказывайте. Моя-то молодая тоже ведь меня выгнала… Тоже замуж выскочила, и имущество у меня все отсудила! Я ж, старый дурак, в свое время трясся над ней да ублажал всячески, вот и задаривал подарками…

Василиса вдруг вспомнила эту грустную его историю, рассказанную давно еще бабушкой. Вообще с Вениамином Алексеевичем, тогда еще Веней, познакомила сына именно она, бабушка, — он был мужем ее любимой подруги Любочки, с которой они дружили семьями, тогда еще и дедушка жив был, известный профессор-историк… И непросто познакомила, а сделала Вене в некотором роде даже протекцию — попросила сына взять его в свою фирму. И Веня быстро в фирме прижился, и работал старательно и честно, и вскоре стал действительно правой рукой хозяина; они даже, несмотря на большую разницу в возрасте и разные представления о жизни и своем в ней месте, приятельствовали очень неплохо, и тоже семьями пытались дружить. Только вот Олег был женат на Аллочке, молодом и ангельски-красивом создании, а Веня — на Любочке, которая с огромным трудом вписывалась в это их приятельство. Вернее, совсем не вписывалась. Тем более что молодая Аллочка умудрилась к тому времени завести двоих уже деток, а у них с Любочкой детей не было. Да и вообще — их даже и рядом ну никак, никак нельзя было поставить: такая красавица Аллочка и такая честно и безупречно стареющая Любочка… Вот тогда Веня и решил от Любочки уйти. Как ни убеждал его Олег, что делать этого в его возрасте уже как бы и нельзя, и еще всяческие разные и мудрые доводы приводил, — все равно Веня ушел. И тоже женился на юной и небесной красоте, на черноглазой и смуглокожей прелестнице Наточке, которая осчастливила его совсем уж окончательно — сыночка родила долгожданного. Правда, быстро как-то очень уж родила, но Вениамин Алексеевич, от такого счастья вмиг и напрочь потерявши голову, пальцев своих подозрительно не загибал, месяцы да сроки никакие не высчитывал. Не хотелось ему ни о чем таком думать, потому что чего на судьбу пенять — она ж к нему не только лицом, а всем своим корпусом повернулась — и достаток большой через щедрость да дружбу Олегову дала, и счастье с молодой женой, и даже вот ребеночка… А бедной Ольге Андреевне пришлось перед Любочкой только руками развести виновато: выходит, сама она сосватала ее мужа в другую жизнь… Раздружились они тогда быстро, конечно. Вернее, Любочка раздружилась. Так и жила с тех пор одна…

— Как это она вас выгнала, Вениамин Алексеевич? — грустно переспросила его Василиса. — Неужели тетя Наташа смогла это сделать?

— Да, смогла вот. Говорю же, я в те времена через дарственные всю нашу недвижимость на нее оформил. А она, как оказалось, и не любила меня вовсе. Только ради этих красивых бумажек гербовых со мной и жила. А когда все кончилось, взяла и выбросила меня за дверь, как ненужную вещь какую. А Любочка меня обратно приняла… Живем вот теперь с ней в бедности, на одну только пенсию. Она меня и кормит, и обхаживает. Святая она, Любочка моя. Так вот оказалось. А Наташа мне и с сыном видеться не дает, и его против меня настраивает. Говорит, будто и не мой он вовсе. И как только у нее язык поворачивается на такое, а? Не мой, главное… Ты помнишь моего Димку-то, Василиса?

— Помню…

Конечно же, она помнила этого красивого и избалованного паренька — он был чуть помладше ее братца. И помнила, как тогда все взрослые носились над ним и дыхнуть боялись в его сторону — вечно у него проблемы какие-то были. То ему школу хорошую не могли подобрать, то учителей домашних отыскать. Вениамин Алексеевич очень старался быть лучшим отцом…

— Я вот недавно увидел его на улице, а он даже и поговорить со мной не захотел. Спросил только, есть ли у меня деньги, и все… А откуда они у меня, деньги эти? Без денег ничего я для них не значу, выходит… Я вот все думаю, Василиса, а если б послушался меня тогда твой отец да не стал бы со своей гусарской честью вперед батьки в пекло выпячиваться, то, может, и не случилось бы тогда трагедии такой, а? И я бы при деле был, и Наташа моя со мной, и сын… А?

— Прекратите немедленно, Вениамин Алексеевич! — тихо и вежливо, но очень твердо произнесла Василиса. Она и сама услышала, как прозвучало в этот момент в ее голосе что-то хоть и вежливое, но очень тяжелое, железобетонное почти: — Вы же сюда поминать его пришли, вот и поминайте добрым словом…

— Ну да, ну да… — торопливо закивал Вениамин Алексеевич. — Конечно… Ну и характерец у тебя, девушка, весь отцовский… Как скажешь чего — прям мороз по коже…

— Скажите мне лучше, за что его убили? А то все вокруг да около… Их же, киллеров этих, так и не нашли тогда. Это правда, что у отца долги большие были? Вы же наверняка знаете, вы же у него в фирме всеми финансами занимались. Откуда они взялись-то, долги эти?

— Ох, и умные ты вопросы задаешь, девушка… Молоко на губах не обсохло, а туда же — обвинять… Финансами занимался…

— Ой, да что вы! Кто ж вас обвиняет-то? Я же просто про долги спросила! Так были или нет?

— Нет, Василиса, не было никаких таких долгов, липа все это, — немного подумав и будто на что-то решившись, тихо ответил Вениамин Алексеевич. — И бумаги заемные, на отца вашего оформленные, тоже липой были. Сейчас же просто очень бумагу такую нарисовать да печатей-штампов на ней наставить, да подписью купленного нотариуса скрепить… А долгов никаких не было, это точно…

— А почему вы тогда молчали, Вениамин Алексеевич, если все знали? Если не было никаких долгов, значит, и у нас зря все отобрали…

— Да боялся я, Васенька. Вот презирай да режь меня теперь, но боялся. И не за себя даже, а за Наташеньку свою да за сыночка ненаглядного… Да если б я чего сделал по-другому, и они бы тоже, как вы, ни с чем остались, и меня бы тоже теперь не было… Потому и бумаги подписал нехорошие всякие…

— Потому и на похороны отцовские не пришли?

— Потому и не пришел. Вот сейчас только и осмелился к нему зайти да прощения попросить. А жизнь меня и без того наказала, и так все отобрала. И имущество, и жену молодую, и сына… Так что не суди меня строго, Василиса. И ты, Петро, не суди…

— Да мы и не судим, — поглядев сначала на Василису, словно ища у нее одобрения, махнул рукой Петька. — А только и вы больше про папу не говорите, что честность и порядочность — это плохо!

— Так я, Петро, это не про папу твоего говорил, а про бизнес наш, который честность эту не любит. Нельзя с ней в бизнес идти, с честностью-то. Нельзя. Все равно сломают и под свою дудку плясать заставят…

— А я считаю, что можно. И нужно даже. И обязательно именно с честностью и порядочностью нужно туда идти! А иначе ничего и не изменится никогда… — решительно произнесла вдруг Василиса.

— Ну, мала ты еще, Василисушка, потому и рассуждаешь так. Вся в отца своего пошла. И он вот, помню, теми же словами говорил…

— А мала — так повзрослею! Подумаешь, недостаток! Он, недостаток этот, сам по себе с годами исправляется! И никто меня не сломает, и под дудку свою плясать не заставит!

— Ну-ну… — усмехнулся, грустно на нее глядя, Вениамин Алексеевич. — Что ж, дай тебе бог! Расступитесь все, Василиса Барзинская за отца своего отомстить идет…

— Нет, не буду я никому мстить, что вы. Я просто работать буду. Так же, как мой отец. И все.

— Ну что ж, молодец… Может, и правда, получится у тебя что. Олег всегда говорил, что ты девка с характером. Он вас вообще очень любил…

— Да мы знаем, дядя Веня. Потому и не пропадем. Ни я, ни Василиса. И все у нас будет хорошо! — стараясь подражать уверенному Василисиному голосу, проговорил Петька и посмотрел на него так же, как сестра, сверху вниз, снисходительно и будто жалеючи.

Словно почувствовав чего в этом его голосе, Вениамин Алексеевич поднялся со своего места и суетливо начал собираться. Привернув горлышко водочной бутылки покрепче пробкой, бережно поставил ее в неказистую тряпичную котомку, одним разом свернул в газетку и оставшуюся на ней снедь. Выпрямившись во весь рост, проговорил виновато:

— И то, чего это я с вами тут засиделся… Вы ж не со мной разговоры разговаривать пришли, вы ж к отцу своему пришли…

Поклонившись низко могиле и трижды перекрестившись, он побрел потихоньку между такими же мраморными плитами, согнувшись в спине и низко опустив голову. У Василисы аж сердце дрогнуло вдруг от жалости — старик и старик идет, сам себя наказавший…

Они долго еще стояли у могильный плиты, разговаривали молча с отцом. Каждый о своем, правда. Но даже в мысленных этих разговорах не смели жаловаться. Не любил отец этого. Всегда говорил — только начни на жизнь жаловаться, она тебе тут же еще большего тычка под бок даст… Да и чего на нее и жаловаться вообще, если все у них хорошо? Оба живы, оба здоровы, и у бабушки динамика непременно наступит, надо только ждать и терпеть, ждать и терпеть…

Уже сидя в трясущемся автобусе, Василиса вдруг повернула голову к сидящему у окошка брату и попросила тихо:

— Петь, а давай бабушке не будем рассказывать про Вениамина, а? Ну, про то, что долгов у отца никаких не было, что документы все липовые были… Она ж изводиться начнет сразу — выходит, ее тогда обманули просто. Зачем ее волновать? Лерочка Сергеевна говорила, нельзя ей никаких стрессов эмоциональных переносить да нервную систему напрягать, а то динамики не будет…

— Ага, давай…

А Ольга Андреевна, проводив внуков к сыну на кладбище, решила наплакаться себе вволю. Обязательно ей нужно было выплакать неизбывное чувство вины перед ними, которое грызло и грызло ее душу и не отпускало никак. О том, что никаких таких долгов у погибшего сына не было и о чем решили перемолчать сейчас Петька с Василисой, она догадалась еще тогда, когда, подписав все бумаги, они переехали в эту старую квартиру. Задним числом догадалась. А когда подписывала — отчета себе вообще не отдавала в том, что творит, потому как взыграло тогда в ней подхлестнутое горем самолюбие и заволокло черным туманом голову. Надо было по судам бежать с бумагами теми липовыми, которые ей подсунули невесть откуда взявшиеся Олеговы кредиторы, а у нее вдруг взыграло. Решила она почему-то, что честь сына таким образом защищает. И фамильную честь семьи тоже. Вот же, совсем от горя поглупела…

А когда здесь, в квартире этой оказалась с двумя внуками на руках и практически без средств к существованию, тогда только и поняла, что с ними, с внуками своими, сотворила. И ужаснулась, и начала ее душу грызть эта вина перед ними, потому и инсульт быстренько подкрался, верный этой вины спутник, и прошелся по ней так безысходно-несправедливо. Это они, Петечка с Василисой, думают, что бегство их матери так ее подкосило, а на самом деле все совсем, совсем не так. На Аллочку Ольга Андреевна обижалась, конечно, но не трагически, а снисходительно и второстепенно как-то. Она ее вообще никогда всерьез не воспринимала, Аллочку эту. Мирилась с ней просто. Уважала сыновнее к ней чувство. У них, у Барзинских, эта черта вообще семейной была — чувства друг друга уважать, какими бы они ни были. И еще — честь семейную беречь, и не врать ни себе, ни другим, и родом своим древним гордиться…

Когда Олежек малышом еще был, они с мужем, профессором-историком Петром Барзинским, торжественно показали ему семейное свое древо, и так же торжественно вписали в самую его верхнюю веточку и Олегово имя, и объяснили ему, что честь своей семьи он должен теперь хранить свято, и нести ее через всю свою сознательную жизнь, потому как он, Олег Барзинский, потомок очень древнего рода, состоящего из людей честных, порядочных и на всяческих разных поприщах успехов и даже славы добившихся. Он и жил всегда так, Олежек ее. И нес эту самую честь свято. И успехов на своем поприще тоже, в общем, добился…

Она горько всхлипнула и снова расплакалась, и опять увидела себя будто со стороны, как она гордо и с достоинством подписывает те самые бумаги, по которым все нажитое сыном имущество отходит к его кредиторам, и даже стукнула сухим кулачком изо всей силы по ручке своего кресла. Оттого, что руке стало больно, расплакалась еще горше, и вспомнилось еще, вдогонку будто, как Аллочка, жена Олегова, сопротивлялась те бумаги подписывать, а она ее заставила. Как всегда, на своем настояла. Так за что теперь ее и обвинять, Аллочку эту…

— Ольга Андреевна, там к вам пришли… — вздрогнула она от прозвучавшего в дверях сочувствующего Сашиного голоса и растерялась совсем, и торопливо начала вытирать слезы дрожащими пальцами. Он, наверное, давно уже в дверях стоит и на ее эти слезы смотрит…

— А кто там, Саша? — постаралась она улыбнуться ему непринужденно. — Я даже и звонка дверного не слышала…

— Я не знаю, Ольга Андреевна. Женщина какая-то. Говорит, давняя ваша знакомая…

— Да? Ну, пусть ко мне сюда заходит, раз знакомая. Поглядим…

— Олечка, это я, — прозвучал за Сашиной спиной робкий голос. — Это я, Любочка. Здравствуй, Олечка…

Саша отодвинулся от двери, пропуская вперед женщину, назвавшую себя Любочкой, и вежливо скрылся в своей комнате. Подойдя к Ольге Андреевне и поняв вдруг, что означает это странное ее кресло на колесиках и наброшенный на ноги старенький клетчатый плед, она не сдержалась и округлила глаза от этой своей догадки, и прикрыла горестно рот ладошкой, и без сил буквально опустилась на низенькую скамеечку у ее ног.

— Олечка, как же так… А я и не знала ничего… Ты прости меня, Олечка…

— Любочка! Да неужели? — весело произнесла Ольга Андреевна, протягивая к ней руки. — Как же я рада тебя видеть, господи! Сколько лет прошло…

— Да, лет много прошло, — эхом повторила за ней Любочка. — Это ж сколько мы не виделись с тобой? Лет десять? Или больше? Ну да… Как мой Веня ушел от меня, так и не виделись… Ты прости меня, Олечка! Глупая я была тогда, всю свою обиду на тебя перенесла. А он вот взял и через десять лет ко мне вернулся…

— Веня? Вернулся? Да ты что?

— Ну да. Она ж, Наташка эта, выгнала его взашей голышом почти. И то, зачем ей старый да бедный? Раз денег зарабатывать не стал, то и не за чем. И вся любовь кончилась. А ты что, не знала?

— Нет, не знала… Я давно уже ничего не знаю, Любочка. Как-то враз потеряли мы связь со всеми знакомыми. А ты Веню, значит, обратно приняла?

— Ага, приняла. Жалко мне его стало, дурака старого. Он ведь, знаешь, тоже совестью весь измучился, и из-за вас тоже…

— А из-за нас почему?

— Ну как… Говорит, когда Олега твоего убили, какие-то люди заставили его в бумагах его фирмы все перекроить-переделать, и будто бы этим самым он подвел вас тогда сильно.

— А я знаю, Любочка. Как-то сразу сама догадалась. Только зачем теперь говорить об этом? Не надо. И без того больно…

— Ой, да я ничего в этих делах и не понимаю вовсе! Я ведь про то только сказать хотела, что Веня измаялся весь… Пришла вот прощения у тебя попросить и за себя, и за него… Или, может, помочь вам надо чем, так ты скажи…

— Да нет, Любочка, спасибо. Чем ты нам поможешь? И сами, наверное, теперь бедствуете?

— Ну да, бедствуем. Только наша беда поменьше твоей будет. А помощь, она же всякая бывает. В твоем-то теперешнем положении…

— Да, Любочка, положение мое нынче горестное. Ты права. Да только не оно меня убивает, а жалость к Василисе да к Петечке. Им-то за что, господи? Им ведь ухаживать за мной приходится, да еще массаж этот Василиса затеяла, на который все деньги практически уходят…

— А что за массаж такой?

— Да Васенька какую-то чудо-массажистку отыскала, которая якобы таких, как я, на ноги поднимает. Вот и работает теперь только на массажистку эту, и ждут они с Петечкой не дождутся, когда ж у меня динамика наконец проклюнется…

— Ой, молодец какая! Мне вот и Веня тоже Василису твою хвалил. Говорил, будто сильная она да умная, вся в вашу Барзинскую породу пошла. Не оставила, значит, бабку в беде!

— Ой, Любочка, и не знаю даже, хорошо это или плохо. Боюсь я. А вдруг не будет никакой динамики? Иногда такое отчаяние накатывает — а может, зря это все? Вдруг так и придется им пожизненно этот крест нести, за мной ухаживая? Это ж значит, что не случится у них никакого будущего…

— А ты не думай о плохом, Олечка! Ты о хорошем думай! И жди! Я вот тоже своего Веню ждала-ждала, и дождалась. Надо обязательно ждать. Ждать и верить. И у тебя эта твоя динамика будет, обязательно будет! Надо верить, Олечка… И ты это… Все-таки на меня рассчитывай, ладно? Я всегда, всегда тебе помогу. Мало ли, может, ребятам куда твоим надо будет, а я всегда с тобой побуду… Сколько надо времени, столько и побуду…

— Спасибо тебе, Любочка! — растроганно потянула к ней ладони Ольга Андреевна. — Спасибо, дорогая… Ой, а чего же мы тут сидим-то с тобой? Давай-ка отвези меня на кухню, Олеженьку моего поминать будем, у меня где-то водочки чуть-чуть еще с прошлогодних поминок осталось. И Сашу позовем, жильца нашего. Он хороший такой парень, знаешь. Занятный такой… Надо было тебе и Веню сюда с собой захватить! И он бы помянул.

— Ой, а он же сегодня на кладбище уехал, к Олегу твоему. Решил, вы все с утра там еще побываете, и не застанет он вас. Он один хотел к нему пойти. Боится он со всеми вами встречаться, стыдно ему. А я вот к вам сюда поехала. Думала, как раз вас дома и застану, после кладбища-то. Я ж не знала, что ты не ходячая нынче. Я бы гораздо раньше к тебе пришла, Олечка…

8

— Здравствуй, мальчик! Ты что, один дома? А из взрослых кто-нибудь есть?

Красивая молодая женщина быстренько перешагнула через порог, совсем по-свойски улыбнулась растерянному Петьке, так опрометчиво и с ходу открывшему ей дверь.

— Бабушка дома… — махнул в сторону кухни рукой Петька. — Извините, а вы кто? Я вас не знаю совсем…

— А можно мне поговорить с твоей бабушкой? Позови ее, пожалуйста.

— Ну, тогда вы лучше сами на кухню пройдите. Мы там обедаем…

— Можно, да?

Женщина быстро расстегнула «молнию» красивой кожаной куртки, потом как-то тоже очень быстро сбросила ботинки и через минуту уже сидела за кухонным столом напротив Ольги Андреевны, приветливо ей улыбаясь.

— Здравствуйте, меня зовут Марина! — сообщила женщина таким голосом, будто принесла в их дом радостное какое-то известие и снова улыбнулась так лучезарно, что не ответить улыбкой на это ее внезапное и обезоруживающее дружелюбие, казалось, было просто верхом неприличия.

— Здравствуйте… — настороженно растянула губы в ответном приветствии Ольга Андреевна. — А что, собственно…

— А вас как зовут? — предвосхитив ее вопрос, продолжала сиять глазами и улыбкой неожиданная гостья. И столько опять-таки доброжелательного любопытства было в ее простом вопросе, что не ответить на него уже казалось верхом не просто неприличия, а даже безобразного хамства какого-то.

— Ольга Андреевна… А что…

— А молодого человека? — повернула к Петьке голову Марина. — Как у нас зовут молодого человека?

— С утра звали Петром. А к вечеру, может, и Петрушей стану, — заражаясь Марининой приветливостью, шутливо ответил Петька. — А вы все-таки кто? И бабушка вас тоже, вижу, не знает…

— Ну, как не знает, Петр? Ты же слышал, мы уже познакомились. Да, Ольга Андреевна?

— Да, конечно. И все-таки…

— Сейчас, Ольга Андреевна, я вам все объясню. Хотя, знаете, мне очень понятна ваша настороженность — чужой человек в доме… А вы не замечали, Ольга Андреевна, как в последнее время люди отдалились друг от друга, и любой незнакомый человек, пришедший в дом, уже представляется чуть ли не врагом его? А что человек может прийти к вам с миром и даже с помощью, и мысли не допускается? Как грустно все это, правда, Ольга Андреевна?

— А-а-а, понял! — с размаху ударил себя по лбу ладошкой Петька. — Вы, наверное, сетевой маркетинг! Раз заговорили про то, что помочь страстно желаете, значит, точно сетевой маркетинг! Только вы зря, знаете, к нам пришли. Мы все равно ничего покупать не будем, у нас денег совсем нет…

— Так я вам пока ничего и не предлагаю, Петр! — живенько повернулась к нему Марина. — Я пока говорю о том, как люди стали далеки друг от друга…

— Ага, знаем мы ваши штучки… — улыбнулся ей хитренько Петька. — Сначала надо клиента к себе расположить, а потом свой товар достанете, да?

— Петя! Иди-ка ты в свою комнату, пожалуйста! — рассердилась на внука Ольга Андреевна. — Я и без тебя как-нибудь разберусь! Иди-иди…

— Да пожалуйста! — разобидевшись, пожал плечами Петька и направился к выходу из кухни. — Я ведь что, я ведь только помочь хотел… Вот и выкручивайся теперь сама…

— Какая прелесть этот ваш Петя, Ольга Андреевна! — чуть-чуть посмеявшись, задушевно наклонилась к ней гостья. — Внук, да?

— Я вас внимательно слушаю, Марина, — строго произнесла Ольга Андреевна, отметая голосом всяческие такие задушевности. — Так какое у вас ко мне дело?

— Ну что ж, дело так дело… — тяжело вдруг вздохнула Марина. — Давайте по делу поговорим…

Она помолчала немного, окинула быстрым взглядом маленькую кухню, на секунду задержав его на колесиках самодельного кресла-каталки Ольги Андреевны, потом будто подобралась вся и выпалила неожиданно жесткой скороговоркой:

— Так я вот зачем, собственно… Я за мужем своим к вам пришла, знаете ли…

— За каким мужем? — удивленно уставилась на нее Ольга Андреевна. — К нам? За мужем? Вы ошиблись дверью, может быть?

— Ничего я не ошиблась. Я совершенно правильно именно к вам пришла, уважаемая Ольга Андреевна. Вы ведь пустили сюда жильца три дня назад?

— Ах, вот оно в чем дело… — закивала Ольга Андреевна, слегка даже улыбнувшись. — Значит, Саша — ваш муж…

— Да, Саша — мой муж. Гражданский, правда, — с видимым сожалением произнесла Марина последнюю фразу и тут же поправилась: — Но мы уже давно и очень хорошо вместе живем, знаете!

— Ну что ж, я очень рада за вас. А чем я, собственно…

— Да я сейчас вам все объясню, Ольга Андреевна! — снова загорячилась Марина. — Понимаете, мы недавно очень крупно повздорили, и он ушел… Собрал, знаете, свой чемоданчик, ноутбук любимый прихватил и ушел… Только записку оставил, чтобы я его не искала нигде…

— А вы, значит, нашли?

— О, если б вы только знали, чего мне это стоило! Я и на дачу к нему съездила, и к родителям, и всех его друзей и знакомых обежала — никто ничего не знает! Потом только уж догадалась, что он, скорее всего, квартиру снимать будет — идти-то ему, собственно, некуда… Ну, пришлось все городские агентства недвижимости на уши поставить…

— И это всего за три дня? — изумилась уважительно Ольга Андреевна. — Ничего себе…

— Так я же девушка шустрая, что вы! Я же действительно сетевым маркетингом занимаюсь, причем десять лет уже. Умненький у вас внучек, правильно все подметил… А в нашем деле не пошустришь — так и голодной останешься. А у меня уже, знаете, и опыт какой-никакой есть, и клиентура обширная… Только вот квартиры пока нет собственной, я в Сашиной живу…

— Что ж, понятно. Значит, сбежал от вас Саша? Сетевого вашего этого прессинга не выдержал, да? — стараясь не очень выдавать голосом своей иронии, душевно спросила Ольга Андреевна.

— Да… — вздохнула грустно Марина. — Вы прямо в самую точку попали — из-за этого и сбежал… Ну ничего! Как сбежал, так и вернется. Вот скажите — что, что я такого обидного ему сделала? Я же как лучше для него хотела… Сидит, понимаете, все время дома, в обнимку с ноутбуком своим, и молчит, молчит… Я ж просто расшевелить его хотела… Обидно даже…

Марина вдруг всхлипнула отчаянно и в один миг зарыдала, старательно направляя при этом пальчиками с прекрасным маникюром бегущие обильные слезы в нужном направлении: из уголков глаз через крылья носа к уголкам губ. Быстренько таким образом поплакав, она достала из сумки красивую пудреницу и, убедившись, что плакала правильно, что красиво подведенно-накрашенные глаза остались в целости и сохранности, вздохнула глубоко, последний раз всхлипнула и продолжила доверительно:

— Вы знаете, Ольга Андреевна, в этом вся и проблема — мне же тоже жить совершенно негде… То есть я сейчас, конечно, в Сашиной квартире живу… А если он не вернется? Мне что, съезжать надо, значит?

— Ну почему — съезжать? Раз он вас не выгоняет, так и живите себе, — пожала плечами Ольга Андреевна.

— Ой, да вы его не знаете просто! Он же такой до крайности культурно-вежливый, что иногда просто раздражает даже! Это как раз на него и похоже — сам из своего жилья уйдет, комнатуху снимать будет, а только чтоб я его в покое оставила — съехала чтобы, значит, побыстрее, совестью совсем измучившись…

— Да. Действительно, странный… — пожала плечами Ольга Андреевна.

— Так и я о чем! — воодушевилась ее пониманием ситуации Марина. — Так вы мне поможете, значит?

— Я? — снова удивилась Ольга Андреевна. — Помогу? А чем же, Мариночка?

— А вы откажите ему в квартире, и все! Делов-то! — подалась вперед всем телом Марина. — Ему ж на первых порах некуда будет пойти, вот он и вернется! А там уж я соображу, как дальше быть… Ой, да если б знать-то, господи… И чего я на него наехала, скажите? Сидел бы, обнимался на здоровье с ноутбуком своим… И деньги он какие-никакие все же зарабатывал…

— Нет, Мариночка, прогонять я его не буду, знаете ли, — не удержавшись и все-таки рассмеявшись этой ее крайней непосредственности, проговорила Ольга Андреевна. — Да и вообще я нынче тут ничем не командую. Нынче тут всем Васенька заправляет…

— А где он, ваш Васенька? Он дома?

— Васенька — это Василиса, внучка моя. И в настоящий момент она находится на работе.

— Так скоро уже придет, наверное? Хорошо бы, чтобы пораньше Саши, я б с ней договорилась…

— Нет, Марина. Она придет только ночью, часа в три. А вот Саша ваш действительно скоро придет. Он обещал как раз к пяти…

— Да? Ну, тогда я пойду, пожалуй. Так где работает ваша внучка? Это далеко отсюда?

— Нет, недалеко. Как из двора выйдете, кафе увидите, прямо напротив арки. Вот там она судомойкой и трудится.

— Судомойкой, значит… — жалостливо-презрительно протянула Марина, вставая со стула. — Ну что ж, я думаю, мы с ней быстро договоримся…

Одевшись по-солдатски будто, за сорок пять секунд, она выскочила за дверь и не увидела уже, как грустно усмехнулась ей вслед Ольга Андреевна, прошептав при этом:

— Да уж, Сашенька… Это ты попал так попал…

Марина действительно, как сразу догадался пронырливый Петька, была одной из самых ярких представительниц этого монстра — сетевого маркетинга, и даже являлась его звездой, можно сказать. Прибыв в эту многочисленную армию десять лет назад простым новобранцем, она прошла через все ее ступени-отличия, через все ранги и звания. И хотя до самой верхушечки добраться ей, конечно же, так и не удалось, поскольку места в той верхушечке давно уже и прочно были заняты людьми исключительного ума и очень циничной прозорливости, свое законное место в этой пирамидке-структуре она заняла довольно-таки прочно. Была она по природе своей не умна и не глупа, была она просто-напросто хитра, и не имелось в этом ничего плохого или уж тем более ужасного. Наверное, так же у многих женщин в том месте, где по всем законам логики должно присутствовать серое вещество, находится эта самая просто-хитрость. И она тоже, наверное, является каким-нибудь биологическим «веществом», только не серым, а розовым, например. Или, вполне допустимо, имеет насыщенный цвет морской волны… И еще — Марина была красива. Красота ее не была испорчена ничем — ни черными разводами под глазами от ночных бдений над интересными книгами, ни пронзительной искрой интеллекта, делающей иногда выражение глаз лихорадочно-болезненным, ни мимическими ранними морщинками — результатами долгих эмоционально-принципиальных споров в кругу единомышленников. Личико ее было беленьким и чистым, и наивно-приветливым, как у ребенка. Хорошее такое личико…

А дело свое Марина знала отлично. И клиента своего определяла с ходу, можно сказать, интуитивно. Редко, редко кому удавалось от Марины уйти. Она даже собственную градацию потенциальных своих клиентов разработала, в которой всего-то и было три людские основные категории. Первая — это те, кто с удовольствием ведется на покупку товара, и неважно, какого, потому что умеючи абсолютно все можно реализовать. Вторая — зануды жуткие, вступающие в долгие споры и выматывающие последние силы, но в конце концов все-таки под напором сдающиеся, — это уж дело принципа, простите… И третья, самая Маринина любимая категория, — это те, кто сразу уступает для того только, чтобы от них наконец-таки отстали побыстрее. Так вот и с Сашей получилось. Ему оказалось проще впустить ее в свою жизнь, чем объяснять, что он этого вовсе даже не особо и желает…

Хотя и случались, бывало, в ее подвижнической сетевой деятельности всяческие нехорошие казусы. Однажды она вообще на судебное заседание ворвалась, например…

А что — шла по улице и зашла в обычные такие двери, куда и кроме нее полно народу всякого заходило. Что ей теперь, подряд все вывески читать, что ль? Прошла мимо вахты спокойно, там никого и не было в этот момент, и вошла в первую попавшуюся обшарпанную дверь, и даже обрадовалась поначалу, что за дверью этой народу много так собралось. И возопила с порога раз и навсегда заученные слова о чудесном своем товаре, который именно сегодня и подешевел в сто раз по поводу особенной акции в честь юбилея фирмы-производителя… А потом поняла вдруг, что здесь что-то все-таки не так. Странные какие-то люди в этой комнате собрались, и улыбаются все так неловко, и взгляд переводят испуганно-насмешливый с нее на мужика в черном балахоне да смешной такой шапочке… Мужик этот сначала уставился на нее обалдело, а потом как взревет — вон, мол, отсюда… Тут и охранники в дверь ворвались, то бишь судебные приставы по их, по-судебному, и выкинули ее, перепуганную, вместе с товаром на улицу, да еще и ржали при этом как ненормальные. С тех пор она на вывески стала поглядывать, мельком конечно…

Или вот еще случай был. Обходила она как-то с товаром своим обычный жилой дом, звонила во все двери подряд, только не открывал ей никто. А если и открывал, то сразу дверь с первых ее слов и захлопывал. И вдруг повезло — распахнулась одна из дверей прямо настежь, она не успела еще и рта раскрыть, как женщина, ей открывшая, рукой в глубь квартиры показала и говорит — заходите, прошу вас… Она и зашла. Разделась быстренько в прихожей и прошла туда, куда ей показали, и улыбку свою бодренько-оптимистическую уже заранее приготовила. И чуть в обморок не упала: сидят в той комнате за накрытым столом люди, все как один в черной одежде, молчат, еду вкусную кушают… Поминки, значит, проводят. Только-только с кладбища приехали. Как это еще Бог ее от того сберег, что не начала она по привычке с ходу товар свой расхваливать… Пришлось ей тогда тоже скорбное лицо срочно состроить да за тот стол сесть, и пить, и есть пришлось за упокой души человека, совсем ей неизвестного…

Так что его величество сетевой маркетинг в ней, в Марине, не ошибся. Да и сколько таких вот еще марин было им завербовано, прошло через жесткие его щупальца-обманки при прямом содействии наступившей в стране крайней безработицы — не счесть. Да и спасибо ему за это, наверное. Потому что, принимая самые разнообразные обличья, образуя мелкие и большие секты и секточки, его величество сетевой маркетинг дал оказавшимся в стороне от спринтерской дорожки к благополучию женщинам хоть какой-то заработок, дал хоть какую-то иллюзию своей нужности обществу и в то же время строго воспитал в своих рядах таких вот, как Марина, верных и преданных себе адептов, переполненных фанатизмом и гордостью за свое дело. Нет, не привыкла Марина уступать, не в ее это было правилах. Не учил ее этому сетевой маркетинг. Наоборот учил. Она и Сашу своего никому не уступит — еще чего не хватало…

Зайдя в большое кафе, она огляделась по сторонам, соображая, где ж тут у них может быть кухня. Где кухня, там и моечная должна быть… Безошибочно сориентировавшись, она направилась к увитому искусственной зеленью проходу, ведущему в глубь помещения, и через три минуты уже свойски тронула за плечо стоящую к ней спиной высокую девушку, старательно промывающую в сильных струях воды гору грязных тарелок.

— Ты Василиса, да?

— Да… — оторопело обернулась к ней Василиса. — А что?

— Поговорить надо…

— А вы кто? Вас соседи прислали? С бабушкой что-то? С Петькой? Ну? Да говорите же!

Она склонилась над ней, с высоты своего роста заглянула нетерпеливо и тревожно в лицо. С больших ее зеленых резиновых перчаток потоком текла на пол вода, темная длинная челка выбилась из-под косынки на лоб, монгольские узкие глаза смотрели испуганно и жестко.

— Да успокойтесь, Василиса, все в порядке с вашими родственниками, — отодвинулась от нее удивленно Марина. — Мне просто поговорить с вами надо.

— А вы кто?

— Конь в пальто! — разозлилась вдруг Марина, сама от себя того не ожидая. И в самом деле, что это такое — судомойка какая-то, а смотрит, как будто она здесь прокурор на отдыхе…

— Кто? — переспросила Василиса, досадно обернувшись на бьющую с шумом из кранов воду. — Кто, простите, я не расслышала, в пальто?

— Поговорить надо! — еще сильнее раздражаясь, крикнула Марина. — Вы можете сейчас со мной поговорить?

— Хорошо, — медленно кивнула Василиса, пожав удивленно плечами. — Через полчаса у меня перерыв будет, вы пока посидите в зале…

Марина вернулась в зал, села за небольшой столик на двоих у окна. Посетителей в кафе в этот час было совсем немного — время неурочное: обед уже давно закончился, и до ужина еще далеко. Тут же подлетел к ней какой-то шустрячок в красной жилетке, на официанта совсем даже не похожий:

— Мадам… Добрый вечер, мадам… Как приятно вас здесь видеть, в нашем скромном заведении. Такая красавица, такая честь… Сейчас, сию секунду вас обслужат…

— Да ладно, успокойтесь, не надо меня обслуживать. Я и сама кого хошь обслужу. Я по делу здесь…

— А по какому такому делу, позвольте узнать? — тут же присел напротив нее шустрячок, навострив ушки.

— Не по пожарному и не по санитарному, успокойтесь. По личному. Устраивает?

— Вполне. А я могу чем-нибудь помочь?

— Ну, это вряд ли… А вы кто? Метрдотель, что ли?

— Нет, я хозяин этого скромного заведения, Сергеем Сергеичем меня зовут. Для вас — просто Сергунчик…

— Как? Сергунчик? — рассмеялась вдруг весело Марина. — Странно как…

— Отчего же странно, мадам? Нынче демократия в моде, давно уже все на европейский манер живут, и отчества свои дружненько перезабыли.

— Ну да, все так, конечно, только уж не слишком ли демократично вы себя называете? И что, для своих официанток вы тоже Сергунчик?

— Ну да…

— А вот это вы зря делаете! Потому что с подчиненными нельзя таких вольностей допускать, они дистанцию чувствовать должны. Вы же хозяин, вы на другой социальной ступеньке стоите и уже этим от них отличаетесь выгодно. Да и сразу же видно, что вы человек не простой…

— Да? Вы думаете? — заинтересованно на нее глядя, расправил плечи Сергунчик. — А что, вы, наверное, правы, мадам. Как вас зовут, простите?

— Марина. Меня зовут Марина. А я вас как увидела, так сразу и поняла — вот хозяин кафе идет. По вам это сразу видно, знаете. Только вот вид у вас немного нездоровый, а это вам не на пользу… И цвет лица сероватый, и белки глаз пожелтели совсем, мутноватые такие, знаете…

— Да? — испуганно схватился руками за щеки Сергунчик. — Неужели? А я не замечаю…

— Ой, да это же сейчас не проблема, знаете ли, свой внешний вид улучшить! Сейчас многие обеспеченные люди к этому вопросу очень серьезно относятся и за презентабельностью своей следят, поэтому для них и препараты такие специальные существуют. Правда, их с трудом можно найти, но вот я, кстати, могу вам в этом вопросе помочь…

Сергунчик и сам не заметил, как перед ним на столе чудесным образом образовались три красивые пластиковые баночки распрекрасного американского средства для поддержания респектабельной его хозяйской внешности, а триста долларов из кармана быстрыми птичками перекочевали в Маринин большой тисненой кожи кошелек. Доверчиво вертя баночки в руках, он продолжал завороженно слушать ласково-уверенный Маринин голосок:

— Только это, знаете, курс длительный. Резко его прекращать ни в коем случае нельзя. Вот я оставлю вам свою визиточку, позвоните обязательно. А лучше всего так поступим: я через месяц где-то снова в ваших краях по делам буду, вот и заскочу к вам сюда…

Так всего за полчаса в ожидании Василисы Марина заработала себе чистых двести долларов, а заодно и убедилась лишний раз не столько в своих профессионально-высоких способностях, сколько в непробиваемости женской своей привлекательности: Сергунчик улыбался ей все шире и шире, глазки его начинали все больше масляно поблескивать, и вовсе не было в них никакой такой желтизны да мутности, о которой она толковала ему испуганно и озабоченно пять минут назад…

— А у вас тут ничего, миленько так, — окинула она быстрым взглядом интерьер кафе. — Прибыль хорошую получаете от этого дела?

— Да как сказать, Мариночка… — вздохнул доверчиво и грустно Сергунчик. — Раз на раз не приходится, знаете. Народ сейчас все больше по домам питаться норовит, картошку жарит да пироги печет — копеечку испуганно жмет после дефолта того распроклятого, не очухался еще как следует…

— Ну да, это понятно… — на той же грустной ноте вздохнула и Марина. — Сейчас с народом все труднее и труднее работать, это точно… А вы у себя заманухи какие-нибудь устраивайте, бесплатные конфетки придумывайте! Люди же бесплатные конфетки ой как любят, знаете ли. Вот, например: каждый пятый ужин — за счет заведения! А? Как вам?

— Да что вы, Мариночка! Я так быстренько в трубу вылечу, что вы, — засмеялся Сергунчик, кокетливо откинувшись на спинку стула.

— Да ничего подобного! — увлеклась вдруг своей идеей Марина. — Это ж надо психологию людскую знать! Человек, отужинав бесплатно, обязательно еще захочет это сделать и соседу да сослуживцу непременно похвастает такой вот возможностью, так что с оборота вы точно свой плюс поимеете, это я вам говорю! А за каждый третий ужин можно кружкой пива, например, угощать — тоже неплохо, кстати… И вообще надо больше от простоты плясать, от открытости…

— Да я и так тут перед каждым посетителем козликом приплясываю, Мариночка, — хохотнул игриво-грустно Сергунчик. — Это в моем-то почтенном возрасте…

— А сколько вам?

— А телефончик дадите — скажу!

— Так я ж вам визитку свою оставила! — рассмеялась кокетливо Марина.

— Нет, не деловой телефончик-то я прошу, личный…

— Не дам! Замужем я! — вдруг посерьезнела и вся подобралась Марина, заметив вышедшую из увитой искусственным плющом арки Василису. Помахав ей приглашающе рукой, улыбнулась Сергунчику вежливо-снисходительно: — Спасибо вам за приятную беседу, Сергей Сергеич. Очень рада была познакомиться. Извините, у меня тут срочный деловой разговор намечается…

Сергунчик с удивлением уставился на подошедшую к столу Василису, моргнул растерянно и уступил ей свое место. Отойдя уже от стола, с любопытством еще раз оглянулся на странную, как ему показалось, эту пару: и какие такие могут быть общие разговоры у судомойки-коняшки и до жути деловой бизнес-леди, такой красавицы, такой умницы, такой блондинки…

— Я вас слушаю, только покороче, пожалуйста, — никак не реагируя на приветливо-снисходительную Маринину улыбку, произнесла быстро Василиса, садясь за стол и по привычке очень прямо держа спину. Монгольские ее глаза смотрели холодно и равнодушно, и в то же время слегка будто встревоженно, словно не ждали ничего хорошего от предстоящего разговора.

Марина отчего-то почувствовала вдруг некую робость, словно перед строгим преподавателем на экзамене. Будто не знает она толком ни одного ответа на возможные вопросы и запросто может оконфузиться. Что-то насторожило ее вдруг в этой девушке. Может, слишком прямая спина ее, а может, особенная какая-то посадка головы на гордой шее, может, глаза эти монгольские необычные… Нет, совсем, совсем не простой показалась ей эта судомойка. Что-то здесь вовсе не так. Побыстрее надо выцарапывать оттуда Сашечку, мужа своего гражданского, со всеми его квартирными удобствами да и сматывать скоренько удочки…

— Так о чем вы хотели со мной поговорить, простите… Как вас зовут? — не проявляя к Марининой персоне никакого ответного интереса, тем же холодно-равнодушным тоном спросила Василиса. Вообще Марина ей тоже не особо нравилась — слишком много косметики на лице, слишком вычурно-блондинистые волосы, слишком любопытно-хамоватый взгляд, — но Василиса была из той породы людей, которым легче спрятать свое неприятие за равнодушным тоном, чем улыбаться лживо и натужно-приветливо.

— Мое имя Марина, Василиса. А поговорить я хотела с тобой о муже своем. Мой муж, как выяснилось, уже три дня в вашей квартире комнату снимает… — изо всех сил стараясь придать себе побольше дамской презентабельности, проговорила Марина.

— Муж? Саша — ваш муж? — вдруг искренне и несколько разочарованно удивилась Василиса, и даже улыбнулась чуть-чуть недоверчиво. — Так… И что?

— Как это что? У него, знаете, свое собственное жилье есть! И он именно там и должен жить, а не углы какие-то снимать! Я требую, чтобы он жил в своем доме, в своей семье…

— Вы именно от меня хотите этого потребовать?

— Да нет, при чем тут вы…

Марина замолчала растерянно, досадуя на себя, что так неловко запуталась, что начала свой разговор неправильно, не с того как-то… И чисто интуитивно, пытаясь половчее выбраться из сложившейся неуклюжей ситуации, перешла совсем на другой тон, искательный и просящий, тон женской простой солидарности, против которой мало кто и устоять-то умеет…

— Ой, Василиса, ты уж прости меня, ради бога, прямо не знаю, что мне и делать… Помоги мне, Василис, а? Давай придумаем вместе, как мне его домой вернуть…

— Вы поссорились, что ли?

— Да! Да, конечно же, поссорились! Вот он и ушел… И заметь — не к другой какой бабе ушел, а просто комнату снял, представляешь? Странный такой, да? Вот пойди, пойми этих мужиков…

— Ну простите, а я-то что могу?

— А ты откажи ему в комнате, и все! Он тебе вперед заплатил? И пусть! И ничего! Я тебе все, все компенсирую, и с лихвой даже. Вот он и вернется. Деться-то ему некуда будет…

— То есть манипулировать человеком предлагаете?

— Ну, зачем сразу так…

— А как? Я так понимаю, вы сейчас предлагаете мне вступить с вами в некий женский сговор. Предлагаете определенными действиями заставить человека совершить нужный вам поступок. Так?

— Ну да. И что? Это ж ему же во благо! Мы с ним вообще хорошо жили, и дальше хорошо будем жить… Просто он тихоня такой, знаешь, будто ненастоящий какой-то. Усядется за свой ноутбук и не слышит — не видит ничего. Может так сутки просидеть, представляешь? Ненормально же это! Ну как, как таким мужиком не манипулировать, скажи? Пропадет ведь…

— Нет, Марина. Извините, я в этом участия принимать не буду. Разбирайтесь с вашим мужем сами.

— Господи, да если бы он еще мне законным мужем-то был! — совсем уж отчаянно махнула рукой Марина. — Я б тогда перед тобой тут не сидела, не унижалась бы… Я б тогда его по другим правилам построила…

— В каком это смысле?

— А в таком! Я ж в его квартире на птичьих правах живу, понимаешь? Как гражданская жена всего лишь. А он оттуда свалил, только записку оставил — извини, мол, не хочу больше с тобой рядом жить. Ну, не так прямо написал, конечно, а вежливо-культурненько так… Вроде как намекнул, чтобы я себе другое место жительства подыскивала… А где я его найду, это место жительства, а? Ты знаешь, как трудно сейчас в городе снять приличную квартиру? А к этой я уже и попривыкнуть как-то успела, и вообще…

— Хм… Ничего не понимаю… — помотала головой, вконец запутавшись, Василиса. — Значит, он ушел из своей собственной квартиры только потому, что не хочет жить с вами рядом?

— Ну да…

— Странно как…

— Ну так я и говорю, что он странноватый мужик, не от мира сего. Вот попробовала его приземлить-приручить, и видишь, что из этого получилось. Видно, палку я перегнула, с ним по-другому как-то надо было. Эх, черт, так по-глупому прокололась… А казалось, так все легко и просто — хоть голыми руками его бери! Сидит, ни о чем не спорит, со всем молча соглашается… Так поможешь, Василиса, а?

— Нет, Марина. Я в этом участия принимать не хочу. Извините…

— Ну что ж, — вздохнула Марина протяжно, убрав с лица искательную женски-солидарную улыбку. — Придется всего самой опять добиваться… Вот жизнь, а? Все самой и самой… — И тут же, разглядев в конце зала мелькающую между столиками красную жилетку Сергунчика, вдруг резко наклонилась к Василисе, спросила: — Слушай, а этот хозяин ваш, он всегда такой попрыгунчик? Лет-то ему сколько?

— Не знаю… — пожала плечами Василиса, слегка улыбнувшись на «попрыгунчика».

— Ну, он женат?

— Не знаю… — снова пожала плечами Василиса.

— Ой, ну как же ты не знаешь? Он же хозяин все-таки! Неужели вы его никак меж собой не обсуждаете?

— Я не обсуждаю. Мне неинтересно. Да и некогда…

— А он, ты знаешь, ничего! Старый уже пень, конечно, но еще вполне даже ничего, шустренький такой…

— Простите, Марина, я вас оставлю. Мне идти пора. Всего вам доброго, удачи…

Василиса улыбнулась ей вежливо, поднялась из-за стола и быстро пошла через зал, гордо неся свою прямую красивую спину. Марина смотрела ей вслед разочарованно и с некоторой даже досадой — вот уж век живи — век учись… Действительно, не проста оказалась эта судомойка, ой, не проста…

9

Василиса, изо всех сил стараясь не шуметь, осторожно повернула ключ в старом замке, чуть приоткрыла дверь и на цыпочках вошла-скользнула в темную прихожую. Скинув ботинки, решила так же тихонько перебраться и на кухню, но дверь в ее бывшую комнату вдруг отворилась, обдав неожиданным светом, как теплой водой из ведра; в квадрате этого света стоял Саша, слепо-тревожно щурился в темноту коридора. Василиса щелкнула выключателем, улыбнулась ему вежливо, произнесла извиняющимся шепотом:

— Это я тут шарюсь, ты не пугайся…

— Ага… — улыбнулся он ей рассеянно. Взгляд его был полностью отрешенным, размытым, будто слепым — Василиса даже испугалась немного. Захотелось почему-то подойти, встряхнуть хорошенько, громко с ним заговорить… Но в следующий момент Саша будто встряхнулся и сам, и размытый его взгляд тоже как-то сам по себе вдруг резво собрался в кучку, отправив острым лучиком в сторону Василисы и удивление, и интерес, и вопрос: — Слушай, а ты чего это, не боишься разве так поздно ходить? Три часа ночи уже!

— Да боюсь, конечно, — пожала плечами Василиса, проходя мимо него на кухню. — Но ничего, тут рядом. Беру от крылечка низкий старт и пробегаю пулей через улицу и двор…

— Так позвонила бы лучше, я бы встретил. Я в это время никогда не сплю.

— Ага… У нас телефон три месяца уже как за неуплату отключен…

— Так давай счета, я заплачу! — заходя следом за ней на кухню, просто и обыденно как-то предложил Саша и, словно пытаясь упредить ее ответ, тут же добавил: — Только не вздумай вежливо и гордо при этом циклиться, ладно? Мне ж клиенты звонить должны, так что это и моя проблема теперь, получается…

— Ладно. Я и не циклюсь вовсе. Если будешь здесь жить, то и плати, конечно. Это если не будешь, то смысла нет, а если останешься…

— Что значит, если не будешь? Ты что меня, прогнать хочешь?

— Нет, я не хочу. Как жилец, ты нас всех вполне даже устраиваешь. Просто ко мне сегодня на работу Марина твоя приходила, беседу со мной проводила. А ты что, и правда от нее из собственного дома удрал, да?

Он чуть дернулся от ее вопроса и сморщился, как от зубной боли, и сперва ничего не ответил. Молчал он довольно долго и как-то неловко совсем, потом тихо и виновато проговорил, глядя в сторону:

— Ты на нее не сердись, Василиса. Лучше пропусти мимо. Потерпи, ладно? Ей просто время нужно, чтобы все свои ресурсы исчерпать. Может, она еще не раз к тебе придет, и не два… Она вообще хороший, не злой человек, ты ее не бойся. Просто ее сетевой маркетинг испортил. Она, видишь ли, внушила себе, что окружающие ее люди — всего лишь пластилиновые куклы, убедить которых переделаться-перелепиться — всего лишь вопрос времени… Просто я не думал, что она так шустро меня разыщет…

— Ладно. Потерплю. Не извиняйся, — засмеялась тихонько Василиса, наблюдая за его смятением. Ей отчего-то вдруг стало легко. Будто не с Мариной, а с Сашей она сейчас вступила в некий сговор, и сговор этот был куда как приятнее…

— Спасибо… — смущенно улыбнулся ей Саша и быстро шагнул из кухни. В дверях обернулся, взглянул на нее коротко, деловито переспросил: — Так где счета-то за телефон, я не понял?

— Вон, в вазочке на холодильнике лежат…

— Ага… Я завтра схожу, оплачу…

Зайдя к себе, он быстро, будто спасаясь от чего, торопливо оседлал стул и уставился сосредоточенно в светящийся экран ноутбука. Смотрел он в него долго, пока не чертыхнулся про себя тихонько, поняв, что прежнего празднично-радостного состояния уже не будет, что уже знакомое противное раздражение нахлынуло, перекрыло кислород тому счастливому ветру души, который он так любил, — ветру, который уносил его с собой в мир образов, в мир придуманных им героев, в причудливую игру слов набираемого на экране текста. Строчки на экране, почуяв это внезапное, нахлынувшее на него раздражение, напрочь отказались принимать участие в общей с ним такой увлекательной, такой захватывающей игре, будто оттолкнули его разом, устали, заснули, не пожелали больше сдвинуться с места…

Саша вздохнул, вытащил из лежащей на столе пачки «Мальборо» сигарету, подошел к ночному окну. Прикурив и выпустив первый дым в форточку, с досадой обернулся к открытому ноутбуку — эх, черт, жалко как… Очень уж ему нравилась вещь, которую он задумал. Да и не задумал даже, а она сама откуда-то пришла в голову: то ли из сна, то ли из накопившихся внутри и неосознанных пока эмоций, то ли из зазвеневшего вдруг на одной красивой ноте окружающего пространства. И работалось на удивление легко и быстро, на отдельном, капризно-теплом ветерке вдохновения, и строчки с самого начала стали торопливо цепляться одна за другую, будто поторапливая, слегка даже подталкивая друг друга и сами по себе уютно устраиваясь на светящемся экране, образуя некое собственное, звучащее нужными словами единство. Его давно уже не трогало то обстоятельство, что строчек этих так никто никогда и не прочтет, ему очень важно было именно это вот — чтобы они, цепляясь одна за другую и устраивая свою музыку текста, брали его с собой в захватывающий дух танец. Именно этот танец, именно этот ветер и именно эта музыка и составляли для него настоящую жизнь и настоящее счастье, составляли смысл его существования и радость бытия — да все, все, что хотите…

Впрочем, он всегда, сколько себя помнил, жил вот так, стараясь быть независимым от внешнего осуждения-одобрения. Да и не стараясь даже, а не замечая этого самого внешнего, не видя его вовсе. Еще от родителей этому научился — они тоже жили замкнуто, закрыто, не «на миру», как было принято в те годы субботников, маевок, культпоходов, комсомольских собраний, товарищеских судов и всяческих других идеологических щупальцев, растущих от идеи дружного и общественно-полезного труда. Жили и жили тихо, в своей семье, среди любимых книг, по принципу некоего мирного сосуществования, то есть всегда пытались очень и очень деликатно ускользнуть от этих самых щупальцев, никакого открытого диссидентства не проявляя и коварных вражеских голосов, старательно забиваемых ночными трещотками, расслышать особо и не стремясь. Жили себе и жили, будто не замечая окружения, будто и не было его вовсе. Мама любила папу, папа любил маму, а вместе они любили своего сына Сашу. Был у них свой мир, каким-то непостижимым образом с внешним миром никак не связанный, — маленький, собственный, уютный, с походами на воскресные обеды к старикам-родителям, с собранием сочинений классиков мировой литературы, со своими маленькими, тщательно оберегаемыми от посторонних глаз радостями. И даже шумный и трагический переход страны из одного состояния в другое они умудрились пережить как-то совсем незаметно: мама в это время с увлечением перечитывала «Сагу о Форсайтах», а папа своими руками и потихоньку достраивал на шести сотках добротный домик «для в меру комфортного пенсионерства», как он сам выражался.

А Саша учился, читал запоем любимые книги и любимый журнал «Юность». Странно, но для всего их семейства журнал этот имел какое-то особенное, культовое значение, был словно приветом из настоящей жизни — не принятой за основу общественно-партийной или какой-нибудь демократично-перестроенной, а приветом именно из настоящей, независимой, литературно-нормальной жизни. А еще он был приветом от умных составляющих редакционную коллегию людей, приветом от юных тогда еще писателей, вылупившихся бережно из журнальной рубрики для молодых, талантливых и неизвестных под трогательным названием «Зеленый портфель», ставших впоследствии новыми классиками; правда, теперь они — кто нечитаем, кто далече… Привычка к присутствию в их жизни этого журнала сформировалась довольно основательно, пустила свои корни и развилась в некую даже потребность. Да что там — Саша практически воспитан был на этом журнале, умел понимать с детства пусть несколько эзопово, но очень талантливое его нутро, всегда с особенным трепетом брал новый номер в руки и почему-то нюхал первую страничку, будто в типографском запахе краски содержалась некая подсказка о настоящем его содержании. И более того — журнал этот странным образом решил остаться с Сашей на всю его последующую жизнь: бабушка, папина мама, умирая, оставила в наследство внуку, кроме большой квартиры в центре города и крепенькой еще дачи, так же и все пришедшие к ней в дом за долгие годы экземпляры журнала. Так и потребовала написать в завещании, несказанно удивив молоденькую девчонку-нотариуса: завещаю, мол, внуку моему Александру Варягину квартиру, дачу и тридцать подшивок журнала «Юность», начиная с тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. И в самом деле — богатство целое…

Так уж получилось, что и жизнь свою впоследствии он устроил по примеру родительской — был счастлив только от себя, стараясь внешний мир лишний раз не провоцировать. Тем более что ничего особенного, он считал, и не поменялось в этом самом внешнем мире. Одна суета сменилась другой, вот и все перемены. Раньше пробирались к дефициту и связям, теперь с таким же рвением пробираются к количеству нулей на банковском счете да к пресловуто-высоким показателям своего ай-кью, которое, если судить по тестам гламурных, блестящих глянцем журналов, у всех откуда ни возьмись такое явилось высокое — куда там… А читатели «Юности» как были раньше не особо заметными, так и остались не особо заметными. Так и он — получил в наследство от бабки тридцать ностальгических подшивок, и сидит себе, радуется тихо… Нет, он прекрасно понимал, что где-то отстал от новой жизни, задумался и слетел на ее повороте, и что есть, и даже наверняка есть, и в новой жизни что-то замечательно-положительное, только ему и искать этого не хотелось вовсе. Вся новая жизнь происходила от него как бы отдельно, за неким большим стеклянным колпаком, происходила в невероятной суете и стремлении всех и каждого к одной только цели — непременному и вожделенному его величеству жизненному успеху. Ему же было гораздо комфортнее и удобнее жить вне этого колпака, не чувствуя себя при этом ни обделенным судьбой изгоем, ни уж тем более особым образом просветленным за этой жизнью наблюдателем. И туда, внутрь колпака, совсем не хотелось. Да и не возьмут. Роман же его не взяли…

Когда-то давно, лет десять, а может и больше, назад, он принес один из первых своих юношеских романов в издательство, и его очень даже похвалили тогда за «необычайно легкое перо». А роман все-таки не взяли. Формат не тот оказался. Грустный редактор, интеллигентный вежливый мужчина, тоскливо и с сожалением на него глядя, присоветовал написать что-нибудь на злобу дня, то есть детективно-криминально-кровавое, как он выразился, для «нашего нового читателя». Настоятельно присоветовал. И одновременно, будто извиняясь, произнес — ну, вы же, мол, сами все понимаете… Саша не понимал. Не поверил он тогда в безысходную и криминальную эту читательскую кровавость-потребность. Обиделся. И больше никуда не пошел. И с тех пор писал только «в стол», сам в себя, в компьютерную безразмерную память, находя в этом своеобразное даже удовольствие. Выдуманные им герои были его друзьями и врагами, и тексты его дружили с ним, и строчки умели торопливо цепляться одна за другую. Он мог просидеть за компьютером четырнадцать часов подряд, мог улететь в этот мир полностью и выскочить потом из этого прекрасного провала абсолютно, ну просто абсолютно счастливым…

И даже физическая, материальная сторона жизни, как он считал, сложилась у него довольно удачно и очень разумно. Его собственная, личная территория была огромной — свалилась ему на голову в виде бабушкиного квартирно-четырехкомнатного наследства, родители его, слава богу, были живы и здоровы и пребывали себе круглый год на свежем воздухе на своих шести сотках, и даже на вполне сносную материальную жизнь он мог себе заработать, не ходя на службу и не насилуя этим самым свое лично-драгоценное время, — после полученного в юности технического образования он мог легко отремонтировать любую, даже самую сложную бытовую технику. Как в нем сочетались способности технаря и огромная потребность в постоянном литературном творчестве, он не понимал. Но потребность эта была неистребима, жила сама по себе, хотя и не требуя выхода в свет, но диктуя ему свои, собственные условия жизни. И личной в том числе.

Нет, женщины его никогда своим вниманием не обходили — он был статен, высок, довольно симпатичен, не жаден и добр. Только вот глаза его смотрели часто не на женщину, а внутрь себя, и пропадали там надолго. Он даже мог взять и замолчать в самый ответственный момент, просто на полуслове уйти в себя. Бывали с ним такие казусы. Внутри вдруг что-то находило-наплывало и требовало все это срочно записать или запомнить хотя бы. И очень страшно было это забыть. Как будто он не имел никакого права забыть, как будто это была чья-то чужая тайна, чье-то чужое откровение, за которое он был целиком и полностью в ответе. А иногда на него нападали приступы особо острой чувствительности, и казалось, что окружающее пространство — воздух, дождь, тишина, городские шорохи — имеет свою, очень тонкую и живую организацию, схожую с нервной системой человека, и так же меняют настроение, и он это настроение понимает, чувствует и слышит, и может входить в него, как свой, запросто, как входит в дом близкий друг, взяв ключи в потаенном месте — под лестничной ступенькой крыльца, например, или на дверной притолоке… Оно, окружающее пространство, словно доверяло ему таким вот образом излить себя в некую осязаемую красивую форму, в незатейливо бегущие по экрану строчки и в благодарность наполняло его тихим, счастливым светом. В такие минуты он сам себе не принадлежал, он никому и ничему не принадлежал…

Так вот и Марина в одночасье оказалась у него в доме — он просто механически оторвался от компьютерного экрана на дверной звонок, открыл ей и стоял долго, смотрел, как она шевелит губами, рассказывая про чудесные свои биологически активные добавки, потом повернулся и ушел обратно к компьютеру, оставив для нее дверь открытой. Ну, она и вошла. И осталась, следуя пословице про «дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде». Сначала осталась действительно переночевать — он ей выделил для этого отдельную комнату, потом попросилась еще на несколько дней — на время «поиска себе жилья», потом потихоньку-помаленьку навела в его квартире настоящий кухонно-домашний уют, а потом он и сам не заметил, как плавно устройство этого самого домашнего уюта переросло в сожительство. Он совсем и не против был, поскольку инициатива всех этих радостей шла только от Марины, тем более что инициатива эта была тихой, незаметной и скромной — до определенной поры. Немного оглядевшись и, как ей показалось, достаточно на этом боевом плацдарме закрепившись, Марина начала шаг за шагом отвоевывать сама себе жизненное пространство — вскоре во всех комнатах выстроились огромными штабелями большие и малые коробки с чудными препаратами для омоложения и оздоровления человеческих организмов, без конца ходили туда-сюда и громко разговаривали какие-то люди — жизнь закипела и закрутилась вокруг него неким шустрым и коммерчески-забавным фонтанчиком. Его не раздражало — пусть. Он так глубоко проваливался в свой мир, что и не замечал ничего вокруг…

Вскоре Марина «огляделась» уже до такой степени, что перекинула свою жизненную активность и на него и принялась его переделывать, то бишь выводить из состояния этого многочасового сидения за ноутбуком, как любящие и порядочные жены выводят своих загулявших мужей из состояния запоя. Она сама находила ему множество «срочных» клиентов, у которых что-нибудь без конца ломалось, старалась покупать нужные вещи в дом обязательно «в кредит», ставя его перед необходимостью быстро и срочно зарабатывать деньги на очередной взнос, и даже поговаривала об устройстве его на какое-нибудь доходное место работы — негоже вроде как здоровенному мужику дома сидеть да в компьютер зазря пялиться.

Особенно Марину раздражала непонятная его склонность к благотворительности — Саша частенько мог позволить себе такую роскошь, как не брать денег в расчет, если видел, например, что в доме этих денег нет вовсе, а сериалы телевизионные являются для какой-нибудь бедолаги-бабульки единственным источником радости, и стоит эта бабулька у него за спиной, и вздыхает горестно, пока он ковыряется в отжившем давно свой век нутре старенького телевизора… Однажды одна из таких бабулек на радостях, что странный мастер, отремонтировав ее телевизор, еще и денег не взял, чуть не силой впихнула ему в руки банки с домашнего засола огурчиками да помидорчиками, с которыми он домой и заявился. Откуда ж он мог знать, что эти самые банки и будут для Марины отправной точкой назревшего внутри нее скандала, последней каплей терпения, спичкой, поднесенной к бочке с порохом. Расколов их от души об пол, она разразилась долго сдерживаемыми обвинениями в адрес его ненормальной, уродливой даже мужицкой природы. Гнев ее был справедлив и искренен, и сквозила в нем извечная женская досада на мужицкую нерасторопность и лень, и по всему выходило из ее громкой и пафосно-обличающей речи только одно: раз родился мужиком — будь добр положить свою жизнь на ступеньки лестницы, ведущей к успеху, а если такового сделать ты не в состоянии, то уж доверься умной, опытной и искушенной в этом женщине… Что можно на что-то, кроме достижения успеха, еще положить свою жизнь, Марине и в голову не приходило. Каждый человек просто с рождения, прямо-таки генетически обязан был стремиться к успеху и признанию, и все тут. Не ко всем, конечно, приходит этот самый успех, только к самым достойнейшим из достойных, но стремиться обязаны все. Вот как она сама, например, устремлялась к нему всей своей активно-административной женской сутью…

Саша не спорил с ней нисколько, он просто искренне удивлялся этой ее крайней, нерушимой уверенности в своем знании жизненной истины удивлялся напористости в стремлении фанатично перекроить всех и каждого под свою эту истину и где-то восхищался ею даже. Она действительно была искренне уверена в том, что все люди — просто пластилин в руках друг у друга, рабочий материал, и рядом живущий может вот так взять и запросто вылепить из другого себе подобную куклу. Но удивлялся он недолго. Совсем скоро стал раздражаться. А потом стало и вовсе уже невмоготу, хотя он стоически все терпел. И молчал. Не мог он с ней затевать никаких споров, не хотелось ему. Марина же принимала это его молчание за проявление виноватости и полной им осознаваемости человеческой своей никчемности и в благих своих намерениях все больше и больше на него наступала, пока однажды, придя домой из очередного похода, призванного оздоровить людей чудными ее препаратами, не наткнулась на его записку: ушел, мол, не жди и не ищи, поживи еще какое-то время, пока с другим жильем не устроишься…

Вот так все просто, доходчиво и понятно, как показалось бы, наверное, обыкновенной женщине, получившей такое послание. Но только не Марине. Записка эта, кроме досады, ничего больше в ней не вызвала. А досада по голове пребольно стукнула, конечно. Еще бы, если сама во всем виновата — и не прописалась даже, и в загс не успела сбегать, а туда же, полезла поперек батьки в пекло без статусов… Но досада в руках очень активной женщины, такой, как Марина, — это всего лишь особого рода препятствие, небольшой такой барьерчик, который надо взять, то есть быстренько его перепрыгнуть и бежать-нестись дальше к вожделенному счастью, к жизненному своему успеху. Поэтому уступать молчаливого и покладистого Сашу со всеми его квартирно-дачными удобствами Марина никому вовсе не собиралась…

Это же самое понял и Саша, когда о визите Марины поведала ему Ольга Андреевна, а потом и Василиса добавила свою ложку дегтя к этому рассказу. По большому счету, он вовсе на Марину не злился, он вообще злиться ни на кого толком не умел. Да и времени особо у него тоже не было — очередная рукопись захватила настолько, что требовала его всего целиком, со всеми мыслями и эмоциями, чувствами и переживаниями. Как-то не ко времени вся эта история вообще затеялась…

Он снова встал у начинающего синеть предрассветного окна, закурил, направил дым в форточку. Октябрьское небо на горизонте уже отсвечивало легким неприятно-розовым холодным сиянием, потянуло в форточку и ранней, по-особому стылой утренней неприютностью. Он любил ложиться спать именно в такие вот утра, когда голова трещит от долгой вечерне-ночной работы, когда в себе ощущаешь легкую и звенящую, восхитительно-приятную пустоту от выброшенных в компьютерную память эмоций, когда можно постоять вот так у окна, покурить и ощутить необыкновенное удовольствие от ночного своего полета-провала, от написанного в этом полете-провале текста. А сегодня вот полночи потерять пришлось — и все из-за этой девчонки… Как она его, девчонка эта, хорошо поддела — от жены, мол, удрал. Ну и удрал, и что? И не от жены, а от Марины. И не удрал, а дал ей время от него отвыкнуть — не выгонять же ее на улицу вместе с многочисленными коробками да баночками…

Саша опять поморщился досадливо, зябко передернул плечами от ворвавшегося в форточку стылого воздуха. Сняв очки, потер лицо твердыми ладонями и шагнул к покрытой клетчатым стареньким пледом тахте, на ходу расстегивая рубашку: спать, спать, как ему хочется спать…

Проснулся он поздно, от деликатного, едва слышного стука в дверь. Комнату вовсю уже заливало обеденное солнце, через неплотно прикрытую дверь из коридора доносился уютный домашний запах жарящегося на подсолнечном масле лука. Саша соскочил с дивана, накинув на ходу халат, распахнул дверь.

— Доброе утро, — улыбнулась ему по-свойски Василиса. — Я тебя разбудила, прошу прощения. Может, ты отобедаешь с нами? Я суп вкусный сварила. Овощной…

— С удовольствием отобедаю. Страсть как люблю овощной суп, — расплылся в ответной улыбке Саша. — Спасибо за приглашение, Василиса. Сейчас только умоюсь-оденусь…

— Саша, а можно мне задать вам нескромный вопрос? — извиняющимся и в то же время каким-то очень доброжелательным голосом спросила Ольга Андреевна, когда они втроем уселись за стол над дымящимися вкусным паром тарелками с Василисиным супом. — Вы же не станете на меня обижаться, правда? Простите старухе неуемное ее любопытство?

— Я вам заранее прощаю все ваши нескромные вопросы на сто лет вперед, Ольга Андреевна. Готов ответить на любой, слушаю…

— А сколько вам лет, Саша?

— И что, в этом и состоит вся нескромность вопроса, да? — засмеялся Саша так же свойски-доброжелательно. — Мне тридцать семь, Ольга Андреевна. Только вот не знаю, куда эту нескромность приделать — уже тридцать семь или еще тридцать семь… Как вы думаете?

— Ну, для вас с Василисой это «уже», конечно. А для меня так просто очень даже «еще»… Только я не к тому интересуюсь вашим возрастом, Саша. Мне просто интересно, как это так случилось, что молодой и здоровый мужчина в расцвете сил нигде не работает, не самоутверждается, никуда не стремится, спит до обеда… Мой сын, знаете ли, в вашем возрасте уже руководил очень большой фирмой, имел свой собственный бизнес и большое влияние в определенных кругах… Нет, вы ничего такого не думайте, я вас нисколько не осуждаю, мне просто интересно, и все…

— Да я понимаю ваше удивление, Ольга Андреевна, и интерес тоже понимаю. Не извиняйтесь. Давайте сойдемся на том, что я живу так, как мне хочется, и все. Как мне нравится. Просто у меня нет тяги к самоутверждению извне, она у меня вся вовнутрь дифференцировалась, понимаете? Вот я и живу изнутри самого себя, и работаю там же, и самоутверждаюсь там же…

— Но это же плохо, Саша, это же неправильно! Так не должно быть!

— А почему, Ольга Андреевна? То же самое будет, если я скажу вам, что быть брюнеткой, например, плохо и неправильно. Надо непременно быть блондинкой…

— Ну, в чем-то вы и правы, конечно. А только как можно работать внутри себя, например? Работа, она ж предполагает сообщество какое-то, совместную цель, так сказать, достижение результатов… Ну, если не брать в расчет ваших хождений в народ для ремонта всякой бытовухи, конечно.

— Хм… А чем вам, собственно, не нравится ремонт бытовухи? Очень даже общественно-полезная деятельность, между прочим. Тут вам и сообщество, и совместные цели, и результаты — все в одном флаконе собрано! — сверкая сквозь стекла очков умными и добрыми глазами, весело парировал Саша, чем немного разозлил ее, конечно. Совсем другого разговора хотела Ольга Андреевна — разговора старшего, умудренного тонкостями жизни поколения с глупым, заблудившимся в жизни поколением младшим… Прочувствовав в следующий миг эту ее легкую маленькую злость, он проговорил уже более душевно-примирительно: — В моей жизни и в самом деле все в порядке, Ольга Андреевна. На свой хлеб я зарабатываю сам, а в свободное время романы пишу в свое удовольствие. Мне нравится…

— Ну, это мы уже поняли. И что, напечатанные есть? — с интересом спросила Василиса.

— Нет. Напечатанных нет. Но это мне и неважно. Я сам придумываю другую жизнь, понимаете? И в процессе этого счастлив…

— А почитать можно?

— Что?

— Ну, роман какой-нибудь. Жизнь эту твою придуманную…

Саша отложил ложку, снял очки, задумчиво стал протирать их салфеткой. Снова надев, уставился на Василису внимательно через дымчатые их стекла, будто оценивая. Потом, улыбнувшись, тихо проговорил:

— Тебе можно. Тебе дам. Ты декабристами в школе не увлекалась?

— Декабристами? — удивленно заморгала Василиса. — Нет, не увлекалась…

— А я тебе дам роман про любовь. Ты же девушка молодая у нас, тебе положено про любовь читать… Знаешь, была такая трогательная история любви дочери гувернантки Камиллы Ледантю и юного декабриста Ивашева. Он уже в ссылке был, когда она его родителям призналась, что любила его с детских лет, и поехала к нему в Сибирь. Другие декабристки ехали к женихам да к мужьям, и это героически-романтически давно и красиво уже описано, а она, Камилла, в полную ведь неизвестность ехала вместе со своей любовью… Ты знаешь, я эту историю увидел воочию прямо, откуда-то она извне ко мне пришла и запросилась настойчиво в текст. Я буквально устоять не смог…

Саша вдруг резко поднялся из-за стола, вышел из кухни. Вернувшись через минуту, положил перед Василисой толстую синюю пластиковую папку с распечатанным на принтере текстом.

— На. Читай.

— А мне? — обиженно спросила Ольга Андреевна. — А я тоже хочу… И тоже про любовь…

— Хорошо, Ольга Андреевна, будет и вам роман про любовь, — весело переглянувшись с Василисой, улыбнулся ей Саша. — Я подумаю, что вам дать…

В этот момент из прихожей донеслись короткие прерывистые звонки, словно кто-то из последних сил давил на кнопку с той стороны двери. Тревожно взглянув на Ольгу Андреевну и пожав плечами, Василиса бросилась в прихожую, на ходу приговаривая:

— Кто это… У Пети шесть уроков, для него еще рано…

Вскоре из прихожей послышались ее тревожные восклицания, и в кухню ввалился Петька, рухнул на свободный стул, поднял на Ольгу Андреевну странные, затянувшиеся будто серой пленкой глаза:

— Бабуль, я заболел… Меня с пятого урока домой отправили. Голова так кружится, и дышать больно…

— Петечка, что? Что, Петечка? И горло болит, да? Ой, а лоб какой горячий, господи… — суетилась вокруг него, словно испуганная наседка, Василиса. — Ты что, без шапки ходил? Или ноги промочил?

— Нет, Вась… Я мороженое ел… Много… — безвольно опустил он голову в ее ладони. — Ой, Вась, я сейчас упаду…

Он и впрямь начал слегка заваливаться на нее со стула, болезненно и медленно двигая красными веками, как маленькая птица. Саша, поймав на лету будто сломавшееся вмиг худое тельце и подняв на руки, бережно перенес мальчишку в комнату, уложил на диван. Вместе с Василисой и под жалостные причитания Ольги Андреевны они суетливо, то и дело сталкиваясь лбами, раздели его, уложили под одеяло, потом долго по Сашиному мобильнику дозванивались до «Скорой помощи», потом Саша долго встречал ее внизу у подъезда, потом бежал подобострастно по ступенькам лестницы впереди толстой одышливой врачихи, извиняясь от имени ЖЭКа за неработающий уже вторую неделю лифт. Успокоились они только к вечеру, когда пылающий Петькин лоб после жаропонижающего укола покрылся спасительной испариной и мальчишка уснул, хрипло и тяжело втягивая воздух через воспаленные бронхи.

— И где он этого мороженого только наелся, интересно… — вздохнула Василиса, отходя от Петькиного дивана и направляясь на кухню. Махнув Саше приглашающе ладошкой, проговорила тихо: — Пойдем хоть чаю попьем, что ли…

— Где, где… — уныло и виновато взглянул на нее исподлобья Саша, заходя следом за ней на кухню. — Я вчера ему купил мороженое это… Я ж не знал, что он целую упаковку враз смечет…

— Саша-а-а-а… — протянула в ужасе Василиса, обернувшись к нему. — Ну ты что… У него всегда горло плохое было, отец потому и в фигурное катание его отдал, чтобы спортом закалять… Он уже два года как не занимается, правда, но еще ни разу так не болел…

— Ой, ну прости меня, дурака старого! Я ж не знал…

— Да ладно, — махнула рукой Василиса, тяжело вздохнув. — Если б только это… Просто одна проблема всегда за собой другую тянет…

— А что такое?

— Ну, мне ж завтра на работу идти, это опять на сутки почти. А кто теперь бабушке поможет? Ну, утром я ее в кресло перетащу, допустим, а вечером — с кресла на кровать? Петька-то с этой проблемой самостоятельно справлялся…

— Да я помогу, Василиса! Чего ты… — горячо и виновато заговорил Саша. — И Ольгу Андреевну перетащу туда-сюда, и с Петькой посижу, и накормлю всех…

— А еще завтра Лерочка Сергеевна придет, наша массажистка. Ее надо обязательно встретить, похвалить, улыбнуться и обязательно напоить кофе. Там, в столе, специально для нее банка хорошего кофе стоит…

— Все, все сделаю, не беспокойся, пожалуйста. И встречу, и улыбнусь, и баночку специальную разыщу. Ну что ты, ей-богу… Плакать, что ль, собралась?

Василиса и впрямь торопливо смахнула со щеки досадную слезу, но в следующий миг плакать будто передумала и, взглянув на него исподлобья, улыбнулась доверчиво:

— Да нет, не буду, пожалуй. Не хочу. Передумала я плакать. Чего я вдруг плакать начну, это с таким-то помощником…

10

Петька разболелся не на шутку. На следующее утро Саша сбивался с ног, бегая из кухни в комнату с лекарствами, градусником, мокрым холодным полотенцем, горячим куриным бульоном, потом встречал с улыбкой, как и велела Василиса, массажистку Лерочку Сергеевну, большую любительницу самого наивысшего сорта кофе, потом кормил обедом Ольгу Андреевну, потом встречал медсестру из детской поликлиники, пришедшую ставить Петьке укол, — слава богу, без улыбки и без кофе, потом пришла старушка-соседка посочувствовать, потом он сам побежал в аптеку Петьке за лекарствами… Когда прозвенел очередной звонок в дверь, он по привычке уже бросился в прихожую, на ходу соображая, кто ж это может быть на сей раз, и на всякий случай улыбнулся — а вдруг это Лерочка Сергеевна вернулась…

В дверях стояла Марина. Смотрела на него в упор исподлобья, прищурив глаза, то ли виноватой хотела казаться, то ли обиженной — непонятно. Слегка сдвинув его с дороги плечом, уверенно вошла в прихожую, сняла куртку, быстро скинула ботинки. Показав пальцем на дверь, спросила:

— Вот эта твоя комната? Я войду? Поговорим?

— Марина, знаешь, мне некогда. Давай потом, а?

— То есть как это — некогда? — удивленно уставилась она на него. — А чем ты таким срочным здесь занят?

— Да, понимаешь, у нас Петр заболел. Мне с ним посидеть надо.

— У нас? Ты сказал — у нас? — округлила на него глаза Марина. — Ничего себе, Варягин… Быстро же тебя здесь охомутали…

— Так. Пойдем-ка действительно поговорим! — рассердился вдруг Саша, открывая дверь в свою комнату и делая ернически-галантный жест рукой, пропуская ее вперед. — Ты ж пришла сюда поговорить? Вот и пошли!

Марина вошла, скромненько уселась на краешек стула, быстро огляделась по сторонам. Словно не увидев вокруг себя ничего утешительного, грустно покачала головой и, повернувшись всем корпусом к Саше, протянула вдруг жалобно и просяще:

— Са-а-а-ш… Ну пошли домой, а? Ну чего тебе здесь? Посмотри, убожество какое… Какая-то старая квартира, и мебель такая старая… Здесь и жить-то нормально нельзя! У тебя же свое жилье есть, Саш… Давай будем считать, что я все поняла и перевоспиталась уже, а? Да я и близко к тебе не подойду больше, и на пушечный выстрел даже не подойду, когда ты за своим ноутбуком сидеть будешь! Развлекайся себе на здоровье, раз так нравится… Я ж все понимаю, Саш! Вон другие мужики и охотой, и рыбалкой тоже развлекаются, и ничего… Ну прости, ну сорвалась! Пойдем домой, а? Вот клянусь тебе, не буду больше! Я ж просто как лучше хотела, чтобы все как у людей… Чтобы работа у тебя постоянная была, чтобы деньги в дом носил… Да и бог с ними, с деньгами этими! Что я, сама себе не заработаю, что ли? И себе, и тебе заработаю…

— Марин, мне — не надо. Не надо для меня ничего зарабатывать. Мне и своего хватает.

— Ну что, что значит — хватает? — снова потянула Марина, уже чуть-чуть заводясь. Уже слышались, проскальзывали ненароком сердитые нотки в ее голосе, выскакивали непроизвольно сами по себе, сколько бы она их ни сдерживала. — На что это тебе хватает, скажи? Да ты в одной куртке уже три года ходишь! Это неприлично в конце концов! Ты на дачу к себе на электричке ездишь, когда можно запросто машину купить! У тебя квартира такая прекрасная, а мебель в ней до сих пор допотопная! Красивый умный мужик, а живешь, как убогий какой! Смотреть же на все это больно! Вот и не смогла я смотреть, и сорвалась! Что теперь, казнить меня за это надо, да?

Она замолчала резко, вдруг спохватившись — не ругаться же с ним она сюда шла в конце концов. Мириться же шла… Мягко опустив плечи и сведя брови просящим домиком, снова затянула:

— Ну Са-а-а-ш… Ну вот клянусь тебе — больше ни на шаг не подойду! Вот хоть трое суток будешь в свой ноутбук пялиться — не подойду! Слово даю… Ну пошли домой, Саш… Мы же раньше так хорошо жили, Саш…

— Да, Марин, хорошо жили, — улыбнулся ей вдруг весело Саша. — И правда, хорошо. Как компаньоны-товарищи. Я — тебе, ты — мне. Может, я бы и еще так пожил, ты права… Еще дня три назад твои эти обещания вполне меня бы устроили. А теперь уже нет. Я теперь здесь буду жить, Марин. Я еще долго не вернусь. Пока ты себе другое жилье не найдешь и не съедешь, уж точно не вернусь. И даже когда съедешь, не сразу вернусь…

— Как это?

— А вот так это. Людям помочь хочу. Понимаешь? Очень людям деньги нужны. Те самые, которые я им за комнату эту плачу. Просто до зарезу им эти деньги необходимы… Поэтому я и буду тут жить, пока они им нужны…

— Так. Все понятно теперь. Ты просто самым банальным образом запал на эту девчонку, да? Так ведь? Из-за девчонки весь сыр-бор?

— При чем тут девчонка? — совершенно, ну просто совершенно искренне возмутился Саша, и сам даже поверил в эту свою искренность. — С чего ты взяла вообще про девчонку? Странно даже…

— Да то-то и оно, что странно! — презрительно пожала плечом Марина. — Чего ты в ней нашел-то, Саш? Она ж страшна, как пугало! Ты посмотри, посмотри на нее повнимательнее! Дылда дылдой, и узкоглазая к тому же!

Саша замолчал. Он вдруг поймал себя на мысли, что и в самом деле вот уже несколько дней с удовольствием заглядывает в эти узкие и длинные монгольские глаза, с удовольствием погружается все больше и больше в скромный и бедный быт этой семьи, с удовольствием чувствует себя здесь нужным, даже необходимым, и не только Василисе, но и Ольге Андреевне, и Петьке… А самое главное — ему очень хорошо здесь отчего-то, будто он живет у близких таких и дорогих родственников…

Будто встряхнувшись от этих мыслей, он торопливо встал и, с досадой взглянув на Марину, пошел к двери, на ходу приговаривая и разводя руки в стороны:

— Ты извини, ради бога. Там у меня Петр очень сильно болен, я пойду гляну…

— А что с ним такое? — поднялась со стула и Марина. Зайдя следом за ним в комнату, где лежал Петька, подошла с Сашей тихонько к его дивану, выглянула из-за плеча.

— Здравствуйте, Петечка! — пропела она сладким голосом. — Вы заболели, да? Ну ничего, скоро поправитесь…

— Ага, скоро… Как же… — просипел горестно Петька, с трудом переводя на нее глаза. — Эта история теперь надолго затянется, я думаю. Саш, дай попить, а?

— Сейчас, Петр. Сейчас воды принесу!

— Саш, а я бы вот соку выпил… Только хорошего, апельсинового…

— Да без проблем, Петр! Я сейчас в магазин сгоняю, заодно вот и тетю Марину провожу.

— Но я бы могла посидеть с ребенком, пока ты ходишь, — засопротивлялась вдруг яростно Марина. — Никуда я отсюда не пойду… Иди-иди, я останусь, я с Петечкой тут посижу! Можно с вами посидеть, Петечка?

— Нет, Марина, тебе лучше уйти, — тихо, но твердо проговорил Саша. — Пошли, одевайся…

— Но мы не договорили…

— Нет, мы как раз уже обо всем поговорили. Пойдем, Марина!

— Нет…

Взяв под локоток, он насильно-вежливо проводил ее в прихожую, помог надеть куртку, заботливо открыл дверь.

— Всего доброго, Марина. До свидания. Или нет — прощай лучше. Я надеюсь, ты все правильно поняла и обиды держать не станешь…

— Саш, ну я не прощаюсь, да? — перебила она его на полуслове, будто не слыша последних его, конечно же, обидных для себя слов. Только не могла она позволить себе обиду эту. Не для нее пока предназначено роскошное это состояние — обида. Выходя, она снова обернулась к нему и улыбнулась дружески, и подмигнула даже вроде как ободряюще — держись, мол, тут, в трудностях своих…

— Что, достала? — просипел Петька, улыбаясь пересохшими губами навстречу вошедшему в комнату Саше.

— Ага, брат, достала. Это ты прав. Но в любом случае о дамах так говорить нехорошо, Петр.

— А мы и не будем, раз нехорошо…

— Ладно, не будем. Так я в магазин пошел, ага? Ты бы чего еще попил-поел, кроме сока?

— Я бы чипсов поел в длинной такой коробочке. Давно не ел… И еще я сыру хочу с большими дырками, и пепси-колой чтобы его запивать…

— Ну, за такую еду, я думаю, нам от сеструхи твоей запросто по затылкам перепасть может. Или нет? У тебя как, желудок крепкий? А то натворим опять дел…

11

В это утро Василиса проснулась и без будильника. Соскочив с недовольно скрипнувшей под ней раскладушки, на цыпочках быстро прошла в Петькину комнату, склонилась над разметавшимся во сне братом. Петька дышал сипло и коротко-неспокойно, щеки его пылали нездоровым ярко-розовым румянцем, лоб был сухим и температурно-горячим. От прикосновения ее прохладной ладони он вздрогнул, промычал-простонал что-то и перевернулся на другой бок, с трудом сглотнул воспаленным сухим горлом. Василиса вздохнула тихонько и медленно пошла на кухню — хорошего Лерочки Сергеевны кофе хоть выпить с горя, что ли…

Весь вчерашний день у мойки в кафе она провела словно на иголках. И народу, как назло, было много, и ни одного получасового даже окошечка не образовалось, чтобы до дому добежать; от нетерпения и страха она даже иногда пританцовывала слегка, будто сыпанул ей кто под ноги горячие уголья. Налив кофе в красивую чашку кузнецовского фарфора и держа ее бережно на весу, словно драгоценный осколок от прежней их жизни, Василиса заглянула в холодильник и обнаружила там с большим удивлением небывалые для их теперешнего рациона вкусности: и сыр, и творог, и кусок розово-нежной ветчины, и даже половинка ананаса выглядывала из пакета задорным зеленым хвостиком. Василиса вдруг поняла, как давно она хочет есть. Не обманывать организм тушеной капустой и морковными котлетами, а именно есть, чтобы отрезать ножом толстые сочные куски большой, размером с половину тарелки отбивной и аккуратненько окунать их в острый-острый горчичный соус… Сглотнув, она решительно выудила с полки сыр, отрезала себе порядочный от него пласт и откусила, и запила горячим кофе, и закрыла глаза от удовольствия… А открыв их через полминуты, увидела стоящего в дверях Сашу, уже одетого для улицы. Лицо его было сосредоточенным, деловым и очень озабоченным, отчего болтающийся в его руке квадратненький чемоданчик казался не к месту смешным и немного даже карикатурным.

— Доброе утро, Саш… Я вот тут сыр твой взяла… — растерянно пробормотала она, вдруг покраснев.

— С чего это он мой-то? — в удивленной и какой-то легко-спасительной простоте прозвучал его вопрос. — Скажешь тоже не подумавши… Ты меня не теряй, я по заказам пошел. Ага? Мне сегодня в три места надо успеть, только к вечеру появлюсь. Медсестра с Петькиным уколом придет в десять часов, соку я ему вчера закупил достаточно — он все время пить просит. И еще в морозилке клюква есть, надо морс сварить. Сумеешь?

— Ага… — кивнула Василиса. На какой-то миг она ощутила вдруг себя прежней девочкой-школьницей, о которой заботятся, которой дают всего лишь четкие задания на определенный временной период, и их надо выполнить от сих до сих, только и всего-то, потому что все остальное — уже не ее забота, все остальное — большая забота больших, сильных и умных взрослых… Ощущение это было невероятно теплым и приятным, но в то же время, как она сама понимала, очень уж варварски-обманчивым. Нет вокруг нее никаких таких сильных и умных взрослых, а есть разбитая инсультом бабушка, свалившийся с простудой младший братец да добрый и великодушный жилец Саша… И вообще нет никаких особенных поводов для подступивших к горлу слез — вот прямо только их и ждали тут, как же…

Закрыв за ним дверь, Василиса, убегая от этой коварной к себе жалости, тут же постаралась впрыгнуть в обычную свою утреннюю колею — надо было кормить завтраком бабушку, надо было ухаживать за больным Петькой, надо было стряпать обед, заводить постирушки, надо было заниматься еще тысячей мелких и нужных дел, на которые уходит нынче все ее свободное девчачье время. Зато и для радости повод тоже есть — при помощи жильца Саши удалось Лерочке Сергеевне долг заплатить. А это значит, что она их не бросит. Это значит, что есть, есть надежда на появление долгожданной динамики в замерших бабушкиных мышцах, что когда-нибудь она сама встанет на ноги и пойдет, и будет ходить себе и ходить, и Василиса тоже будет ходить — на другую уже работу, на вечерние занятия в институт, и в театр будет ходить, и на концерты, и просто так гулять…

Размечтавшись, она не расслышала сразу настойчивого зова дверного звонка, потом, сообразив, удивленно пошла открывать — кто бы это мог быть, интересно… Для медсестры из детской поликлиники рановато еще, а Лерочка Сергеевна только завтра придет…

К ее удивлению, в дверях стояла та самая блондинка, приходившая к ней в кафе и представившаяся Сашиной женой. Она вдруг улыбнулась Василисе так лучезарно и приветливо, будто здесь ее ждали, не отходя от двери, несколько дней подряд, и теперь непременно должны быть очень и очень счастливы ее появлению.

— Здравствуйте, Василиса! — продолжая улыбаться, бодро произнесла блондинка и радостно шагнула в прихожую. — А я вашему Петечке фруктов принесла!

В доказательство она даже подняла до уровня Василисиных глаз небольшой пакет с фруктами и помотала им из стороны в сторону, одновременно скидывая ботинки и пытаясь стряхнуть с одного плеча куртку. Быстро перебросив пакет в другую руку, она повесила соскользнувшую куртку на крючок и пошла в комнату, приговаривая при этом деловито:

— Ну как? Температуру с утра мерили? Не упала? Высокая? А врач был? А где можно фрукты помыть?

— Ничего себе… — только развела руками ей в спину Василиса. — Как говорится, явление восьмое, все те же в лаптях…

Зайдя в комнату, Марина так же скоренько-приветливо поздоровалась и с сидящей около Петькиной постели в своем кресле Ольгой Андреевной, и улыбнулась ей свойски-дружески, и захлопотала вокруг Петьки с нарочитой заботой, толкуя что-то о специально разработанных для укрепления детских организмов комплексах витаминов по очень уж доступным ценам, специально для людей экономных и не богатых… И что только для них она эти витамины в специальном месте закажет, и на дом им принесет, и даже денег с них не возьмет за это, и вообще она так переживает и заботится о Петечкином здоровье, как никто другой… Петька следил за ее суетой нехотя и как-то слишком уж исподлобья. Потом недовольно вдруг проговорил, едва двигая запекшимися от температуры губами:

— Марина, а вы что это, жить у нас собрались, что ли? Навеки поселиться, да? Каждый день сюда приходите… У нас больше комнат свободных нет, знаете ли. Сестрице и так вон у бабушки за шкафом жить приходится!

— Петя… — переглянувшись, укоризненным унисоном протянули Василиса с Ольгой Андреевной. Правда, укоризны в их голосе было совсем, совсем маловато. А место ее законное заняла таким образом скрываемая вежливая досада на произнесенное больным ребенком вслух то, чего им и самим хотелось бы сказать с удовольствием, да нельзя было — воспитание не позволяло. Ох уж это воспитание — сколько от него бывает неприятностей всяческих… Вместо этого Василиса произнесла тактично:

— А знаете, Марина, Саши в настоящее время в его комнате нет. Он появится только к вечеру, знаете…

— Да ничего страшного, я подожду! — махнула беспечно рукой Марина. — У меня сегодня времени — завались! А вы меня чаем пока не напоите? Сегодня день такой выдался холодный, я перемерзла вся — жуть…

— Васенька, и в самом деле, напои-ка человека чаем, — рассмеявшись, проговорила Ольга Андреевна. — В конце концов Марина наша гостья, как там ни смотри… Идите, девочки, я тут с Петрушей пока побуду!

— Бабуль, твоя мягкотелость переходит всяческие границы, — совсем по-взрослому проворчал на нее Петька, когда «девочки» отправились чаевничать на кухню. — Она, эта Марина, и так уже Сашу достала, а ты ее привечаешь…

— А это не наше с тобой дело, дорогой мой внук Петруша, кто из них кого достал, — поправляя свесившееся до самого пола одеяло, ласково проговорила Ольга Андреевна. — Наше дело сидеть в сторонке и в чужие отношения ни при каких обстоятельствах не вмешиваться. Ты поспи лучше, Петенька. Или хочешь, я почитаю тебе вслух?

— Слушай, Василиса, я вот у тебя спросить хочу. Тебе твой хозяин совсем мало платит, да? — задушевно спросила Марина, усевшись за кухонный стол.

— Хм… — пожала плечами Василиса. — Странный вопрос какой… А сколько он должен платить судомойке, интересно? Много, что ли?

— Ну да… Ну вообще, есть же еще и человеческий фактор… Сочувствие, например…

— То бишь жалость, что ли?

— Ну почему сразу жалость? Всякие же бывают обстоятельства, все мы люди. По-моему, лучше себе зарплату пойти попросить добавить, чем рядом чужого человека терпеть…

— Это вы, Марина, Сашу имеете в виду?

— Да. Сашу. Моего мужа, между прочим.

— А вы знаете, я лучше потерплю рядом чужого человека. Пусть и вашим мужем он будет, мне все равно. Меня больше этот вариант устраивает. Я от него получаю деньги за то, что сдаю ему комнату. И все. А в кафе я получаю деньги за то, что мою посуду. И все…

— А просить, значит, никого ни о чем не будешь. Гордая, значит.

— Ну почему сразу гордая? — пожала плечами Василиса и поморщилась — не нравился ей этот разговор, и Марина ей эта не нравилась, и чаепитие это дурацкое тоже не нравилось. — По-моему, это не гордость вовсе, а обыкновенный порядок вещей. Зачем же просить, если другой выход можно найти?

— Ну да, ну да… — вдруг злобно сузила глаза Марина. — Смотри, какие нежности при нашей-то бедности. Да ты, милая, потому так рассуждаешь, что в настоящем дерьме еще не плавала, видно. Когда в нем, в родимом, плаваешь по самые уши, то слов таких — порядок вещей — и не знаешь вовсе. Иногда так жизнь припирает, что и не задумываешься ни о каком таком порядке, прешь напролом, и все! Вот я тебе про себя, например, расскажу…

Василиса опять поморщилась и вздохнула, уставилась обреченно в свою чашку с чаем. Вовсе не хотелось ей слушать о жизни этой так бесцеремонно ворвавшейся к ней в дом женщины, но что делать — не выгонять же ее силой отсюда. Да и Саша просил перетерпеть… А история ее, судя по всему, действительно грустная, раз с такой страстью о дерьме толкует. Хотя, может, и самая что ни на есть обыкновенная…

В отличие от Василисы Марина вынырнула совсем, совсем из другой жизни. Не богато и с комфортом обустроенной, а наоборот, из безысходной и убогой. В город она приехала из неизвестного русского селения — то ли заштатного городка, то ли рабочего поселка, которые во времена социализма отстраивались в огромных количествах вокруг всяческих заводов и фабрик — так называемых градообразующих предприятий. Вот и их городок кормился вовсю от небольшого заводика, производящего какую-то сельскохозяйственную продукцию — то ли косилки, то ли молотилки, потом уж и не помнил никто толком. Так уж получилось, что годы ее юности как раз совпали с медленным умиранием этого самого заводика и, как следствие, с умиранием городка и развалом их когда-то крепкой и надежной семьи. Сначала потерял работу папа. Промыкавшись дома два года, запил с горя. Потом потеряла работу мама. Потом за ограбление киоска попал в колонию шестнадцатилетний братишка — он и взял-то там ящик пива да коробку «Сникерсов», вожделенного по тем нищим временам американского лакомства, и все… Жалко было мальчишку до ужаса — не бандитом же он был в конце концов… А только денег на адвоката хорошего, конечно же, у них тогда не нашлось. Да и откуда бы они взялись, деньги эти, когда и десятку-то занять не у кого во всей округе было, не одни ж они в таком вот плачевном состоянии оказались. Это еще слава богу, что остался у них небольшой участочек земли в садоводческом товариществе, выделенный отцу еще в лучшие времена расцвета заводика, от него в основном и кормились; целое лето возились с матерью на грядках, потом делали закрутки, варенье всякое варили, когда сахар был, даже кур там держали и кроликов — самое настоящее натуральное хозяйство вели, в общем. Деньгами иногда помогали бабушка с дедушкой с нищей своей пенсии, да их и не особо видно было, денег этих — отец все пропивал. Потом начал вещи последние таскать из дома…

Нет, Марина очень любила своих родителей. И отца нисколько не осуждала — не виноват он ни в чем, от безысходности пьет. А только выхода у нее после школы, кроме как уехать в никуда из этого городка, тоже никакого не было. Мать справила ей на последние деньги кое-какую китайскую одежонку и отпустила с богом, предварительно вся уревевшись, конечно, донельзя — куда дочка едет, что ее там ждет… Приехав в город, Марина поселилась тайком у подруги в общежитии — взятку дала вахтерше, та и пропускала ее мимо себя, будто не замечая. Спала на полу, под столом, чтобы не дай бог не помешать кому, иначе нажалуются и выгонят… Как и Василиса, устроилась позже судомойкой в столовую, и то с огромным трудом, потому что не брали никуда без прописки. Зацепилась немного, так сказать. И, не теряя времени, принялась смотреть по сторонам, заводить знакомства, приглядываться-примериваться к этой суетливой городской жизни, искать свою маленькую в ней дырочку, в которую можно скользнуть и закрепиться в ней попрочнее, местечко свое забить, пусть крошечное, но доходно-удобное. А там видно будет… Таким образом она, можно сказать, очень даже удачно и влилась-вписалась в ряды распространителей «Гербалайфа», уже вовсю раскинувшего в то время в стране свой коварный шатер-замануху. В ряды первых его ласточек она, конечно, попасть не успела, но стала зато его юным талантливым воспитанником, его счастливым ребенком, с благодарностью впитывавшем, как целебное материнское молоко, все хитрые премудрости его системы, и изо всех сил старательно лепилась-подстраивалась под эту веселую компанию настырных коробейников, и с особенной тщательностью взращивала в себе способность к неуемной этой панибратской настырности. Потому что поняла в одночасье — когда за спиной твоей не стоит никто, надо просто ломиться и ломиться вперед, и унижаться, и косить под дурочку, и выпрашивать, и вымаливать… И еще поняла, что ломиться таким образом и не трудно вовсе, что большинство людей, раздражаясь от ее навязчивости и пытаясь отпрыгнуть подальше скоренько, очень легко идут на уступки не только при втюхивании им жутко полезного продукта, но и во всем остальном так же. И если она, не дай бог, потеряет вдруг эту в себе способность и вспомнит про гордость, как эта узкоглазая девчонка, то в следующий же момент снова погрязнет в прежнем безысходном дерьме по самые уши… В общем, очень и очень хорошая вещь, настырность эта. Своеобразный и хитрый дар судьбы, привередливый ее выбор — кому она талант дарит, кому настырность… Жаль только, что вместе они почему-то не совпадают. Не бывает у судьбы двойных даров. Вот бы кому-то повезло… Ну, да ей, судьбе, виднее, кому какой дар давать и кому какой он больше надобен. В общем, после благополучно развалившегося «Гербалайфа» Марине уже довольно легко давалось прибыльное для себя распространение чудных продуктов из любой области, будь то омолаживающая в один момент косметика, или «от всех болезней» китайско-тибетские травы, или моющие всякие необыкновенно-хозяйственные средства…

Так что уступать Сашу и отпрыгивать в сторону Марина не собиралась вовсе. Ни при каких таких обстоятельствах. Это пусть другие от нее отпрыгивают, уступая, а она — нет. Она всего лишь решает проблему здесь и сейчас, в этом определенном жизненном промежутке, в этой вот убогой квартире. Надо во что бы то ни стало уговорить, уболтать, заставить сделать по-своему, надо любыми средствами вернуть его домой хоть ненадолго, а там уж видно будет. Будет другой промежуток жизни, будут другие и средства, и действия…

— Ну, вот скажи, как можно при такой жизни гордой быть? — закончила свой рассказ вопросом Марина и уставилась на Василису выжидательно. — Когда каждый день как по канату ходишь, и никто тебя не пожалеет, и заботу о тебе трогательную не проявит… Когда и жить негде, и сама ты никто и звать никак — женщина без определенного места жительства и прописанного в трудовой книжке места работы…

— Так. А что вы мне предлагаете-то, не поняла? По-прежнему взять и объявить Саше, что ни с того ни с сего отказываю ему в жилье?

— Ну да! — радостно подхватила Марина и даже наклонилась вперед всем корпусом. — Именно так! А материально не пострадаешь, можешь на этот счет не беспокоиться. И вообще работа у тебя тяжелая, вредная, и оплачиваться она должна раза в два, я думаю, больше…

— Да при чем тут моя работа! — начала тихо сердиться Василиса. — Никто мне больше платить не будет, это и так ясно.

— Ну, а если б заплатили? Тогда жильцу отказала бы?

— Не знаю… — пожала плечами Василиса. — Как-то странно это все… Ну, а с чего вы взяли, например, что Саша непременно домой вернется? Он с таким же успехом может другую какую комнату снять…

— Да вернется, непременно вернется. Для того чтобы найти комнату, время нужно. А его у него нет. Он же без своего ноутбука и дня прожить не может. Пялится и пялится в него целыми сутками… Обиделся он на меня, видишь ли… Да я же как лучше хотела, я ж спасти его хотела, в свет да в люди вывести! У него ж руки золотые, и голова золотая, мог бы такие деньги зарабатывать! Откуда я знала-то, что он на такой поступок решится вообще! Сидел, молчал, слушал — тихоня тихоней. Я думала, он понимает, а он… Нет, чтобы женщину, рядом живущую, постараться осчастливить…

— То бишь вас, да?

— Ну да…

— То есть вы хотите сделать из человека что-то для себя удобоваримое, а хочет ли этого сам человек, вам, выходит, все равно?

— Так я же и для него лучшего тоже хочу!

— А если ему не надо лучшего? Если ему достаточно хорошего? Вот он романы, например, пишет, и ему от этого хорошо. И никакого такого лучшего не надо.

— Да кому они нужны, эти его романы? За них денег не платят! Ну согласись — это же смешно, в самом деле, делать всю жизнь то, за что тебе никто и никогда спасибо не скажет, а главное, не заплатит…

— Не знаю, — пожала плечами Василиса и улыбнулась вдруг от души. — Мне вот не смешно. И почему это не заплатят? Вы что, читали эти его романы, да? Что, плохо написано, да?

— Да делать мне больше нечего, что ли? Сейчас вот все брошу и сяду какую-то глупую писанину читать! Работать надо, а не ерундой всякой заниматься…

— Ну, если не читали, то откуда тогда знаете, что это ерунда? Может, и не ерунда вовсе?

— А чего это ты его так защищаешь, а?

— Я не защищаю, я просто понять пытаюсь…

— Ага… Рассказывай сказки. Да ты на него просто запала, девушка, вот и все твое понимание!

— Я?! Запала?! — вдруг слишком громко, слишком гневно и совершенно, ну совершенно искренне возмутилась Василиса. Точно так же возмутилась, как давеча уличенный Мариной в этом же самом преступлении Саша. Гневность и искренность этого возмущения отметила про себя и Марина, и усмехнулась понимающе на Василисино в следующий миг произнесенное: — Господи, да что вы такое говорите вообще, глупости какие! Абсолютные, просто абсолютные глупости!

— Ну, так если не запала — откажи в комнате! А? Слабо?

— Но как же…

— О деньгах не беспокойся, еще раз говорю! Это уж моя забота будет! Ну как, по рукам? Договорились?

— Так, постойте… — покрутила головой Василиса, пытаясь прийти в себя и даже выставила, словно защищаясь, слегка ладонь вперед. — Постойте. Ни о чем таком я с вами договариваться не собираюсь. Это во-первых. А во-вторых, ни на кого я не запала и в ближайшее время западать тоже не собираюсь. Все. Извините, у меня дел много…

Она торопливо поднялась из-за стола, так же торопливо сложила в мойку пустые чашки. Марина сидела, наблюдала за ней молча, усмехаясь про себя и думая при этом, что и не таких еще гордо-сознательных она обводила вокруг пальца, и не такие ломались от ее матушки-настырности, до самых печенок достающей…

— Ну что ж, Василисочка, спасибо за чай, за душевную беседу. Пойду я, пожалуй. У меня ведь тоже дел много, знаете ли.

Она торопливо соскочила со стула и тут же умчалась в прихожую, оделась по-солдатски быстро и, не попрощавшись с Ольгой Андреевной и Петькой, выскочила за дверь, по-хозяйски уверенно как-то справившись с капризным замком. Выйдя из двора и благополучно перебежав дорогу, она так же по-хозяйски уверенно открыла дверь Василисиного кафе. Усевшись за столик, огляделась, нетерпеливо замахала рукой и без того уже спешащей к ней с меню официантке. Запросив вместо положенных отбивных к себе хозяина, в ожидании достала из сумочки пудреницу и внимательно оглядела себя в маленькое зеркальце. Сама себе очень понравившись и улыбнувшись, так и оставила эту улыбку на своем лице — для разговора с Сергунчиком очень даже может пригодиться…

Он уже несся к ней через весь зал, грациозно огибая столики, что довольно-таки странно смотрелось при его совсем не хрупком телосложении: имея от природы чуть больше полутора метров росту, Сергунчик умудрился отрастить себе порядочный пивной животик, наличия которого совсем даже не стеснялся, а наоборот, стремился всегда гордо выставить его вперед.

— Мадам Марина, какая радость, что вы вновь зашли под мой кров! Я счастлив, абсолютно счастлив снова вас видеть! Позвольте, позвольте ручку…

Галантно поцеловав ручку, он тут же уселся напротив Марины, преданно уставился в ее лицо. Похоже, Сергунчик и в самом деле был страшно рад…

— А я ведь к вам по делу, Сергей Сергеич! — еще лучезарнее улыбнулась ему Марина. — И по очень деликатному, знаете ли.

— Да? — оживился Сергунчик и даже подпрыгнул слегка на своем стуле. — По деликатному, это хорошо… Я весь, весь во внимании…

— Вы знаете, наверное, у вас тут судомойкой такая высокая девушка работает, Василиса…

— Коняшка, что ли?

— Как? — опешила Марина радостно-заговорщицки. — Коняшка? Это ее здесь так называют, да? А что, похоже…

Она вдруг расхохоталась весело, откинув голову назад. И со злорадным удовольствием подумала — вот так вот тебе, гордая и злая девчонка… Чего бы ты из себя ни гнула, все равно ты — коняшка… Но в следующую уже минуту, состроив жалостливую мину и сведя брови домиком, она наклонилась доверительно к Сергунчику и тихо попросила:

— Сергей Сергеич, эта девушка очень, очень нуждается в помощи и сочувствии…

— А что такое? — насторожился тут же Сергунчик.

— Да у нее, знаете, сейчас брат и бабушка на руках, а помочь совсем, совсем некому. А у бабушки инсульт был недавно — сами понимаете, на одни только лекарства-уколы расходов море… Ей бы помочь надо, а, Сергей Сергеич? Жалко же человека! Отнеситесь по-человечески, и вам зачтется… Все же мы люди в конце концов и помогать друг другу просто по-христиански обязаны…

— А как я могу помочь-то? — развел руками Сергунчик.

— Ну что значит, как? — терпеливо и вкрадчиво-проникновенно продолжила Марина. — Понятно, как. Материально, конечно. Зарплату, например, прибавить или разово поддержать…

— Тогда лучше разово…

Глаза Сергунчика вмиг посерьезнели, кожа на лбу скукожилась и принялась ходить толстой и мелкой складочкой. Сергунчик думал. С одной стороны, не хотелось, конечно же, выглядеть перед этой красавицей в невыгодном для себя свете, а с другой стороны, всем коняшкам материально не напомогаешься… Да и вообще странно как-то. Чего это он должен о судомойке какой-то думать? Она вообще сама по себе странная и непонятная, Коняшка эта. Раз так трудно ей, попросила бы помощи. Вон недавно Анжелка, официантка молоденькая, у него надбавку к зарплате себе выревела, как он ни сопротивлялся… А он и дал. Потому что хорошая девка, своя. Безотказная во всех абсолютно смыслах. А Коняшке-то за что? Но раз эта красавица просит…

— Хорошо, Мариночка, я ей помогу, конечно. Как ты думаешь, сто долларов ей хватит?

— Ну-у-у… Сергей Сергее-е-е-ич… — протянула Марина разочарованно, откинулась на спинку стула и замолчала презрительно.

— А сколько? Двести? — торопливо поправился Сергунчик.

Марина молчала. Протянув руку, начала выстукивать толстенькими нарощенными ноготками нервную дробь по белой крахмальной скатерти.

— Триста?! — ахнул Сергунчик и тут же пожалел о сказанном. Слово-то не воробей, вылетит — не поймаешь…

— Ну, это еще туда-сюда… — медленно произнесла Марина и убрала со стола руку, и снова улыбнулась дружески. — Как хорошо, что я в вас не ошиблась, дорогой мой Сергей Сергеич! Вы действительно оказались очень чутким, добросердечным и отзывчивым человеком!

— Да я-то чего, Мариночка! Это вы, вы поразили меня в самое сердце! Вы такая умница, такая красавица, да еще к тому же и добрейшей души человек — о других вон как печетесь…

Так, изображая невольно петуха и кукушку из известной всем еще со школьных времен басни, они остались очень довольны друг другом, и Марина, пропустив мимо ушей «умницу-красавицу» как само собой разумеющееся, скромно пожала плечиками, согласившись будто только на «добрейшую душу». Опустив свои красиво подкрашенные глазки, она выдержала обязательную минутную паузу и снова подняла их на Сергунчика, хлопнув ресницами благодарно и наивно. Потом произнесла скромно:

— Ну что вы, Сергей Сергеич… Надо же помогать друг другу, что вы… И все мы люди в конце концов…

12

Неприятный осадок в душе после кухонной этой беседы с Мариной никак не проходил. Занимаясь мелкими домашними делами, Василиса все время мысленно возвращалась к тому разговору и не понимала сама, что ее больше возмущает — поведение гостьи, странная эта ее просьба или совершенно, ну совершенно дурацкое обвинение в том, что она на Сашу запала. Потом вспомнилось ей вдруг, как говаривал отец в таких случаях — если сердишься на человека очень уж сильно, то это значит всего лишь, что он тебе правду сказал… Она даже вздрогнула от этой мысли и еще яростнее начала терзать теркой толстенькую морковку, и одернула сама себя решительно и с возмущением — только этого ей сейчас не хватало. Глупости какие. Нет, нет и нет. Ну просто совершенно наглая женщина эта Марина, ну просто совершенно глупая и несет всякую чушь…

Из неуютно-яростной этой задумчивости вывел Василису дверной звонок. Бросив на стол недотертую морковку и наскоро ополоснув руки, она быстро прошла в прихожую, открыла дверь и недоуменно уставилась на стоящую за порогом девчонку в красной вязаной шапке с помпоном, с торчащими из-под нее в разные стороны кудряшками, ранцем за плечами и огромным пакетом, ручки которого уже с трудом удерживались в отчаянно сжатом из последних сил маленьком кулачке. Василиса было уже открыла рот, чтоб спросить, не ошиблась ли девчонка дверью, но тут до нее вдруг дошло…

— Колокольчикова?! — ахнула она, приложив ладонь к груди и удивленно продолжая разглядывать очень тоненькое, трогающее своей хрупкостью душу и отчаянно-белобрысое создание. — Ты ведь Лиля Колокольчикова, да?

— Да. А откуда вы меня знаете? — пропищало создание довольно-таки уверенным голоском и подняло на Василису удивленные и в самом деле колокольчиково-васильковые яркие глаза. — Я, собственно, к Барзинскому, ну, к Пете то есть, пришла… Он же болеет, я ему фрукты принесла и задания домашние, по русскому языку и математике…

— Заходи, Колокольчикова! — широко улыбнулась и так же широко открыла ей дверь Василиса. — Раздевайся, проходи вон туда…

Проходя по коридору на кухню, она заглянула мимоходом в Петькину комнату и улыбнулась понимающе, увидев в открытую дверь, как братец торопливо сматывает с горла старую бабушкину шаль. Да уж. Она его понимала. Что же это — такая дама в гости пришла, можно сказать, мечта всей Петькиной жизни сама к нему в дом заявилась, а он тут валяется практически в неглиже… Обернувшись от кухонных дверей к Колокольчиковой, уже снявшей куртку и направляющейся к Петькиной двери, Василиса произнесла уважительно:

— Я сейчас вам чаю принесу, ребята…

А подойдя через полчаса с подносом с чайными чашками к двери, услышала вдруг, как девчонка говорит заботливо и тревожно:

— Нет, ты совсем, совсем болен, Петр. Пожалуй, не будем сегодня заниматься…

«Ух ты, а слог-то какой!», — с восхищением произнесла про себя Василиса. Ай да Колокольчикова, ай да молодец… Нет, совсем, совсем не дура оказалась губа у ее братца. Ей даже захотелось почему-то сделать книксен, когда она, поставив перед ними дымящиеся чайным паром чашки, повернулась со своим подносом к двери. И правда, хорошая девчонка какая, не зря он ее стихами хотел поразить. Прерий душистых цветком…

Вспомнив эту когда-то их всех рассмешившую, придуманную Сашей строчку, она невольно вернулась к старым своим мыслям, но уже без прежнего яростного раздражения, словно на пути у нее взял да и вырос из-под земли этот самый дурацкий цветок душистых прерий. А может, он и в самом деле какой-нибудь красивый, нежный и пахучий, этот цветок, и ничего такого смешного и дурацкого в нем и нет на самом деле…

— Простите, пожалуйста, мне нужна ваша помощь, — вздрогнула Василиса от прозвучавшего за спиной ровненько-писклявого милого голоска Колокольчиковой и обернулась к ней удивленно и с готовностью.

— Да, конечно, слушаю вас…

— Вы не могли бы дать мне чистую салфетку или полотенце? У Петра, знаете, очень уж лоб горяч, я хочу ему компресс сделать…

— Да-да, конечно же, — засуетилась Василиса, доставая из ящика свежее льняное полотенце. — Вот, пожалуйста…

И опять, черт возьми, захотелось ей сделать книксен перед этой девчонкой, и опять она чуть не рассмеялась вслух навстречу этому странному позыву. Что ж это за день такой сегодня, господи, прям с утра не задался. То злость на нее нападает, то смех беспричинный… А в следующую минуту, наблюдая, как Колокольчикова неловко выжимает над раковиной смоченное в ледяной воде полотенце, смешно и трогательно напрягая замерзшие прозрачные ладошки, она вдруг чуть не расплакалась отчего-то…

— А можно я еще яблоки помою? — обернулась к ней вдруг девчонка. — Я Петру яблоки принесла.

— Так давайте уж я их помою! Вы лучше с ним пока посидите, Лиля! Где они у вас? Тащите сюда! — сглотнув странные эти, подкравшиеся к горлу слезы, решительно произнесла Василиса.

— Спасибо, Василиса Олеговна!

«Ух ты! И даже имя мое без ошибок выговорила!» — в который уже раз восхитилась Василиса. — «Ай да Петька, ай да братец родненький…»

Зайдя через полчаса в Петькину комнату с вымытыми краснобокими яблоками, красиво уложенными в плетеную вазу-корзинку, она снова чуть не расплакалась от умиления: девчонка, наклонившись, заботливо поправляла аккуратно уложенное у Петьки на голове мокрое полотенце, а братец ее, блаженно-глупо растянув губы в улыбке, поглядывал из-под прикрытых, болезненно припухших век с удовольствием и улыбался снисходительно, будто ухаживать за собой позволяя. Прям как совсем большой мужик, ей-богу… Василиса даже вздохнула по-белому завистливо: красиво-то как, господи… Ей вот уже девятнадцать стукнуло, а она еще ни разу даже и влюбиться не удосужилась…

И опять, опять зашевелились вдруг в голове прежние противные мысли, и опять зашелестел неприятный торопливый говорок этой навязчивой дамы, Марины этой, будь она неладна: «Да ты, девушка, запала на него просто…»

А в кухне сразу почему-то бросилась в глаза оставленная на холодильнике впопыхах вчерашняя синяя пластиковая папка с Сашиным романом. Взяв ее в руки и в изнеможении опустившись на стул, она открыла первую страницу и начала читать, и увлеклась вдруг, и не слышала даже, как, заглянув на кухню, тихо попрощалась и ушла домой вежливая Колокольчикова, и забыла, что не до конца готов ужин, и не заметила, как быстро сгустились за окном холодные октябрьские сумерки. На землю спустил ее и вернул к жизни только требовательный, крайне настойчиво прозвучавший несколько раз дверной звонок.

— Ты чего так долго не открывала? Спала, что ли? — спросил вошедший в прихожую Саша, удивленно на нее глядя и потирая замерзшие руки.

Василиса странно посмотрела ему в лицо, будто не узнавая, улыбнулась рассеянно-вежливо и, развернувшись и прижимая к груди обеими руками толстую синюю пластиковую папку, ушла к себе, то бишь в комнату Ольги Андреевны, где за шкафом притулилась ее неудобная, провисшая брезентом раскладушка, устроила на ней кое-как большое свое неуклюжее тело. И тут же снова отключилась, будто выпала из домашней своей повседневности и провалилась в другой мир — в Сашин этот роман про любовь юной и бедной француженки к сосланному в Сибирь декабристу…

ЧАСТЬ III

13

Алла полюбила Нюрнберг. С трудом, но полюбила. Потому что считала — надо обязательно любить то место, где живешь. Потому что только с любовью к месту можно гулять по нему часами и наслаждаться этой прогулкой. Да, именно наслаждаться, а не просто убивать медленнотекущее время своего жизненно-женского безделья. Поначалу город, как ей казалось, изо всех сил отталкивал ее, отторгал и надменно ежился навстречу, ни за что не желая принимать за свою. А потом ничего, принял. Куда б он делся… Так что теперь она с ним вовсю дружила. Иногда ей даже казалось, что они чем-то похожи: этот баварский город был таким же праздничным, игрушечным и милым внешне, и в то же время прошлое его было всегда при нем. Романтические средневековые готические церкви, огромный старинный замок Кайзербург, Рыночная площадь со своим знаменитым фонтаном-колонной удачно вошли-вписались в его комфортную современность, стали неотделимой ее частью, будто настоящее не хотело существовать без своего прошлого, да и не отпускало никак от себя это прошлое новое настоящее, так и жили вместе рука об руку…

Она подолгу бродила по старинной мостовой, с сердечным замиранием входила в очень старую церковь Святого Себалльдуса, чтобы постоять около «Мадонны в венке лучей» — ей особенно нравилась эта картина, часами сидела в маленьком уличном кафе недалеко от городской ратуши, наблюдая, как неспешно и с особым каким-то довольством течет мимо нее немецкая сытая жизнь. Это был теперь ее город, и он ей нравился, он принял ее за свою, потому что она и была ему своей, потому что тоже любила эту достойную и беззаботную сытость-неторопливость, и она в этом не виновата, не виновата, не виновата…

А еще она любила уходить и подолгу бродить одна потому, что так можно было отдохнуть и «отпустить лицо». Трудно было держать постоянно глаза веселыми, а лицо по-детски счастливым. Она и не знала раньше, как это трудно. Она многого не знала раньше. Не представляла даже, как может вцепиться в душу и съедать ее потихоньку отвратительно-дискомфортное чувство своей виноватости-никчемности, своего беспокойного материнства, которое было в ней, было, черт возьми — никуда от него не денешься. Она убегала — оно догоняло, она играла в беззаботность — и сама себе кричала внутри «не верю!», она написала домой кучу писем — и ни на одном конверте не проставила обратного своего адреса…

Руди она объясняла свое странное состояние наплывами жуткой ностальгии, и он ей верил. А что ему оставалось делать? Изо всех сил он пытался ее развлечь, водил по гостям, по хорошим ресторанам, купил новую машину — симпатичный такой и ужасно, ужасно дорогой смартик. Он ее полюбил, наверное. Почему бы и нет — в нее очень много мужчин влюблялось. Хотя кто этого немца разберет, чего там у него на уме: вечно сожмет свои красные губы бантиком и смотрит ей в лицо, смотрит… Интересно, а как бы он смотрел, если б узнал вдруг про двух детей, практически брошенных ею на руки свекрови там, в России… От произнесенного внутри себя слова «брошенных» ее опять передернуло, словно засевшая в сердце виноватость нервно сжала свою руку-щупальце и дернула сердце вниз, в пятки, и оно покатилось по кругу, таща за собой хвостом живущие по соседству с виноватостью безнадегу, досаду и боль. Алла нетерпеливо подозвала официантку, кинула на стол деньги, заставила себя вежливо улыбнуться и быстро пошла в расположенный неподелеку скверик — поплакать надо. Надо обязательно успеть поплакать, пока время есть. А потом она пойдет домой и будет ждать там Руди, и они пойдут в гости, и глаза будут уже полностью отплакавшими, высохшими и веселыми, и никто, никто ни о чем не догадается. Потому что, по сути, и догадываться особенно не о чем. Подумаешь, преступление — детей она от мужа скрыла. Не на улице же она их оставила, а с самой настоящей родной бабушкой, в полном расцвете сил, так сказать. И наверняка у них там все хорошо. Ольга Андреевна вполне приличную зарплату получает и, наверное, рада-радехонька, что Алла от них уехала — лишний рот все-таки… Слезы обильно текли и текли по щекам, и она их не вытирала даже — пусть протекут. Сколько им надо, пусть столько и текут. Давно, еще в той жизни, ей психоаналитик так советовал. А еще он говорил, что нельзя себя ругать. Вот. А она все ругает и ругает, и винит и винит… Сколько уже можно-то…

Через полтора часа Алла вышла из скверика совершенно уже успокоенная, с тщательно подправленным макияжем, с легкостью в душе и с легкостью в походке, привычным грациозно-нежным движением отправила золотую гриву волос за спину и пошла, не торопясь, в знакомый переулочек, где она всегда оставляла машину, когда ехала в город. Она прекрасно знала, что эти успокоение и легкость она «выревела» себе совсем ненадолго, что прежняя боль не заставит себя долго ждать и вернется, и даже обязательно вернется. И пусть. У нее в запасе много еще таких вот фишек есть. Она знает, как ее обмануть. Можно, например, сесть писать длинное-длинное письмо, можно до изнеможения, до крайней физической усталости заниматься на тренажерах, да можно в Париж одной сгонять дня на три в конце концов. Тоже очень хорошая вещь. Она так в следующий раз и сделает, пожалуй. Через недельку и сгоняет. Хотя зачем ждать целую неделю? Вот выходные пройдут, и поедет. У Руди в фирме с понедельника какой-то аврал начинается, то ли симпозиум, то ли семинар какой-то важно-международный, вот она и поедет, чтобы ему не мешать…

Париж она тоже любила. Париж — это был особый случай, особое место, где ей всегда было хорошо. И даже заезжать в него было хорошо; поначалу казалось, он любого встречает так, будто с распростертыми объятиями несется навстречу своими прямыми нарядными улицами, своим необыкновенным прозрачно-голубым небом, своим особенным европейски-южным легким воздухом. Обманчивая такая приветливость, легкая и вежливо-ранодушная. На самом деле никаких таких распростертых объятий и не было. Этот город, словно добропорядочная красотка-модель, предлагал любоваться собой сколько душе угодно, но, как говорится, дальше пуговиц не пускал. Гордый и прекрасный город, легкомысленный и ажурно-воздушный, и величаво-строгий одновременно.

Ее смартик под веселенькие грассирующие песенки местной какой-то радиостанции шустро вкатил на окраину, как радостный резвый щенок понесся дальше, в центр, в самое сердце этого города, в толпу, в пробки, в разноголосье улиц, переполненных восторженными туристами, стремящимися сюда со всех концов света. В гостиницу она поедет потом, вечером, а сейчас поставит машину и пойдет по Парижу пешком, своим любимым маршрутом — от Монпарнаса до площади Конкорд, потом по уютной и длинной Риволи пройдет к прославленному навеки Виктором Гюго Собору Парижской Богоматери, зайдет внутрь и будет сидеть там долго-долго на скамеечке, уносясь куда-то душой под торжественную органную музыку. Она, душа, почему-то слегка побаивалась этой музыки, Алла это всегда чувствовала. Побаивалась и все равно тянулась к ней, как к спасению. И замирала, и не смела пошевелиться, пока играла музыка, и сидящая в сердце проклятая виноватость. И так ей и надо, и пусть замолчит хоть на время…

А потом она пойдет обедать в Латинский квартал. Найдет самую шумную уличную кафешку, закажет себе огромное блюдо устриц и самого хорошего, самого дорогого шампанского и тоже будет сидеть долго-долго, и ощущать, как клокочет и бултыхается вокруг нее праздно-счастливая жизнь, состоящая из потоков подвижно-растянувшихся групп туристов, глазеющих восторженно по сторонам, из пропускающих их мимо себя грациозно и лениво-приветливо парижан. И в конце, уже ближе к вечеру — обязательно на Монмартр, чтобы побродить среди красивых, трагически-умных лиц местных художников, ощутить особую атмосферу уличного бомонда, поплавать в ней, прицениться весело к картинам, посидеть в кафе с чашкой чудесного кофе — такого кофе нет больше нигде, ни в одной стране мира, наверное…

Размечтавшись таким образом, Алла и не поняла сразу, что пошел дождь. Крупные капли сердито застучали по крыше, лобовое стекло моментально залило мощным потоком воды. «Дворники», исполняя свою механическую работу и будто торопясь, начали шустренько разгонять ее в стороны. Вот, слава богу, и стоянка, на которой она всегда ставит машину…

Она лихо припарковалась, пристроившись в аккуратный ряд машин, выключила «дворники», откинулась на спинку мягкого кожаного сиденья. Дождь будто припустил еще больше, словно сердясь и не желая выпускать ее из машины — приехала, мол, тут со своими проблемами, и без тебя хорошо… Странно вообще такой дождь здесь наблюдать в октябре, прямо по-сумасшедшему весенний какой-то. В октябре здесь бывают обычно другие дожди — мягкие, пропитанные осенью и словно пепельно-голубоватые от нависшего над городом неба, теплые и влажно-дымчатые и совсем, совсем не грустные, а так, чуть-чуть и приятно пригрустившие… А этот льет и льет, сердится и сердится. И капли больно и отчаянно разбиваются об асфальт, и холодом неприятно потянуло на маленькую щелочку приоткрытого окна. Не идти же гулять в такую погоду? Сразу все на тебе вымокнет, и никакого, считай, удовольствия…

Алла вздохнула и прикрыла глаза, досадливо про себя чертыхнувшись — надо было про погоду узнать, прежде чем ехать… Теперь сиди вот в машине, жди неизвестно чего. И в гостиницу неохота. Не для того она сюда ехала, чтобы в гостинице сидеть. В ней хорошо, когда вечером уже приходишь совсем без ног и ложишься в теплую ванную, а сейчас там делать нечего. Одиноко там и скучно. А может, по магазинам проехаться?

Но ее тут же и передернуло всю от такой перспективы: добрый Руди, стараясь от души развеселить-осчастливить, настолько заваливал ее модными шмотками, что у нее выработалось уже нечто вроде стойкого к ним равнодушия, или идиосинкразии даже. Нет, в примерочную ее теперь не заманишь — надевать на себя тряпочки одну за другой…

А в следующий миг ей отчего-то представилось-нафантазировалось вдруг, что сюда, в этот вечный город, старательно мокнущий под дождем, она приехала вовсе и не одна, что сейчас прибегут сюда ее дети, выскочившие из машины пять минут назад по своим делам, Василиса с Петечкой, и будут, возбужденно и весело смеясь, трясти мокрыми волосами у нее перед лицом, а она будет изо всех сил сердиться на них — макияж испортите… Как-то сама собой появилась вдруг эта фантазия, неизвестно откуда. Может, из дождя, может, от весело грассирующей французской музыки из радиоприемника, может, из ее виноватого сердца… И рука сама собой потянулась к сумке, и достала маленькую тетрадь и ручку, и начала торопливо писать на листочке, положенном на твердый бок белой стильно-лаковой сумочки: «Здравствуйте, мои любимые драгоценные дети, мои Василиса и Петечка. Знаете, дорогие, а ваша безумная мать решила рвануть в очередной раз в Париж. И угораздило ее приехать сюда почему-то в самый дождливый день, вот невезучая, да? Помнишь, Васенька, как мы четыре года назад здесь были в последний раз? А Петечку тогда не взяли, его тренер с катка не отпустил. У них тогда какие-то соревнования детские еще были, помнишь? Ну, это тоже в октябре было… Тогда погода стояла расчудесная! А теперь вот идет дождь стеной, и я сижу в машине, и смотрю на этот дождь, и думаю о вас… Васенька, Петечка, простите меня! Простите свою неразумную, слабую, перепуганную мать. Я, правда, вас очень люблю, мне трудно без вас. Даже, можно сказать, практически невозможно…»

Ручка дрогнула в ее руке, прочеркнув изломанную линию вниз, выскользнула и скатилась на пол. Алла наклонилась за ней и не увидела, трогала слепо у себя под ногами. Сумка вместе с лежащим на ней листочком тоже упала и раскрылась неловко, высыпав из себя дамское свое содержимое. Алла смотрела на этот беспорядок долго, сжав изо всех сил зубы. А потом начала плакать. И плакала будто по возрастающей, точно так же, как плакал-сердился за окном машины парижский дождь — чем дальше, тем сильнее… А потом даже и заголосила слегка, как голосят прибитые горем вдовы на похоронах, отчаянно и безысходно. И дождь, словно испугавшись этого ее голосового плача-отчаяния, резко и вдруг закончился, будто устыдился яростного своего буйства и стал прислушиваться виновато к доносящимся из закрытой маленькой машины горестным женским рыданиям. Вскоре и Алла перестала плакать — еще услышит кто… Сидела, сложив локти на руль и упав на руки головой, спала будто. И думала горестно — что она делает здесь, в этом шикарном ажурно-воздушном городе? От кого и зачем убежала сюда? И сколько ей еще предстоит вот так бежать, бежать куда-то, по одному и тому же кругу, разбавляя свою тоску этими односторонними письмами домой, в Россию… За что ей такое наказание? Она же всего лишь красивая русская женщина, попавшая в самой себе ловко устроенную ловушку. Действительно, слабая и рожденная не для суровой жизни. Искренне страдающая и ничего, совершенно ничего не способная изменить. Она такая, какая есть. Совсем не героиня. Что ж теперь делать? Убить ее за это, что ли…

Подняв голову, она огляделась вокруг, подобрала с пола выпавшую из сумки пудреницу, привела тщательно в порядок лицо. Потом распрямила спину, встряхнулась, обычным грациозным жестом откинула волосы за спину и, решительно провернув ключ зажигания, быстро вырулила со стоянки и поехала обратно в Нюрнберг. Домой. К Руди. Ну его, этот Париж…

14

Голова опять слегка закружилась. Василиса старательно вытаращила глаза и изо всех сил напрягла шею, чтобы ненароком не заснуть стоя, как лошадь. Как та самая коняшка, которой ее дразнит Сергунчик. Вот нельзя, нельзя ей все-таки ночами не спать. Работа ж тяжелая. А с другой стороны — все равно заснуть бы не смогла, пока не дочитала…

Очень уж захватил ее этот Сашин «роман про любовь». Причем пробило сразу, с первой же странички, и не отпускало до самого последнего многоточия. Коварные эти строчки переходили-перетекали одна в другую и прицеплялись одна к другой так, что не позволяли глазам оторваться, и все время казалось, что оторвись она от них хоть на миг, и сразу распадется и исчезнет эта тонко поющая, очень хрупкая связующая их ниточка-струнка, и именно она, Василиса, за целостность этой самой струнки сейчас и в ответе… И еще — у нее от этого чтения почему-то все время перехватывало горло. Так бывало с ней и раньше, она вообще любила читать. И делала это не запоем, не все и всеядно подряд, а любила читать именно то, что нравится, что заставляет вот так же сжиматься сердце и так же перехватывает горло. Она оказалась на одной волне с этим Сашиным романом «про любовь» и наплавалась в этом чтении с удовольствием. Хороший роман. Гораздо, гораздо лучше тех, что бросаются в глаза оголтелыми яркими обложками на уличных книжных развалах, что кричат о себе в рекламах и страстно и пронырливо навязываются в любые руки. Только спросить потом надо у Саши — как же он так ловко в начало девятнадцатого века проник? Все детали интерьеров, одежды того времени вдруг так четко прописаны — откуда? И это описание девичьих страхов и сомнений юной француженки, едущей через всю страну в Сибирь к любимому, — тоже откуда?

Задумавшись, она не почувствовала, как стайкой взяли и выпорхнули все мысли, как голову в следующий же миг заволок коварный и вязкий туман, и пришлось даже пошатнуться слегка, вытаскивая себя торопливо из наваливающегося тяжелого сна. И, конечно же, пытаясь при этом сохранить равновесие, она слегка взмахнула рукой, а в руке оказалась Сергунчикова тарелка…

— Да что же это такое, господи? — услышав звон битого фаянса, тут же примчался к ней из кухни Сергунчик. — Ты ж мне так всю посуду переколотишь, Коняшка безрукая!

Василиса молча развернулась и пошла за щеткой, собираясь подмести осколки. Сергунчик проводил ее недовольным взглядом, хотел что-то еще крикнуть в спину обидное да вдруг осекся и прикусил язык, будто вспомнил что. Стоял, смотрел внимательно, как она сметает в кучку осколки, как собирает их на совок. Помогая будто, подопнул ей аккуратненько еще несколько крупных, отлетевших за большой посудный шкаф. Потом вдруг спросил тихо и осторожно, и даже по-свойски как-то:

— Ты это… Ты вообще как живешь-то, Коняшка? Может, у тебя проблемы какие есть, а? Ты не стесняйся, ты говори… Мы ж все тут люди, помогать друг другу должны…

— У меня нет проблем, спасибо, — коротко и удивленно взглянула на него Василиса, выходя со своим совком из моечной. И даже будто пожала плечами, а может, встряхнулась просто, чтобы прогнать сон. Вернувшись вскоре, она обнаружила, что Сергунчик так и не ушел, что он стоит, перекатываясь с пятки на носок и засунув большие пальцы рук в кармашки красной своей жилетки, и молчит, о чем-то задумавшись крепко. Странное, очень странное состояние для Сергунчика…

Василиса и предположить не могла, какие эмоции обуревают сейчас ее работодателя. Очень сложные эмоции боролись сейчас в расчетливой Сергунчиковой голове, вот так, с бухты-барахты и не разрешимые: с одной стороны, триста долларов уж точно на дороге никоим образом не валяются, а с другой стороны, он уже пообещал той шикарной блондинке, что обязательно Коняшке поможет. С одной стороны, он и не обеднеет, отдав эти деньги, конечно, а с другой — выходит, что эта странная девчонка вроде как и не собирается ему тут на судьбу свою жаловаться… Опрометчиво он все-таки поступил, блондинке обещая. Очень опрометчиво. Но опять же, она такая манкая, эта блондинка, такая завлекательная, что показаться ей скупердяем Сергунчику совсем даже не хотелось…

— Ну, а ты это… Ты с кем сейчас живешь-то? — снова начал издалека выспрашивать Сергунчик. Тихо так спрашивал, душевно, будто и впрямь очень заинтересовала его вдруг Василисина жизнь.

— С бабушкой и братом, — коротко ответила Василиса, вставая к мойке и поправляя на руках перчатки.

— Ну?

— Что — ну? — снова озадаченно уставилась она на него.

— Ну, это… С ними все в порядке? И с бабушкой, и с братом?

Василиса, опустив безвольно руки, развернулась и долго смотрела ему в лицо, пытаясь понять, что же это такое с ним происходит — то ли приступ болезненного любопытства на человека напал, этакого большого свинства в лучшем его проявлении, то ли интерес совершенно искренний к ее жизни откуда ни возьмись проявился, хотя это вряд ли, с чего бы вдруг… Так и не определив причины вопроса, она решила просто отмолчаться и снова повернулась к нему спиной, принялась яростно надраивать губкой очередную тарелку. Она ж не знала, что Сергунчику надо было обязательно, просто во что бы то ни стало решить этот вопрос, что он Марине обещал клятвенно его решить, и даже торговался с ней придирчиво за каждую сотню…

— Нет, какая ты все-таки странная девушка, Коняшка! — подошел он к ней откуда-то сбоку и даже наклонился слегка, пытаясь заглянуть в лицо. — Я тебе что, враг, что ли? А? Ты почему со мной разговаривать не хочешь?

— О чем?

— Так о бабушке же твоей! — начал раздражаться Сергунчик на такую ее непонятливость.

— Так вы моей бабушкой интересуетесь? Познакомиться хотите, да? — позволила себе прикинуться совсем уж дурочкой и немного повеселиться Василиса. — Вы, по-моему, с ней как раз одного возраста…

— Тьфу! — в сердцах сплюнул, отвернувшись от нее, Сергунчик. — Не хочу я с ней вовсе знакомиться, с бабушкой твоей… Я спрашиваю, здоровье у нее какое?

— А зачем вам?

— Надо, раз спрашиваю!

— Странно… — пожала плечами, потихоньку улыбаясь, Василиса. — И зачем вам так надо знать о здоровье моей бабушки…

Сергунчик, вдруг уловив в ее голосе что-то вроде насмешки, замолчал и снова стал внимательно разглядывать ее сбоку. Нет, не понимал он ее, эту девчонку. Хоть убей. Молчит почему-то, как партизанка… Другая б на ее месте давно уже ситуацией воспользовалась и рыдать в три ручья начала, чтобы пожалели да помогли, а эта, поди ж ты… Нет, что-то с ней не так, с девчонкой этой, судомойкой, явно не так… Вздохнув, он вытащил из заднего кармана брюк тоненькую пачечку зеленых, чуть шершавых бумажек и отделил аккуратненько три из них, предварительно помусолив большой палец, потом подержал их на ладони, будто взвешивая, и с сожалением протянул Василисиной спине:

— На, Коняшка, это тебе от меня…

— Что это?

Повернувшись к нему от мойки, Василиса удивленно уставилась на протянутые ей доллары. Потом перевела тот же удивленный взгляд на его лицо и переспросила:

— Что это?

— Деньги, что. Сама не видишь, что ли? Триста долларов…

— Вы мне зарплату решили увеличить, да?

— Ага, размечталась… — хохотнул весело Сергунчик. — Я и словов-то таких не знаю — «зарплату увеличить»! И ты их здесь никогда даже вслух не произноси, поняла? Иначе толпой пойдут требовать. И про эти деньги не распространяйся особо. Хотя ты и так ни с кем тут не общаешься…

— Ну, тогда я не понимаю…

— А тебе и не надо ничего понимать! — снова начал раздражаться Сергунчик. — Бери и радуйся! Ей деньги с неба упали, а она тут — понимаю не понимаю…

— Нет. Стоп, — выставила она решительно вперед руку в мокрой перчатке. — Давайте все-таки определимся, какого рода это материальное предложение. Я что-то за это должна сделать?

— О господи… Вы посмотрите на нее… — всплеснул он от возмущения руками — Да ты давно ль на себя в зеркало смотрела, Коняшка? Чтоб за тебя триста долларов отдать? Да ты что? С ума сошла? Если только сумасшедший какой найдется или любитель особенный…

— Так. Понятно. Тогда по какому поводу деньги?

— Да помочь хочу тебе, дурочка! У тебя ж бабушка с инсультом лежит, вот я решил…

— А откуда вы знаете? Я здесь никому об этом не говорила!

— Ну, сказали мне…

— Кто?

— Да какая тебе разница, кто! Кто надо, тот и сказал! Не твое это дело! Бери деньги, и все! Нечего тут мне спектакли про гордость устраивать! Ну?

— Вам, наверное, Марина рассказала, да? Которая недавно ко мне приходила? Я правильно догадалась?

— Ну да! И что? Эта добрая и красивая женщина просила тебе помочь. Ты радуйся, дурочка, что о тебе еще беспокоится кто-то…

— Нет, спасибо. Я не возьму.

Василиса резко развернулась к мойке, так и оставив Сергунчика стоять с протянутыми к ней купюрами. Глядя растерянно в ее спину, Сергунчик почувствовал вдруг, что его сейчас очень сильно обидели. Или, может, оскорбили даже. И в то же время что-то такое ворохнулось у него в душе, давно забытое и загнанное в дальний угол, — когда-то и он мог вот так же отказаться от денег, предпочесть им сладкое ощущение самоуважения… Но обида вновь подняла голову, задвинула это что-то подальше в тот же самый угол и торопливо выпустила на свободу свою близкую родственницу — шипящую человеческую злобу…

— Что, все-таки гордая, да? А я, значит, не гордый, по-твоему? Да ты кто такая вообще есть? — тихо и сквозь зубы проговорил Василисе в спину Сергунчик, пытаясь засунуть обратно в карман деньги. Он все никак не попадал в него рукой, она тряслась и скользила мимо кармана, отчего Сергунчик злился еще больше. А еще неизмеримо более он злился на то, что так неловко влез во всю эту историю, что так глупо выглядел сейчас со своей взрослой обидой перед молоденькой совсем девчонкой, и обидно было еще до ужаса, что блондинка теперь очень даже легко от него отвертится, раз не выполнил он ей обещанного…

Бедный, бедный Сергунчик. Если бы предполагал он только, до какой степени слово «отвертеться» не к лицу этой самой блондинке, то и не стал бы, пожалуй, так сильно усердствовать да расстраивать себя понапрасну. Просто не понял он пока своего счастья. Потому как это было б настоящее, стопроцентное для него счастье, если бы блондинка эта и впрямь решила бы от него отвертеться. Хуже, если случится наоборот. Ему-то самому впоследствии уж точно от нее не отвертеться будет. А если б он был еще, скажем, помоложе, да не женат, да с квартирой — то и тем более…

А Василиса после этого дурацкого разговора расстроилась. Потому что никакая она и не гордая. Потому что не объяснишь же всего Сергунчику, в самом деле. Что она, с ума сошла, гордую перед ним изображать? Она вообще никак на него не реагировала, и на тарелки его грязные тоже. Спасибо, что работу дал, и все. А все остальное — никак. Это не было ни презрением, ни ненавистью, ей просто не хотелось здесь проявлять какие-то эмоции, и все. Не было их. Как переступала порог кафе, так сразу они исчезали куда-то. Дома были, а здесь нет… Чужая она здесь, и хорошо. Так и надо. Так правильно. Пусть…

А деньги эти она и в самом деле не смогла бы взять. И совсем не из гордости, а из-за Марины. Или из-за Саши… Или нет… В общем, совсем, совсем она запуталась…

Вдруг припомнилось почему-то, как они с бабушкой недавно фильм какой-то по телевизору смотрели, и героиня его там все тарелки в кафе так же мыла и мыла, и все спала и спала прямо на ходу, а потом — раз! — и графиней Шереметевой оказалась. А вдобавок к такому счастью и бизнесмен хороший да умный в нее влюбился. Смех прямо… У них вот тоже все как в том кино почти, только с точностью до наоборот — из князи да в грязи… А в основном все то же — грязные тарелки да бесконечное желание выспаться. Ей потом, после фильма этого, даже жутковато как-то за себя стало, словно это «наоборот» тяжелой плитой на нее навалилось. Господи, чего же это в сон так клонит, как назло…

Она, бедная, тут же и растеряла бы весь свой сон, если б знала, что творится у нее дома сейчас. То есть поначалу, конечно же, ничего такого и не творилось, все было тихо-мирно, все шло своим чередом: Ольга Андреевна сидела у кровати больного внука в своем кресле и читала давешний Сашин роман «про любовь», который подсунула ей утром, уходя, Василиса, а Петька спал целебным крепким сном, напившись горячего молока с медом. Когда в дверь позвонили, Ольга Андреевна решила поначалу, что внука будить не будет. У Василисы ключи есть, а Саша должен только вечером прийти. Но звонки повторялись и повторялись с настырным постоянством, и действовали на нервы, и вселяли уже некоторую тревогу. Вздохнув, она тихо дотронулась до Петькиного плеча, потрясла его слегка:

— Петя… Петечка, проснись… Извини, дружочек, но там в дверь так долго звонят…

— Ммм… — перевернулся на спину недовольный Петька, откинул одеяло и сполз с трудом, будто выпал с дивана; приоткрыв один глаз и шатаясь, пошлепал в прихожую, на ходу больно ударившись лбом о косяк. Вскоре Ольга Андреевна, прислушавшись старательно, уловила оттуда радостные его восклицания навстречу мужскому смешливому баску, такому знакомому и близкому до боли… А через минуту в комнату уже вбежал и Петька с радостным восклицанием:

— Бабушка! Бабушка! Ты посмотри, кто к нам пришел!

А пришел действительно совсем уж неожиданный гость. Вернее, слишком долго и безуспешно ожидаемый — первое время после гибели Олега, сына Ольги Андреевны и отца Василисы и Петечки, Стасика здесь очень ждали. Потому как, казалось бы, кому ж еще быть рядом полагалось с ними в наступившие трудные времена, как не Стасику, фактически семейному их приемышу, исполнявшему в те времена функцию постоянного охранника успешного бизнесмена Олега Барзинского. Функция эта, по правде сказать, была чисто формальной, по-настоящему Стасик никаким охранником Олегу и не был, то есть никто из них всерьез и не предполагал почему-то, что при наступившей необходимости способен он будет вот так, за здорово живешь броситься под пули и защитить своего хозяина от неминуемой гибели. Как-то так вышло, что они сами слепили из Стасика лишь некий образ надежности-могучести, устрашительный для других и визуально-успокоительный для себя. Так, например, слишком самолюбивая и перепуганная общественным мнением женщина старательно создает из никудышного, в общем, мужичонки образ идеального для себя мужа, привирая и импровизируя на ходу с рассказами о его необыкновенных личностных достоинствах и дополняя созданный ею же образ внешней сытостью-ухоженностью и «оченьприличноодетостью».

Стасика привел в дом Олег еще на заре своего бизнесменства, просто пытаясь соблюсти некий ритуал, необходимую по тем временам атрибутику нового этого явления, хотя совершенно не знал, как следует с этой самой атрибутикой правильно обращаться. Нет, теоретически-то он знал, конечно, да только не умел. И почему-то все время боялся вот-вот появления у себя по отношению к этому огромному узколобому парню некоей барской спесивости богатого к бедному, которые, судя по его наблюдениям за своими партнерами, должны были непременно и у него со временем проявиться. И они, домашние его, тоже все дружно этого боялись и изо всех сил старались доказывать Стасику хорошее к нему расположение: и за стол обедать с собой сажали, и в отпуск с собой везли, и подарки всяческие дорогие к праздникам дарили, чтобы, не дай бог, самолюбия человеческого не ущемить. В общем, как-то так получилось, что Стасик прижился в их семействе очень надолго и с комфортом и следовал везде за Олегом снисходительно-бутафорски, находя для себя в этом своеобразное удовольствие: у других охранники только и делают, что напрягаются в постоянном страхе за своего хозяина да шныряют тревожно глазами по сторонам, а он, Стасик, никогда вовсе и не напрягается, и живет себе спокойно без всяческого страха быть своим хозяином битым-обиженным по поводу нерадивого исполнения им своих профессиональных обязанностей. Поэтому и в голову ему не пришло тогда под те злополучные пули броситься. Стоял неподалеку огромным квадратным шкафом с раскинутыми в беспомощной растерянности руками и будто боевик очередной по телику смотрел: вот хозяин прошел деловито к своей машине, вот раздалась режущая слух автоматно-торопливая очередь откуда-то из чердачных окон, вот хозяин завалился на мокрый асфальт, некрасиво подогнув под себя ноги, вот папка с документами отлетела куда-то в сторону и подхватила ее тут же чья-то быстрая рука в перчатке и исчезла, будто растворилась в пространстве, вот уже бегут к ним люди со всех сторон, а он все стоит, открыв от изумления рот и раскинув свои огромные с рельефными красивыми мускулами ручищи…

Он тогда больше у них так и не появился. И на похороны не пришел. Испугался чего-то. Знал прекрасно, что никто из них не упрекнет его ни в чем, а все равно испугался. Два года с той поры пролетело…

— Боже мой, Стасик! — радостно всплеснула ручками ему навстречу Ольга Андреевна. — Здравствуй, мой мальчик, здравствуй, дорогой! Вот неожиданность какая…

— Здравствуйте, Ольга Андреевна! — расплылся в ответной улыбке Стасик, быстрым взглядом окидывая бедную обстановку комнаты и задержав его на полсекунды всего на самодельном кресле, на клетчатом стареньком пледе, накинутом на ноги Ольги Андреевны, и пошел навстречу к протянутым к нему ласково рукам, и потряс их осторожно и очень душевно, склонившись огромным своим корпусом. — Вот вы теперь, значит, где обитаете. А я ищу вас, знаете, ищу…

— А ты-то теперь где, Стасик? Расскажи, нам с Петечкой очень интересно! С работой хорошо устроился?

— Да так… — нехотя пожал плечами Стасик, усаживаясь осторожно на притащенный расторопным Петькой хлипкий кухонный стульчик. — Работаю тут, в фирме одной. Ничего, терпимо. Правда, денег мало совсем платят. И жить мне совсем негде. Вы ж помните, Ольга Андреевна, я не местный, я из области в город приехал. Когда у вас-то работал, вы мне всегда комнатку отдельную выделяли. И в квартире городской, и на даче… А сейчас вот жить совсем, совсем негде. А чтобы снимать — это ж никакой зарплаты не хватит. Я тут у одной бабы все тусовался, так она меня выгнала недавно. Интеллигентного какого-то суслика себе нашла, сволочь. В общем, на сегодняшний день все у меня хреново, конечно. А у вас как? Где Василиса? Где Алла Аркадьевна?

— Да и у нас нынче все плохо, Стасенька… — вздохнула горестно Ольга Андреевна, — сам же видишь, в каких мы жалких условиях существуем. Я инсульт перенесла, обезножела вот совсем, Васеньке пришлось сразу после школы работать пойти. А Алла Аркадьевна, она… В общем, это отдельная история, долго рассказывать…

— Да… — разочарованно протянул Стасик. — Действительно, жаль мне вас, Ольга Андреевна. Не хотелось бы вас огорчать, конечно, но что поделаешь…

— А что такое, Стасик? — испуганно округлила она глаза и подалась навстречу ему всем корпусом, вцепившись сухими ладонями в ручки своего самодельного кресла. — У тебя что, неприятности какие, да? Это как-то со смертью Олега связано?

— Ну да… Можно сказать, неприятности… Можно сказать, и связано…

Он отвел взгляд в сторону и скорбно замолчал, словно не решаясь заговорить, всем своим видом выражая будто крайнее неприятие такой вот неловкой ситуации: бывшие хозяева и так вроде в таких стесненных обстоятельствах находятся, а он пришел тут со своей проблемой… Стасик давно, еще в те благополучные времена, прекрасно изучил во всех мельчайших подробностях характер сидящей напротив него женщины и знал уже наперед, что она первой не выдержит этой горькой паузы и обязательно, просто таки обязательно потребует изложения вслух этой самой его проблемы. Так оно, впрочем, и получилось…

— Рассказывай, Стасик. Все подробно рассказывай. Ты же знаешь, я тебе всегда помогу. И Олег бы обязательно помог…

— Да, собственно, рассказывать особенно и нечего, Ольга Андреевна. Просто Олег Петрович мне должен остался…

— В каком смысле — должен? — опешила Ольга Андреевна. — Не понимаю, Стасик…

— Ну в каком, в каком! В обыкновенном. Он у меня это… Денег брал взаймы и отдать не успел…

— Олег? У тебя? Денег?! Да ты что?

— Ну да! — распрямился вдруг медленно на своем хлипком стульчике Стасик. — А что такого? Или вы считаете, что я шибко недостойный, чтобы хозяин мог у меня деньги занимать? Не тех кровей, да? В падлу ему было, да?

— Нет, Стасик, ну что ты… Я же не это имела в виду… Я не обидеть хотела… Просто…

— Ну что, что просто? — Голос Стасика вдруг резко взвился с напряженно-спокойного до капризно-недовольного, маленькие глазки сузились до резких и злых синих щелочек, узкий лоб под жесткой щеткой торчащих вверх коротких волос заходил непривычными для него бугорками. Он привстал даже чуть со стула и навис слегка над Ольгой Андреевной, пытаясь заглянуть ей в глаза поближе. — Что значит, просто? Для вас, может, пять тыщ зеленых бумажек и просто, а для меня не просто! А долги отдавать надо! Да я слышал, что он вообще огромную сумму кому-то должен остался, а вы будто отдали все, все его долги заплатили… Вот и мне отдайте! А иначе мне из вас их вытряхивать придется. Вы знаете, как сейчас долги вытряхивают? Не знаете? Так я рассказать могу…

— Стасик, но у меня нет денег… — вжалась спиной в кресло, защищаясь от его неожиданно злобного взгляда и голоса Ольга Андреевна. Ей и в самом деле стало страшно. Чем-то повеяло отмороженным совсем и нагло-бесчувственным от этого взгляда и голоса, чем-то недобрым и нечеловеческим…

— А ну пошел вон отсюда, тварюга бессовестная! — вдруг прохрипел простуженным баском Петька. Грозно так прохрипел, как совсем уже большой мужик. Если б не температура да слабость, да если б не совсем еще мальчишеский нежный возраст, могло бы показаться неискушенному наблюдателю, что и впрямь эту фразу выговорил сейчас совсем уж взрослый мужик, способный схватить бедного Стасика за шиворот и выволочь восвояси за дверь, да еще и пинка под зад дать хорошего.

— Что? — моргнув растерянно, повернулся к нему всем корпусом Стасик и рассмеялся весело. — Ну, ты даешь, Петро! Ну ты и сказанул сейчас, не подумавши! Это вместо того, чтобы бабке своей разобъяснить, что долги за детей своих отдавать положено? Так принято, Петро, что ж тут поделаешь. Хоть сам тресни, а долги отдай. Иначе хуже будет. Иначе всякое плохое может случиться и с вами, и с Василисой вашей ненаглядной. Понял, Петро? Так что помалкивай лучше…

— Я сказал, пошел вон, тварюга! — снова громко прохрипел Петька и закашлялся надсадно, схватившись за горло.

— Петечка, помолчи, что ты! — дрожащим от страха голосом проговорила Ольга Андреевна и даже замахала на него руками. — Ты же видишь, Стасик просто так шутит с нами…

— Я? Шучу? — снова повернулся к ней всем корпусом Стасик и улыбнулся широко, наслаждаясь откровенно этим ее страхом. Ему даже почудилось вдруг, будто он и в самом деле такой вот, сильный и грозный, крутой и могучий, внушающий всем страх и ужас. Захотелось даже почему-то в зеркало на себя глянуть. Он даже и глазами начал искать уже это зеркало, да опомнился вовремя, и снова навис над бывшей своей хозяйкой: — Я вовсе, вовсе не шучу. И даже больше — я не уйду отсюда, пока не получу от вас этих денег. Вы меня поняли, Ольга Андреевна?

— Но у нас правда их нет, Стасик. У нас на сегодняшний день и десяти лишних долларов не найдется, не то что пяти тысяч…

— Как это — нет? А куда они делись, по-вашему?

— Так на долги Олеговы все и ушли… Я по всем векселям заплатила…

— Ну вот! А я про что! — обрадованно даже произнес Стасик. — И я про это же! И мне заплатите! Придется, придется вам рассчитаться…

— Да откуда отец тебе-то должен был? — сердито прошептал Петька все-таки сорвавшимся от напряжения голосом. — Ты сам все время у него деньги выклянчивал, он тебе и не отказывал никогда, я же помню… С чего бы он у тебя-то занимать стал? Даже и в самом худшем случае не стал бы, это уж совершенно определенно!

— Ну ладно, пацан, хватит выступать! — прикрикнул на него громко и грозно Стасик и даже замахнулся слегка, будто играючи. — Ишь ты, словами он говорит какими… Помолчи лучше, без тебя разберемся! А еще раз хоть вякнешь — так по мозгам получишь, что поневоле заткнешься на часок-другой, пока мы тут с бабкой твоей разбираемся, где у нее деньги заныканные лежат…

— О господи, боже ты мой… — в ужасе поднесла трясущиеся ладони к лицу Ольга Андреевна. — Стасик, не трогай его, он болен. У него температура высокая…

В следующую минуту, еще больше испугавшись этого своего дрожаще-просящего голоса, она расплакалась отчаянно и тихо, будто шепотом, и не поняла даже сразу, с чего это и откуда вдруг в комнате зазвучал еще один женский голос, требовательный, сильный и уверенный:

— Ольга Андреевна, что у вас здесь такое происходит, а? Двери почему-то настежь, мужик какой-то на вас тут криком кричит… Обижает, по всей видимости, да? Вы кто, мужчина? Может, мне позвонить куда следует? А ну, покажите документы!

Марина красиво и уверенно стояла в дверях, раскинув руки и уперев их по-хозяйски в косяки. Стасик сильно дернулся от неожиданности, резко развернулся на ее голос да тут же и растерялся, будто за плечами этой блондинки разглядел целый отряд спецназовцев в грозном их камуфляже. Отпрыгнув от Ольги Андреевны, он в два больших шага оказался возле двери — Марина едва успела убрать руки от косяков и увернуться в сторону. В следующую секунду его ножищи в огромных ботинках гулкой и быстрой дробью уже топотали по лестнице подъезда, унося своего глупого хозяина восвояси из этой бедной квартиры, из этого бедного и обыкновенно-панельного дома, так не похожего на прежнее жилище его когда-то успешного то ли работодателя, то ли благодетеля, жизнь которого он должен был тщательно охранять, бросаясь под пули богатырской своей грудью. А Ольга Андреевна все плакала и все никак не могла остановиться. Плач ее был похож и не на плач даже, а на тихую и отчаянно-безысходную истерику, давно копившуюся и росшую в ней потихоньку все эти два года со смерти сына. Впервые она так вот плакала. Может, и зря. Может, и следовало выталкивать из себя это горестное отчаяние малыми порциями, чтобы не обрушилось оно вот так внезапно, сразу как последняя какая капля. Одно успокаивало ее в этот момент — Васенька этого тягостного, на одной тонкой ноте плача не слышит. Вот же прорвало-то ее, господи. Будь он трижды неладен, глупый и жадный мальчишка, Стасик этот… Марина суетилась вокруг нее с водой и полотенцем и приговаривала что-то ободряющее и успокаивающее, а Ольга Андреевна все рыдала, и выла надрывно, сухо и отчаянно, пугая необычным этим плачем и без того перепуганного внука и так удачно появившуюся в их доме в самый критический момент гостью-спасительницу.

— А кто это был-то, Петь? — полюбопытствовала Марина тихонько, наклонившись к сидящему на диване Петьке.

— Да бывший папин охранник деньгами хотел у нас разжиться, — поднял он на нее грустные перепуганные глаза. — А у нас денег этих сроду никаких и нет…

— А зачем вы его впустили-то вообще?

— Так мы думали, он просто в гости пришел… Навестить да посочувствовать…

— Ага! Посочувствовать! Господи, чего ж вы наивные все такие! У него ж на роже его холуйской прям такое сочувствие нарисовано, просто куда там с добром! — только и всплеснула руками по-бабьи Марина. — Да разве можно с такими вот холуями беседы душевные разводить? А? Они должны свое место законное знать, и все, и весь разговор…

— Ну что вы такое говорите, Мариночка, — неожиданно перестав плакать, покачала головой Ольга Андреевна. — И перестаньте ругаться, пожалуйста, мне неприятно все это слышать…

— А как я ругаюсь? Я не ругаюсь! Что холуем вашего мордоворота обозвала, так это чистая правда. И что холуй должен свое место знать — тоже правда…

— Нет, Мариночка, не должно так быть, неправильно это, — вздохнула протяжно, окончательно успокаиваясь, Ольга Андреевна. — Каждый человек уже по факту своего появления на свет достоин того, чтобы с ним уважительно обращались…

— А вот и нет, дорогая моя Ольга Андреевна! Тут уж я с вами совсем, совсем не согласна! — загорячилась вдруг Марина. — Не терпят холуи хорошего с ними обращения, они от этого страшно стервенеть начинают! Я сама в пролетарской среде выросла и знаю, что говорю. С нами так нельзя. Потому что вы его сегодня по головке гладите, а он вам завтра при случае будет обязательно селедкой в рожу тыкать…

— Почему селедкой? — заморгала удивленно мокрыми ресницами Ольга Андреевна и улыбнулась даже слегка. — Какое странное выражение… Откуда оно? И почему именно селедкой?

— Ой, да не помню я, что да откуда… — с досадой махнула рукой Марина. — Главное, что правильно, что так оно и есть…

— Ой, бабушка, так это же Чехов! — весело проговорил-прохрипел Петька и рассмеялся так же хрипло, закашлявшись. — Помнишь, как Ванька Жуков писал письмо на деревню дедушке и жаловался на своего хозяина, как тот ему селедкиной мордой прямо в лицо тычет? Вот тете Марине и навеяло…

И они втроем дружно посмеялись над Петькиной этой догадкой, и Ольга Андреевна совсем успокоилась, и уложили они с Мариной его под одеяло, и заставили выпить горячего чаю из термоса, и все положенные порошки-таблетки, и заснул он наконец снова, тонюсенько напевая-попискивая больными своими бронхами. А Марина, ловко приспособившись к неудобному креслу, повезла Ольгу Андреевну на кухню — та ее пригласила чаю выпить с ней за компанию. Да и вообще она была ей за сегодняшнее неожиданное явление очень, очень благодарна и не смотрела больше на нее с прежней отстраненно-снисходительной вежливостью. Скорее, наоборот, очень даже приветливо на нее поглядывала, можно сказать, свойски и дружески…

— А вы знаете, Мариночка, вы насчет Стасика, может, и правы. Даже скорее всего, что правы, — задумчиво произнесла она, охватывая чайную чашку сухими пальцами. — Хотя так не хочется это признавать…

— Почему? — пожала плечами Марина, грустно улыбнувшись. — Жизнь есть жизнь, чего уж…

— Да, все это так, конечно. Просто мы все в той жизни были идеалистами — и я, и мой сын, и дети его… Вы знаете, как мы с ним носились, со Стасиком этим? Нам все казалось, будто мы его обижаем да унижаем на каждом шагу, просто одним своим благополучным существованием обижаем. Мы ведь очень хорошо жили раньше, знаете ли. Мой сын был известным в городе бизнесменом, он погиб два года назад. Да вы, наверное, слышали, тогда было много шума по поводу убийства Олега Барзинского…

— Ах вот оно что… — только и прошептала, удивленно распахнув глаза, Марина. — Слышала, слышала, конечно… А я еще все время думаю, что-то со всеми вами не так… А как же получилось, что вы здесь оказались, Ольга Андреевна? После него же столько всего должно было остаться!

— Так все за долги ушло, Мариночка! Мы тогда и не поняли, конечно, что это за долги такие были, и документы толком не рассматривали, нам предъявленные, — перед глазами будто пелена какая от горя была. Да и стремление честь его спасти плохую мне службу сослужило. Все, все к одному пришлось, все как-то быстро так завертелось… В общем, и опомниться мы не успели, как здесь оказались. И я, и внуки, и Алла, жена Олега. А потом у меня еще и инсульт случился не ко времени…

— Ну, а друзья? У него, у сына вашего, друзей, что ль, не было никаких? Почему вам не помог никто?

— А друзей в хорошие времена, Мариночка, был полон дом просто! Как говорится, плюнь — и в друга попадешь! И Олег тоже в те времена пословицу эту любил повторять, которая про «не имей сто рублей»… А только она, пословица эта, смысл свой имеет, когда речь идет именно о ста рублях этих. И все. И не больше. А если у тебя есть больше, то она себя и не оправдывает уже как бы…

— Ну, это мне понятно, — согласно закивала Марина. — Дружба — это удовольствие не для всех. Это только для бедных. А когда кошелек раскрывать уже и не хочется лишний раз, потому как чуть-чуть завелось в нем что-то, то и от друзей бывших хорониться начинаешь — а вдруг попросят! Это так и есть, это я по себе знаю! Вот недавно ко мне подружка приходила, которая меня на первых порах здесь, в городе, приютила, так я ей и дверь не открыла даже…

Ольга Андреевна улыбнулась, медленно поднесла чашку к губам. В который уже раз эта молодая женщина поражала ее своей прямотой и доходящей до абсурда искренностью. И впрямь — что на уме, то и на языке… И вроде как ругает она себя, а получается, что и не ругает вовсе, а просто предлагает себя в чистом, не изгаженном никакими условностями виде — вот такая вот я, мол, что теперь поделаешь… Она вздохнула еще раз горько и снова улыбнулась; и впрямь нельзя, наверное, обиду держать на Олежкиных друзей так называемых — у каждого из них свой путь, конечно. А искушения судьбы, они ж для всех одинаковы…

— Ольга Андреевна, а сноха ваша где? Не живет, что ль, с вами?

— Нет, Мариночка, не живет…

— Почему?

— Потому…

— Ну, а материально-то хоть помогает? Или нет?

— Знаете, мне не хочется об этом говорить, Мариночка…

— Значит, не помогает. Вот же сволочная баба… Замуж, что ль, вышла? Так пусть хоть алименты на Петечку платит тогда! При вашей-то теперешней бедности каждая копеечка на счету! Иль опять скажете, что я не права? Что надо личность человеческую с рождения уважать, и всякое такое подобное?

Вот не хотела Ольга Андреевна касаться больной темы, а снова взяло и прорвало ее, как давеча на слезы горькие. Видно, тоже накопилась в душе обида на легкомысленную невестку, как и горечь эта неизбывная, слезами вышедшая. Все, все она рассказала Марине, все про Аллу выложила. А главное, с удовольствием рассказала, и с удовольствием изошла на обвинения и попреки в ее адрес — и про то, как собралась она в свой Нюрнберг практически за один день, и про то, как просила не писать и не звонить ей туда, потому как бездетной да безответной представилась жениху своему немецкому, и про то, как не поинтересовалась ни разу, на что они тут существуют, и про то, что заваливает их теперь письмами без обратного адреса, в которых рассказывает в подробностях про заграничное свое богатое житье-бытье — только Петечку да Васеньку расстраивает зазря… Впервые Ольга Андреевна так вот вдруг разошлась да разоткровенничалась. Впервые прозвучал словами настоящий, отчаянный крик души, в котором было все — и стыд перед внуками за свою немощь, и неверие в эту так ожидаемую ими и вожделенную динамику в замерших ее мышцах, и страх признаться им в этом своем неверии, и еще больший отчаянный страх за Василисино с Петечкой будущее…

— Вот, Мариночка, смотрите — все, все завалено в доме этими ее письмами! И на подоконнике письма, и на холодильнике письма, и на Петечкиной полке письма — все тут в письмах от уважаемой фрау Майер! Вот, посмотрите! Они за мной, внуки мои, горшки выносят, а потом письма ее плаксивые читают о том, как она там по ним скучает да тоскует! А то, что у них будущего никакого нет, ее не волнует. Обидно… Васенька, она же, знаете, такая умница у нас. В отца пошла, в Олега, сына моего. В Сорбонне учиться собиралась, знаете…

Она разложила веером перед Мариной и впрямь лежащие на кухонном столе четыре толстеньких одинаковых конверта с заграничными марками и даже похлопала по ним тыльной стороной ладоней:

— Вот! Пожалуйста! Вот она как нам помогает! Хотя и бог ей судья, конечно…

Ольга Андреевна вдруг сникла и махнула рукой в далекое пространство. Выразительно так махнула, будто невестка Аллочка могла ее в этот момент и слышать, и видеть… И тут же остыла будто, и, словно пожалев о сказанном, сгребла разложенные веером письма в кучку, и отложила в сторону, и не заметила совсем, что писем в этой кучке оказалось уже не четыре, а три, и что одно из них скоренько и благополучно перекочевало в большой накладной карман Марининой модной юбки и улеглось там уютно, будто только там и было ему самое законное место.

А Марина, посидев еще немного и сочувственно покивав, вскорости засобиралась домой. Не домой, вернее, а по делам срочным уйти ей приспичило — не терпелось ей выяснить поскорее координаты немецкие этой самой Аллочки, которая кинула своих детей на несчастное такое выживание и которая живет теперь припеваючи в своем благополучном городе Нюрнберге, да и в ус себе не дует. Как там, бишь, ее? Фрау Майер? Ага… Ну что ж… Наверное, не так уж и много в немецком городе Нюрнберге этих самых Майеров, женившихся на русских женщинах по имени Аллочка… И не все они, русские эти Аллочки, скрыли от своих немецких мужей наличие оставленных на родине деток и больных неходячих свекровей… Да чтобы она, Марина, это при ее-то настырности, да не нашла по таким шикарным данным какого-то там бюргера? Ой, не смешите… Ну, держись, господин Майер, будет тебе на днях особый шикарный подарочек…

15

Саша стоял у окна, вглядываясь в ночную октябрьскую темень, курил уже четвертую сигарету подряд. Одинокая лампочка над подъездом скромно выхватывала слабеньким своим светом небольшой кусок газона с зачахшими от ранних заморозков астрами да старый тополиный ствол, остальная часть большого двора старого дома будто провалилась в темноту ночи; даже луны на небе не было — скрылась за толстыми облаками, будто обиделась на что. И ни ветерка. И ни звука за окном — замерло там все, насторожилось в тревоге. И телефон молчал…

Саша злился. Ну что за девчонка такая вредная, господи… Трудно ей позвонить, что ли? Вот как она пойдет в такую темень одна? Стой теперь у окна, жди ее… Ему работать надо, вон экран ноутбука как светит зазывно, так бы и провалиться сейчас туда в свое удовольствие, а он стоит у окна и курит, как идиот, и курит… Просил же по-хорошему — позвони! Ну что за девчонка такая…

Выбросив сильным щелчком очередной окурок в форточку, он решительно развернулся, тихо открыл дверь комнаты и на цыпочках вышел в темную прихожую. Нащупав на вешалке свою куртку, начал топтаться неуклюже в поисках ботинок. Свет включать не хотелось — дверь в комнату Ольги Андреевны всегда была для удобства ее передвижения открыта и выходила в коридор, так что она запросто могла и проснуться. А потом не уснуть остаток ночи вообще — будет лежать и мучиться грустными своими мыслями… С ней вообще что-то случилось сегодня, перелом какой-то произошел. Он пришел вечером, а у нее лицо… Будто ударил кто. И рассказывать ничего не стала. Он особо и настаивать не решился… Да где ж эти его ботинки, черт возьми?

В двери тихонько зашуршал вставляемый с той стороны в замочную скважину ключ, и Саша вздохнул с облегчением. Повесив обратно на крючок куртку, он прокрался быстро на кухню, включил лампу-ночничок на подоконнике. Сев за кухонный стол и сцепив перед собой руки, стал ждать Василису — сейчас он ей устроит тут кузькину мать…

— А что, позвонить-то слабо было? — возмущенным шепотом произнес он сразу, как только она нарисовалась в дверях и удивленно-испуганно уставилась на него. — Я ж просил тебя — позвони, когда выходить из кафе будешь! Я встречу!

— Ой, а я и забыла совсем! — так же шепотом хохотнула в ответ Василиса. — И что телефон работает — тоже забыла! Привыкла уже как-то без него обходиться, знаешь. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь. Неправда. К плохому — гораздо быстрее…

— Ты давай мне зубы не заговаривай, девушка! Чтобы это было в последний раз, поняла? В следующий раз обязательно позвони, я встречу.

— Ага… Только это… Неудобно как-то…

— Чего тебе неудобно?

— Ну, отвлеку вдруг… А может, на тебя вдохновение в этот момент нападет? Или снизойдет? Или спустится? Как там у вас, у писателей, правильно говорится, а?

— Ничего такого не снизойдет и не спустится. Звони. Поняла?

— Поняла… Я ведь, ты знаешь, прочитала твой роман. Всю ночь предыдущую не спала. Мне так понравилось, Саш… Я даже не помню, что я читала такое в последний раз, чтобы мне отрываться не хотелось…

— Правда? Тебе правда понравилось?

Саша вдруг улыбнулся смущенно и отчего-то пожал плечами — прежняя злость на эту девчонку моментально испарилась куда-то, будто и не было ее вовсе, а вместо нее напало вдруг это странное ощущение смущения от ее похвалы — даже не сказать, что приятное, а какое-то незнакомое, необычное совсем чувство…

— Правда, Саш. Ты знаешь, давно с таким удовольствием ничего не читала, чтобы внутри у меня все пело…

— Тебе сюжет понравился?

— Да и не столько сюжет, в общем. То есть, я хочу сказать, не в сюжете тут дело, а в ощущениях каких-то душевно-праздничных, которыми ты делишься щедро через писанину свою. Читаешь ее и понимаешь, что жизнь — она все-таки подарок, а не дерьмо. И это так здорово, знаешь… Ну, в общем, мне и не объяснить толком… А почему ты их не печатаешь, романы свои? Пусть бы их люди читали. Это же нормально — кто-то пишет, кто-то читает. И все при деле…

— Да я носил один раз в издательство. Давно, правда. Не взяли.

— А что сказали? Плохо?

— Да нет. Что плохо, как раз не сказали. Сказали, формат не тот…

— И что?

— И все. Я больше никуда и не пошел.

— Да почему?! Подумаешь — формат не тот! Для того издательства, может, и не тот, а для другого — как раз и тот! Ты что? Так же нельзя! Даже не по-мужски как-то! При первой же неудаче взял и отошел в сторону!

— Да, я сначала тоже себя за это ругал, знаешь. А потом вдруг понял — не хочу никакой такой суеты. Мне и так хорошо, без трепыханья этого. Пишу и пишу себе, живу и живу себе. Я удовольствие свое уже в процессе успел словить, понимаешь? А погоня за признанием — это уже суета, лишние и никому не нужные телодвижения. Мне, по крайней мере, точно не нужные.

— Нет, не понимаю… — медленно покачала головой Василиса, садясь напротив него на кухонный стульчик. — Не понимаю, Саш. Вроде все правильно говоришь, но что-то тут не так… Давай-ка поподробнее объясни мне, глупой…

— Ну, понимаешь, каждый должен устроиться на этой земле так, как ему предназначено. Детям земли — одно, детям солнца — другое…

— А что, мы разве не все дети земли?

— Нет…

Саша замолчал, смотрел на нее в слабом свете ночничка, улыбался. Эта девчонка понимала его. Хоть и говорила, что не понимает, но понимала прекрасно — он это чувствовал. Он мог говорить с ней сейчас обо всем и не бояться ничего — не бояться быть отвергнутым и осмеянным, раздражающим и вызывающим праведный женский гнев по поводу его «неправильного» отношения к своей жизни. Он мог ей даже рассказать про «детей солнца» и «детей земли» — она поймет. Поймет, что он никого не ругает, не хвалит и никак не оценивает, что и на самом деле люди, которые дети земли, ничем не лучше и не хуже людей, которые родились детьми солнца. Просто они разные, и все. Для детей земли вся жизнь в основном состоит из преодоления препятствий к достижению какой-то цели, к успеху, к общественному в конечном итоге признанию. Всем им нужно обязательно, просто необходимо кем-то значительным стать, а иначе и жизнь вроде как и не удалась, вроде как и прожита зазря, совсем впустую. И это не есть плохо — просто они так устроены, дети земли. Это их суть. И дай им бог. А дети солнца — они по-другому устроены. Суета для них губительна, успехи и достижения любых целей не так уж и важны, а свалившееся вдруг признание просто пугает неуемным людским любопытством. Они хрупки, тонкокожи и наивны и часто бегут по тому же пути, что и дети земли, расшибая при этом себе лбы и колени и боясь прослыть неудачниками. И не понимают, что это совсем не их путь. И мучаются страшно. Хотя мучиться и не стоит вовсе, а стоит лишь понять, что ты — дитя солнца, и жить себе, никуда и ни за чем не торопясь… Пусть дети земли стремятся к своему свету-солнцу, им так природой положено. А детям солнца бежать никуда не надо — оно внутри них уже есть, свое, маленькое солнышко, которое надо уметь видеть и уметь от него согреваться. А суету эту в стороне от себя держать… Все это он сейчас выложил ей совершенно открыто и искренне, хоть и знал, что и она тоже яростно будет спорить с ним сейчас. Но спорить будет по-своему. Совсем, совсем не раздражаясь и не крутя периодически пальчиком у виска…

— …Вот и я, выходит, в стороне от суетной жизни стою, Василиса, — произнес он тихонько, будто выдохся на последней своей фразе. — Мне так лучше, понимаешь? Мне так жить удобнее. И я счастлив…

— Хм… — выразительно хмыкнула Василиса и откинулась на спинку стула, и, помолчав с минуту, вдруг возмущенно и насмешливо произнесла: — Так это всякий знает, в сторонке-то спокойней постоять! Да и забыть при этом, что ты на земле-матушке все ж родился, а не на солнце! И что живешь ты на этой земле-матушке, и благодарен ей должен быть за эту жизнь, и хотя бы в благодарность эту соблюдать ее, земные, законы… А жил бы на солнце — жил бы по его законам! Ишь ты! В сторонке он хочет постоять!

Она еще помолчала очень выразительно и возмущенно, сузив на него и без того узкие монгольские глаза. Потом оторвалась от спинки стула и, удобно устроив подбородок в сложенных ковшиком ладонях и улыбнувшись, вдруг произнесла весело:

— А ты знаешь, уважаемое дитя солнца по имени Саша, у нас тут, на земле нашей, не так уж и плохо, между прочим! Не сильно романтично, конечно, иногда даже очень скользко, грязно и мерзко, но, в общем, ничего… Жизнь как жизнь! И препятствия надо преодолевать, и вверх взлетать, и в дерьме оказываться, и героически из этого дерьма снова к солнцу выползать, и книжки при этом хорошие читать — это тоже необходимо! А стоять в сторонке — этого никому нельзя. Ни детям земли, ни детям солнца. Не нравится это земле. Потому как она здесь всему хозяйка. И по ее законам всем нам жить следует. И тебе тоже — не ловить свой кайф в одиночку, а идти и упорно добиваться, чтобы тебя печатали…

— Слушай, откуда в тебе это? — восхищенно произнес Саша, восхищаясь ее уверенным голосом, ее гневным лицом, ее насмешливой улыбкой искушенной в жизненных премудростях женщины. — Ты же еще девчонка совсем! Откуда в тебе столько силы, уверенности?

— Не знаю… — пожала плечами Василиса и вдруг засмущалась страшно, услышав в его голосе это искреннее ею восхищение. — От отца, наверное… Он очень сильным был человеком. И умным. И добрым. И целеустремленным. И успешным. Настоящее, полнокровное дитя земли, как ты говоришь. Наверное, в лучшем его варианте. А я вот тоже всего добьюсь! Сама! Несмотря ни на что. Я знаю. И даже то знаю, что трудности нынешние мне не зря даны. Я их обязательно пройду, эти трудности. Обязательно и бабушку на ноги поставлю. Я верю. Так должно быть… Я ведь раньше и не знала, что жизнь вот такой вот может быть. Собиралась в Сорбонне образование получать, жить ярко да красиво, фирму свою открывать с нуля и развивать ее по новым экономическим законам, мною же в ходе процесса изобретенным…

— А сейчас что, не хочешь уже?

— Почему не хочу? Хочу! И буду! Рано или поздно, но буду! Просто путь у меня другим получается, более трудным да извилистым. Но это, наверное, и хорошо. Потому что учиться я буду для себя, понимаешь? Не для папы с мамой, а для себя! Не в Сорбонне, конечно, но в институт приличный поступать буду. На вечернее отделение, чтобы и работать тоже с учебой параллельно. И диплом постараюсь пятерочный получить. А работу найду в самой что ни на есть крутой фирме. На самую нижайшую должность пойду, чтобы возможность была подняться. И пойду по ступенькам. И поднимусь обязательно! Я знаю. Так все со мной и случится. Вот только бы мне бабушку поднять, на ноги ее поставить…

— Ну что ж, молодец… А помощники тебе на этом пути не потребуются?

— В каком смысле?

— Ну, в каком… Чего тут непонятного-то? Помощь я свою человеческую предложить хочу…

— Это какую же?

— Да хотя бы материальную! Вот предположим, к примеру, что ты поднимаешь раза в три плату за сданную мне комнату, а я, дурак, соглашаюсь… Тогда ты вполне смогла бы и сейчас уже учиться пойти…

— Хм… — снова откинулась на спинку стула Василиса и улыбнулась грустно. — Что это за день такой странный сегодня, ей-богу… Все мне почему-то нынче материально помочь захотели. Сергунчик вот тоже денег предлагал…

— Кто это? Кто такой этот Сергунчик? — неожиданно вдруг взвился Саша и даже подскочил слегка на стуле, но тут же и опустился обратно, будто устыдившись этой своей неожиданно искренней эмоции.

И замолчал. И Василиса молчала. Слишком уж откровенно прозвучал Сашин вопрос — даже неловко как-то. Так сидели они долго, с удивлением рассматривая друг друга в слабом свете хилого ночничка, будто видели впервые, и улыбались неловко, и молчали. Каждый о своем молчал. Саша — о том, что впервые, наверное, в жизни его так уколола ревность, больно и по-настоящему. Неожиданно так подкралась и врезала ножом — прямо в самое сердце. А он и не подозревал раньше — каково это… Столько раз писал об этом, развешивал вокруг этого чувства слова-колокольчики да завитушки всякие расчудесные, а на самом деле каково оно — и не знал, выходит… И еще — чего это он вдруг взял и взревновал эту девчонку к неведомому какому-то Сергунчику? С чего бы это ради? Влюбился он в нее, что ли? Да ну, ерунда какая…

А Василиса не удивлялась. Василиса сидела и тихо радовалась этому совершенно искреннему и такому внезапному проявлению его ревности, потому что женщиной все ж была. Юной совсем, неопытной, но женщиной же. Потому и догадалась наперед, и поняла особым, природным каким-то чутьем, что такое означает эта его ревность, и что это очень даже хорошо, и это слава богу, и очень ей она приятна, эта его ревность… И будто даже колокольчик внутри у нее в этот момент прозвенел — поздравляю, мол, тебя, милая девушка Василиса, с наступающим прекрасным праздником. И сердце даже чуть зашлось, защемило короткой искоркой радости, будто провел кто по нему мягкой щекочущей кисточкой…

— Так хочешь мне помочь, говоришь, да? — нарушив неловко-счастливую эту паузу, спросила она вдруг. Совсем уже другим голосом спросила. Женским уже, взрослым, многие вещи понимающим голосом. И Саша тоже его услышал, этот ее новый голос. И улыбнулся ему навстречу приветливо:

— Да. Хочу. Очень, очень хочу помочь. Просто терпения уже нет, как хочу тебе помочь…

— Ну что ж, и помоги тогда. Я и согласная. И с удовольствием твою эту помощь приму. Ты вот отнеси свои романы в издательства, а гонорары мне отдашь… Идет? А никакой другой помощи я и не возьму больше… Только такую…

— Ах ты, хитрюга монгольская! — весело вдруг расхохотался он и тут же прикрыл испуганно рот ладонью, оглянувшись на кухонную дверь. — Молодец какая… А если не возьмут у меня мою писанину?

— Возьмут! Я знаю. Я в этом просто уверена…

— Да почему?

— Да потому! Потому, что нельзя всех под один формат загнать! Времена сейчас другие. Сам же говоришь, у детей земли — одни потребности, у детей солнца — другие совсем… Выбор широким должен быть. Вот и твой читатель найдется. В избытке даже. Я же вот нашлась! Я буду первой яростной поклонницей твоего писательского таланта…

— Ну что ж… Раз, говоришь, по земным законам всем жить надобно… Ладно, отнесу.

— Слово даешь?

— А то! Да чтоб мне треснуть, отнесу!

— А когда?

— Вот пристала… Сказал же, отнесу! Потом…

— Ну, когда?

— Скоро!

— Тогда завтра!

— Ладно, завтра.

— И прямо с утра…

— Так это утро уже через час наступит! Посмотри, скоро светать за окном начнет… Что, мне и спать совсем не ложиться?

— Нет. Вот сейчас посидим еще, потом завтрак приготовим, а потом и пойдешь сразу.

— Вот же зануда ты монгольская… Такая молодая, а уже зануда!

— Да сам такой…

16

Василиса и в самом деле на своем таки настояла. Распечатав несколько экземпляров самого удачного, как ему показалось, романа, Саша обошел с утра три издательства и возвращался домой совершенно этим походом измотанный, ругая себя на чем свет стоит — пошел, идиот, на поводу у девчонки… И откуда она взялась только на его голову, Василиса эта монгольская… Ходит вот теперь, обивает пороги. Тоже, поход за литературным признанием. Как будто без признания этого ему никак не жилось…

— Ну что, отнес? — встретила она его в дверях нетерпеливым вопросом. — Что тебе там сказали?

— Ничего не сказали, — буркнул он ей в ответ рассерженно, снимая куртку. — Что мне могут сказать сейчас? Вот прочитают и скажут…

— А когда? Когда прочитают-то? — подпрыгнула Василиса от нетерпения и даже ногой притопнула, как коза. — Ну, Саша… Ну, говори-и-и-и…

— Через две недели сказали подойти. Не раньше.

— Ой, как долго… Целых две недели ждать… Ну что ж, будем ждать…

Больше они к этой теме не возвращались. То есть не проговаривали своего этого ожидания вслух. На самом же деле ждали, конечно. Иногда Василисе казалось, что она и не проживет эти долгих две недели — она их просто переждет, как на вокзале. Вот первый день прошел, вот второй, вот третий… И время, как назло, а впрочем, как и всегда в ожидании, потекло совершенно медленно, скрипуче и монотонно-тревожно. И Саша ждал. Он никак не хотел себе в этом признаваться, но ему уже не безразлична была судьба его детища, его отнесенного по издательствам романа. И еще — он никак не мог объяснить себе счастья этого волнующего их общего ожидания. А оно было именно общим, нераздельным, одним на двоих, и именно счастливым. О чем бы они ни говорили, о чем бы ни молчали, что бы ни делали — все равно они ждали. Вместе. Долго, терпеливо, мучительно. Смотрели друг на друга и читали один и тот же в глазах вопрос — сколько там еще осталось…

А жизнь продолжалась, катилась будто по знакомой горестно-тернистой тропиночке, и Василиса по-прежнему выстаивала у мойки в кафе целыми сутками, и Саша встречал ее ночью, выходя навстречу из темной арки двора, и Петька потихоньку выздоравливал под неусыпным присмотром заботливой Колокольчиковой — все было как обычно. Как всегда. Только однажды, случайно проходя мимо Петькиной комнаты и случайно же вдруг туда глянув, Василиса обомлела: они сидели за письменным Петькиным столом и, замерев, смотрели в глаза друг другу, и молчали, ничего и никого вокруг не замечая. Она могла подойти и совершенно спокойно погладить их по белобрысым детским головам — они бы и не заметили, наверное. Но подходить она не стала, конечно же. Просто стояла в дверях и любовалась на эту картинку, и не могла от нее оторваться. Она знала, что это такое. Понимала уже. И искренне радовалась за братца…

Приходила к ним и Марина довольно часто. И вела себя несколько непонятно — подпрыгивала от каждого телефонного звонка и замирала в ожидании, и прислушивалась, как шпионка какая. Василиса только плечами пожимала, глядя на нее — странная все-таки женщина. Придет, усядется в комнате и молчит, и вздрагивает от звонков, будто ждет чего. Они уже и попривыкли к ней все, и притерпелись как-то. А Ольга Андреевна так и вообще подружилась даже после того случая со Стасиком. Да и пусть приходит, и пусть сидит — никому и не жалко в принципе…

Так и тянулись эти две длинные для них недели. В ожидании. Вернее, в молчании ожидания. А к концу второй недели этого ожидания вдруг произошли в их монотонной жизни два ярчайших события, совершенно невероятных и радостных, о которых никто и мечтать не смел. Вернее, мечтали, конечно, и надеялись, и ждали, но случилось это абсолютно неожиданно и даже как-то прозаически совсем… Просто вышла вдруг из комнаты Ольги Андреевны трудяга-массажистка Лерочка Сергеевна, подошла к лежащему на своем диване еще не совсем выздоровевшему Петьке и тихо так сказала:

— Петечка, у бабушки динамика есть… Слава богу… Слава богу! А то я уж отчаиваться начала. Есть, есть, слава богу! Теперь дело у нас быстро пойдет, через месяцок уже на ноги вставать будем потихоньку…

Петька ошалело смотрел на Лерочку Сергеевну, глупо хлопая длинными ресницами и открыв рот. Он так долго ждал этих самых от нее слов, так долго, что взял вот и так ошалел совсем…

— Ну, Петечка, ну иди же к бабушке, посмотри сам. Она тебе покажет, как у нее ступня работает самостоятельно. Господи, какое счастье-то, Петечка! Ты даже сам не понимаешь, какое это счастье…

Петька, от волнения запутавшись в одеяле, соскочил с дивана и, весь трясясь, пошел на подгибающихся ногах в комнату к Ольге Андреевне. Она уже ждала его и протягивала к нему руки, и смеялась, и тихо плакала одновременно. И что было сил шевелила пока еще не очень послушной ступней, морщась сквозь эти счастливые слезы от боли. Петька с ходу упал головой в протянутые бабушкины ладони и тотчас начал плакать, только не тихо, как она, а наоборот, громко и отчаянно-счастливо, по-настоящему, с бурными горячими всхлипами и рыданиями, будто реванш какой брал за детство свое, так рано и неожиданно со смертью отца оборвавшееся, за съедаемые каждый обед и ужин ненавистные морковные да капустные котлеты, за килограммовую упаковку мороженого, которое он слопал недавно с жадностью, потому что все время со страшной силой хотелось сладкого… Сегодня уже можно было и поплакать. Сегодня волшебство и счастье по имени «положительная динамика» наконец-то пришли и в их дом. В конце-то концов, сколько же можно жить ребенку в ожидании этого счастья и не позволить себе ни разу заплакать от горя… Стоящая в дверях Лерочка Сергеевна смотрела на них и тоже плакала. Много раз в своей жизни она наблюдала такие вот сцены, и каждый раз не могла от слез этих удержаться…

А выплакав свою первую радость, Петька возопил вдруг по-мальчишески хулиганисто и громко:

— Ур-р-а-а-а! У нашей бабушки динамика! Эй, вы, все! Слышите? У нас динамика! Наконец-то! Ура-а-а…

Исполнив вокруг кровати Ольги Андреевны что-то среднее между гопаком и пляской сумасшедших индейцев, он, нагнув голову, резвым козликом выскочил в коридор и ткнулся со всего размаху лбом в пряжку Сашиного ремня — тот уже выскочил навстречу ему из своей комнаты и смотрел перепуганно:

— Петр, что случилось-то? Ты чего орешь, как потерпевший?

— Так у бабушки же динамика! — снова заорал Петька что было мочи и запрыгал вокруг него, и застучал дробью по полу голыми пятками — все никак не мог выпустить до конца переполнявшую его радость. Он даже к входным дверям было сунулся, и замок уже почти открыл, да Саша вовремя подхватил его под мышки и уволок в комнату. Он и сам готов был заорать от радости, как мальчишка. И все время улыбался счастливо, и обнимал по очереди то Лерочку Сергеевну, то Ольгу Андреевну, потом снова Лерочку Сергеевну… А потом пришли на их шум старушки-соседки снизу, и молодая мамаша из квартиры напротив с орущим младенцем на руках, разбуженным сумасшедшими Петькиными воплями. Все радовались и суматошно их поздравляли, и Ольга Андреевна разрумянилась и сияла, как именинница, и все шевелила и шевелила ступней, забыв про боль… А Саша, выскользнув потихоньку из квартиры и на ходу засовывая руки в рукава куртки, помчался в Василисино кафе — бегом через арку, выходящую на людную, полную в этот час машин улицу, через зеркальное в духе ностальгических восьмидесятых фойе, метнулся через большой зал, интуитивно угадав в увитом искусственным плющом проходе путь на кухню, открыл быстро и наугад пару попавшихся на пути дверей и наконец увидел Василисину спину. И остановился как вкопанный. Потому что к спине этой, заведя уже руку в сторону, подкрадывался на цыпочках толстенький седой коротышка в красной жилетке. И в следующий же миг рука эта изо всех опустилась прямо на Василисины ягодицы, и она вздрогнула от неожиданности и начала уже оборачиваться…

Только в тот миг Василиса не увидела ничего. Вернее, не поняла она в тот миг, что такое произошло непонятное и нелепое с ее хулиганистым работодателем. Он вдруг изо всех сил отлетел чудным каким-то рикошетом прямиком в гору вымытых ею до блеска тарелок, врылся в их мокрую сердцевину головой, и они посыпались на него дружно и весело, одна за одной, и так же весело начали разбиваться о кафельный пол моечной, обдавая фаянсовыми белыми брызгами и Сергунчика, и ее, и совершенно разъяренного Сашу, снова уже протянувшего было руку к несчастному Сергунчику. И не успела она броситься навстречу, чтобы повиснуть на этой его руке, как сама отлетела к стене и больно ударилась об нее затылком — двое дюжих охранников таким образом приступили к своим прямым обязанностям и принялись расчищать путь к пострадавшему хозяину. Он за это им зарплату платит в конце концов. Но Саша-таки успел еще раз дотянуться кулаком до второго Сергунчикова глаза…

ЧАСТЬ IV

17

Руди был зол. Руди был не просто зол, он был гневен катастрофически. Она его никогда, никогда таким не видела… Жирненькие, поросшие седым волосом и свисающие, как у хомячка, щечки его тряслись, редкие, обычно аккуратно припомаженные волосы стояли над головой легким наэлектризованным ежиком. Он что-то говорил и говорил ей гневливо и торопливо, путая немецкие слова с редкими русскими, и потрясал над головой каким-то письмом — Алла ничего не слышала. Вернее, слышала, конечно, только не доходило до нее смысла этих слов. О какой-то фрау Марине он толкует, и бьет ладонью прямо по этому письму… Какая такая фрау Марина, господи… Не знает она никакой такой фрау Марины… Она сидела, вся обмякнув, на низком круглом пуфике, свесив рыжие волосы на лицо, и дрожала от ужаса. Не Руди она боялась скорее, а самой вот этой ситуации. Именно так она ее и рисовала в воображении, именно так эта ситуация к ней и приходила в ночных кошмарах…

А потом ей вдруг стало как-то все равно. Пусть Руди кричит, пусть гневается. Наверное, организм просто устал и решил таким образом отключиться от происходящего. Ну, открылась наконец ее тайна, ну и что… И в следующий момент накатило волной уже и не равнодушие, а некоторое даже облегчение. Так бывает, когда ждешь плохого, долго его боишься и долго к нему готовишься, а когда оно наконец наступает, плохое это, вздыхаешь вдруг весело — вроде как и слава богу, и хорошо… Хотя чего уж тут хорошего, если честно…

Алла вздохнула легко, откинула назад волосы и улыбнулась что-то разъяренно лепечущему ей Руди, и, перебив его, громко и звонко произнесла:

— Да! Да! У меня есть двое детей, Руди! Да, я тебе не сказала, потому что боялась тебя! Боялась, что прогонишь из своего благополучного рая в мой некрасивый и нищий русский быт, потому что жить в таком быту я не привыкла! И не умела никогда! И не смей, не смей кричать на меня! Да! Обманула, и что?

Она говорила с каждым словом все звонче, и улыбалась все шире, и даже встала с мягкой банкетки, и распрямилась во весь рост, не удосужившись при этом запахнуть поприличнее полы шикарного своего пеньюара. А что, пусть видит, какие прелести теряет…

— Так что можешь купить мне теперь билет на самолет и отправить обратно! И нечего на меня кричать попусту!

Взмахнув шикарной гривой золотых волос, она гордо вышла из гостиной и с размаху уселась на кровать в красивой их спальне, и тут же прежняя решительность покинула ее. Господи, а что же дальше-то будет… Она уже так привыкла и к дому этому благополучно-сытому, и к Руди привыкла, и к городу этому привыкла, и даже к страданиям своим ностальгически-семейным привыкла…

— Альхен…

Она вздрогнула, обернувшись на прозвучавший сзади его голос. И вдруг стала слушать, что он ей говорит торопливо и уже не так раздраженно, и стала понимать наконец, за что Руди так сильно на нее гневается. С трудом, правда, стала понимать, еще не веря окончательно своему счастью… Нет, такого не может быть… Руди-то, оказывается, оскорблялся не из-за обмана ее как такового, он на нее как на мать плохую оскорблялся, разочаровывался даже, черт возьми. Вон лепечет как укоризненно, что она детей своих бросила, что нельзя быть такой плохой матерью, надо хорошей матерью быть… И что зря она так его испугалась и не поверила сразу в его мужскую порядочность, наврав ему про свою бездетность — именно это обстоятельство его и оскорбило более всего. И опять какую-то фрау Марину благодарит. Откуда она только и взялась, эта самая фрау? С неба упала, что ли? Да и неважно это, в общем…

— Руди, подожди… Я не поняла… Так ты что, не против моих детей?

— О майн готт! Какая глупая русская женщина!

Руди снова схватился за голову и даже присел от отчаяния на корточки, что у него плохо совсем получилось — аккуратненько-пивной немецкий животик помешал. И что для этой глупой русской женщины только не сделаешь — и на корточки присядешь, и с детьми ее смиришься, хоть сколько их там будет, этих ее детей, хоть двое, хоть трое, хоть целый косой десяток…

— И что, Руди, им можно будет сюда приехать, да? — на всякий случай, не веря своему счастью, снова переспросила Алла. — И они могут тут жить с нами, да? Правда?

Руди, почему-то вдруг сникнув, обошел медленно вокруг их огромной супружеской кровати, присел рядом с Аллой и ткнулся совсем по-детски в ее плечо, и обхватил ее горячими и цепкими руками. И заплакал. И забормотал сквозь пробившие его слезы о том, что у него никогда не было своих детей, и быть их не могло по причине перенесенного в детстве какого-то там заболевания, и что он всегда страдал и жутко комплексовал по этому поводу, и долго не женился по этой же самой причине, и что он постарается полюбить ее детей, и что он почти уже их любит, как любит ее, глупую и красивую русскую женщину… А его никто, никто никогда не полюбит, потому что он смешон и некрасив, потому что он только и может позволить впустить в свою жизнь вот это — купить доброе к себе расположение, а на любовь он и не рассчитывает вовсе… Алла слушала его удивленно и растерянно, и с трудом доходила до нее эта горькая мужицкая правда, и что-то вдруг оборвалось у нее в сердце и прокатилось по желудку жалостливо-щекочущим шариком, и заставило спазмом сжаться горло. Она обняла его голову и прижала к груди совсем по-матерински, и ласково гладила, и целовала в лысеющую маковку, и покачивала его в своих руках, как ребенка, и была в этот момент бесконечно, просто бесконечно счастлива…

А потом она полночи подряд рассказывала ему о своих детях, Василисе и Петечке, и какие они умненькие и красивые, добрые и воспитанные, и знают языки, и немецким тоже неплохо владеют, и хвасталась Петечкиным фигурным катанием, и Василисиным твердым мужским характером и необыкновенными способностями в учебе… Она говорила и говорила взахлеб, и никак не могла остановиться. Впрочем, Руди и не пытался ее остановить. Он лежал и любовался ею, ее жестами, счастливым смехом, горящими зеленым огнем большими глазами. Не стал он ей рассказывать той правды об ужасном положении ее детей, которую вычитал из письма неведомой ему фрау Марины. Зачем? Она так счастлива сейчас… Он просто лежал, закинув руки за голову, и слушал ее с блаженной улыбкой, и уже прикидывал в уме со свойственной ему немецкой рассудительностью, что надо бы продать этот дом и купить другой, побольше, что деньги за обучение дочери Альхен в Сорбонне он заплатит сразу, за несколько лет вперед, потому что так выгоднее, пожалуй… Насчет Сорбонны у него даже и сомнений не возникло — тут он с Альхен был совершенно согласен. Если уж давать образование девочке, то только хорошее, самое лучшее, потому что только все самое лучшее впоследствии полностью окупается… А Питер будет жить здесь, с ними. Питер будет учиться в самом хорошем и дорогом лицее, он завтра же постарается изучить всю эту информацию о находящихся в городе самых лучших учебных заведениях… А больную свекровь Альхен ему придется взять на содержание, он будет посылать ей в Россию каждый месяц необходимую сумму на сиделку…

В общем, самые хорошие мысли гуляли в голове у Руди, пока он слушал Альхен. А потом она стала учить его проговаривать имена своих русских детей правильно. С Петечкиным именем у Руди проблем никаких не возникло, конечно. Ну. Питер и Питер, он и везде Питер. А вот дочкино имя ему никак, ну никак не давалось…

— Скажи: Ва-си-ли-са! — требовала Альхен, сидя на постели и сложив ноги по-турецки. — Ну?

— Ва-ли-си… — старательно тянул за ней Руди и даже кивал от усердия, произнося каждый слог.

Альхен смеялась над ним звонко и от души, и махала руками, задыхаясь от этого счастливого смеха и думая про себя: господи, как же давно она вот так не смеялась…

— Да нет же! Господи, Руди, это же так легко! Вот послушай еще раз: Ва-си-ли-са…

— Ва-си-си…

Альхен снова захохотала звонко и откинулась в изнеможении на подушки. Господи, как же она была счастлива за свою девочку! У нее будет все, все, о чем она мечтала — и Сорбонна, и своя хорошая фирма, и свой дом будет там, где она только захочет. Европа — она большая… И у Петечки будет все. У Питера, вернее…

— Руди, а можно я полечу за ними прямо завтра? Хотя завтра, наверное, не получится. Эти ж ваши немецкие дурацкие формальности… Это ж только дня через три получится… А я им завтра позвоню! Нет, сейчас позвоню! Нет, сейчас нельзя, у них там ночь глубокая… Или позвонить?

Сомнения ее развеял Руди. Он притянул ее к себе с силой, обнял, зарылся лицом в пушистые ее рыжие волосы и заставил по-мужски на время отключиться от предстоящих приятных забот. Он очень, очень полюбил эту женщину, которая оказалась-таки самой настоящей русской и самой настоящей загадочной, да еще какой загадочной — такой неожиданный сюрприз ему преподнесла… И неправда, что они, русские женщины, только придумывают себе эту загадочность. Есть она, на самом деле есть, и притягивает к себе навечно, как магнитом, и способна сделать счастливым даже такого закомплексованного и несчастного, как он, Руди Майер, сытый немецкий бюргер…

18

Они сидели на холодных плитах тротуара и с недоумением смотрели друг на друга — так отчаянно быстро все это случилось с ними, как на ускоренно крутящейся пленке. Даже перчатки Василисины были еще мокрыми и теплыми от горячей воды, и с них капало на землю. И фартук клеенчатый мокрым был. И коленки болели нестерпимо — не пожалел ее могучий Сергунчиков охранник и вытолкнул на улицу с такой же силой, с какой прежде вытолкнул Сашу, и она проехалась на коленках по холодным шершавым плиткам довольно порядочно и содрала их, конечно же, основательно. Да что там коленки — перепало ей довольно основательно: и затылок ломило, и в переносицу ей кто-то заехал чем-то острым, и губа распухала, как на дрожжах…

Саша помотал головой и попытался сфокусировать на Василисе взгляд — она будто улетала от него, размножалась копиями и кружила около, переходя из одной Василисы в другую. Он снова с силой встряхнул головой и, опираясь на руки, попытался подняться, да не тут-то было. Василиса вдруг снова страшно закружилась перед ним, и снова пришлось сесть на тротуар, и взять голову в руки. Чьи-то ноги в сапогах и ботинках шагали мимо, чьи-то останавливались на секунду и бежали дальше, прочь от этих двух расхристанных вдрызг людей с окровавленными лицами, сидящих на тротуаре около бело-нарядной двери кафе — какие-нибудь бомжи, наверное, зашли в эти двери хлебушка попросить да ненароком украли там чего-нибудь, скорее всего. Вот и перепало им, и поделом…

Василисе удалось подняться первой. Шатаясь, она подошла к Саше, склонилась над ним и с трудом проговорила, кое-как шевеля разбитой губой:

— Вставай… Пошли домой, ревнивец несчастный… Нашел из-за кого кулаками махать…

Большого, глобального какого горя Василиса в этот момент вовсе не испытывала, хотя и случилось такое с ней впервые в жизни. Да что там — она даже и предположить не могла, что такое вообще может с ней когда-либо случиться. Если б не резкая боль в затылке, если б не распухающая губа да не содранные коленки, она бы, может, и посмеялась даже над такой ситуацией, и погордилась бы даже Сашиной такой в отношении ее эмоциональностью. Она потом, потом обязательно над всем этим посмеется. Они вместе посмеются. А пока надо как-то до дому доползти…

Она помогла Саше подняться на ноги, поискала глазами потерявшийся где-то поблизости тапок-шлепанец и, найдя, сунула в него моментально замерзшую от стылой тротуарной плитки ступню — на дворе-то не месяц май все же. Так, обнявшись и изо всех сил поддерживая друг друга, они перешли довольно благополучно через проезжую часть улицы и двинулись под знакомую арку, шатаясь и пугая прохожих своим окровавленно-странным видом: Василиса так и не удосужилась снять с себя клеенчатый огромный фартук до пят и толстые резиновые перчатки, Сашина же курточка была так основательно изодрана, что целого места на ней практически не осталось. Зайдя уже под арку, он вдруг остановился и дернулся, словно хотел стукнуть себя ладонью по лбу. Потом повернул к ней голову и улыбнулся разбитыми губами, и проговорил с огромным трудом, растягивая слова волнисто, как это получается только у сильно пьяных:

— А у Ольги Андреевны динамика…

— Ой, Саш, давай потом скажешь, ладно? Не понимаю я тебя. Давай сначала до дому дойдем, а?

Она снова потянула его к спасительному подъезду, который уже был виден из арочного выхода, но Саша вдруг уперся, помотал головой и повторил громко, стараясь изо всех сил отделять слова друг от друга:

— У Ольги! Андреевны! Динамика! Положительная!

На последнем слове он все-таки запнулся и произносил его долго и старательно, и никак не мог с ним справиться до конца, но Василиса его тем не менее поняла…

— Что? Саша? Что ты сейчас сказал? У бабушки динамика?

Саша только молча, изо всей силы мотнул головой в ответ.

— А ты сам видел? Да? И Лерочка Сергеевна видела?

Он снова с силой мотнул головой и вдруг пошатнулся, и чуть не упал, но вовремя был схвачен сильными Василисиными руками, и даже прижат был к ее телу, и поцелован отчаянно в окровавленную щеку, и омыт горячими девчачьими счастливыми слезами…

— Ой, Сашенька, да не может бы-ы-ыть… — причитала на весь двор огорошенная новостью Василиса. — Да неужели это правда, Сашенька? Ты же шел мне об этом сказать, да? Ой, да неужели это и правда случилось…

Так же продолжая рыдать и причитать, она довела его до двери подъезда и долго потом еще тащила вверх по лестнице, пока, услышав шум, не поспешили к ней на помощь давешние старушки-соседки да молодая мамаша с грудным ребенком. Так все вместе они и ввалились в квартиру, перепугав до смерти Петьку и Ольгу Андреевну, которая успела уже перебраться с дивана в свое самодельное кресло и вовсю хозяйничала на кухне, цепляясь руками за столы и потихоньку по ней передвигаясь — спешный праздничный ужин хотела приготовить по случаю их совместной радости.

— Бабушка, покажи мне свою динамику… — рухнула перед ней Василиса на колени, бросив Сашу на попечение старушек-соседок, хлопотливо суетящихся над ним, как две большие толстые курицы. Ольга Андреевна, на вдохе зажав рот рукой, с ужасом рассматривала Василисино лицо и долго не могла еще выдохнуть воздух обратно, но тем не менее ступней своей шевелила довольно-таки выразительно, отчего Василиса упала головой ей в колени и снова разрыдалась, так же почти, как рыдал каких-нибудь полчаса назад Петька — отчаянно и сотрясаясь всем телом. Ей тоже можно было. Ей тоже давно, давно так сладко не плакалось…

Только к ночи в суматошной квартире Барзинских наконец все успокоились.

Ольга Андреевна заснула глубоким и крепким сном, и Петька, наболтавшись с Колокольчиковой по телефону, спал, посапывая, на своем диване, и полная луна, решившая на эту ночь вынырнуть из-под плотных облаков, светила довольно-таки приветливо сквозь тюлевые редкие занавески. Василиса в стареньких потертых джинсах и клетчатой ковбойке сидела с ногами на Сашином диване, прижавшись к его плечу, взглядывала на него исподтишка сбоку. Они молчали. Долго уже молчали. И хорошо молчали. Ссадины и раны на их лицах после отмокания под горячим душем и обработки перекисью умелой рукой Ольги Андреевны оказались не такими уж и страшными — в темноте даже ничего и не видно было, только переносицу Василисе да разбитую Сашину губу пришлось заклеить пластырем. А так вполне даже хорошо они на этом диване смотрелись — лица как лица, обычные влюбленные гомо сапиенсы, и глаза у обоих даже в темноте огнем горят, и улыбки одинаковые — чуть-чуть придурковато-счастливые… Обычная, в общем, ситуация. Еще и не любовь, но уже, как говорится, морковь. Хотя если б поглядел кто сейчас на них со стороны, то поверил бы, пожалуй, что не бывает на свете ничего прекраснее только-только зарождающейся этой любви, что остальные чувственные человеческие удовольствия, воспетые и обрисованные во всех своих красивостях, — просто ничто перед любовью, которой только еще предстоит состояться…

— Так, значит, ты еще и драться умеешь? Тоже мне, нежное дитя солнца… — тихо проговорила наконец Василиса, нарушив ценное это молчание.

— Да. Выходит, умею, — так же тихо, шепотом почти ответил ей Саша. — А я и не знал раньше, что умею. Спасибо, научила…

— Я? Я научила? — совершенно притворно и где-то кокетливо даже возмутилась Василиса.

— Ну да. Тебя же придурок этот по заднице охаживал, когда я вошел! Вот мне кровь в голову и ударила. Если б не мордовороты эти, я б его еще побил не без удовольствия!

— Да ладно, чего ты… Ему и так хорошо досталось…

— А ты не защищай его давай! Еще чего не хватало — позволять с собой делать такое…

Василиса, прикусив язык, снова замолчала. Не стала ему рассказывать, как Сергунчик позволял себе делать «такое» на протяжении всего времени, что она в его кафе проработала. Поняла — нельзя сейчас ему это рассказывать. Проснулась в ней вдруг какая-то интуиция, которая из века в век одно название и носит — мудрость женская. А вместо этого произнесла горделиво:

— А ты молодец, Саш! Так ему в глаз профессионально заехал… А говоришь, драться не умел!

— Да вот ей, богу, не умел! — засмеялся польщенный ее похвалой Саша. — Я раньше и не дрался никогда. И не влюблялся никогда. Выходит, что и не жил никогда… Так, что ли? Не понимаю вообще, что сейчас со мной происходит…

Он ласково обнял ее за плечи, привлек к себе, прижался губами к теплой макушке. Действительно, непонятно было, что же с ним такое произошло в эти дни, куда подевалось прежнее его счастливо-одухотворенное, будто летящее по воздуху спокойствие. Не было больше никаких таких полетов. И спокойствия прежнего тоже не было. А было совсем, совсем другое ощущение жизни, незнакомо-пугающее — потребность постоянная, например, появилась видеть рядом эту вот странную девушку с раскосыми монгольскими глазами, и не красавицу вовсе по стандартно-принятым мужским меркам, а наоборот, неуклюжую и насмешливо-сердитую. Или вот крайняя тревога, например, за больного ее братца — с чего бы это вдруг так надо было озаботиться о чужом, в сущности, ему ребенке? А о радости по поводу сегодняшней положительной динамики в мышцах Ольги Андреевны и вспоминать не стоит — давно он так искренне и по-настоящему не радовался…

— Все будет хорошо, Василиса. Все, все будет хорошо… — проговорил он как можно более уверенно, отдавая себе же при этом отчет, что успокаивает таким образом скорее себя, а не ее.

— Да чего уж там хорошего, Саш… — вздохнула вдруг тяжело под его рукой Василиса. — Работу-то я, выходит, потеряла…

— Ну и хорошо, что потеряла. Что это за работа — тарелки мыть? Глупость какая-то, а не работа…

— Ну да, конечно же, глупость. Я понимаю. А только как мы теперь выживать будем без этой вот глупости? Лерочке Сергеевне еще месяца два-три как минимум придется платить. И жить нам на что-то надо. Пока я себе новую работу найду, опять ей задолжаю… Нет, как тут ни крути, а придется мне на поклон к Сергунчику идти, чтобы обратно взял. Он это любит, когда к нему с поклоном обращаются. Пыжится сразу забавно так…

— Ты что, Василиса… Ты шутишь так, что ли? Ты хоть понимаешь, что делать этого нельзя? Нельзя с самой собой так обращаться!

— Можно, Саш. Можно. Еще как можно… — с веселым каким-то вздохом проговорила Василиса и взглянула на него сбоку. — Когда жизнь больше ничего не предлагает, то можно. И не унижение это вовсе, как ты, наверное, думаешь, а всего лишь физически-условные трудности. Вернее, физически-условное их преодоление.

— Так жизнь же предлагает тебе и другое. Мою помощь принять, например…

Василиса ничего ему не ответила. Все равно не смогла бы объяснить, почему действительно так боится принять от него эту помощь, почему ей гораздо проще пойти на поклон к напыженному обидой и злобой Сергунчику. Ей казалось почему-то, что как только согласится она принять эту Сашину помощь, так тут же и исчезнет, и уйдет из нее навсегда радостный праздник, и замолчит навсегда щекочущая сердце, перехватывающая горло его нежная мелодия. И что значат все эти вместе взятые Сергунчиковы истерики, унижения да обвинения по сравнению с нежной этой мелодией? Да ничего и не значат…

— Нет, дорогая моя и глупая Василиса, ни к какому такому Сергунчику ты вовсе не пойдешь. Получается, я зазря за тебя дрался? Что, в этих боях не заслужил права помочь тебе? — нарушил решительно молчание Саша. — Нет, и не думай об этом даже. И не говори больше ничего…

— Саш, ну ты как большой ребенок, ей-богу… — жалостливо заговорила она. — Ну что это получится, в самом деле… Мы все втроем, я, бабушка и Петька, сядем на твою шею, выходит? Такого груза ни одна шея не выдержит, ты что…

— А вот это уже не твоя забота — о шее моей рассуждать. Шея моя все это с большим удовольствием как раз и выдержит. На хлеб насущный да на труды Лерочки Сергеевны я уж как-нибудь заработаю — заказов больше буду брать, и все. Делов-то. И даже на Петькино мороженое хватит. А то довели парня до крайности — килограмм мороженого за один присест слопал… В конце концов у меня ведь еще и дача есть. Бабкино наследство. Хорошая дача, крепкая — на нее в один момент покупатель найдется…

— Ну Са-а-а-ш… — в отчаянии протянула Василиса, сбросив с плеч его руку и чуть не заплакав. — Ну не могу я так, ты что… Прекрати немедленно… Ну как ты не понимаешь-то, господи! Не могу я принять от тебя помощь! Да еще и дачу продавать — совсем с ума сошел! И вообще ты нам кто такой, чтобы помощь от тебя принимать? Всего лишь жилец…

Василиса замолчала неловко, сама испугавшись своих слов. Саша тоже молчал, смотрел в слабо разбавленную лунным светом темноту комнаты и изо всех сил уговаривал себя не обижаться. В конце концов не имел он никакого такого права обижаться на эту девчонку. В конце концов он здесь действительно просто жилец. Он ей никто. Он просто странный человек, капризом судьбы здесь, в этой квартире, оказавшийся. Странный человек, от реальной жизни оторвавшийся и живущий придуманным для самого себя внутренним своим солнцем. И все. И с чего это он взял, что имеет какие-то права на эту девушку? С того, что ей понравилась его писанина? С того, что думает о ней с нежностью, ранее не ведомой? Она, кстати, оказалась совсем, совсем другой, эта нежность. Он столько раз о ней писал, и представлялось ему даже, что неплохо совсем писал, а она оказалась совсем, совсем другой… Такой, о которой вовсе и не расскажешь, как ни старайся…

— Ладно, иди-ка ты спать, Василиса. Завтра поговорим. Утро вечера мудренее, правда? Иди спать, Васенька…

Он медленно провел ладонью по ее щеке, по затылку, прижал на секунду голову к плечу. И услышал вдруг, как колотится ее сердце — быстро и волнующе трепещется, нежно и горячо, как пойманная в руки маленькая глупая птица. И, будто испугавшись, торопливо отстранил ее от себя:

— Спокойной ночи, Васенька…

— Ты не обиделся, Саш?

— Нет, что ты. Иди. Конечно же, не обиделся. Иди. Завтра поговорим…

19

А утром они все дружно проспали. Правда, и торопиться в это утро им особенно некуда было. Петькин бронхит пока только готовился окончательно сдать свои болезненно-температурные позиции, Василиса по причине вчерашней Сашиной драки в кафе в одночасье сделалась девушкой совершенно безработной, а Сашины походы по ремонту домашней всяческой техники назначены были лишь на послеобеденное время. Может, они бы и дальше еще спали, если б не телефонный звонок, такой неожиданный и такой, наверное, все это время долгожданный. Аллочкин, из далекого города Нюрнберга звонок…

Трубку стоящего на тумбочке возле постели аппарата взяла Ольга Андреевна. И растерялась сразу почему-то, узнав далекий невесткин голос, и захрипела волнительно:

— Да… Да, да, конечно, узнала… Что? Ой, я не понимаю ничего… Куда мне надо сходить?

От услышанного этого странного «надо сходить», прозвучавшего вдруг необычно из бабушкиных уст, Василиса тревожно подняла со своей подушки голову и уставилась на Ольгу Андреевну озадаченно. Кто же это мог просить ее «сходить» куда-то? Она уж год как из квартиры вообще никуда не выходит…

— Да, да, Алла, дети дома, конечно. Сейчас позову…

Сердце у Василисы от произнесенного вслух материнского имени моментально покатилось вниз и застряло где-то в пятках, отчего ноги сами собой приросли к полу, а вмиг обмякшее туловище никак не желало выкарабкиваться из продавленной старенькой раскладушки. Побарахтавшись так неуклюже с полминуты, она все же выбралась из провисшего почти до пола ее брезентового нутра и на ватных ногах дошла до протянутой к ней бабушкиной дрожащей рукой трубки, и услышала наконец материнский голос. И тут же всхлипнула и заплакала тихо, зажав меж зубами кулак — вот уж не думала, что так сможет раскиселиться от ее голоса… И поняла сразу — она, оказывается, очень, очень ждала этого звонка, хоть и уговаривала себя все время, что не ждет его даже ни капельки.

— Доченька, Васенька, не плачь! Ну ты что! Не надо, а то я тоже плакать начну… — верещала в руках у нее трубка весело и непрерывно. — Все же хорошо, Васенька! Я завтра за вами с Петечкой приеду, слышишь? Все хорошо, Васенька! Я вас заберу, мы будем здесь жить все вместе! Это Руди так решил, муж мой. Он даже настаивает, чтобы вы жили с нами! И тебя он хочет отправить учиться! В Сорбонну! Помнишь, как ты мечтала? Ну не плачь же, Васенька! Что ты! Как вы там жили хоть все это время?

— Хорошо… — громко всхлипнула Василиса и снова зажала в зубах свой кулак. Трубка в ее руке отчаянно и мелко тряслась, по горячим со сна щекам потоком неслись крупные слезы. Надо было что-то еще говорить матери, но она никак не могла взять себя в руки. Так часто бывает. Какой-то сбой наступает вдруг в организме от долгожданного радостного события, и все тут. И наоборот бы вроде, надо в этот момент песни петь, а вместо этого вдруг жутким спазмом горло сжимается…

— Васенька, а Петечка как? Вы здоровы? Ты в какой институт поступила? А Ольга Андреевна работает? А Петечка как учится? Руди его хочет в хороший лицей отдать…

Василиса вздохнула, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, но не получилось у нее. Получился какой-то неприличный просто звук вроде громкой икоты, и все. Словно испугавшись этого звука, Аллочка на том конце провода замолчала, перестала сыпать своими правильно-материнскими заботливыми вопросами, только проговорила тихо, будто ее успокаивая:

— Ну ладно, Васенька, ждите меня завтра. Я где-то к обеду должна уже до вас добраться, и вы мне все, все расскажете. Надо только будет быстренько оформить все документы на ваш с Петечкой выезд… До завтра, доченька! Целую…

Василиса положила трубку, закрыла лицо руками, словно решила наконец заплакать по-настоящему. Слезы почему-то сразу куда-то пропали — вот странно. Совсем больше ей и не плакалось. Она постояла так еще с минуту, а когда убрала ладони с лица, увидела стоящих в дверях их с бабушкой комнаты Сашу и Петьку, взлохмаченных со сна и испуганных, с совершенно одинаково обалдевшими лицами.

— Вась, кто звонил? Это мама звонила, да? Что она тебе сказала? Ну что ты молчишь, Вась?

— Да, Петь, это мама звонила. Сказала, что она завтра приедет… За нами…

Петька замолчал вдруг. Стоял, застыв, будто маленькое изваяние в детской фланелевой пижамке, из которой давно уже вырос, смотрел куда-то сквозь Василису огромными зелеными материнскими глазами. Потом резко развернулся и выбежал из комнаты, с размаху упал на свой диван и зарылся с головой в одеяло, и замер там, скрючившись маленьким худым калачиком. Василиса подошла к нему тихо, положила ладонь поверх одеяла на спину, проговорила жалостливо:

— Ну, Петь… Ну, чего ты… Обижался на нее, да? Ты не обижайся, Петь… Она ведь за нами сюда едет… Говорит, что заберет нас туда… Она же наша мама все-таки… Ну прости ее, Петь!

— А бабушка как? — вдруг, откинув одеяло и сев лицом к ней, резко и ехидно спросил Петька. — Бабушку она тоже туда заберет, да?

— Ну, Петь, мама же не знает ничего про бабушку-то… Вот приедет, и сама все увидит… Не сердись на нее, не надо. Глупо это. Мы же все равно с тобой ее очень любим, правда? Чего теперь будем сами себе врать да обижаться? Ты же хочешь жить с мамой, я знаю…

— А ты?

— А что я? И я тоже хочу, конечно! Только мне пока бабушку нельзя оставлять. По крайней мере, пока она ходить не начнет…

— Васенька, и ничего такого ты и не думай даже! — прозвучал вдруг громко и возмущенно голос Ольги Андреевны из ее комнаты. — Я ничего такого от тебя просто даже слышать не хочу! Вы оба поедете жить к матери! Я и без вас тут справлюсь, я скоро ходить начну! А вам здесь нельзя оставаться, погибнете вы тут в нашей бедности-безысходности! И чтобы никаких таких разговоров я больше от вас не слышала! Нельзя вам такой шанс упускать…

— Бабушка! Ну что ты говоришь такое, в самом деле… Ну как, как ты справишься-то?

— Да то и говорю! И справлюсь! Я уже даже знаю, как… Иди лучше, помоги мне в кресло перебраться…

Саша, так и продолжая стоять в дверном проеме между комнатами, только вертел головой растерянно, оборачиваясь то на голос Ольги Андреевны, то на Василисин. Она прошла мимо него в бабушкину комнату, мягко тронув за плечо и улыбнувшись будто виновато — видишь, мол, какие у нас тут катаклизмы происходят… Он кивнул ей понимающе и понуро поплелся к себе, ошарашенный этой утренней новостью. Ему и в голову такое не приходило, что Василиса может вот так взять и запросто исчезнуть из его жизни. Потому что не может она исчезнуть. Потому что это будет просто катастрофа какая-то…

— Бабушка, а куда мама тебя сходить-то просила? — потихоньку приходя в себя, даже чуть насмешливо спросила Василиса.

— Ой, и не говори, Васенька! — в тон ей, улыбаясь беззлобно, ответила Ольга Андреевна. — Сходите, говорит, быстренько к нотариусу, надо там документы какие-то формальные на выезд детей оформить. Прямо, говорит, сегодня же и сходите… У меня аж чуть трубка из руки не выпала от такой неожиданности. Давно уже в свой адрес такой просьбы не слышала — сходить куда-то, да еще и быстренько… Мне даже и понравилось, и весело стало как-то!

— Ну, значит, скоро действительно ходить будешь! — рассмеялась Василиса. — Ну-ка, пошевели еще ступней, я посмотрю…

— Конечно, буду! Я теперь уже и сама поверила. А ехать вам с Петечкой и в самом деле к матери надо. Ну что вам здесь? Даже образования полноценного получить не удастся, не говоря уж о достойной какой жизни. И мне будет спокойнее, если у вас все устроится!

— Ты знаешь, бабушка, мама сказала, что ее муж решил меня в Сорбонну учиться отправить…

— Да ты что! Ну, вот видишь! Ты же столько мечтала! Нет, нет, непременно поезжай! А мой вопрос мы как-нибудь решим, не волнуйся. Не бывает положений совсем уж безвыходных.

— Но, бабушка…

— И не спорь со мной, Василиса! Вот скажи, я хоть когда-нибудь в последнее время настаивала на своем так решительно?

— Нет…

— Так могу я хоть раз на своем настоять? Ты позволишь мне это сделать один раз хотя бы?

— Позволю. Только давай сначала доживем до завтра. А сегодня я просто решительно настаиваю на завтраке! Так есть захотела от всех этих стрессов неожиданных… У нас молоко есть? Кофе с молоком хочу! И с сахаром! И с мягкой булочкой!

— Да где же мы с утра возьмем с тобой эти самые булочки? Ты что?

— А Сашу попросим в магазин сходить! Са-а-а-ш! — тут же крикнула она звонко, выглянув из комнаты в коридор.

— Да пошел уже, не ори… Ты так громко, на весь свет возвещаешь о своих желаниях, что только глухой тебя не услышит…

Саша, улыбаясь, стоял в коридоре, разглядывал свою изодранную куртку. Потом повернулся к ней, весело развел руками:

— Ну, до булочной я, допустим, и в свитере добегу. А потом придется вам, мадемуазель уважаемая Василиса, сопровождать меня в походах по магазинам, будем мне новую куртку покупать. Я в нынешней моде абсолютно ничего не понимаю. Так что выручай давай…

— Да без проблем! Я даже с удовольствием! Ты знаешь, сто лет не ходила по магазинам…

А потом они все дружно завтракали принесенными Сашей теплыми с хрустящей корочкой булочками с маслом и запивали их кофе с молоком — казалось бы, что и особенного в этом их совместном завтраке… Но после всех случившихся в доме событий, коснувшихся каждого из них по-своему больно и счастливо, завтрак этот совместный приобретал особенный какой-то смысл, будто связывал и одновременно разъединял их навеки — никто же толком не знал, что будет, что решится завтра… Об утреннем Аллином звонке они, словно сговорившись, вслух и не помянули ни разу. И даже Петька был непривычно грустен и молчалив, но булочек с маслом при этом умял довольно-таки приличное количество — выздоравливающий его организм требовал основательных, настоящих калорий, а не каких-нибудь там морковных да овсяных прелестей. Ольга же Андреевна, наоборот, бодренько улыбалась и строила планы на будущую свою ходячую жизнь: первым делом она, например, как только встанет на ноги, сразу же пойдет в оперу. Вообще, как Ольга Андреевна говаривала раньше, она всю жизнь чувствовала себя прекрасно только в трех местах — в церкви, в опере и в лесу. Только там душа ее отдыхала всегда, только там дух свободу праздновал. Но к опере, надо признать справедливо, она питала особенную, болезненную страсть и очень огорчалась тем обстоятельством, что так и не смогла заразить этой страстью внуков — их в оперный театр никаким калачом было не заманить…

— Так что вы, дорогие мои, обо мне совершенно можете не волноваться — я всегда найду для себя занятие в старости, — закончила она рассказ о своих планах-мечтаниях неожиданной фразой.

— Ага, понятно… — уныло усмехнувшись, поднял на нее глаза Петька. — Будешь на сцене арию Татьяны Лариной петь. Я вас люблю, чего же б-о-о-ле…

Василиса прыснула и подавилась кофе совершенно неприлично, и закашлялась сильно, а Саша так же неприлично принялся колотить ее по спине. В общем, завтрак получился как завтрак. И веселый, и грустный одновременно, как и все происходящие с ними в последние дни события…

По случаю выхода в свет Василиса решила приодеться. Долго стояла перед открытыми дверцами шкафа, перебирая свои оставшиеся от прошлой жизни наряды, и ни на что не могла решиться. Все было каким-то смешным, голубым да розовым, легкомысленным-бессмыссленным… Юбочки, джинсики-капри, курточки какие-то — все, все из прошлой, далекой уже жизни. Господи, неужели она когда-то это носила… Наконец в руки попалась довольно приличного вида светло-серая замшевая утепленная куртка, и она напялила ее на себя радостно. А подойдя к зеркалу, обнаружила вдруг, как некрасиво из элегантных замшевых рукавов торчат ее огрубевшие, красные от резиновых перчаток и горячей воды руки. Как клешни. Да и рукава у куртки не были раньше такими короткими, и в плечах она ей, помнится, такой узкой не была… Выросла она за эти два года, что ли? Хорошо, хоть пуговицы свободно застегнулись. Но видок все равно еще тот. Как с чужого плеча… Она захватила пальцами рукава куртки и вся встряхнулась-поежилась, безуспешно пытаясь вжиться в забытую модную одежку. Потом махнула отчаянно на себя рукой в зеркало и отошла от него, и закрыла сердито по пути дверцы шкафа — вот еще, будет она тут стиль с модерном разводить… Что за нежности при нашей бедности…

И тем не менее, идя с Сашей по улице, она чувствовала себя совсем, совсем неприютно, и все время тянула, как ей казалось, незаметно, рукава вниз, сжимая их пальцами, и ежилась, и горбилась, и странно как-то кособочилась вся. Саша, заметив эти ее страдания, остановился и, развернув ее к себе, решительно закатал рукава куртки вверх, до самого локтя почти, и поддал слегка по спине, и с силой развернул плечи назад. Все это он проделал так быстро и уверенно, что Василиса тут же и успокоилась, и пошла себе рядом резво, посматривая легкомысленно по сторонам. Куртку Саше они купили в первом попавшемся на пути магазине, на этом их запланированный шопинг и закончился. Саша попытался было затащить Василису в дамский отдел, но, увидев ее испуганные глаза и вспомнив про давешний спор, тут же и отказался от этой затеи. И они пошли гулять — бродить просто так по осенним городским бульварам, и молчать, и переглядываться, и это было замечательно…

А Ольга Андреевна тоже зря драгоценного времени решила не терять, и как только за Василисой и Сашей захлопнулась дверь, схватилась за телефонную трубку и набрала Любочкин номер. По памяти набрала, ни в какие записные книжки не заглядывая. Удивилась даже. Наверное, память наша каким-то особенным образом умеет сохранять в себе телефонные номера из давнего и хорошего прошлого, те именно номера, которые набирались раньше с легким и веселым сердцем, и при случае тут же услужливо подсовывает их нам в целости и сохранности…

— Да! — ответила ей трубка веселым и молодым Любочкиным голоском. Вот тоже странная такая особенность — годы уходят, делая людей старыми и некрасивыми, а голоса их никак меняться не хотят…

— Любочка, здравствуй, это Оля…

— Олечка! Ну как ты? Я только утром о тебе вспоминала! А ты вот вдруг сама и звонишь… У вас там все в порядке? Помощь моя нужна? Помнишь, как мы с тобой договаривались? Как только понадобится моя помощь, ты мне сразу, прямо тут же звонишь!

— Ну что ж, Любочка… Вот и звоню…

— А что такое? — встревожилась на том конце провода Любочка, — Случилось что? С детьми что-то, да?

— Ой, Любочка, тут у нас такое, такое… Да все, все хорошо, ты не волнуйся только! А помощь твоя действительно мне очень нужна! Понимаешь, мне надо обязательно Василису с Петечкой к матери в Германию от себя спровадить…

И Ольга Андреевна, волнуясь и проглатывая концы слов, взахлеб начала выкладывать бывшей подруге хорошие свои новости: и про динамику свою долгожданную, и про приезд невестки своей Аллочки, которая — кто бы мог подумать! — не только рассказала немецкому мужу о наличии у нее двоих детей, но и уговорила его заняться их судьбой, то есть устроить эту их судьбу как можно более благополучно.

— Ой, как это замечательно, Олечка! — радовалась ее новостям Люба. — Как я за тебя рада! И за внуков твоих рада! Вот уж воистину, радость одна не приходит, как и беда тоже…

— Только вот за Василису я беспокоюсь, знаешь, — вздохнула тревожно Ольга Андреевна. — Она у нас девушка строптивая, с характером… Говорит, не поеду никуда, пока тебя на ноги не поставлю…

— Ну что ж, хорошая у тебя внучка, значит! Да ничего, мы ее уговорим. Когда, говоришь, Аллочка твоя приезжает?

— Завтра…

— Ну, а я сегодня приеду! Олечка, ты только не волнуйся, я обязательно с ней поговорю. Я постараюсь убедить ее, что она может вполне оставить тебя на мое попечение, и что мне это даже в радость будет. Так я приеду, Олечка?

— Приезжай, Любочка…

И Любочка действительно скоро приехала. И ждала Василису весь день, и весь вечер, да так и не дождалась. И Ольга Андреевна недоумевала — что же это, куда ж это они с Сашей подевались? И сколько же можно времени по магазинам ходить в поисках мужской куртки? Какой же Саша оказался строптивец в выборе одежды, однако… Так и пришлось им отложить разговор с Василисой на завтра. Но обе они твердо для себя решили — не отступятся от девчонки ни за что и спровадят-таки ее навстречу своему счастью…

Они гуляли уже довольно давно, но если бы кто еще догадался напомнить им, что на свете существует такое понятие, как время… И октябрьский день, как дорогой им подарок, выдался неожиданно теплым, сухим и солнечным, словно приглашал эту странную пару в свои объятия, приветливо и мудро им улыбался да игриво кидал под ноги золото листьев — нате, любуйтесь, наслаждайтесь, все равно ж пропадать этому добру с наступлением скорых уже холодов…

Наверное, только один такой день выпадает за целую осень, прозрачный, чистый и теплый, когда в воздухе так гармонично сочетаются эти запахи и цвета; когда по засыпанному листьями бульвару разливается тончайший аромат дыма от далекого костра, когда солнце светит не ярко, до рези в глазах, а снисходительно и ласково, и игриво-добродушно серебрит прозрачный воздух осенними паутинками, когда небо кажется таким близким, словно разрешает дотянуться до себя рукой, если захочешь. И душа твоя поет спокойную и счастливую песню, и говорить ничего не надо, чтобы не перебить да не испортить ее, не дай бог… И опять Саша поймал себя на мысли — это в который уже раз! — как в привычную его внутреннюю музыку совместного, слитого с природой бытия-праздника вплетается незнакомое ранее созвучие, странная такая нотка, своеобразная и звонкая, требующая выхода внутренней этой музыки в свет, в жизнь, к людям. Появилось даже ощущение, будто он долго, очень долго находится в некоем отпуске от постоянной своей потребности улетать-проваливаться куда-то в поисках сюжетов и красиво цепляющихся друг за друга слов и предложений, и жадно впитывает в себя огромными порциями реальную, трудную, — земную, в общем, жизнь, и будто это и не плохо совсем, а наоборот, очень даже хорошо и правильно…

20

И Марина в этот момент испытывала такое же реальное и земное чувство — чувство жалости к побитому, разукрашенному Сашиной рукой до сливовых синяков Сергунчику. Сидела напротив за покрытым белоснежной скатертью столиком, слушала его рассказ о высоком здоровенном ухажере проклятой Коняшки, ворвавшемся неожиданно в моечную и ни с того ни с сего на него, бедного Сергунчика, накинувшемся. Вид у него был действительно этой Марининой жалости вполне даже достойным: под обоими глазами, расплылись практически симметрично-правильно два внушительных кровоподтека, вдобавок на лбу и на щеке еще красовались трогательные крестики из белых полосочек лейкопластыря. Сергунчик эмоционально взмахивал ручками и громко возмущался такой вот человеческой неблагодарностью: он эту Коняшку, можно сказать, пригрел-пожалел за ее убогую некрасивость, на работу взял, даже денег ей предлагал в помощь, следуя просьбе уважаемой мадам Марины, и вот она, черная неблагодарность Коняшкина — и где она только хахаля такого здоровенного себе отыскала… О действиях своих игриво-шаловливых ручонок по отношению к этой самой Коняшке Сергунчик, конечно же, благоразумно промолчал — зачем ему выглядеть в таком некультурно-плебейском свете перед этой красивой и умной блондинкой, почти что английской леди. Она ж вон и чашечку с кофе как красивенько ко рту подносит, оттопырив мизинчик… Она ему так нравилась, Мариночка эта…

Марина слушала быстрый лепет Сергунчика и молчала загадочно. И удивлялась безмерно. Надо же, Саша — и вдруг подрался… По ее о нем представлению, такого необыкновенного события просто в принципе не могло случиться. Он, Саша Варягин, молчаливый пентюх с вечно затянутыми пленкой равнодушия глазами, — и вдруг подрался? Этого просто не может быть, и все. Потому что она, Марина, очень хорошо знает мужскую эту породу, потому что не могла, ну просто не могла она так ошибиться… Потому что таким, как Саша, неповоротливо-простодушным лентяям только хорошая плетка нужна в виде жены-спасительницы — пронырливой да по жизни неугомонной женщины. Даже Сергунчик казался ей в этом смысле мужиком более сложным — по крайней мере, человек вовсю к чему-то стремится, шевелится, кафе вон свое открыл… Надо попридержать его около себя на всякий случай — вдруг так и не удастся выцарапать из чужих рук своего квартирно-устроенного, равнодушно-покладистого, своего удобного такого Сашу. Хотя в удобствах его этих и приходится теперь очень, очень даже сомневаться — Сергунчиков побитый и жалкий вид говорил сам за себя…

— Ведь я же, Мариночка, и в самом деле денег ей хотел дать, триста долларов предлагал, как вы меня об этом и просили… — продолжал жаловаться на Василисину неблагодарность Сергунчик. — А она не взяла…

— Не взяла? Почему? — удивленно приподняла красиво оформленные брови Марина.

— Не знаю…

И снова она ничего не понимала. Как это — не взять, можно сказать, с неба свалившиеся деньги? Просто так свалившиеся, ни за что, в общем… Не бывает так. Не должно быть так. Странные какие люди… Нет, ничего она сегодня не понимала, решительно ничего. Марина даже вздрогнула немного внутри, испугавшись этого своего непонимания, и помрачнела безмятежно-уверенным красивым своим лицом. И, видимо, сильно помрачнела, потому как Сергунчик, наклонившись над столом и заглянув ей в глаза, спросил очень даже участливо:

— Мариночка, у вас что, тоже неприятности какие, да? Я вижу, вы чем-то расстроены…

— Да, Сергей Сергеич, и у меня тоже неприятности, — медленно покачала она головой и быстренько перестроилась внутри себя на деловой лад, потому что такое искреннее проявление человеческого, а главное, мужского участия, она по опыту знала, просто грех было для себя не использовать. Человек, мужчина точнее, в этом участии раскрывается весь, как цветок, вот тут и надо не пропустить момент, тут и надо врезать хороший хук левой, чтобы вышибить его из состояния здравой рассудительности надолго… Она поднесла кокетливо к губам чашечку с кофе, выдерживая нужную для момента паузу, чтобы не длинную и не короткую, чтобы в самый раз, и затаилась…

— А я могу чем-нибудь вам помочь, Мариночка?

— Да что вы, Сергей Сергеич… Чем вы мне таким можете помочь…

— Ну все же?

Марина элегантно поставила чашечку обратно на блюдце и, приподняв красиво бровь, задумчиво взглянула в глаза Сергунчику, словно решала про себя, стоит ли доверять этому человеку свою проблему. Опять-таки выдержав достойно нужную паузу и тихо вздохнув, произнесла:

— Да вот, знаете ли… Может случиться так, что скоро мне жить будет просто негде…

— Как это — негде?

— Ну, понимаете, я сейчас снимаю хорошую квартиру, но может статься так, что придется ее освобождать. Прямо ума не приложу, что делать! Надо новую искать, а у меня как раз с деньгами трудности…

— Мариночка, если бы вы только позволили мне о вас позаботиться! Я бы на все ради вас… Я бы и квартиру нашел, и оплачивал бы ее… Да ради такой женщины…

Марина, скромно потупив взор и улыбнувшись благодарно и загадочно, только махнула на него ручкой:

— Ой, ну что вы, Сергей Сергеич… Я не могу принять от вас такой помощи… Нет, нет и нет, что вы…

Сергунчик сник и замолчал грустно, и дотронулся осторожно, с досадой будто до пластыревого крестика на щеке — проклятая Коняшка вместе со своим хахалем виноваты были в этом женском ему отказе. А что, вон как разукрасили, что и смотреть на него теперь красавице-Мариночке неприятно. Не понимал бедный Сергунчик, что грустит совершенно зря — вовсе и не собиралась Марина упускать из виду этот вариант, который назывался «на всякий пожарный». Чего это ради она будет разбрасываться так просто, за здорово живешь, хорошим к ней отношением? В борьбе за выживание в этом городе все средства хороши, и в хозяйстве все может сгодиться…

— Хотя спасибо вам, конечно, за ваше предложение, Сергей Сергеич! Если мне будет трудно, я к вам сразу обращусь за помощью. Я поняла — вы настоящий мужчина и настоящий, преданный друг. А я, как вы уже поняли, умею быть благодарной…

Последнюю свою фразу Марина произнесла совсем уж зазывно-интригующе, решив, что лишней она в данной ситуации вовсе не будет — пусть этот толстячок поглубже заглотит свою наживку. Хотя, судя по виду, он и так ею вот-вот подавится — вон как встрепенулся в ожидании мужского своего охотничьего счастья. Теперь ей надо встать и уйти быстренько с глаз подальше. Мужское охотничье счастье — оно ж должно быть этаким ускользающим, летяще-мимолетным, как убегающая от мушки цель…

Взглянув на часы, она в кокетливом ужасе округлила глаза и резвенько соскочила со стула, и, пробормотав торопливо о каких-то важных своих делах, быстро пошла к выходу, чувствуя спиной восхищенно-плотоядный его взгляд, выразительно обрамленный багрово светящимися синяками-фонариками Сашиной работы. А выйдя из кафе, решительно направилась через улицу к знакомой уже арке, потом через старый двор, потом так же решительно распахнула разбитую дверь подъезда и легким подпрыгивающим шагом поднялась по лестнице…

Дверь ей открыла незнакомая совсем тетка, которая, по всей видимости, нагостилась уже и уходить собралась — стояла в прихожей в пальто старенькое одетая и улыбалась ей доброжелательно. Марина, сразу оценив добрую и приветливую эту ее улыбку, вдруг распознала в ней внутренним острым чутьем любимого своего клиента, того самого, интеллигентно-безропотного, который никогда не спорит да не занудствует и сразу со всем соглашается, и покупает ее товар с той лишь целью, чтобы человека зря не обидеть. И тут же сделала стойку. То есть улыбнулась этой женщине так, будто знала ее уже сто лет, и заглянула в глаза свойски-дружески. Страсть как любила она таких вот теток…

— Ой, здравствуйте! А вы что, разве уже ходите? Как жаль…

— Да, ухожу, деточка, — расплылась ей навстречу в ответной улыбке тетка. — И так уже загостилась, домой пора…

— Ой, как жаль… У вас такое приятное лицо, знаете! Вот сразу, сразу к себе располагает! Очень, очень красивое, зрелое женское лицо. Вот если еще за ним чуть-чуть, совсем немного поухаживать… И необязательно дорогой косметикой! Знаете, есть такая косметика для пожилых женщин…

— Мариночка! Стоп! Прекратите! — грозно и весело проговорила-пропела из кухни Ольга Андреевна. — Чего вы там в мою приятельницу вцепились? Любочка, не слушай ее! Это не ваш случай, Мариночка, поверьте мне! Проводите лучше Любовь Ивановну и идите сюда, к нам… Мы вам лучше новости свои сногсшибательные расскажем, Мариночка!

Новости у них и в самом деле были сногсшибательные — и так счастливо и вовремя случившаяся Ольги Андреевны динамика, и утренний звонок их заграничной матери и невестки, и ожидаемый ее завтра приезд… Марина даже вздохнула про себя с облегчением — ну наконец-то, свершилось, все-таки…

— А она что, насовсем приезжает, да, Ольга Андреевна? Ее что, муж немецкий выгнал, да?

— Да что вы, Мариночка! Нет, нет и еще раз нет! — взволнованно замахала руками Ольга Андреевна. — Все как раз даже наоборот! Наша Аллочка не выдержала мук совести и во всем призналась своему мужу! Рассказала ему все честно, что у нее тут двое детей осталось, и он предложил ей немедленно их забрать к ним…

— Ух ты! Сама рассказала, значит! — не удержавшись от сарказма, произнесла возмущенно-восторженно Марина. — Надо же, смелая какая!

— Ой, да я и сама удивляюсь, Мариночка! Это так на нее не похоже, знаете… И тем не менее…

— Ну да, ну да, бывает… — согласно закивала Марина. — И что? Она приедет и заберет к себе Василису с Петечкой?

— Да, Мариночка, да! И я очень рада этому обстоятельству! По крайней мере, моим внукам светит хоть какое-то будущее…

— А вы как же? Как вы-то тут одна останетесь?

— А я не останусь одна! Со мной Любочка пока побудет, подруга моя давняя. Это как раз ее вы сейчас охмурить пытались… Да я же скоро ходить уже начну! Лерочка Сергеевна говорит, еще месяца два-три…

— А она их точно заберет, невестка ваша? Не обманет? Вы уверены? — настырно наступала на нее Марина. — И Василиса согласна?

— Ну да, наверное… А почему вы так с пристрастием об этом спрашиваете, Мариночка?

— Ну а как же, Ольга Андреевна, без пристрастия-то! Я ж тоже вроде во всем этом лицо заинтересованное…

— Это как?

— А так! Приедет ваша невестка и увезет дочку свою восвояси, в счастье свое немецкое. И Сашечке моему, стало быть, нечего больше у вас тут делать… Горе будет у Сашечки-то моего… — со свойственной ей нагловатой простодушностью заявила Марина и улыбнулась хитро и радостно. — А тут и я появлюсь, и пожалею, и обласкаю…

— Погодите, погодите, Мариночка… Что-то я ничего не понимаю, — закрутила головой Ольга Андреевна. — А Василиса-то тут при чем?

— Ну как же при чем, Ольга Андреевна? Вы что, сами не видите, при чем?

— Нет…

— Да господи… Да любовь же у них образовалась! Неужели вы не заметили ничего?

— Нет… Да что вы такое говорите, Мариночка! Какая такая любовь?

— Да вот такая вот! Любовь!

Марина встала перед ее креслом, по-бабьи уперев руки в бока, смотрела сверху вниз надменно, будто обвиняла в чем. А может, и в самом деле обвиняла — не углядела, мол, бабка за внучкой, вот и получай теперь…

— А вы не ошибаетесь, Мариночка?

— Нет, не ошибаюсь! Мне ли в этом ошибаться, если моего мужика прямо из-под носа увели…

— Значит, вот оно как обернулось… Любовь, значит… Надо же… Расцвел-таки прерий душистых цветок… — медленно проговорила Ольга Андреевна, глядя куда-то мимо стоящей перед ней грациозным столбиком Марины и улыбаясь грустно.

— Что? Какой такой цветок? Вы это о чем сейчас, не поняла?

— Что? — словно очнулась вмиг Ольга Андреевна, с удивлением глядя на Марину. — А, это я так, Мариночка. Это я о своем, вы не обращайте внимания…

Марина вздохнула тяжело и закатила глаза к потолку, и опустила безвольно плечи — господи, ну что с них возьмешь… Блаженные они все в этой квартире, что ли? Вот и Ольга Андреевна вдруг заговариваться начала — про цветы да прерии какие-то чушь понесла… И Сашечку не зря, видно, именно к ним сюда судьба притянула — не мог таки у более приличных людей комнату себе снять… Еще раз вздохнув, она произнесла обреченно:

— Ольга Андреевна, а можно мне завтра-то прийти? Так хочется на эту вашу невестку глянуть…

— А? Да, да, конечно, приходите, Мариночка, если вам так хочется…

21

…А потом они обедали в кафе. Василиса выпила целый бокал сухого красного вина и враз охмелела. Монгольские глаза ее раскрылись, сияли теплым и влажным серо-зеленым светом, смуглое лицо порозовело и будто потеряло хмурую свою твердокаменность — девчонка и девчонка малолетняя сидела напротив взрослого своего кавалера, а никакая вовсе не коняшка-судомойка с кучей жизненных проблем за плечами. Она уплела со своей тарелки вмиг огромную отбивную и со скромным вожделением поглядывала уже и на Сашину, пока он не подозвал официантку и не заказал для нее еще одну. И вообще вела себя как девочка-семиклассница, навравшая про свой возраст и впервые оказавшаяся на свидании совершенно по-взрослому, с ужином в кафе и настоящим взрослым мужчиной напротив, разглядывающим ее с определенным уже интересом. А когда Саша сказал ей об этом — рассмеялась звонко, откинув голову назад. И подумала — не так уж он в этом и не прав…

Отец почему-то не любил ходить по ресторанам, и ее с собой не водил, он был вообще домашний больше человек. Нет, на заморских курортах они обедали и в кафе, и ресторанах всяческих замечательных, конечно, но это было не то, совсем не то. Была там и еда вкусная, и красота роскошно-неописуемая, но все равно не то. Или она не помнит просто, или старается изо всех сил не помнить… Отчего-то ей было очень хорошо именно здесь, в этом самом заурядном кафе, сидеть и лопать самые заурядные, но такие замечательно-вкусные отбивные, и пить красное сухое вино, и без конца смотреть в глаза мужчины напротив, и пропадать в них бездумно и радостно…

— А когда она приедет за вами, Василиса? — спросил вдруг Саша, нарушив долгое их молчание.

— Кто? — опешила от его вопроса Василиса, словно с размаху ударившись о землю.

— Мама ваша, кто…

— А, ну да… Завтра приедет. Ой, неужели уже завтра?

Она моргнула и замолчала испуганно, и смотрела на него озадаченно, словно требовала ответа на свой вопрос. А потом вдруг и сама спросила так же неожиданно:

— Саш, а тебе в издательство за ответом когда надо идти?

— Тоже завтра…

Теперь он смотрел на нее так же испуганно и озадаченно, и они снова замолчали надолго, но совсем уже по-другому. Молчание это не было больше легким и радостным, оно настоятельно требовало какого-то выхода, решения какого-то, как требовало своего разрешения и возникшее между ними чувство, обыкновенное земное чувство притяжения земного мужчины к земной женщине. Такова уж матушка-природа, и ничего с этим не поделаешь…

— Василиса, не уезжай… — тихо проговорил вскоре Саша. — Ты ведь не уедешь от меня, Василиса? Я понимаю, что не вправе и просить даже тебя об этом, но все же, не уезжай. Ты ведь не уедешь, да?

— Я не знаю, Саш… Я, правда, правда, ничего не знаю. Я запуталась, наверное, или устала очень, или ослабела-растерялась за последние эти дни… Не спрашивай меня пока об этом, пожалуйста!

— Хорошо, я не буду. Только ты знай, Василиса, я люблю тебя. Очень. Я и жить больше без тебя не смогу. Странное такое чувство, знаешь… Будто выпал я из своего мира и в твой мир влетел с размаху, и не адаптировался еще в нем как следует, а ты меня уже бросаешь…

— Да я не бросаю, что ты! — отчаянно прошептала Василиса и закрыла лицо руками. — Как же я могу тебя бросить, я и сама…

Она хотела сказать, что тоже любит его, очень любит, да вместо этого вдруг расплакалась, расквасилась вниз уголками губ и задрожала лицом. Но он понял, что она хотела ему сказать, и улыбнулся счастливо, и закрыл на секунду глаза. Нет, он ее никуда теперь не отпустит. Пусть он будет эгоистом самым страшным на свете, но не отпустит. Он пропадет без нее. Не способен он ни на какую такую самоотдачу. Подумалось ему в этот миг почему-то — как же все идет сейчас не по сюжетам его книг, в которых любовь и определяется именно дурацкой этой самоотдачей, в которых благородные герои отказываются от своей любви во имя счастья другого… Господи, глупости-то какие. Не бывает такого счастья — счастья разлуки. Как же он раньше этого не понимал? Это же так ясно — любящие друг друга люди должны быть вместе, и отвечать за посланный им подарок судьбы тоже должны вместе, несмотря ни на какие искушения возможного благополучия. Может, он и не прав, конечно. А только девушку эту он не может, ну никак не может вдруг взять и потерять…

— Не плачь, тебе не идет, — весело произнес он, решительно отрывая ее руки от лица. — Не плачь. Лучше выходи за меня замуж. Иначе я приеду в твою Германию и побью там всех. Ты же знаешь, я могу…

— Да уж… — засмеялась сквозь слезы Василиса. — Это уж точно — побьешь… Только ехать тебе придется и не в Германию вовсе, а во Францию. Мамин муж решил меня в Сорбонну учиться отправить…

— Да какая мне разница. Побью тогда всю Сорбонну…

И, посерьезнев, решительно добавил:

— А наше образование, между прочим, и не хуже французского! Может, и лучше даже! Подумаешь, Сорбонна…

Василиса всхлипнула протяжно и замолчала. Сидела, потупившись и водя вилкой по скатерти. И была очень счастлива в этот момент, несмотря на пролитые только что слезы, несмотря на упорное свое молчание и несмотря даже на то, что до сих пор так и не поняла, что ей надо делать…

А потом они долго еще гуляли по тем же самым бульварам, взявшись за руки, и вместе слушали тихий шелест осени, и молчали, и говорили о пустяках всяческих, и улыбались друг другу совершенно глупо, и целовались отчаянно, будто в первый и последний раз в жизни, и у обоих подгибались коленки, и задыхались они в кружении поднятых ветром листьев — так растущая в них любовь требовала своего природного законного продолжения, потому как была земной, горячей и самой обыкновенной, а не какой-нибудь там книжной, созревшей в голове писателя-фантазера и оттого придуманной правильно и красиво. Хотя чего уж там говорить, и книжная любовь, удачно преподнесенная, нас порой развлекает…

К ночи похолодало. Сильный северный ветер дул в спину, забирался под рукава курток и нес в себе запах грядущего скорого снега. Закончился светлый октябрьский день, словно на них рассердившись — хватит уже гулять, и нечего тут мерзнуть, и идите уже себе домой, несчастные мои и счастливые влюбленные… Они и пошли. Тихо провернули ключ в дверях, тихо вошли в темную прихожую, тихо остановились у двери Сашиной комнаты. Василиса, взглянув коротко ему в глаза, решительно открыла дверь и шагнула в нее первой, ведя его за собой за руку. Она так решила. Имела право в конце концов. Она ведь так и не произнесла еще вслух, что тоже любит его. Очень…

22

Петька не спал эту ночь совсем. Детская его обида на мать и счастливое предвкушение радости от скорого ее приезда вылились вдруг в неожиданную мужицкую к ней снисходительность — так за одну ночь, бывает, и происходит взросление человека, и юные обиды плавно перетекают во взрослые совсем переживания, и приходят потом очень быстро и легко любовь да прощение этим переживаниям на замену: ну, и уехала, и бросила, и что здесь такого, подумаешь… Ну, приезжает вот теперь — что с нее, с женщины, возьмешь… Когда окно его комнаты только чуть посерело и размылось слабым утренним светом, он встал, тихо умылся, причесал перед зеркалом свои светящиеся, как у матери, рыжим влажным золотом кудри, надел свою самую нарядную, самую белую рубаху и сел у кухонного окна — ждать. Лицо его было бледным, торжественным и грустным, как у юного дуэлянта-гусара, готовящегося встретить в этот утренний час пролетку с друзьями-секундантами; вокруг красивых материнских глаз залегли темными провалами серо-коричневые круги — следы детской его бессонницы да послеболезненной еще слабости, да подросткового, может, малокровия. Старый двор за окном был совсем в этот час неприютен и даже суров: серый октябрьский рассвет вливался в него нехотя сверху, цепляясь за шершавые стены домов и будто вздрагивая от отвращения, и не верилось даже, что скоро будет день, и будет настоящий свет, пусть осенний и не яркий, но все же свет…

А потом на кухню заглянула вся растрепанная Василиса, посмотрела на него удивленно-понимающе и ничего не сказала. И Петька ей ничего не сказал. Даже про то, что видел перед рассветом, как она, скрипнув дверьми Сашиной комнаты и присев испуганно, прокралась на цыпочках мимо него в бабушкину комнату, прикусив язык от усердия, и лицо у нее при этом было такое красивое и будто озорное…

А еще позже заглянул на кухню и Саша и подмигнул ему дружески. А потом они, Саша с Василисой, сели завтракать, и его заставляли да уговаривали тоже всячески, но он отказался — от окна боялся отойти. Заявил торжественно, что просто не хочет он завтракать. Василиса даже кофе поперхнулась от такого странного его заявления. Еще бы — он, ее проглот-братец, и от вкусной еды вдруг отказывается. Поперхнешься тут… И еще — они странно как-то молчали, Василиса с Сашей. Смотрели друг на друга, не отрываясь, и молчали. И хорошо, и будто тревожно как-то…

Вообще он в это утро по-особенному все чувствовал. Не головой, а кожей будто. И странное это их молчание тоже вдруг ощутил, как живое что-то. Как теплый летний дождь, которого почему-то все боятся и сломя голову несутся в любое укрытие. Чего его, скажите, бояться-то? Он же теплый! И ласковый, и мокрый, и живой…

Позавтракав, Саша решительно поднялся со своего стула и спросил тихо, одновременно ласково-тревожно Василисе улыбнувшись:

— Ну, я пошел?

— Иди… — таким же тихим эхом ответила она ему и тоже поднялась из-за стола. И пошла провожать его в прихожую. Закрыв за ним дверь, постояла зачем-то около нее, сложив перед губами ладони закрытым таким ковшичком, и что-то быстро проговорила-прошептала туда, в этот ковшичек, будто молитву какую короткую. Вернувшись на кухню к Петьке, сунула ему в руки чуть не силой стакан с горячим молоком и тоже села у окна — ждать. И непонятно ей самой было, кого она в это утро будет ждать больше — мать, летящую к ним из далекого города Нюрнберга, или Сашу, ушедшего в поход по своим издательствам…

А октябрьское позднее утро к этому времени уже вступило в свои городские права, и капризничало визгом автомобильных сирен за дворовой аркой, и светило бледным холодным солнцем, и кружило ветром опавшую тополиную листву на асфальте. Вот похмельная дворничиха тетя Шура в китайской сине-грязной пихоре вышла из своего подъезда с метлой, посмотрела задумчиво на эти кружащиеся под ногами листья да и мести их передумала — чего зря свои бедные женские силы тратить, и так их ветром со двора скоро унесет-выдует. А потом зазвонил телефон — Колокольчикова своим тонким правильным голоском просила подозвать ей Петра к трубке, а потом проснулась Ольга Андреевна, и надо было помочь ей, как обычно, перебраться в самодельное кресло-каталку и отвезти сначала в ванную — умыться, а потом на кухню — завтракать. А потом еще и поговорить ей срочно приспичило…

— Васенька, скажи мне, ты влюбилась в Сашу, да? Это правда, детка? — осторожно спросила Ольга Андреевна, подняв на внучку тревожные грустные глаза.

Василиса опустила взгляд в свою чашку и ничего бабушке не ответила, только улыбнулась загадочно и пожала плечами слегка. Не хотелось ей отвечать на такой вопрос. Каким-то кощунственно-простым он ей показался, вопрос этот бабушкин…

— Васенька, я понимаю, ты не хочешь об этом говорить. Но только послушай, что я тебе скажу, детка… Знаешь, такое бывает иногда. Особенно в юности. Особенно с девушками. Им, глупым, кажется, что весь мир сосредоточен вокруг наплывшего на них радостного этого чувства, и ничто другое не имеет никакого больше значения. Хотя это совсем, совсем не так… Ты же умница у меня, Васенька! Тут главное, чтобы голова твоя в горячку не попала. И чтобы не сделала ты, не дай бог, из-за горячки этой самой главной своей жизненной ошибки…

— Я не ошибусь, бабушка, — подняв голову и заглянув ей в глаза, твердо произнесла Василиса, — ты же знаешь, у меня всегда в голове нормальная температура…

— Да уж, я вижу, какая она у тебя нормальная… — вздохнула грустно Ольга Андреевна. — Поэтому и пришла только под утро…

Василиса снова опустила глаза и улыбнулась глупо, стыдливо и блаженно, как улыбаются по утрам только очень счастливые женщины, и закрыла лицо руками, и ткнулась доверчиво головой в бабушкино плечо. Ольге Андреевне ничего больше и не оставалось, как ласково провести сухой горячей рукой по внучкиной голове…

В общем, утро шло своим обычным и размеренным, казалось бы, чередом. Но это действительно казалось только, потому что от внезапно прозвучавшего звонка в дверь они все страшно вздрогнули и переглянулись испуганно, и Василиса с Петькой на ватных ногах пошли вместе к двери, и Василиса долго, непривычно долго возилась с замком…

Вошедшая в прихожую Лерочка Сергеевна озадаченно на них уставилась — они стояли перед ней двумя соляными столбиками и смотрели, будто не узнавая.

— Ребятки, случилось что? — испуганно прижала она к груди драгоценную профессиональную свою ручку. Выглянув из-за их спин и увидев в дверях кухни Ольгу Андреевну в своем кресле, вздохнула облегченно: — У-ф-ф… Чего ж вы меня так пугаете-то? Я уж думала, с бабушкой вашей что…

— Идите, идите сюда, Лерочка Сергеевна! — позвала ее приветливо из кухни Ольга Андреевна. — Не обращайте на них никакого внимания, это они так мать свою ждут. Она сегодня за ними приедет, знаете ли…

— То есть как же — за ними? К себе заберет, что ли? Это прямо в Германию, что ли? А как же вы-то? — забросала ее любопытными вопросами Лерочка Сергеевна, входя к ней на кухню.

— Тссс… — прижала палец к губам Ольга Андреевна и зашептала торопливо: — Не надо, Лерочка Сергеевна, умоляю вас… Пусть, пусть едут! А я теперь уже и сама справлюсь. Сами же говорите — теперь у нас быстро дело в гору пойдет…

— Ну, это же еще месяца два-три…

— Ой, да подумаешь, три месяца! Я договорилась уже со своей приятельницей, она поживет у меня какое-то время. Да и жилец наш не скоро еще съедет, по всей видимости… Меня вот другое беспокоит, знаете ли. Васенька-то наша в него ведь влюбилась…

— В кого?

— Да в жильца нашего, в Сашу…

— Правда? А что, Ольга Андреевна, мне он, Саша ваш, очень даже нравится! Такой, знаете, умный и добрый… В мужиках ведь, я считаю, эти качества самые что ни на есть определяющие — ум да доброта. А все остальное — так, щедрые от природы подарки…

— Да так-то оно так, конечно… — вздохнула горестно Ольга Андреевна. — Только хочется мне, знаете ли, чтобы они жили хорошо, внуки мои… Будто я вину какую перед ними за себя чувствую, знаете… И чтобы по жизни они определились получше. А вся эта любовь — она такая вещь ненадежная… Прерий душистых цветы…

— Нет, уважаемая моя Ольга Андреевна, никакие такие не цветы, вовсе вы и не правы! — решительно перебила ее мудрая Лерочка Сергеевна. — Любовь — она ж чудеса всегда творит! Вот признаюсь вам сейчас откровенно, как на духу — я ведь ни за что тогда за вас не взялась бы, если б не увидела в семействе вашем любовь эту… Без нее, без любви-то внуковой, ни один массаж бы вам не помог, даже самый что ни на есть расчудесный!

— Ну, так то внуковой… — нерешительно произнесла Ольга Андреевна, с удивлением разглядывая свою массажистку. Никак не ожидала она от нее такой вот мудрости…

— А вы думаете, так уж часто ее теперь можно встретить, внукову эту любовь? Гораздо, гораздо реже, чем вы думаете… — грустно произнесла Лерочка Сергеевна и усмехнулась так же грустно, и помолчала выразительно. А потом тихо совсем добавила: — И слава богу, что Василисочка ваша влюбилась в такого хорошего парня! Потому что она из таких как раз, которые любить умеют! И дай ей бог…

— Что ж, может, вы и правы, дорогая моя Лерочка Сергеевна, — так же тихо вздохнула ей в ответ Ольга Андреевна. — Даже скорее всего, что правы… Только трудно ей будет, Васеньке моей, очень трудно…

— А чего вы тут так интимно шепчетесь, а? — заглянула к ним на кухню Василиса. — Лерочка Сергеевна, вы кофейку сейчас выпьете или потом?

— Потом, потом, Василисочка. Вези давай бабушку в комнату, нам с ней к делу приступить не терпится. Знаешь, когда появляется первый результат твоей работы, уже так хочется довести ее до конца…

А пришедшая через час Колокольчикова снова перепугала их дверным звонком. Так же, как и Лерочка Сергеевна, смотрела на них растерянно и моргала длинными светлыми ресницами, и таращила темно-синие свои глазищи, пока Петька не обмяк наконец и не улыбнулся ей навстречу приветливо. Галантно забрав у нее из рук первым делом толстый ранец-портфель, он помог ей раздеться и повел в свою комнату, и вскоре две светлые головки уже склонились над учебниками — Колокольчикова девушкой оказалась педантичной, строгой и старательной, и пробелов в Петькином образовании из-за болезни ну никак не могла допустить. Правда, Петька на сегодняшний день оказался учеником никчемным — ничего не слышал, не понимал и не усваивал, только смотрел совершенно тупым и размытым взглядом в тетрадный листок — бедная Колокольчикова чуть было уж и не расплакалась от безуспешности своих стараний. Хорошо, что девочкой она оказалась, при всех прочих своих достоинствах, еще и очень терпеливой…

И следующий дверной звонок так же точно прошелся электрическим током по их бедным организмам, ударив молнией по позвоночникам и сделав ноги ватными. И снова они вдвоем оказались у двери, и снова Василиса непослушными пальцами возилась долго с замком. А увидев в дверях улыбающуюся Марину, сглотнула судорожно и приказала сама себе — все, хватит, не будет она больше так волноваться, она так с ума скоро сойдет просто-напросто…

Марина резво шагнула в прихожую и быстренько зыркнула по сторонам, оценивая обстановку, хотя по лицам Петьки и Василисы сразу поняла — нет, не приехала еще их загадочная немецкая мать, и Саши тоже наверняка дома нет, ушел куда-то, по заказам своим ремонтным, скорее всего.

— Ну, чего ты так волнуешься-то? — спросила она у Василисы, расположившись на кухонном стуле и наблюдая, как та, кутаясь лихорадочно в теплый платок, застыла изваянием у окна. — На тебе прямо лица нет! Приедет ваша мать, никуда не денется! Эх, счастливая ты, завидно даже…

— Чему завидно? — обернулась к ней Василиса.

— Ну, как это чему! Как человек скоро жить будешь, в достатке да удовольствии, а не у раковины стоять в судомойках… Говорю же — счастливая ты. И все само собой у тебя появится, за просто так, и не надо тебе будет ужом изворачиваться, чтобы придуркам всяким ласковые рожи строить да изображать из себя культурно-приветливую… Эх, везет же людям…

— Так я вроде и здесь ласковых рож никому не строю… — пожала плечами Василиса и снова отвернулась к окну.

«Да уж, с твоим узкоглазым да страшненьким личиком лучше этого и не делать. Все равно ничего не выйдет», — с отчаянной завистью подумала Марина. Впрочем, зависть эта вовсе не отразилась на собственном ее личике. Потому что воспитанным было личико, жизненной в нем надобностью замуштрованным и всегда, всегда радостно-приветливым навстречу любому потенциальному клиенту. А что делать? Как им, маринам, жить еще? Как прокормиться в чужом городе, когда надо выкроить из доходов своих небогатых и себе на существование, и домой матери послать надо определенную сумму каждый божий месяц… Не пропадать же им всем там с голоду, в рабочем поселке своем, благополучно забытом благополучными людьми, живущими в этом большом городе… Каждый как умеет, так на хлеб себе и зарабатывает. И пусть эта девчонка еще спасибо судьбе своей скажет, что не надо ей этих самых ласковых рож никому строить, и пусть катится побыстрей к этой своей немецкой чертовой матери… Не была Марина злой. Просто так судьбе своей сопротивлялась. Потому что если б не сопротивлялась, то и давно бы уже исчезла да растворилась в небытии, в поселке своем мертво-рабочем, и семья бы ее несчастная вместе с ней в нем бы растворилась…

— А Саша-то, знаешь, здорово Сергунчика отметелил… — вдруг весело произнесла она в Василисину спину. — Так его разукрасил, будь здоров… С чего это он на него так накинулся, а? Не знаешь?

— Нет. Не знаю… Чаю хотите, Марина? Давайте мы с вами лучше чаю попьем, а то меня прямо знобит-колотит всю…

— А давай! — махнула рукой Марина. — Чаю так чаю. А может, чего покрепче, а? Я сбегаю… Праздник ведь все-таки — мама ваша приезжает…

— Нет, не нужно, что вы… — засмеялась весело Василиса. — Я и так со вчерашнего вечера как пьяная хожу…

Она отошла от окна и не увидела уже, как в дворовую арку напротив их дома вскоре въехало такси, как из него, торопливо и щедро рассчитавшись с водителем, выскочила очень красивая, одетая в стильное черное пальто женщина и так же торопливо пошла в сторону их подъезда и, задохнувшись то ли от спешки этой, то ли от волнения, позвонила в дверь их квартиры. Опрокинув на ходу прямо на Маринины колени горячую чашку с чаем, Василиса снова бросилась на этот звонок, в коридоре столкнувшись с выскочившим из своей комнаты Петькой, и открыла на сей раз дверь быстро, и приняла в свои руки практически рухнувшую в них мать, и все они закричали-заплакали одновременно — и Аллочка, и Петька, и Василиса… Наблюдающие из дверей кухни и комнаты за всем этим безобразием Марина, Лерочка Сергеевна и Колокольчикова тоже от радостных слез не удержались, и только лежащая на своей постели и отдыхающая от массажа Ольга Андреевна почему-то не плакала, а смотрела прямо перед собой и улыбалась грустно. И чувствовала, что именно сейчас, в этот вот самый момент простила своей невестке трусливое ее бегство, окончательно уже простила… А потом, перебравшись с помощью вернувшейся к ней Лерочки Сергеевны в свое самодельное уродливое кресло-каталку и выехав с ее же помощью к ним в прихожую, она даже испугалась за Аллочку, очень испугалась. Потому что Аллочка, увидев ее в этом кресле и моментально все осознав, вдруг сползла из Петькиных и Василисиных рук прямо на пол и ткнулась дрожащей головой ей в колени, и она никак не могла от своих колен ее голову отодрать, чтоб заглянуть ей в глаза и сказать, что она вовсе уже никакой обиды на нее и не держит…

Потом, немного успокоившись и придя в себя, они сидели все в Петькиной комнате вокруг обнимающей своих детей Аллы и сочувственно слушали ее виновато счастливый лепет, состоящий, в сущности, из одних только горестных восклицаний:

— Петечка, боже мой, какой же ты бледный и худенький… Ты болел, да, Петечка? Васенька, а ты как изменилась… А что у тебя с лицом такое, Васенька? Тебя что, ударил кто-то, да? А руки… Вася, какие у тебя ужасные руки… А где ты учишься, Васенька? В какой институт ты поступила?

— Да я не учусь, мам… Я работаю…

— Почему? А, ну да… Это из-за бабушки, да?

— Да, эта девочка работает, чтобы оплатить мне бабушкин массаж… — тихо произнесла в повисшей неловкой тишине-паузе Лерочка Сергеевна. — И не зря работает, между прочим. У нас уже стойкая положительная динамика пошла, знаете ли…

— А еще эта девочка сдает свою комнату постороннему мужчине, чтобы выжить как-то! — быстренько вставила свое слово и Марина. И в голосе ее явственно услышалось, дрогнуло довольно выпукло направленное в сторону Аллы обвинение — не удержалась-таки Марина от эмоций, и даже воспитанное лицо ее от них не удержалось — тут же и проступили на нем некрасиво и зависть, и презрение к этой женщине…

— А вы кто? — испуганно уставилась на нее Алла. — Что-то я вас не припомню…

— Меня зовут Марина. Мой муж как раз и снимает комнату в этом доме…

— А! Фрау Марина! — оживилась вдруг навстречу ей Алла. — Так это вы написали моему мужу письмо? А вы знаете, я ведь очень, очень благодарна вам за это! Сама бы я ни за что не решилась ему про детей рассказать… И вы правы, презирать меня есть за что…

Она снова заплакала и снова начала обнимать лихорадочно и по очереди то Василису, то Петьку, приговаривая сквозь слезы:

— Ну все, все… Теперь все будет хорошо, дорогие мои… Теперь мы будем наконец вместе… Ольга Андреевна, и вас я тоже не брошу, я все, все для вас сделаю, что смогу только…

— Да уж. Сделайте, пожалуйста, — холодно произнесла Марина, надменно улыбнувшись. — Очень меня этим обяжете…

А девочка Лиля Колокольчикова никак в этом взрослом и странном диалоге не участвовала. Лиля забилась маленькой белой мышкой в угол комнаты и плакала как-то совершенно по-взрослому, тихо и жалостно попискивая — так ей мальчика этого, Петю Барзинского, было жалко. То есть не мальчика жалко, конечно, а расставаться с ним было жалко — вот увезет его мама в свою Германию, и все… Она из своего уголка первой и заметила Сашу, уже давно стоящего в дверях и разглядывающего словно издалека всю эту компанию. Вернее, ей сквозь слезы показалось, что он их всех разглядывает. На самом деле он смотрел только на Василису, из-за спины обнимающей ее матери его пока не увидевшую. Лиля тихонько подошла к ней, тронула за плечо и потрясла слегка, и показала глазами на дверь — смотрите, мол, кто еще пришел…

И Василиса встала с дивана во весь рост, и тоже стала смотреть на него, уже ничего не слыша и не видя вокруг себя. Алла удивленно подняла на нее глаза и, проследив за ее взглядом, так же удивленно уставилась на высокого, довольно-таки приятного мужчину в дверях, и сразу отметила вдруг, как сияют у мужчины этого глаза навстречу ее дочери, и подергала ее ревниво за руку:

— Васенька, а кто это, а? Ну, чего ты так застыла-то, Васенька?

А Васенька и впрямь будто застыла. Или онемела на время. Или улетела будто куда… А потом спросила тихо-тихо, одними только губами:

— Ну? Что? Взяли?

— Да, взяли… — радостно ответил ей Саша. — И похвалили очень. И сказали, чтобы я нес к ним в издательство абсолютно все, что у меня есть… Я уж и бумаги какие-то подписал…

— Ну вот, я же тебе говорила, а ты мне не верил…

— Да. Спасибо тебе. Ты ведь не уедешь от меня, Василиса? Ведь не уедешь?

— Нет, конечно… — И, улыбнувшись озорно и счастливо и будто полоснув его по сердцу острым лезвием взгляда монгольских своих глаз, добавила весело и совсем обыденно: — Чего я, дура совсем последняя, чтобы от писателя Александра Варягина уезжать? На сумасшедшую похожа? И никуда я не уеду, и не надейся даже…

— Ты… Ты моя умница… Хулиганка и умница… — расплылся в счастливой улыбке навстречу ее словам Саша. — И еще ты…

— Молчи, я знаю. Еще я этот… Как его… Прерий душистых цветок…

Они говорили все это так тихо и так абсолютно только для себя, будто и не было больше никого в этот момент в комнате. Для них и в самом деле сейчас тут никого не существовало, они никого не видели и не слышали, кроме самих себя, и даже возмущенных материнских восклицаний Василиса в этот момент не слышала:

— Васенька, что ты говоришь такое, Васенька! Опомнись! Как это ты не уедешь? Почему?

— Потому что я прерий душистых цветок, мама! — повторила она уже громче, продолжая улыбаться и смотреть Саше в лицо. — Понимаешь? Потому и не могу никуда уехать…

— Вась! Ты чего это! — вдруг возмущенно подал свой голос из-под материнской обнимающей его руки Петька. — Это же не ты цветок! Это же Колокольчикова цветок! Чего ты примазалась-то! — и, обращаясь к матери, вдруг проговорил виноватой скороговоркой: — Ой, мамочка, а я ведь тоже ехать с тобой не могу… У меня же тут Колокольчикова… Лиля, ты где, иди сюда, я тебя с мамой своей познакомлю…

— Дети, вы что… Нет, погодите, дети… Вы с ума сошли? Что вы говорите такое? Какие прерии? Какие цветы? Еще и колокольчики какие-то… Я ничего, ничего не понимаю…

«Да уж, пора бежать быстрее к Сергунчику… — глядя на все это разворачивающееся перед ее глазами безобразие, подумала грустно Марина. — Хоть он и не молод уже, да наверняка еще и женат… Саша лучше во всех отношениях, конечно, но что теперь поделаешь, раз тут такая любовь-трагедия разыгралась. Про цветы вон чушь какую несусветную несут, как давеча и Ольга Андреевна, еще и про прерии какие-то… А Сергунчик, он ничего! Он ей и квартиру снимет, и поговорит ласково да по-человечески, и не будет на нее смотреть никогда отрешенными, будто затянутыми неведомой пленкой глазами… Хотя вот зря, зря она на Сашу наезжала из-за вечного его сидения за ноутбуком своим! Оно вон как получилось нехорошо, и впрямь из его писанины товар вышел полезный, раз книжки печатать будут… Эх, если б раньше знать…»

Она еще раз вздохнула грустно и двинулась тихонько к выходу — никто и не заметил английского ее исчезновения. В прихожей, одеваясь, она уважительно провела руками по ткани немецкого Аллиного пальто — красотища-то какая, господи… Ну ничего, ей Сергунчик такое же купит! А девчонка, Василиса эта, настоящего счастья и не понимает вовсе, раз с матерью в ее немецкое благополучие ехать отказывается…

А Василиса так и продолжала стоять, улыбаясь блаженно под взглядом влюбленного мужчины, и чувствовала себя самой счастливой девчонкой на свете, и ни с кем больше не хотела делить, кроме этого мужчины, замечательные и такие душистые прерии, в которых расцвела она цветком, имя которым — любовь…

Ольга Андреевна смотрела на нее из своего кресла, улыбалась и кивала понимающе — она и раньше знала, что именно так все случится. А как только услышала вчера от Мариночки про Василисину любовь, так и догадалась уже окончательно и бесповоротно, что никуда ее внучка не уедет. И без мудрых объяснений Лерочки Сергеевны догадалась. Просто умом принимать сразу не захотела, но, как никто другой на свете, внучку свою поняла. Потому что от ее сына достался характер внучке, железобетонно-чувствительный, особенный такой характер…

Только Аллочка ничего, ну совершенно ничего не понимала, она все твердила и твердила удивленно одни и те же словно заранее заученные ею фразы и все взглядывала на дочь жалко и просяще снизу вверх:

— Ну как же так, доченька… Ну что ты говоришь такое, Васенька… Как же ты не поедешь со мной… Что же я теперь Руди-то скажу, господи…

Content

Вера Колочкова
Синдерелла без хрустальной туфельки

ЧАСТЬ I

1

2

3

4

ЧАСТЬ II

5

6

7

8

9

10

11

12

ЧАСТЬ III

13

14

15

16

ЧАСТЬ IV

17

18

19

20

21

22