Деннис Лихэйн

Настанет день

Посвящается Энджи —

хранительнице моего очага

Она сказала мне:

когда Христос грядет, к тебе взывая,

на поезде Он гору огибает.

Джош Риттер. Крылья

Действующие лица

Лютер Лоуренс — слуга и спортсмен.

Лайла Уотерс Лоуренс — жена Лютера.

Эйден (Дэнни) Коглин — бостонский полицейский.

Капитан Томас Коглин — отец Дэнни.

Коннор Коглин — брат Дэнни, помощник прокурора округа Саффолк.

Джо Коглин — самый младший брат Дэнни.

Эллен Коглин — мать Дэнни.

Лейтенант Эдди Маккенна — крестный отец Дэнни.

Нора О’Ши — служанка в доме Коглинов.

Эйвери Уоллис — слуга в доме Коглинов.

Бейб Рут — бейсболист команды «Бостон Ред Сокс».

Стаффи Макиннис — товарищ Рута по команде.

Джонни Айго — агент Рута.

Гарри Фрейзи — хозяин команды «Бостон Ред Сокс».

Стив Койл — патрульный, напарник Дэнни Коглина.

Клод Месплед — олдермен Шестого района.

Патрик Доннеган — политический босс Шестого района.

Исайя и Иветта Жидро — руководители бостонского отделения НАСПЦН

(Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения).

Старик Байрон Джексон — руководитель профсоюза носильщиков в гостинице «Талса».

Декан Скиннер Бросциус — гангстер из Талсы.

Кларенс Джессап (Джесси Болтун) — сборщик ставок в подпольной лотерее, друг Лютера в Талсе.

Клейтон Томс — слуга, друг Лютера в Бостоне.

Миссис ди Масси — квартирная хозяйка Дэнни Коглина.

Федерико и Тесса Абруцце — соседи Дэнни.

Луис Фраина — руководитель Общества латышских рабочих Роксбери.

Марк Дентон — патрульный Бостонского управления полиции, профсоюзный организатор.

Рейм Финч — агент Бюро расследований.

Джон Гувер — представитель Бюро по борьбе с радикалами Министерства юстиции.

Сэмюэл Гомперс — президент Американской федерации труда.

Эндрю Питерс — мэр Бостона.

Калвин Кулидж — губернатор Массачусетса.

Стивен О’Мира — комиссар бостонской полиции до декабря 1918 г.

Эдвин Аптон Кёртис — преемник О’Миры на посту комиссара бостонской полиции.

Митчелл Палмер — генеральный прокурор США.

Джеймс Джексон Сторроу — самый могущественный человек в Бостоне, бывший президент «Дженерал моторс».

Бейб Рут в Огайо

Пролог

Из-за ограничений на поездки, введенных Министерством обороны и коснувшихся бейсболистов Главной лиги, в 1918 году Мировая серия проводилась в сентябре и состояла из двух домашних туров. Первые три матча принимали у себя «Чикаго Кабс», остальные же четыре должны были играться в Бостоне. Седьмого сентября, после того как «Кабс» продули матч номер три, обе команды погрузились в поезд Центральной мичиганской железной дороги, дабы совершить двадцатисемичасовое путешествие, а Бейб Рут наклюкался и пустился во все тяжкие.

Огромных трудов стоило притащить его на вокзал. После матча он направился в одно заведение, где к услугам каждого мужика — карточная игра, неиссякаемые реки спиртного и услужливые красотки. Если бы Стаффи Макиннис не знал, где его искать, Бейб упустил бы шанс вовремя отбыть на родину.

И вот он стоял на задней площадке последнего вагона и блевал на рельсы, пока состав — вечером, в начале девятого, — с пыхтением отваливал от Центрального вокзала и потом тащился по извилистому пути мимо окрестных скотобоен. В воздухе висел густой дым, воняло забитыми животными, и Рут не мог высмотреть на черном небе ни единой звездочки. Он отхлебнул из фляжки, прополоскал рот ржаным виски и сплюнул через поручень, глядя, как уплывают вдаль огни Чикаго, в то время как сам он уплывает от них. Так часто с ним бывало, когда он откуда-нибудь уезжал, порядочно нагрузившись: он чувствовал себя толстым, неповоротливым, всеми покинутым.

Он выпил еще немного виски. В свои двадцать три он начал-таки становиться одним из самых опасных хиттеров в лиге. Несмотря на то что в июне он три недели пребывал не в лучшей форме, питчеры стали относиться к нему с уважением .[1] Да и хиттеры противника — потому что своими ударами Рут в этом сезоне принес «Сокс» тринадцать побед.

Правда, мячи слева он отбивал плоховато. Уязвимое место. Этой слабостью Рута стали пользоваться менеджеры соперников.

Чтоб им сдохнуть.

Так он сказал, обращаясь к ветру, и снова приложился к фляжке, которую ему подарил Гарри Фрейзи, хозяин команды. В июле Рут от него ушел. Тренер Барроу ценил его больше как питчера, чем как бэттера, вот Бейб и сбежал в пенсильванскую «Честер Шипъярдс». В роли питчера ему выступать осточертело. Даже когда питчер проводит серию отличных бросков, ему в лучшем случае хлопают. А когда бэттер сыграет блестяще, на стадионе начинается сущее землетрясение. Штука в том, что в «Честер Шипъярдс» его тоже предпочли видеть питчером. А когда Фрейзи пригрозил им судом, честерцы отправили его обратно.

Фрейзи тогда лично встретил Рута и посадил на заднее сиденье своего электромобиля фирмы «Раух энд Лэнг». Машина была темно-бордовая, с черной отделкой, и, что особенно поражало Рута, ее стальные детали в любую погоду и время суток напоминали зеркало. Он спросил у Фрейзи, сколько она стоит, такая красотуля, а Фрейзи только поглаживал серую обивку, пока шофер выезжал на Атлантик-авеню.

— Дороже, чем вы, мистер Рут, — наконец заметил он и передал Руту фляжку.

По оловянной поверхности тянулась гравировка:

Дж. Г. Рут

Честер, Пенсильвания

1–7 июля 1918

Теперь он нащупал пальцами надпись и сделал еще один длинный глоток. Зловоние коровьей крови смешивалось с металлическим запахом фабричных городков и нагретых рельсов. «Я — Бейб Рут! — хотелось ему заорать, перегнувшись через перила. — И когда я не пьян, со мной следует считаться. Настанет день…»

Рут поднял фляжку и провозгласил тост в честь своего Гарри Фрейзи и всех Гарри Фрейзи в мире, сопроводив его очередью непристойных эпитетов и широченной улыбкой. Потом отхлебнул еще и почувствовал, как свинцом наливаются веки.

— Спать ложусь, старая шлюха, — шепотом обратился Рут к ночи.

Он добрел до купе, которое занимал вместе с Джонсом, Скоттом и Макиннисом, забрался внутрь, а когда проснулся в шесть утра, выяснилось, что он спал не раздеваясь и что они уже, представьте себе, в Огайо. Он позавтракал в вагоне-ресторане, опустошил два кофейника, глядя на дым, поднимающийся из труб сталелитейных заводов, что гнездились в складках черных холмов. Голова у него раскалывалась. Он добавил в чашку пару капель из своей фляги, и голову отпустило. Он поиграл в канасту с Эвереттом Скоттом, а затем поезд надолго застрял в Саммерфорде, еще одном фабричном городке, и они вышли размяться в поле за вокзалом. Вот тогда он впервые услышал о забастовке.

Ребята из «Сокс», капитан Гарри Хупер и Дейв Шин, обсуждали что-то с Лесли Манном и Биллом Киллефером из «Кабс». Стаффи Макиннис сказал, что всю поездку эти четверо шушукались, как заговорщики.

— О чем? — спросил Рут без особого интереса.

— Да не знаю, — ответил Стаффи. — Может, обмозговывали договорняки? Придумывали, как слить игру?

Хупер подошел к ним:

— Мы собираемся бастовать, парни.

— Да ты пьян, — бросил ему Макиннис.

Хупер покачал головой:

— Они нас дурят, парни.

— Кто?

— Комиссия, кто ж еще. Хейдлер, Херманн, Джонсон .[2] Вот кто.

Стаффи Макиннис насыпал табака на полоску бумаги и, лизнув, свернул цигарку.

— Это как?

Стаффи затянулся, а Рут отхлебнул из фляжки и поглядел на опушку дальнего леса под голубым небом.

— Они перераспределили доход от входной платы. Еще зимой, но нам они до сих пор ни слова не говорили.

— Погоди, — перебил его Макиннис. — Мы получаем шестьдесят процентов от выручки за первые четыре игры.

Гарри Хупер покачал головой. Внимание Рута рассеялось. Он заметил телеграфные провода, натянутые над краем поля, и задумался, можно ли услышать их гудение, если подойти поближе. Выручка, перераспределение прибыли… Руту хотелось еще одну яичницу и побольше бекона.

Гарри произнес:

— Раньше мы получали шестьдесят процентов. А теперь — только пятьдесят пять. Посещаемость упала. Война, что вы хотите. А значит, наш патриотический долг — получать на пять процентов меньше.

Макиннис пожал плечами:

— Долг так долг…

— А потом мы сорок процентов от этой суммы отдаем Кливленду, Вашингтону и Чикаго.

— За что? — удивился Стаффи. — За то, что мы надрали им задницу и они теперь вторые, третьи и четвертые?

— А еще десять процентов идет на военные пожертвования. Теперь ясно?

Стаффи помрачнел. Видно было, что он и правда готов кому-то надрать задницу.

Бейб подбросил шляпу в воздух и поймал ее за спиной. Подобрал камень, метнул в небо. Снова подкинул шляпу.

— Все устроится, — заявил он.

Хупер глянул на него:

— Что устроится?

— Да все это, — ответил Бейб. — Мы свое вернем.

— Это как, Милашка? — проговорил Стаффи.

— Да уж как-нибудь.

У Бейба снова затрещала голова. Это все из-за разговоров про деньги. И из-за того, что творится в мире: большевики скидывают царя, кайзер топчет Европу, анархисты швыряют бомбы на улицах вот этой вот страны, взрывают что ни попадя, от праздничных шествий до почтовых ящиков. Люди злятся, люди погибают в окопах и устраивают демонстрации, отказываясь работать. И все это как-то связано с деньгами. Уж это-то Бейб понимал. Но он терпеть не мог об этом думать. Он любил деньги, очень даже любил, и зашибал порядочно, и ему хотелось зашибать еще больше. Бейбу нравился его новый мотороллер, ему нравилось покупать дорогие сигары, останавливаться в роскошных номерах и в баре ставить всем выпивку. Но думать о деньгах, говорить о деньгах — это он ненавидел. Ему просто хотелось попасть в Бостон, повеселиться по полной. Площадь Гавернорс-сквер так и кишит борделями и шикарными барами. Скоро зима; ему хотелось поразвлечься, пока можно, пока еще не выпал снег и не настали холода. Пока он снова не засел в Садбери вместе с Элен.

Он хлопнул Гарри по плечу и повторил:

— Все как-нибудь наладится. Вот увидишь.

Гарри Хупер посмотрел на свое плечо. Посмотрел на поле. Посмотрел на Рута. Тот улыбнулся.

— Будь хорошим мальчиком, Бейб, — промолвил он. — А разговоры оставь взрослым дядям.

И Гарри Хупер повернулся к нему спиной. На голове у Гарри красовалась соломенная шляпа-канотье, слегка сдвинутая на затылок. Рут терпеть не мог канотье, у него было слишком круглое, полное лицо, и в соломенной шляпе он выглядел точно ребенок на маскараде. Он представил себе, как срывает с Гарри шляпу и закидывает ее на крышу вагона.

Гарри не спеша двинулся к середине поля, ведя под локоть Стаффи Макинниса и наклонив голову.

Бейб подобрал камень и окинул взглядом спину Гарри Хупера, его полосатый пиджак, представил себе кетчерскую рукавицу, представил звук, с каким камень ударяет в хребет. Но тут он услышал другой резкий звук, не воображаемый, а самый настоящий: отдаленный треск, напоминающий треск полена в камине. Он посмотрел на восток, туда, где поле окаймляла цепочка деревьев. Он слышал, как позади негромко свистит и шипит поезд, он слышал нестройные голоса игроков и шелест травы. За его спиной прошли два инженера, толкуя о том, что на ремонт уйдет два часа, а то и три, и Рут подумал: «Еще два часа торчать в этой проклятой дыре?» — и тут он услышал это снова, дальний сухой треск, и понял, что по ту сторону рощицы кто-то играет в бейсбол.

Никем не замеченный, он в одиночестве пересек поле. Звуки игры все приближались: свистки, шарканье ног, влажные шлепки мяча. Он снял пальто, потому что было жарко, и, пройдя между деревьями, увидел, что игроки как раз меняются местами.

Все они были цветные.

Он остановился и кивнул центровому, бежавшему занять свое место в нескольких ярдах от него, и центровой коротко кивнул ему в ответ, а потом скользнул взглядом по ряду деревьев, словно определяя, нет ли там на подходе еще парочки белых. Затем он повернулся к Бейбу спиной и, согнувшись, положил на одно колено голую руку, а на другое — руку в перчатке. Здоровенный парень, такой же широкий в плечах, как Бейб, но (Бейб вынужден был это признать) не с такой толстой задницей.

Питчер даром времени не терял. Он, особо не напрягаясь, взмахнул своей чертовски длинной рукой, словно запуская камень в полет через океан. Бейб даже со своего места видел, что мяч промчался над пластиной домашней базы с бешеной скоростью. Бэттер сделал молниеносный рывок, но все равно не дотянул с полфута.

Но вот новый удар, мощнейший, слышится громкий треск расщепившейся биты, и мяч, казалось нацеленный прямо в него, лениво взмывает в голубое небо, точно утка, решившая поплавать на спине. Центровой припадает на одну ногу, раскрывает перчатку, и мяч плюхается в ее недра.

Руту никогда в жизни не проверяли зрение. Да он бы и не дал. Зрение у него всегда было отменное. Он различал узор на перьях падающего камнем ястреба в сотне ярдов над головой. Летящие мячи казались Бейбу огромными и медлительными. А когда он подавал, рукавица кетчера [3] напоминала ему подушку.

Так что он даже на таком расстоянии разглядел, что у следующего бэттера, маленького, худенького, лицо попорчено, пересечено какими-то багровыми рубцами. А сам он весь как сжатая пружина, как гончий пес перед охотой — подрагивает, подпрыгивает. Наклонился над базой, словно изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выскочить из собственной шкуры. Рут уже понимал, что этот негритос сейчас взовьется стрелой, но даже он не готов был к такой стремительности.

Мяч еще не долетел до правого полевого игрока (Рут заранее знал — тот не возьмет), а гончий пес уже начал перебежку. Когда мяч ударился о траву, правый полевой схватил его и, быстро заняв позицию, бросил. Мяч вырвался у него из руки, точно улепетывал от папаши попорченной им девицы, и мгновенно очутился в перчатке «сторожа» второй базы. Но гончий пес уже стоял рядом с ним. Выпрямившись в полный рост. Он ни разу не пригнулся, не ссутулился. Небрежно крутанувшись, словно забирая из ящика утреннюю газету, парень застыл, глядя назад, в центр поля, и Рут не сразу понял, что он смотрит на него. Рут коснулся шляпы и получил в ответ нахальную и мрачноватую ухмылку.

Не худо бы приглядеть за этим ловкачом, решил Рут.

Его звали Лютер Лоуренс, и его выставили из «Райтвилл Мидхоукс» в июне, после того как он сцепился с Джефферсоном Ризом, менеджером команды, эдаким дядей Томом с лошадиным оскалом, который надушенным пуделем увивался вокруг белых, лакействуя в доме в пригороде Колумбуса, и хаял собственный народ. Лютер услыхал об этом как-то ночью от своей подружки, Лайлы, славной такой девчонки, которая работала в том же доме, что и Джефферсон Риз. Лайла-то ему и рассказала, как Риз однажды вечерком разливал в столовой суп из супницы, а белые все распинались насчет всяких наглых негров в Чикаго, мол, очень уж они дерзко фланируют по улицам, даже не опускают глаза, когда мимо проходит белая женщина. И Риз вставил: «Стыдоба, да и только. Да, сэр, цветные в Чикаго — что твой шимпанзе на ветке. Им и в церковь-то некогда. Только и знают, что в пятницу надираться, в субботу резаться в картишки, а все воскресенье иметь чужую бабу».

— Он так сказал? — переспросил Лютер.

Они с Лайлой нежились в ванне гостиницы «Диксон» («Только для цветных!»). Он подбавил в воду пены, размазал ее по маленьким грудям Лайлы, уж больно ему нравилось, как смотрятся пузырьки на ее коже цвета неполированного золота.

— Он и много чего похуже сказал, — призналась Лайла. — Но ты к нему не лезь, милый. С ним шутки плохи.

Когда Лютер все-таки полез к нему возле скамейки запасных, Риз мигом перестал скалиться и устремил на него первобытный тяжелый взгляд, свидетельствовавший о том, что мучительный труд под лучами палящего солнца — не такое уж давнее дело. Лютер только успел подумать: «Ого!» — а Риз уже молотил его по лицу своими железными кулачищами. Лютер отбивался изо всех сил, но Джефферсон Риз, который прожил на свете вдвое дольше и десять лет оттрубил домашним лакеем, — этот самый Риз долго копил в себе ярость, и она вырвалась наружу с неистовой силой. Он вбивал Лютера в землю, пока из того ручьями не полилась кровь, мешаясь с грязью, мелом и пылью.

Эней Джеймс, друг Лютера, сказал ему в благотворительном отделении больницы Святого Иоанна:

— Черт тебя дери, парень, у тебя же быстрые ноги, почему ты просто не смылся, как только увидел, что у старого психа сделались такие глаза?

У Лютера было целое лето, чтоб как следует обдумать этот вопрос, но ответа он не нашел. Да, у него быстрые ноги, он сроду не встречал никого быстрее. Может статься, ему просто до смерти надоело удирать.

Но теперь, глядя на пялившегося на него здоровяка, сильно смахивавшего на Бейба Рута, он поймал себя на мысли: «Думаешь, ты повидал на своем веку настоящие перебежки, белый? Не-е. Сейчас увидишь. Еще внукам будешь рассказывать».

И он сорвался со второй базы, как только Джо Бим по прозвищу Клещ сделал свой осьминожий бросок: Лютер улучил мгновение и успел заметить, как у белого выпучились глаза, круглые, точно его брюхо, но собственные ноги уже сами несли Лютера, и земля неслась под ним, как бурная река в весенний паводок. Имейте в виду, сэр, в бейсболе главное — скорость, а я — самый что ни на есть быстроногий сукин сын из всех, каких вы в жизни повидали. Когда Лютер поднял голову, то прежде всего увидел у своего уха перчатку Тирелла Хока, «сторожа» третьей базы. А уже потом мяч, стремительно приближающуюся слева летучую звезду, словно бы дымящую. Он мгновенно присел с криком «У-ух!», и мяч просвистел под перчаткой Тирелла, чиркнув Лютера по затылку, раскаленный, точно бритва в парикмахерской Моби на Меридиан-авеню. Оттолкнувшись мыском правой ноги, Лютер рванул дальше, земля под ним мчалась так быстро, что он подумал — она вот-вот вырвется из-под ног, и он сорвется с края в пропасть, может быть — с самого края мира. Он слышал, как кетчер Рэнсом Бойнтон требует мяч, кричит: «Сюда! Сюда!» Он поднял взгляд, увидел прямо перед собой Рэнсома, почувствовал по его глазам, по его напрягшимся коленям, что мяч близок, набрал в грудь побольше воздуха и превратил свои икры в пружины, а ступни — в отбойные молотки. Он налетел на Рэнсома с такой силой, что сам почти не почувствовал удара, просто перескочил через беднягу и увидел, как мяч стукается в деревянное ограждение за домашней базой в ту же секунду, что его, Лютера, нога касается пластины. Он услышал два звука сразу, один — четкий и громкий, другой — глухой и мягкий. И он подумал: ну чего, видали? Быстрей вам и не снилось!

Он остановился, лишь натолкнувшись на груди своих товарищей по команде. Переходя из одних объятий в другие, он обернулся глянуть, какое теперь лицо у этого белого, но белый уже не стоял у ряда деревьев. Нет, он был уже почти на второй базе, бежал через поле к Лютеру! Его младенческое лицо озарялось улыбкой, и глаза его плясали, словно у пятилетнего ребенка, которому пообещали подарить пони, и вот он дергается, прыгает, носится в порыве восторга.

Лютер как следует вгляделся ему в лицо и подумал: «Ух ты, не может быть».

Но тут Рэнсом Бойнтон встал рядом с ним и объявил:

— Верьте не верьте, да только к нам сюда шлепает сам толстяга Бейб Рут, несется, что твой товарняк.

— Можно мне сыграть?

Им не верилось, что Бейб Рут это сказал. Сначала он подлетел к Лютеру, приподнял его и произнес:

— Ну, парень, видел я перебежки на своем веку, но таких — никогда в жизни. — Потом он стал обнимать Лютера, хлопать его по спине: — Вот это да, ну и зрелище!

Потом он подтвердил, что он и вправду Бейб Рут, и даже удивился, что столько ребят вообще про него слыхали. Но Клещ Джо однажды видел его в Чикаго, а Рэнсому удалось пару раз глянуть на него в Кливленде. А остальные читали о нем в спортивных разделах газет и в «Бейсбол мэгэзин», и тут Рут даже брови задрал, словно не мог поверить, что на Земле проживают черные, умеющие читать.

— Наверно, вы автограф хотите? — спросил Рут.

Похоже, никого особо не заинтересовало такое предложение, и у Рута вытянулось лицо, когда он увидел, что при этих словах каждый нашел веские причины уставиться на свои башмаки или в небеса.

Лютера так и подмывало сказать ему, что тут перед ним стоят тоже довольно серьезные игроки. Взять хотя бы человека-осьминога. Или Энди Хьюза. И потом, только белые любят автографы. Да и какого черта, автограф — это ж просто чьи-то каракули на клочке бумаги, нет?

Лютер уж и рот открыл, чтоб ему это растолковать, но хорошенько всмотрелся в его лицо и понял: он же сущий ребенок. Размером с бегемота, весь колышется, но все равно — дитя, да и только. Лютер никогда не видал таких широко раскрытых глаз. Потом он много лет следил по газетам, как они меняются, но в тот день у Рута были глаза маленького толстого мальчишки на школьном дворе, глаза, полные надежды, и страха, и отчаянной решимости.

— Можно мне сыграть? — Он поднял свои лапищи сенбернара. — С вами, а?

Они так и покатились со смеху, но Лютер и бровью не повел, нет.

— Вот уж не знаю… — Он нарочно тянул время. Окинул взглядом остальных, снова уставился на Рута. — Подумать надо. Вы как, хорошо в игре-то разбираетесь, сэр?

Регги Полк так и рухнул на землю. Прочие зареготали, хлопая друг друга по рукам. Но этот самый Рут удивил Лютера. Глаза у парня сощурились, сделались прозрачными, как небо. Лютер живо смекнул: с битой в руке он не мальчишка, а взрослый, такой же, как они.

Рут сунул в рот незажженную сигару и распустил галстук:

— Да так, кое-чего нахватался в поездках, мистер…

— Лоуренс, сэр. Лютер Лоуренс. — Он сохранял полное бесстрастие.

Рут обнял его своей ручищей размером с Лютерову кровать:

— Ты на какой позиции играешь, Лютер?

— Центровым, сэр.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться, просто вовремя пригибай голову.

— Пригибать голову, сэр?

— И смотри, как мой мяч будет над ней пролетать.

Лютер не смог сдержаться и расплылся в улыбке:

— И хватит называть меня сэром, ладно, Лютер? Мы же тут все бейсболисты.

Да уж, это было что-то, когда Клещ Джо в первый раз его обвел! Три роскошных гладких страйка, просто как по ниточке, и толстяк ни разу не коснулся мяча перчаткой.

После третьего он рассмеялся, указал битой на Клеща и от души кивнул ему:

— Тебя учить — только портить, старик.

Его не хотели ставить питчером, так что каждый иннинг он заменял кого-нибудь из полевых игроков. Ничего, можно и посидеть один иннинг, думали они. Все-таки Бейб Рут, не кто-нибудь. Без дурацкого автографа обойдемся, зато потом можно будет долго рассказывать про эту игру, и тебе будут выставлять выпивку.

В одном иннинге он играл слева, Лютер — в центре, а Регги Полк стоял у них питчером, прохлаждаясь между бросками, как обычно. Тут-то Рут и спросил:

— Лютер, а чем ты занимаешься, когда не играешь?

Лютер немного рассказал ему о том, как вкалывает на военном заводе под Колумбусом, о том, что война — жуткая штука, но помогает набить карман, и Рут ответил: «Точно», хотя Лютеру показалось, что он это просто так брякнул, чтоб что-нибудь сказать, а не потому, что действительно понял, и тут Рут спросил Лютера, что у него такое с лицом.

— Кактус, мистер Рут.

Послышался треск биты, и Рут, засеменив на цыпочках, как балерина на своих тупорылых носочках, подхватил и перебросил на вторую базу мяч.

— Что, в Огайо так уж много кактуса? Никогда не слышал.

Лютер улыбнулся:

— Вообще-то, у нас говорят «много кактусов», ежели их больше одного, мистер Рут, сэр. У нас они по всему штату, здоровенные поля этой дряни. Целые бушели кактусов.

— И ты что же, свалился на такое поле?

— Да, сэр. Еще как свалился.

— Похоже, выпал из аэроплана.

Лютер очень медленно помотал головой:

— С дирижабля, сэр.

Оба посмеялись, и Лютер еще улыбался, когда поднял перчатку и прямо-таки взял из воздуха мяч Руба Грея.

В следующем иннинге из-за деревьев появились новые белые люди, и кое-кого они сразу узнали: Стаффи Макиннис собственной персоной; Эверетт Скотт, господи помилуй; и еще парочка «кабсов», боже ты мой, Флэк, Манн и еще третий, которого никто не знал в лицо, но он, видно, играл либо за тех, либо за других. Они прошли вдоль правого края и скоро уже стояли за шаткой деревянной скамейкой у линии первой базы, все в костюмчиках, при галстуках и в шляпах, в такую-то жару, покуривали сигары, время от времени окликали какую-то Милашку, и сначала Лютер, черт дери, не мог взять в толк, кто это, но потом сообразил, что так они зовут Рута. А когда Лютер снова глянул в их сторону, то увидел, что к ним присоединились еще трое: Уайтмен из «Сокс», Холлохер из «Кабс» да еще какой-то никому не известный костлявый краснолицый мальчишка с выступающим подбородком. Лютеру не понравилось, что их восемь. Вместе с Рутом получается целая команда.

Прошел еще иннинг, и все шло отлично, белые общались по большей части между собой, время от времени некоторые вопили что-нибудь вроде: «А ну, не зевай, чернявый!» или «Далеко встал, чернорожий!» — ну и пес с ними, Лютеру доводилось слышать выраженьица и покрепче.

А потом, между иннингами, один из них спросил:

— Может, разрешите кому-нибудь из нас попробовать?

Лютер заметил, что у Рута сделался такой вид, словно он пытается найти в земле нору и провалиться в нее.

— Ну, что скажешь, Милашка? Твои новые друзья не обидятся, если кто-нибудь из нас немного поиграет? А то кругом слышишь, какие молодчаги эти негры. Бегут быстрее, чем молоко из кастрюльки, такие ходят слухи.

Говоривший был как раз из тех, кого никто не опознал: видно, запасной, играет редко. Но ладони здоровенные, нос сплющенный, плечи широченные, весь из каких-то твердых углов. Такие глаза Лютер встречал у белых бедняков: всю жизнь жрут собственную злость взамен еды. И так к этому приохотились, что нипочем не проиграют, и не важно, часто ли им удается в жизни питаться как следует.

Он улыбнулся Лютеру, словно прочел его мысли:

— Что скажешь, приятель? Позволишь парню из наших сделать удар-другой?

Руб Грей сам вызвался посидеть на скамейке, и белые выбрали Стаффи Макинниса, «свежее приобретение Негритянской лиги Южного Огайо», как они выразились, заходясь визгливым ослиным смехом, каким смеются, похоже, все крупные белые мужики, но Лютеру волей-неволей пришлось признать, что ему по вкусу такой расклад: Стаффи Макиннис умеет играть, что ни говори. С тех пор как в девятом году он триумфально вернулся на площадку, выступая за «Филадельфию», Лютер старался следить за ним по газетам.

Только вот после финального аута в этом иннинге Лютер побежал от центра на край и обнаружил, что остальные белые все выстроились вдоль пластины домашней базы, и их главный, Флэк из «Чикаго», держит на плече биту.

Лютер видел: Бейб, по крайней мере, попытался их отговорить, что да, то да. Он сказал так:

— Да ладно вам, ребята, мы уже поиграли.

В ответ Флэк так и просиял улыбкой:

— А теперь еще лучше поиграем, Рут. Поглядим, чего стоят эти ребята против верхушки Американской и Национальной лиги.

— Это ты про белые лиги? — подал голос Клещ Джо. — Ты про них толкуешь?

Все так и уставились на него.

— Что ты сказал, парень?

Клещу Джо Биму было сорок два, и выглядел он как один большой кусок пережаренного бекона. Он поджал губы, посмотрел вниз, на площадку, и потом на цепочку белых людей, так что Лютер подумал: «Ну, будет драка».

— Сказал, давайте поглядим, из какого вы теста. — Он смерил их взглядом. — Да-да, сэр.

Лютер посмотрел на Рута, поймал его взгляд, и громадный толстяк с мальчишеской физиономией кисло ему улыбнулся. Лютер вспомнил стих из Библии, который в детстве твердила ему бабушка, насчет того, что дух бодр, а плоть немощна .[4]

«И ты туда же, Бейб? — хотелось ему спросить. — И ты туда же?»

Бейб снова принялся пить, как только черные составили свою девятку на матч. Он не понимал, что тут не так: в конце концов, это всего-навсего игра в мяч, но все-таки он чувствовал какую-то грусть, его переполнял стыд, представьте себе. Казалось бы, и причин-то никаких нет. Просто-напросто игра. Однако грусть и стыд не отступали. Поэтому он отвинтил крышечку и сделал хороший глоток.

Он отказался идти питчером, сославшись на то, что после первого матча у него до сих пор болит локоть. Так что встал Эбби Уилсон, злобный трепач из «Озаркс», с июля игравший за Бостон. Когда ему сунули в руки мяч, он осклабился:

— Все в порядке, парни. Размажем этих негритосов, оглянуться не успеете. И они тоже не успеют. — И рассмеялся, хотя его смеха не подхватил никто.

Эбби быстро разогрелся и мгновенно внес смятение в ряды противника. Но потом к питчерской горке вышел Клещ Джо — этому-то негру незачем разогреваться, он и так на полном ходу, и, когда он шевелит своими щупальцами, только держись! Он бросал крученые мячи, у которых словно бы имелись глаза: завидев биту, они ныряли, да еще как будто подмигивали. Он обвел Манна. Он обвел Скотта. Иннинг кончился тем, что он вышиб Макинниса на «свечке» перед второй базой.

Несколько иннингов шла дуэль питчеров, мимо горки мячи почти не пролетали, и Рут начал позевывать, делая все более глубокие глотки из фляжки. Но тут Лютер Лоуренс, рванув от первой базы, так быстро оказался у домашней, что застал Холлохера врасплох: тот пропустил подачу из центра и только проводил взглядом мяч.

Началось все с забавы, но потом удивление, смешанное с восхищением («Никогда не видал, чтобы так управлялись с мячом, как этот старый негритос. Даже ты так не смог бы, Милашка. Этот парень — просто волшебник»), перешло в раздражение («Думаешь, мы заработаем перебежку, прежде чем вернемся в эту, как бишь ее, долбаную Мировую серию?»), а потом — в гнев («Черномазые — на своем поле. Вот в чем штука. Посмотрел бы я на них у нас в Ригли или в Фенуэе. Черт подери»).

На исходе шестого иннинга цветные вели 6:3, и Стаффи Макиннис принял скоростной мяч непосредственно от Клеща Джо, стоявшего питчером, и запустил его вдаль, над деревьями, так высоко, что Лютер Лоуренс даже не стал его искать. Из брезентового мешка, лежавшего за скамейкой, извлекли другой, и Уайтмен, приняв длинную подачу, перебрался на вторую базу, а потом Флэк отразил шесть подач. Счет стал 6:4, игроки стоят на первой и третьей базе, в ауте — никого.

Бейб смаковал эти секунды, вытирая биту платком. Становясь на пластину и ковыряя землю носком ботинка, он чувствовал, как его кровь пульсирует в унисон с кровью его ребят. Это солнце, это небо, этот лес, эти руки, ноги, пальцы, это мучительное ожидание того, что случится, — все это было прекрасно. Куда прекраснее, чем любые женщины, чем любые слова, чем даже смех.

Клещ Джо вывел его из задумчивости. Послал по крутой дуге высокий мяч, который выбил бы Бейбу все зубы, если бы он вовремя не отдернул голову. Он нацелил биту на Клеща Джо, словно готовясь выстрелить в него из ружья. Он видел веселье, вспыхнувшее в темных глазах старины Джо, и улыбнулся, и старина Джо улыбнулся в ответ, и оба кивнули.

— Вот так удар, все видали? — крикнул Бейб и увидел, что даже Лютер смеется, там, у себя в центре поля.

Бог ты мой, это было неплохо. Но вот со скоростью пули на него несется мяч, Бейб видит красную линию шва, она начинает вращаться, и он делает низкий замах, уже зная, где окажется эта штуковина, черт ее дери, если дать ей промчаться мимо! И вот уже мяч, выхваченный из времени и пространства его битой, взмывает в небо, словно вскарабкивается туда по лестнице. Рут побежал вдоль линии, увидел, как Флэк срывается с первой базы, и тогда-то у него появилось стойкое чувство — что-то не так. Не получилось чистого мяча, представьте себе. Он заорал: «Стоп!» — однако Флэк все бежал. Уайтмен был в нескольких шагах от третьей базы, но остался на месте, раскинув руки, а Лютер подался назад, к цепочке деревьев, и Рут увидел, как мяч возник из того самого неба, в котором только что исчез, и улегся прямиком в Лютерову перчатку.

Флэк припустил со второй базы назад. В тот момент, когда Лютер пульнул мяч в сторону первой базы, Уайтмен осалил третью .[5] И Флэк, надо сказать, мчался во все лопатки, но в костлявом теле Лютера таилась пушечная мощь, и мяч просвистел над зеленым полем, в то время как Флэк взрывал землю ногами, как тяжеловоз. В то мгновение, когда мяч стукнулся о перчатку Энея Джеймса, Флэк нырнул вперед рыбкой, и Эней, тот самый здоровяк, которого Рут, только еще выйдя из-за деревьев, застал на месте центрального полевого игрока, плавно опустил свою длинную руку и осалил ползущего по-пластунски Флэка, после чего тот коснулся мешка рукой.

Эней опустил другую руку и протянул ее Флэку, но тот отмахнулся и поднялся сам.

Эней перебросил мяч назад, Клещу Джо.

Флэк отряхнул брюки и встал возле мешка первой базы. Клещ Джо воззрился на него с питчерской горки.

— Что это вы делаете, сэр? — осведомился Эней Джеймс.

— А что такое? — спросил Флэк. Пожалуй, чересчур безмятежно.

— Просто удивляюсь, отчего вы еще здесь, сэр, — заметил Эней Джеймс.

— А где мне еще быть? Я на первой базе, парень, — объяснил Флэк.

У Энея Джеймса вдруг появилось на лице такое выражение, словно он пришел домой после четырнадцатичасовой смены и обнаружил, что кто-то спер у него диван.

«Господи, только не это», — подумал Рут.

— Вы в ауте, сэр.

— Что-что, парень? У меня был сэйф .[6]

— У него был сэйф, черный. — Это произнес Эбби Уилсон, вдруг он оказался рядом с Рутом. — За милю было видать.

Подошли несколько цветных, стали спрашивать, почему задержка.

— Да вот он говорит, что у него сэйф, — сообщил Эней.

— Что? — От второй базы ленивой трусцой прибежал Кэмерон Морган. — Да ты дурочку корчишь!

— Придержи язык, парень.

— Что хочу, то и придерживаю.

— Вот, значит, как?

— Сдается мне, что так.

— У него был сэйф. С запасом.

— Этот парень в ауте, — тихо произнес Клещ Джо. — При всем моем уважении к вам, мистер Флэк, вы в ауте, сэр.

Флэк заложил руки за спину и подошел к Клещу Джо. Наклонив голову, сверху вниз уставился на него. Зачем-то потянул носом воздух.

— Думаешь, я встал на первую базу, потому что напутал? А?

— Нет, сэр, я так не думаю.

— А что же тогда, парень?

— Думаю, что вы в ауте, сэр.

Теперь уже все оказались на первой базе — по девять парней из каждой команды и еще те девять цветных, которые сели, когда началась новая игра.

Рут слышал слово «аут». И слово «сэйф». Опять и опять. «Парень», «черный», «негритос». А потом он услышал свое имя.

Он увидел, что Стаффи Макиннис смотрит на него и указывает на мешок.

— Милашка, ты стоял ближе всех. Скажи-ка нам, как по-твоему, был у Флэка сэйф?

Бейб никогда не видел столько сердитых негритянских физиономий в такой близости. Целых восемнадцать. Приплюснутые носы, бицепсы на руках и ногах железные, на коротко стриженных волосах — капли пота. Ему, вообще-то, нравились цветные, только вот ему не нравилось, как они на тебя иногда смотрят — будто знают про тебя что-то, но никогда не скажут. Быстро окинут тебя взглядом с ног до головы, а потом уставятся куда-то вдаль, рассеянно и печально.

Шесть лет назад в Главной бейсбольной лиге случилась первая забастовка. «Детройт Тайгерс» отказались играть, пока Бен Джонсон не отменит наказание Таю Коббу, которого отстранили от игры за избиение болельщика на трибуне. Болельщик был инвалид, вместо рук — культи, защититься нечем, но Кобб долго колотил его уже после того, как тот оказался на земле, пинал беднягу в лицо и ребра жесткими нашлепками на подошвах. Однако товарищи по команде, представьте себе, все-таки встали на сторону Кобба и начали бастовать, защищая парня, которого никто из них особенно не любил. Черт возьми, да Кобба вообще все ненавидели, но дело-то не в этом. Дело в том, что болельщик обозвал Кобба «полуниггером», а белого нельзя обозвать обиднее — разве что «ниггером».

Рут еще учился в школе-приюте, когда про это услышал, но он уже тогда отлично понял позицию «тигров». Можно трепаться с кем-нибудь из цветных, даже смеяться и шутить с ними, а ближе к Рождеству давать повышенные чаевые тем из них, с кем ты смеялся больше всего. Но живем мы в обществе белых, ставящем превыше всего семейные ценности, честный каждодневный труд. (И кстати сказать, что эти цветные делают здесь посреди рабочего дня?) Играют в мячик, а их близкие, может, умирают с голоду? Так или иначе, всегда лучше держаться своих, тех, с кем тебе до конца дней жить, кормиться и работать.

Рут не сводил глаз с мешка. Он не хотел знать, где Лютер, не хотел рисковать — вдруг поднимешь глаза и встретишься с ним взглядом.

— У него был сэйф, — произнес Рут.

Цветные как с цепи сорвались. Они кричали, указывая на мешок, они вопили «Чушь!», и так продолжалось некоторое время, а потом, словно услышав неразличимый для белых собачий свисток, они резко прекратили возмущаться. Тела их обмякли, плечи сгорбились, они смотрели сквозь Рута, точно он был прозрачный, и Клещ Джо проговорил:

— Ладно, ладно. Значит, вот как мы играем.

— Вот как мы играем, — подтвердил Макиннис.

— Да, сэр, — отозвался Джо. — Теперь-то ясно.

И все они вернулись назад и заняли свои места на площадке.

Бейб сел на скамейку, он пил и чувствовал себя каким-то замаранным, он вдруг понял, что ему хочется свернуть шею Эбби Уилсону, оторвать ему голову и зашвырнуть ее вон на тот стожок, и голову Флэка — туда же. Смысла в этом никакого, он ведь правильно поступил по отношению к своей команде, но на душе у него все равно было скверно.

Чем больше он пил, тем хуже ему становилось, и к восьмому иннингу он подумал: а может, лучше сдать игру? Ему же отбивать следующим. К тому времени он уже поменялся местами с Уайтменом и играл на первой базе. Лютер Лоуренс стоял в круге ,[7] а Тайрелл Хоук — в зоне бьющего, и Лютер посмотрел на Бейба так, словно теперь тот — просто очередной белый, такими пустыми глазами смотрят на вас носильщики, чистильщики и посыльные, и Бейб почувствовал, что внутри у него все сжалось.

Даже с двумя спорными осаливаниями (ежу понятно, кто победил в спорах) и длинным фолом, который представители Главной лиги почему-то сочли хоум-раном, в конце девятого иннинга они все-таки проигрывали цветным со счетом 9:6. Тогда-то гордость Американской и Национальной лиги наконец заиграла как настоящая гордость Американской и Национальной лиги.

Все базы заняты, один игрок в ауте, Джордж Уайтмен подходит к пластине, Рут — на очереди. Он вдруг поймал себя на том, что впервые в жизни молится, чтобы эта очередь до него так и не дошла.

Уайтмен со всей мочи саданул по отвесно падающему мячу, и тот улетел в пространство, далеко за границу поля. Явный фол. А потом Клещ Джо выдал два самых зловредных скоростных удара, какие Руту приходилось видеть на своем веку.

Бейб ступил на пластину домашней базы. Он прикинул, сколько из шести очков они заработали честно. Получилось — три. Всего три. Эти никому не известные цветные, на грязном поле в каком-то Задрипинсе, в штате Огайо, не позволили лучшим игрокам в мире заработать больше трех очков. Черт побери, да он и сам прилично отбивал лишь один из трех ударов. А ведь сил не жалел! И дело не в питчинге Джо Бима. Не только. Правило простое: бей туда, где соперников нет. Но эти цветные парни были повсюду. Думаешь, что видишь просвет, но он тут же исчезает. Посылаешь мяч, который не взять ни одному смертному, и глядь — кто-то из этих ребят уже держит его перчаткой и даже не запыхался.

Если бы не жульничество его ребят, для Рута это стало бы одним из самых потрясающих переживаний — держать в руках судьбу встречи с едва ли не лучшими игроками из всех ему известных. Конец девятого иннинга, двое — в ауте, трое — на базах. Одно ловкое движение, и — победа.

Он уже изучил Клеща Джо. Парень устал, к тому же Рут успел увидеть все типы его подач. Если бы только ребята не ловчили, воздух, который Рут сейчас втягивал через ноздри, дурманил бы его, как чистый кокаин.

Первая подача Клеща Джо пошла прямо в него, и Руту пришлось здорово постараться, чтобы промазать. Даже Клещ Джо, похоже, был изумлен. Следующая подача оказалась энергичнее, с небольшой закруткой, и Рут послал мяч назад, за пределы поля. Следующий мяч угодил в землю, а еще один пролетел мимо его подбородка .[8]

Клещ Джо сошел с питчерской горки. Рут чувствовал, что все взгляды прикованы к нему. Он видел Лютера Лоуренса, он видел Холлохера, Скотта и Макинниса на их базах, и в голове промелькнула мысль, как славно было бы, если бы игра была честная: следующую подачу он мог с чистой совестью послать Господу в небеса. И тогда, может быть…

Он поднял руку и вышел из зоны бьющего.

Это же просто игра, верно? Кому какое дело, если он продует одну дурацкую игру?

Но верно и обратное. Кому какое дело, если он победит? Вот завтра, например, будет это важно или нет? Разумеется, нет. Это не затронет ничью жизнь. Сейчас, вот сейчас, все просто.

Если он поднесет мне мячик на тарелочке, подумал Рут, снова занимая позицию бэттера, я этот мячик съем. Как тут отказаться? Ребята стоят на базах, а у меня в руке бита, и вокруг пахнет землей, и травой, и солнцем.

Нет ничего, кроме мяча. И биты. И девяти ребят. И мгновения. Всего лишь мгновения.

И вот этот мяч в полете — более медленном, чем ожидалось. Рут понял это по лицу старого негра. Он знал это, когда мяч еще только вылетел у того из руки: подача идет прямо в него.

Бейб думал промахнуться, смазать, поступить по-честному.

И тут раздался свисток паровоза, громкий и пронзительный, раскалывающий небо, и Рут подумал: «Это знак», и замахнулся битой, и услышал, как кетчер бормочет: «черт», а потом — этот звук, этот волшебный звук, когда кожа мяча чмокается с деревом биты. И мяч исчез в небе.

Бейб пробежал несколько ярдов и остановился. Оглянувшись, он поймал на себе моментальный взгляд Лютера Лоуренса, в котором читалось: ты задумал устроить гранд-слэм ,[9] отобрать победу у тех, кто вел игру чисто.

Бейб почувствовал, что больше Лютер в его сторону никогда не посмотрит. Лютер поднял глаза на мяч. Присел. Вскинул перчатку над головой. И вот он, настоящий бейсбол: мяч летел прямо на него.

Но он отступился.

Опустил перчатку и зашагал прочь. За ним последовали полевые игроки, и мяч шмякнулся в траву позади них. Они даже не обернулись, а все шли и шли, и Холлохер пересек линию домашней базы, но на ней уже не ждал кетчер. Кетчер брел к скамье у третьей базы, и туда же направлялся ближайший игрок.

Скотт достиг домашней базы, но Макиннис добежал до третьей и остановился. Он стоял там и смотрел, как цветные тянутся к своей скамейке, точно кончился всего-навсего второй иннинг, а не девятый. Они столпились там, набили перчатками и битами два брезентовых мешка, ведя себя так, словно белых здесь вообще нет. Руту хотелось перебежать поле и сказать что-нибудь Лютеру, но Лютер ни разу не повернулся. Потом все они направились к проселку за полем, и он потерял Лютера среди этого моря негров, не мог определить, где тот шагает, спереди или слева, а Лютер так и не оглянулся.

Свисток паровоза раздался снова. Клещ Джо поднял с земли биту, которой орудовал Бейб. Положил ее на плечо и посмотрел Бейбу в лицо.

Бейб подал ему руку:

— Отличная игра, мистер Бим.

Но Клещ Джо Бим словно бы не обратил внимания на протянутую ладонь.

— Похоже, это ваш поезд, сэр, — проговорил он и покинул поле.

Бейб вернулся в поезд. И теперь выпивал в вагоне-ресторане.

Они ехали по Пенсильвании. Рут сидел в одиночестве, пил, смотрел в окно. Он думал об отце, который две недели назад умер в Балтиморе после драки с Бенджи Сайпсом, братом его второй жены. Отец Бейба вмазал шурину дважды, а тот ему всего один раз, зато как: отец стукнулся затылком о край тротуара, а через два часа скончался в Университетской клинике.

Газеты пару дней на этом выплясывали. Спрашивали Бейба, что он чувствует. Бейб говорил: жаль, грустно.

Отец спихнул его в школу-приют для трудновоспитуемых, когда ему было восемь лет. Сказал, что ему надо научиться себя вести. Сказал, что отчаялся внушить ему почтение к матери и отцу. Сказал, что несколько лет в Святой Марии пойдут ему на пользу. Сказал, у него и без того хлопот по горло — бар надо содержать.

Мать умерла, еще когда он был там.

Это грустно, говорил Бейб газетчикам. Грустно.

Он все ждал, что что-то почувствует. Уже две недели ждал.

Вообще-то, если не считать пьяной жалости к себе, чувствовал он что-то только тогда, когда бил по мячу. Только в те секунды, когда ударял по нему битой. Когда дерево касалось кожи мяча, и он, качнув бедрами, разворачивал торс, и мышцы в ляжках и икрах напрягались, и белый мячик стремительно уходил ввысь. Вот почему сегодня днем он передумал и все-таки показал класс — потому что должен был. Мяч шел слишком уж чисто, как на блюдечке. Вот почему он это сделал. Потому-то все и случилось. Только потому.

Он сел играть в покер с Макиннисом, Джонсом, Манном и Холлохером, но все продолжали толковать о забастовке и о войне (про нынешнюю игру ни слова не сказали, как будто все условились, что ее никогда и не было), так что он ушел от них и как следует подрых, а когда встал, они уже почти проехали Нью-Йорк, и он пропустил еще несколько рюмашек, чтобы прояснить туман в мозгах, и стащил с Гарри Хупера шляпу, пока тот спал, и прорвал кулаком ее верхушку, после чего нахлобучил обратно ему на голову, и кто-то засмеялся, а еще кто-то спросил: «Милашка, неужто нет для тебя ничего святого?» Тогда он взял другую шляпу, на сей раз — Стью Спрингера, хозяйственника «кабсов», и тоже проделал в ней дыру, и теперь уже полвагона швыряло ему шляпы, подначивая его. Бейб залез на спинку сиденья и пополз со спинки на спинку, издавая «ху-ху-ху», точно макака, и вдруг, распираемый дурацкой гордостью, завопил:

— Я — человек-обезьяна! Я — Чертов Бейб Рут! Я вас съем!

Кто-то порывался стащить его вниз, кто-то пытался успокоить, но он соскочил сам, сплясал в проходе джигу, стянул еще несколько шляп, какие-то расшвырял, а в каких-то пробил дыры, и ему аплодировали, его подбадривали, ему свистели. Он хлопал в ладоши, точно дрессированная мартышка, он почесывал задницу, он горланил «ху-ху-ху!», и им это нравилось, ух как им это нравилось.

Потом шляпы иссякли. Бейб оглядел проход. Они устилали пол. Они свешивались с багажных полок. К некоторым окнам пристали соломенные ошметки. Рут ощутил прилив веселого безумия, он уже готов был перейти к галстукам. К костюмам. К багажу.

Вдруг Эбби Уилсон положил ему руку на плечо. Непонятно, откуда он взялся. Рут видел, как Стаффи встает со своего места, поднимает в его честь стакан какого-то пойла, кричит, улыбается. Рут ему помахал.

— Сделай мне новую, — произнес Эбби Уилсон.

Рут уставился на него:

— Что?

Эбби развел руками, сама рассудительность:

— Сделай мне новую шляпу. Порвал — теперь сделай-ка новую.

Кто-то присвистнул.

Рут погладил Уилсона по пиджачным плечам:

— Я тебе выпивку поставлю.

— Выпивку не хочу. Хочу шляпу.

Рут уже готов был ответить: «Да пропади она, твоя шляпа», но тут Эбби Уилсон его толкнул. Толчок был не особенно сильный, но поезд как раз в это время поворачивал, Рут почувствовал, как тот кренится, ухмыльнулся и решил, что лучше не ругаться, а сразу двинуть. Он видел, как его кулак несется Эбби Уилсону прямо в переносицу, и с Уилсона мигом слетело самодовольство, он уже не переживал насчет своей шляпы. Но поезд снова накренился, и его кулак врезался в окно. Боль пронизала локоть, плечо, шею, отдалась под ухом. Брюхо его колыхнулось на потеху всему миру, и он снова ощутил себя толстым и всеми брошенным. Он плюхнулся на пустое сиденье, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, баюкая пораненную руку.

А Лютер Лоуренс, Клещ Джо и Эней Джеймс сейчас, надо полагать, сидят где-нибудь на крылечке, наслаждаются ночным теплом, передают друг другу бутылочку. Может, говорят про него, про то, какое у него стало лицо, когда Лютер ушел из-под мяча, который сам падал на него с неба. Может, смеются, вспоминают какой-нибудь удар, перебежку.

Ну а он — здесь, в большом мире.

«Я весь Нью-Йорк проспал», — подумал Бейб, когда притащили ведро со льдом и сунули туда его руку. Потом он вспомнил, что этот поезд не идет через Манхэттен, только через Олбани, но он все равно чувствовал, что его обделили. Он уже сто раз видел здешние места, но ему всегда нравилось на них смотреть — на огни, на излучины темных рек, на шпили, ярко белеющие в ночи.

Он вытащил руку изо льда и поглядел на нее. Его бросковая рука. Вся покраснела, распухла, в кулак сжать не получается.

— Милашка, — окликнул его кто-то, — чем тебе насолили шляпы?

Бейб не ответил. Он посмотрел в окно, на плоскую, усеянную редким кустарником равнину Спрингфилда в штате Массачусетс. Прижался лбом к стеклу, чтобы остыть, и увидел свое отражение.

Он поднес к стеклу распухшую кисть, надеясь, что ничего не поломал, кроме дурацких шляп. Он вообразил, как встречает Лютера на пыльной улочке какого-нибудь городка, ставит ему выпивку, приносит свои извинения, и Лютер говорит: «Да не переживайте вы из-за этой ерунды, мистер Рут, сэр», и рассказывает ему очередную байку про кактусы Огайо.

Но потом Рут представил себе глаза Лютера, которые вызывают у тебя ощущение, что он видит тебя насквозь и увиденного не одобряет, и подумал:

«А иди ты на хрен, парень, со своим одобрением. Слышишь? Мне оно не нужно».

Он ведь только начинает. Он вот-вот развернется. У него такое предчувствие. Будут серьезные дела. Перед ним дорога свершений. И перед всеми тоже. С недавних пор у него появилось такое ощущение, будто весь мир до сих пор держали в стойле, весь мир — и его в том числе. Но скоро, скоро они вырвутся наружу.

Ближний рейд

Глава первая

Влажным летним вечером в зале Механикс-холл, близ площади Копли-сквер, бостонский полисмен Дэнни Коглин вышел на четырехраундовый боксерский поединок с Джонни Грином, тоже копом. Это был финальный бой общеполицейского турнира, в котором принимали участие боксеры всех весовых категорий. Дэнни Коглин при росте шесть футов два дюйма весил двести двадцать фунтов и выступал в категории тяжеловесов. Слабоватый левый хук и вяловатость движений не позволяли ему выступать на профессиональном ринге, но его убийственный прямой удар левой по корпусу в сочетании с зубодробительным правым кроссом делали его сильнее почти всех полупрофессионалов Восточного побережья.

Состязание, длившееся весь день, именовалось «Кулак закона: бой за надежду». Выручка от матчей делилась пополам между приютом Святого Томаса (для сирот-инвалидов) и полицейской общественной организацией — Бостонским клубом, направлявшим средства в фонд помощи раненым полисменам и на оплату формы и снаряжения: управление полиции оплачивать их отказывалось. Объявления, оповещавшие об этом спортивном событии, расклеивали на столбах и витринах в богатых районах, добиваясь пожертвований от тех, кто вовсе не собирался посещать турнир. Кроме того, объявлениями наводнили грязнейшие бостонские трущобы, где гнездился криминал — хулиганы, бандиты, громилы, кастетчики и, разумеется, «ураганы», самая мощная и отчаянная уличная группировка в городе. Логово этой группировки находилось в Южном Бостоне, однако банда запустила свои щупальца и во все остальные районы города.

Логика была простая: бандиты обожают лупить копов, но почти так же они обожают смотреть, как копы сами лупят друг друга. Следовательно, ради такого зрелища преступники соберутся в Механикс-холле.

Лейтенант Эдди Маккенна, крестный отец Дэнни Коглина, решил воспользоваться этим в интересах БУП — Бостонского управления полиции и Службы особых отрядов, которую он возглавлял. Люди Маккенны провели в Механикс-холле весь день, смешавшись с толпой и «закрывая» числившихся в розыске бандитов одного за другим на удивление бескровно. Они просто поджидали, когда объект выйдет из зала (обычно по нужде), ошарашивали его по голове карманной дубинкой и отволакивали в полицейский фургон. Так что к тому времени, как Дэнни вышел на ринг, большинство было уже арестовано. Некоторым удалось ускользнуть через задний ход, и только безнадежно тупые все еще топтались в продымленном зале на полу, липком от пролитого пива.

Секундантом у Дэнни был Стив Койл, его напарник по патрулю. Каждую смену они совершали обход Хановер-стрит, из конца в конец, от пристани Конституции до гостиницы «Кроуфорд-хаус», и Стив всегда был его секундантом и катменом .[10]

К Дэнни, выжившему в 1916 году при взрыве бомбы в полицейском участке на Салютейшн-стрит, коллеги относились с огромным уважением с самого первого года его службы. Он был широкоплечий, темноволосый и темноглазый; многие замечали, что женщины откровенно на него глазеют, причем не только иммигрантки или те, что не стесняются прилюдно курить. А вот Стив был коренастый, толстенький, словно церковный колокол, с круглой красной физиономией; да и ходил слегка враскоряку. Чтобы завоевать внимание прекрасного пола, он с зимы начал петь в барбершоп-квартете: весной это решение сослужило ему хорошую службу, хотя с приближением осени перспективы уже не казались такими радужными.

Стив был невероятно болтлив; про таких говорят: «От него и у аспирина голова заболит». В юном возрасте он лишился родителей и поступил в полицию, не имея никакой протекции, и спустя девять лет по-прежнему оставался рядовым копом. Между тем Дэнни был сыном капитана Томаса Коглина (12-й участок, Южный Бостон) и крестником лейтенанта Эдди Маккенны (Служба особых отрядов). Дэнни состоял в полиции меньше пяти лет, но все в городе знали, что в низших чинах он проходит недолго.

— Между прочим, сукин сын не торопится, а? — Стив обшарил взглядом заднюю часть зала.

В своем излюбленном наряде он прямо-таки приковывал к себе взгляд. Парень где-то вычитал, что самые грозные секунданты — это шотландцы, а потому всегда выходил на ринг в килте — самом натуральном килте в красную клеточку, в шерстяных носках в красно-черных ромбиках, в черном твидовом пиджаке и такого же цвета жилетке о пяти пуговицах, серебристом галстуке, настоящих шотландских ботинках-брогах и шотландской шапочке набекрень. Стив на удивление естественно смотрелся в этом облачении, при том что вообще не был шотландцем.

Зрители, по большей части уже пьяные, в последние час-два все чаще заводились, и в перерывах между боями вспыхивали потасовки. Дэнни прислонился к натянутым канатам и зевнул. Механикс-холл весь провонял потом и перегаром. Вокруг его рук клубился плотный, влажный дым. Вообще-то, ему бы сейчас полагалось ждать у себя в раздевалке, но у него не было своей раздевалки, только скамейка в служебном коридоре, куда за ним пять минут назад и прислали Вудса с 9-го участка.

Вот он и стоял на пустом ринге, поджидая Джонни Грина, а толпа гудела все громче, все раздраженнее. В восьмом ряду один парень врезал другому складным стулом, но сам был настолько пьян, что свалился на свою жертву. К ним протиснулся коп, расчищая себе дорогу с помощью круглого шлема в одной руке и карманной дубинки — в другой.

— Не хочешь сходить за Грином? — спросил Дэнни.

— А ты не хочешь чмокнуть меня в зад? — Стив кивнул на толпу. — Они же бешеные. Килт мне порвут и броги исцарапают.

— Господи, — отозвался Дэнни. — Ты разве не захватил с собой баночку с ваксой? — Он покачался взад-вперед, отрывая спину от канатов и снова опираясь на них. Вытянул шею, повертел кистями. — А вот и фрукт.

— Что? — не понял Стив; бурый кочан латука перелетел через канаты и рассыпался посреди ринга.

— Ошибочка, — признал Дэнни. — Овощ.

— Не важно. — Стив показал рукой: — Явился претендент, между прочим. Как раз вовремя.

Дэнни скользнул взглядом по центральному проходу и увидел Джонни Грина в белом прямоугольнике дверного проема. Зрители почувствовали, что он здесь, и заоборачивались. За Грином маячил его тренер, которого Дэнни узнал, — это был дежурный сержант из 15-го участка, — только вот имени его припомнить не мог. Ряду в пятнадцатом один из парней, служивших в особом отряде у Эдди Маккенны, верзила по имени Гамильтон, насел на какого-то типа, сбил его с ног и поволок по проходу: ковбои из отряда наверняка решили, что можно уже не маскироваться, раз финальный бой вот-вот начнут.

Стива окликнул из-за канатов Карл Миллз, пресс-секретарь БУП. Стив опустился на одно колено, чтобы с ним поговорить. А Дэнни наблюдал, как приближается Джонни Грин. Ему не очень понравилась безуминка в глазах этого парня: Джонни Грин видел толпу зрителей, видел ринг, видел Дэнни — видел и не видел. Он смотрел на все как бы сквозь. Знакомый взгляд: так смотрят ханыги после третьей бутылки или жертвы изнасилования.

Стив подошел к Дэнни и взял его под локоть.

— Миллз мне только что сказал — это будет его третья драка за двадцать четыре часа, между прочим.

— А? Чья?

— Чья? Чертова Грина, вот чья. Вчера вечером — «Корона» в Сомервилле, сегодня утром — паровозное депо в Брайтоне. А теперь тут.

— Сколько было раундов?

— Миллз слышал, вчера вечером он продержался тринадцать, если не больше. Проиграл нокаутом.

— Что же он тогда здесь делает?

— Ему за квартиру платить, — объяснил Стив. — Двое детей, и жена, между прочим, опять ходит с брюхом.

— За квартиру, черт подери?

Толпа уже вскочила на ноги; стены дрожали, стропила тряслись. Если бы крыша сейчас вдруг взяла и улетела в небо, Дэнни вряд ли бы удивился. Джонни Грин вступил на ринг без халата. Он встал в свой угол и похлопал одной перчаткой о другую; глаза у него закатились.

— Он даже не понимает, где он, — заметил Дэнни.

— Еще как понимает, — возразил Стив. — Больше того, выходит на центр.

— Стив, ради бога…

— Бог тут ни при чем. Двигай.

В центре ринга рефери, детектив Билки Нил, сам бывший боксер, положил им руки на плечи:

— Хочу от вас чистого боя. Или чтобы он хоть выглядел чистым. Вопросы есть?

Дэнни произнес:

— Этот парень ничего не видит.

Грин не сводил глаз со своих ботинок:

— Достаточно, чтобы тебе голову отшибить.

— Я сниму перчатки — сосчитаешь, сколько пальцев?

Грин поднял голову и плюнул в Дэнни.

Дэнни отступил назад:

— Какого хрена?

Он стер плевок перчаткой и вытер перчатку о трусы.

Толпа вопила. Грин встретился с Дэнни глазами; взгляд его ускользал.

— Желаешь отказаться — валяй. Только при всех, а я заберу призовые.

— Я не отказываюсь.

— Тогда дерись.

Билки Нил нервно и злобно оскалился:

— Народ начинает терять терпение, джентльмены.

Дэнни указал перчаткой:

— Да ты посмотри на него, Нил.

— По-моему, он в полном порядке.

— Чушь. Я…

Прямой удар Грина достал его подбородок. Билки Нил попятился и махнул рукой. Гонг. Толпа взревела. Грин послал еще один прямой удар — Дэнни в горло.

Публика просто обезумела.

Дэнни занял позицию для удара и зажал Грина. Пока Джонни осыпал его «кроличьими ударами» ,[11] Дэнни предложил:

— Сдавайся.

— Иди на хрен. Мне надо… Я…

Дэнни почувствовали, как по спине у него течет что-то теплое. Он расцепил клинч.

Джонни приподнял голову; розовая пена пузырилась у него во рту, текла по подбородку. Так он, опустив руки, простоял секунд пять — на ринге целая вечность. Дэнни заметил, какое у него стало детское выражение лица.

А потом его глаза сузились. Плечи ссутулились. Кулаки поднялись. Позже врач объяснит Дэнни (когда у того хватит глупости спросить), что тело в условиях экстремальной нагрузки зачастую совершает чисто рефлекторные движения. Знай это Дэнни тогда, все, может быть, обернулось бы по-другому. Хотя кулак, поднимающийся на боксерском ринге, всегда воспринимается однозначно. Плечо Дэнни само дернулось, и его правый кросс попал Грину в висок.

Инстинкт. Чистый инстинкт.

Когда рефери начал отсчет, от Джонни уже мало что оставалось. Он лежал на настиле, пиная его пятками, сплевывая розовые сгустки. Голова у него моталась. Губы по-рыбьи хватали воздух.

«Три боя за сутки? — подумал Дэнни. — С ума, что ли, сошел?»

Впрочем, Джонни выжил. И потом отлично себя чувствовал. Конечно, на ринг ему больше не выйти, но уже через месяц он снова нормально говорил. А через два месяца перестал хромать и кривить влево рот.

Перед Дэнни стояла другая проблема. Не то чтобы он чувствовал свою ответственность; впрочем, иногда чувствовал, но напоминал себе, что Грина хватил удар еще до того, как он ему врезал. Скорее его заботила собственная судьба: всего за два года Дэнни испытал многое, от взрыва на Салютейшн-стрит до утраты любимой женщины, Норы О’Ши, служанки-ирландки, работавшей в доме у его родителей. Роман их с самого начала казался обреченным, и Дэнни с ней порвал, но с тех пор, как она ушла из его жизни, эта жизнь утратила для него всяческий смысл. И вот теперь он чуть не убил Джонни Грина на ринге в Механикс-холле. И все — за двадцать один месяц. Неудивительно, что он задавался вопросом, за что его так невзлюбил Господь Бог.

— Баба его бросила, между прочим.

Так Стив спустя два месяца сказал Дэнни. Было начало сентября, и Дэнни со Стивом патрулировали свою территорию в бостонском Норт-Энде, районе, населенном главным образом бедняками-итальянцами. Крысы здесь вырастали до размеров ручищи мясника, а младенцы часто умирали, еще не успев научиться ходить. По-английски здесь говорили редко; автомобили почти не попадались. Но им, Дэнни со Стивом, нравились эти места, они даже жили в самой их сердцевине, в меблированных комнатах на Салем-стрит, на разных этажах одного и того же доходного дома, в нескольких кварталах от здания 1-го участка на Хановер-стрит.

— Чья баба? — переспросил Дэнни.

— Только себя-то не вини, — призвал Стив. — Джонни Грина, вот чья.

— С чего бы ей от него уходить?

— Осень начинается, между прочим. Их и выселили.

— Но он же вернулся на работу, — заметил Дэнни. — Хоть и на канцелярскую.

Стив кивнул:

— Ему это мало помогло. Два месяца-то он пропустил.

Дэнни остановился, глянул на своего напарника:

— Они что, ему не заплатили?! Он же дрался, турнир финансировало управление.

— Ты правда хочешь знать?

— Правда, — настаивал Дэнни.

Стив пожал плечами:

— Турнир спонсировал Бостонский клуб. Так что, строго-то говоря, он получил травмы в нерабочее время. А значит… — Он снова пожал плечами. — Никаких выплат по медстраховке.

Дэнни промолчал. Норт-Энд стал его домом еще до того, как ирландцев, вымостивших здешние улицы, и евреев, пришедших вслед за ними, вытеснили итальянцы, которые теперь населяли эти места настолько густо, что было непонятно, Неаполь это или Хановер-стрит.

Дэнни и Стив продолжили обход. В промозглом воздухе пахло дымом каминов и жареной свининой. По улицам ковыляли старухи. Лошади, стуча копытами по булыжнику, тащили телеги. Из открытых окон доносился натужный кашель. Младенцы визжали настолько пронзительно, что Дэнни так и видел их побагровевшие личики. В большинстве домов по коридорам расхаживали куры, на лестницах гадили козлы, на ворохах старых газет валялись свиньи, окруженные тучами мух. Прибавьте к этому затаенное недоверие ко всему неитальянскому, в том числе и к английской речи, и вы получите общество, которого никогда не понять никакому «американо».

Неудивительно, что Норт-Энд служил одним из основных рассадников анархизма, большевизма и вообще всяческого радикализма на Восточном побережье. Нелепо, конечно, но это-то Дэнни и нравилось. Как бы местных жителей ни ругали (а ругали их яростно и громогласно), но в искренности их страсти сомневаться не приходилось. По Закону о шпионаже 1917 года здесь чуть ли не всех можно было арестовать и выслать за антиправительственные заявления. Во многих городах так бы и поступили, но арестовать обитателя Норт-Энда за призывы к свержению американских властей — все равно что посадить человека в тюрьму за то, что он позволяет своей лошади испражняться на улице: таких найти было легче легкого, вот только слишком много понадобилось бы грузовиков, чтобы всех их увезти.

Потом Дэнни со Стивом зашли в кафе на Ричмонд-стрит. Стены здесь были увешаны крестами из черной шерсти. Жена хозяина принялась вязать их, как только Америка вступила в войну. Дэнни и Стив заказали себе по эспрессо. Хозяин поставил им чашки на стеклянную верхушку стойки вместе с вазочкой, полной кусков коричневого сахара, и скрылся. Его жена сновала из задней комнаты и обратно с подносами хлеба, ставя их на полки под стойку, пока стекло под локтями клиентов не запотело.

— Война скоро кончаться, а? — спросила женщина у Дэнни.

— Похоже, что так.

— Будет хорошо, — отозвалась она. — Я сделала еще крест. Вдруг поможет. — Она неуверенно улыбнулась, поклонилась и исчезла в задней комнате.

Они допили эспрессо и вышли из кафе на улицу; солнце теперь светило ярче, било Дэнни прямо в глаза. Сажа из труб, торчавших вдоль пристани, носилась в воздухе, ложилась на булыжные мостовые. Во всем районе стояла тишина, разве что поднимется решетка магазина да проскрипит-процокает дровяная телега. Дэнни хотелось, чтобы так было и дальше, но он знал, что скоро улицы наполнятся торговцами, скотиной, детьми, большевиками и анархистами с их импровизированными трибунами. А потом некоторые из мужчин засядут в барах, а музыканты усядутся на углах, еще не занятых ораторами, и кто-нибудь саданет жене, или мужу, или большевику.

А когда удастся разобраться с теми, кто бьет жен, мужей и большевиков, останутся еще карманники, мошенники, обещающие превратить цент в никель ,[12] игра в кости на расстеленных одеялах, игра в карты в задних комнатах кафе и парикмахерских, и члены «Черной руки», торгующие страховкой от всего на свете — от чумы, пожара и прочего, но главным образом от самой «Черной руки» .[13]

— Между прочим, сегодня вечерком еще одно собрание, — объявил Стив. — Затеваются важные дела.

— Собрание… — Дэнни покачал головой. — Важные дела… Да ты шутишь.

Стив покрутил дубинку на кожаном ремне:

— А тебе не приходило в голову, что, если бы ты появлялся на собраниях профсоюза, тебя бы уже давно перебросили в следственный отдел, нам бы всем повысили жалованье, а с Джонни Грином остались его женушка и детки?

— Это же просто место, где проводят свободное время.

— Это профсоюз, — возразил Стив.

— Тогда почему он называется «Бостонский клуб»? — Дэнни зевнул.

— Правильный вопрос. В точку. Между прочим, мы это пытаемся изменить.

— Меняйте что хотите, все равно это будет профсоюз только по названию. Мы копы, Стив, у нас нет никаких прав. БК — просто убежище для мальчишек, играющих в разбойники, этакий шалаш.

— Мы, между прочим, договорились встретиться с Гомперсом. Тем самым, из АФТ .[14]

Дэнни замер. Если он расскажет об этом отцу или Эдди Маккенне, ему уже послезавтра дадут золотой значок и повышение и о патрульной службе можно будет забыть.

— АФТ — общенациональный профсоюз. Ты что, спятил? Они в жизни не разрешат копам в него войти.

— Кто не разрешит? Мэр? Губернатор? О’Мира?

— О’Мира, — ответил Дэнни. — Все остальные ничего не значат.

Комиссар Стивен О’Мира был твердо убежден, что должность полисмена — почетнейшая из всех городских профессий и что, следовательно, ее надлежит исполнять с честью. До того как он возглавил БУП, каждый участок был феодальной вотчиной какого-нибудь районного политического босса или члена городского совета, каждый из которых стремился запустить лапу в бюджет проворнее и глубже конкурентов. Стражи порядка скверно одевались, сквернословили и плевали на всё и вся.

О’Мира многое исправил. Он избавился от кадрового балласта и попытался привлечь к суду наиболее зарвавшихся районных боссов и членов совета. Он перетряхнул прогнившую систему, а затем толкнул, надеясь, что она рухнет. Но она не рухнула, хоть порой и содрогалась. Впрочем, его сил хватило на то, чтобы отправить значительное число полицейских в их собственные районы — получше узнать тех людей, которым они служат. И если ты смышленый полисмен (но с ограниченными связями), то именно этим ты и занимаешься у О’Миры — служишь людям. Не местной администрации, не царькам, купающимся в роскоши. Ты выглядишь как коп, ты держишься как коп, ты никому не делаешь уступок, ты всегда следуешь основному принципу, гласящему: ты — воплощение закона.

Но, судя по всему, даже О’Мире не удалось склонить на свою сторону городской совет в ходе последней битвы за повышение жалованья. Им не поднимали зарплату уже шесть лет. А та прибавка, которую пробил лично О’Мира, произошла после того, как дело восемь лет не двигалось с мертвой точки. Дэнни и его коллеги получали достойную зарплату, но лишь по меркам 1905 года. А недавно мэр заявил, что на ближайший период это все, на что они могут рассчитывать.

Двадцать девять центов в час при 73-часовой рабочей неделе. Без всяких сверхурочных. И это для дневных патрульных вроде Дэнни и Стива Койла. Можно считать, что им-то еще досталось тепленькое местечко, потому что бедняги ночные получали два дайма [15] в час и вкалывали по 83 часа в неделю.

Дэнни с молоком матери всосал простую истину: система всегда надувает рабочего человека. Реальных выходов для этого человека два: либо взбунтоваться, а значит, голодать, либо играть по правилам системы, да так, чтобы тебя не коснулось заложенное в ней неравенство.

— О’Мира, — произнес Стив, — ну конечно. Я тоже люблю старика, между прочим. Просто обожаю, Дэн. Но он не дает того, что нам обещано.

— Может, у них и правда нет денег, — предположил Дэнни.

— В прошлом году так и говорили. Мол, погодите, кончится война, и мы вас вознаградим. — Стив развел руками. — Что-то смотрю-смотрю, а награды никакой не вижу.

— Война еще не кончилась.

Стив скорчил гримасу:

— По сути — считай кончилась.

— Тогда начните новые переговоры.

— Мы и начали. На прошлой неделе они нам снова отказали. А стоимость жизни, между прочим, все растет. Мы подыхаем с голоду, Дэн. Были бы у тебя дети, ты бы понял.

— У тебя их тоже нет.

— У вдовы моего брата, земля ему пухом, двое. А я все равно что женат. Баба думает, у меня вечный кредит у Джилкриста .[16]

Дэнни знал, что Стив начал подбивать клинья к вдове Койл уже через месяц-другой после того, как его брата уложили в могилу. Рори Койлу перерезало бедренную артерию механическими ножницами для стрижки овец на брайтонской скотобазе, и он истек кровью среди ошеломленных рабочих и равнодушных коров. Когда руководство предприятия отказалось платить семье погибшего даже минимальное пособие, рабочие использовали смерть Койла — поистине вопиющий случай — как повод для объединения в профсоюз, но их стачка длилась всего три дня, а потом брайтонская полиция, пинкертоновцы и заезжие любители помахать битой нанесли ответный удар и в два счета превратили Рори Джозефа Койла в Рори-Как-Бишь-Его-На-Хрен-Звали.

На другой стороне улицы человек в круглой анархистской шапочке, с длинными подкрученными усами, установил под фонарем деревянный ящик, вытащил записную книжку и сверился с ней, после чего вскарабкался на свою переносную трибуну. На мгновение Дэнни проникся к нему странным сочувствием. Интересно, есть ли у него жена и дети?..

— АФТ — общенациональная штука, — повторил он. — Управление нам в жизни не позволит вступить, скорее сдохнет.

Стив взял его под руку, глаза у него перестали лучиться обычным спокойным светом.

— Приходи на собрание, Дэн. В Фэй-холле. По вторникам и четвергам.

— Толку-то? — спросил Дэнни.

Тип на той стороне улицы начал что-то выкрикивать по-итальянски.

— Просто приходи, — ответил Стив.

После дежурства Дэнни в одиночестве пообедал, а затем принял лишнего в «Костелло», портовом кабачке, куда любили ходить полицейские. С каждой порцией образ Джонни Грина в его мозгу съеживался. Джонни Грин с его тремя боями за сутки, с пеной изо рта, с его канцелярской работой и предупреждением о выселении.

Выйдя на улицу, Дэнни побрел с фляжкой по Норт-Энду. Завтра у него будет первый выходной за двадцать дней, и, как почему-то обычно бывало, от крайнего утомления он обрел какую-то нервную бодрость. Улицы снова затихли, сгущалась ночь. На углу Хановер и Салютейшн он прислонился к фонарному столбу и стал смотреть на пострадавший полицейский участок. Нижние окна — вровень с тротуаром, на них виднеются следы пожара; если бы не это, трудно было бы догадаться, что внутри происходило нечто чрезвычайное.

Портовая полиция решила после того случая переселиться в другое здание, располагавшееся в нескольких кварталах отсюда, на Атлантик-авеню. Газетчикам сообщили, что переезд планировали еще год назад, но на это никто не купился. На самом деле дом на Салютейшн-стрит перестал быть местом, где люди чувствуют себя в безопасности. А иллюзия безопасности — это самое меньшее, чего население требует от полицейского участка.

За неделю до Рождества 1916 года Стив свалился с острым фарингитом. Дэнни, дежуря в одиночку, арестовал вора, который сошел с корабля, стоявшего на якоре. Таким образом, заниматься этим делом и оформлять все бумаги следовало портовой полиции, а Дэнни надлежало лишь передать ей преступника.

Задержание было несложное. Когда вор спускался по сходням с джутовым мешком на плече, в мешке звякнуло. Дэнни, позевывавший в конце смены, подметил, что парень ничем не напоминает портового грузчика или водителя грузовика — ни руками, ни обувью, ни походкой. Он приказал ему остановиться. Вор пожал плечами и опустил мешок. Судну, которое он обворовал, предстояло доставить продукты и медикаменты голодающим бельгийским детям. Кто-то из прохожих увидел, как из мешка вываливаются консервы, и слух по окрестностям разнесся моментально. Когда Дэнни надевал на вора наручники, на краю пристани уже начала собираться толпа. О голодающих бельгийских детях в этом месяце вовсю кричали газеты, живописуя немецкие зверства. Дэнни пришлось вытащить карманную дубинку и поднять ее повыше, чтобы протиснуться вместе с конвоируемым вором через толпу и пройти по Хановер на Салютейшн-стрит.

Воскресные улицы лежали холодные и безмолвные, припорошенные снегом, который падал все утро; снежинки летели мелкие и сухие, точно пепел. Вор стоял рядом с Дэнни в участке на Салютейшн-стрит, показывая ему свои скованные руки и жизнерадостно замечая, что несколько ночей в каталажке — самое то в такую холодрыгу. И тут в подвале рвануло. Семнадцать динамитных шашек.

Окрестные жители потом не одну неделю спорили, обсуждая детали взрыва. Что ему предшествовало — два глухих удара или три? Когда содрогнулось здание — до того, как двери слетели с петель, или уже после? На другой стороне улицы в домах во всем квартале выбило стекла от первого этажа до шестого, и их треск и звон слился с громыханием самого взрыва. Но те, кто находился внутри полицейского участка, никак не могли спутать грохот семнадцати динамитных шашек с последовавшим за ним треском стен и вздыбившихся полов.

В ушах Дэнни этот грохот отдался раскатом грома. Может, не самым оглушительным из тех, что ему доводилось слышать в жизни, но явно самым утробным. Похожим на мрачный зевок исполинского божества. Он бы и не усомнился, что это всего лишь гром, если бы тут же не осознал: звук идет снизу. Звук сотряс стены и приподнял пол. Все это длилось какую-то секунду, в течение которой вор успел глянуть на Дэнни, а Дэнни успел глянуть на дежурного сержанта, а дежурный сержант — на двух патрульных, споривших в углу о войне в Бельгии. Потом рокот усилился и здание заходило ходуном. Со стены за спиной дежурного посыпалась штукатурка, она была точно порошковое молоко. Дэнни хотел указать на нее сержанту, но тот рухнул вниз, как повешенный под доски эшафота. Выбило окна. Дэнни увидел сквозь них серую пелену неба. А потом под ним провалился пол.

От грома до полного разрушения прошло всего секунд десять. Спустя минуту-другую Дэнни открыл глаза, услышав завывание пожарных машин. В левом ухе у него звенело, звук был высокий, выше, чем пожарные сирены, но не такой громкий. Словно свист неумолкающего чайника. Невдалеке лежал дежурный сержант: глаза закрыты, нос сломан, выбито несколько зубов. Что-то острое впивалось Дэнни в спину. Все руки в ссадинах. По шее текла кровь, и он вытащил из кармана платок и приложил его к ране. Шинель кое-где порвалась, как и форма под ней. Круглый шлем куда-то делся. Среди обломков лежали полицейские в белье, только что мирно спавшие на своих койках в перерыве между сменами. У одного глаза были открыты, и он смотрел на Дэнни, словно тот мог объяснить ему его странное пробуждение.

Снаружи — сирены. Тяжелое шлепанье пожарных шлангов. Свистки.

У парня в белье — кровь на лице. Он поднял бледную руку, стер, но не всю. Произнес:

— Проклятые анархисты.

Дэнни тоже первым делом так подумал. Вильсона только что избрали президентом, и он обещал их вытащить из всех этих бельгийских, французских и германских дел. Но где-то в коридорах власти кто-то, видимо, передумал. Вдруг оказалось, что Соединенным Штатам необходимо тоже вступить в войну. Так сказал Рокфеллер. И Дж. П. Морган. В последнее время так говорила и пресса. С бельгийскими ребятишками плохо обращаются. Они голодают. Всем известно, что гансы жестокие: бомбят французские больницы, оставляют голодными все новых и новых бельгийских детей.

Всегда приплетают детей, отметил Дэнни. Многие в стране почуяли неладное, но первыми гвалт подняли анархисты. Две недели назад прошла демонстрация — анархисты, социалисты и ИРМ .[17] Полиция — городская вместе с портовой — пресекла выступление, кого-то арестовали, кому-то разбили головы. Анархисты рассылали в газеты письма, грозя отомстить.

— Проклятые анархисты, — повторил коп в нижнем белье. — Проклятые итальяшки-террористы.

Дэнни ощупал левую ногу, потом правую. Убедившись, что они в порядке, встал. Посмотрел на дыры в потолке. Каждая — диаметром с пивной бочонок. Отсюда, из самого подвала, он видел небо.

Слева кто-то застонал, и он разглядел рыжую макушку своего вора, торчащую из-под известки, обломков дерева. Он скинул с его спины обгорелый брус, потом опустился рядом с воришкой на колени. Парень поблагодарил его слабой улыбкой.

— Как тебя зовут? — спросил Дэнни.

Ему вдруг показалось, что это важно. Но жизнь ушла из зрачков вора, словно бы канула куда-то в пучину. Дэнни подумал было, что она вернется. Выплывет на поверхность. Но нет, она ускользнула внутрь, как мышь в норку, мелькнула — и нету. Перед ним уже лежал не человек; просто какое-то чуждое холодеющее тело. Он посильнее прижал к шее платок, закрыл вору глаза и ощутил необъяснимое беспокойство из-за того, что так и не узнал его имени.

В Массачусетской больнице врачу пришлось пинцетом извлекать из шеи Дэнни осколки металла. Это его задел пролетающий кусок кроватной рамы, прежде чем впечататься в стену. По словам доктора, железяка едва не перерезала сонную артерию. Эскулап с минуту рассматривал рану и потом сообщил Дэнни, что один осколок разминулся с артерией на какую-то тысячную долю миллиметра и что вероятность такого события сравнима с вероятностью лобового столкновения с летящей коровой. Затем он предостерег его от посещения тех мест, которые предпочитают взрывать анархисты.

Через несколько месяцев после выписки Дэнни закрутил безнадежный роман с Норой О’Ши. Однажды она поцеловала шрам у него на шее и сказала, что его спас Господь.

— Если меня Господь спас, — отозвался Дэнни, — то почему Он не спас вора?

— Он же не ты.

Это было в номере гостиницы «Тайдуотер», откуда открывался вид на пляж Нантакет-Бич, в городке Халл. Они приехали сюда на пароходе и провели весь день в Парагон-парке, катаясь на карусели. Они ели тэффи [18] и поджаренных моллюсков, таких горячих, что сначала приходилось остужать их на морском ветру, а потом уж глотать.

В тире Норе повезло больше, чем Дэнни. Она попала в цель только однажды, зато в самое яблочко, так что ухмыляющийся хозяин именно Дэнни вручил потертого игрушечного медвежонка, из расползавшихся швов которого лезла бежевая вата и сыпались опилки. Потом, уже в номере, она защищалась игрушкой во время подушечного боя, тут-то медведю и пришел конец. Они руками собрали опилки и вату. Стоя на коленях, Дэнни обнаружил под кроватью пуговичный глаз покойного мишки и спрятал его в карман. Тогда он не собирался хранить его дольше одного дня, но получилось так, что даже теперь, больше года спустя, он редко выходил без него на улицу.

Их роман начался в апреле 1917-го, в тот самый месяц, когда США ввязались в войну с Германией. Месяц выдался на диво теплый. Цветы распускались раньше срока; к концу апреля их аромат уже доносился до окон верхних этажей. Уже тогда, лежа рядом с Норой в ореоле цветочных благоуханий, в то время как военные корабли отплывали в Европу, и патриоты маршировали по мостовым, и новый мир внизу, казалось, расцветал быстрее, чем цветы, Дэнни понимал, что их связь обречена. Он знал это еще до того, как открыл Норины тайны. Он не мог избавиться от чувства беспомощности с той минуты, как очнулся в подвале на Салютейшн-стрит. Дело было не в Салютейшн-стрит (хотя воспоминания об этом случае не оставят его до конца жизни), дело было в окружавшем его мире. С каждым днем этот мир несся вперед со все возрастающей скоростью. И, судя по всему, несся без руля и без ветрил. Никак не считаясь с ним.

Дэнни ушел от заколоченных развалин на Салютейшн и пересек город, не расставаясь с фляжкой. Перед самым рассветом он поднялся на мост Дувр-стрит и встал там, глядя на кромку горизонта, на этот город, застигнутый между ночной тьмой и сиянием дня, под низкими облаками, стремительно несущимися над головой. Город из кирпича, известняка и стекла. Мешанина банков и кабаков, ресторанов и книжных лавчонок, ювелирных магазинов, складов, универмагов и доходных домов, казалось притаившаяся между мраком и светом, которые остались равнодушны к ее чарам. Она просыпается без украшений, без косметики, без духов. На полу опилки, опрокинутый бокал, туфля с разорванной тесемкой.

— Я пьян, — сообщил он воде; его размытое лицо смотрело на него снизу, оттуда, где отражался одинокий фонарь. — Дико пьян. — Он плюнул в свое отражение, но не попал.

Справа донеслись голоса, он повернулся и увидел людей — первую стайку переселенцев из Южного Бостона в верхние районы: на мост поднимались женщины и дети.

Он спустился с моста и укрылся в дверном проеме разорившегося оптового магазина, некогда торговавшего фруктами. Он смотрел, как они идут, сначала кучками, потом целыми потоками. Всегда первыми женщины и дети: смена у них начинается на час-два раньше, чем у мужчин, чтобы они смогли раньше закончить, вовремя вернуться домой и приготовить обед. Одни громко и весело переговаривались, другие молчали. Старухи брели, поглаживая ладонями спину, или бедра, или другие больные места. Многие были одеты в грубые заводские или фабричные робы, кое-кто — в перекрахмаленную черно-белую форму прислуги или гостиничных уборщиц.

Он сосал из фляжки и надеялся, что она окажется среди них, и надеялся, что ее среди них не будет.

Две старухи вели стайку детей по Дувр-стрит, распекая их за то, что они плачут, что еле волочат ноги, и Дэнни задумался: может быть, эти малыши — старшие мужчины в своих семьях и продолжают дело отцов, или же они — младшие, но все деньги, предназначавшиеся для школы, уже потрачены на другое.

И тут он увидел Нору. Волосы у нее были убраны под платок, завязанный узлом на затылке, но он-то знал, что они вьются и приручить их невозможно, поэтому она стрижется коротко. По ее припухшим векам он заключил, что спала она мало. Он знал, что на спине, внизу, у нее родимое пятно — ярко-алое на бледной коже. Он знал, что она сама отлично слышит свой донеголский акцент [19] и пытается избавиться от него еще с тех пор, как пять лет назад отец Дэнни принес ее в дом Коглинов в канун Рождества, найдя у доков возле Нортерн-авеню, замерзшую, умирающую от голода.

Вместе с другой девушкой она сошла с тротуара, чтобы обогнать медленно плетущихся детей, и Дэнни улыбнулся, когда спутница украдкой сунула Норе папиросу, а та спрятала ее в ладони и быстро затянулась.

Он подумывал выйти из дверного проема и заговорить с ней. Он попытался взглянуть на себя ее глазами, представил собственные глаза, мутные от выпивки и неуверенности. Там, где другие увидят силу, она увидит трусость.

И будет права.

Там, где другие увидят высокого крепкого мужчину, она увидит слабого ребенка.

И будет права.

Поэтому он продолжал стоять в проеме, поглаживая медвежий пуговичный глаз в кармане брюк, пока она не затерялась в толпе, идущей по Дувр-стрит. Он ненавидел себя, и ее он ненавидел тоже. За взаимоуничтожение.

Глава вторая

Лютер лишился работы на военном заводе в сентябре. Утром, как ни в чем не бывало, пришел в цех и обнаружил желтый листок бумаги, прилепленный к его верстаку. Была среда, и накануне он, как обычно, оставил сумку с инструментами под верстаком, завернув каждый в промасленную тряпку. Они были его собственностью, ему их подарил дядюшка Корнелиус. Старик ослеп еще до его рождения. Когда Лютер был мальчишкой, Корнелиус частенько сидел на террасе и, достав из кармана спецовки бутылочку машинного масла, которую всегда носил при себе, протирал весь набор. Он знал каждый предмет на ощупь и разъяснял Лютеру: вот это — разводной ключ, так-то, парень, запомни накрепко, а ежели кто не может сразу пальцами определить размер гайки или болта, завсегда действует разводным, что твоя обезьяна, потому ключ этот и прозвали «обезьяньим».

Он учил Лютера обращаться со всеми этими штуковинами, чтобы тот в конце концов изучил их так же, как он сам. Он завязывал мальчику глаза — тот знай себе хихикал на прогретой солнцем террасе, — а потом давал ему болт и просил подогнать по нему губки ключа, снова и снова, пока повязка не переставала забавлять Лютера, пока пот не начинал разъедать ему глаза. И со временем руки Лютера научились «видеть» предметы, чувствовать их запах и вкус, иногда он даже подозревал, что его пальцы различают цвета прежде, чем глаза. Наверно, потому-то он ни разу в жизни и не упустил бейсбольного мяча. И за работой ни разу в жизни не порезался. Ни разу не размозжил большой палец, стоя за сверлильным станком, ни разу не раскровянил руку, ухватившись не за тот конец лопасти воздушного винта, когда эту лопасть подымал. И это притом что глаза его все время смотрели куда-то вдаль, сквозь жестяные стены цеха, и он вдыхал запах внешнего мира, зная, что когда-нибудь окажется там, снаружи, далеко-далеко отсюда, и уж там-то будет просторно.

На желтой полоске бумаги стояло: «Зайди к Биллу». Вот и все. Но Лютер почуял в этих словах что-то такое, что заставило его нагнуться, извлечь из-под верстака потрепанную кожаную сумку с инструментами и захватить ее с собой, в кабинет начальника смены. Он держал ее в руке, когда Билл Хекмен, вечно вздыхавший, с вечно грустными глазами, не такой уж плохой парень, хоть и белый, сказал:

— Лютер, нам придется тебя уволить.

Лютер почувствовал, что будто бы исчезает, проваливается внутрь себя, делается малюсеньким, словно кончик иголки. Он сжался до почти неразличимой точечки в глубине своего же черепа и глядел на собственное тело, стоящее перед Билловым столом, ожидая, когда эта внутренняя точечка велит ему снова пошевелиться.

Да так и надо себя вести с белыми, когда они тебе смотрят в глаза. Потому что они говорят таким тоном, только когда просят о чем-то, что уже решили отобрать, или когда сообщают дурные вести, вот как сейчас.

— Ясно, — произнес Лютер.

— Не мое решение, прямо тебе скажу, — объяснил Билл. — Парни скоро вернутся с войны, и им понадобится работа.

— Война-то все идет, — заметил Лютер.

Билл грустно улыбнулся ему, как улыбаешься псу, которого очень любишь, но никак не можешь обучить садиться или кувыркаться по земле.

— Война все равно что кончилась. Мы знаем, поверь.

Лютер смекнул, что под этим «мы» он разумеет компанию, и рассудил, что уж ежели кто знает, так это ихняя компания, ведь они ему регулярно платят жалованье за то, что он помогает им делать оружие аж с пятнадцатого года, то есть еще с тех пор, когда Америка, судя по всему, и думать не думала встревать в эту бойню.

— Ясно, — повторил Лютер.

— Ты здесь отлично потрудился, и мы тебе, конечно, пытались подыскать местечко, чтобы ты с нами остался, но скоро вернется масса наших парней, они дрались как черти, и дядя Сэм захочет их отблагодарить.

— Ясно.

— Слушай, — произнес Билл немного раздосадованно, точно Лютер напрашивался на ссору, — ты ведь сам понимаешь, верно? Ты же не хочешь, чтобы мы выставили этих ребят, этих патриотов на улицу. Куда это годится, Лютер? Никуда не годится, прямо тебе скажу. Да ты и сам не сможешь смотреть им в глаза, когда пойдешь по улице и встретишь кого-нибудь из этих парней. Только представь: он бегает, ищет работу, а у тебя в кармане жирненькая зарплата.

Лютер ничего не ответил. Не стал ему говорить, что среди этих ребят-патриотов, которые рискуют жизнью ради страны, полно цветных, но он голову даст на отсечение — не получат они эту работу. Елки-палки, да он что угодно готов поставить — приди он через год на этот самый завод, чернокожие попадутся ему разве что среди уборщиков, среди тех, кто опорожняет мусорные корзины в кабинетах да подметает металлическую стружку в цехах. И он не стал спрашивать, сколько из этих белых ребят, которые заменят цветных, на самом деле сражались за океаном — или же они получили свои нашивки и ордена в Джорджии или где-нибудь в Канзасе, за печатанье на машинке и прочие геройские подвиги в том же роде. Лютер держал рот на замке, пока Билл не устал спорить сам с собой и не сказал ему, куда зайти за жалованьем.

Ну и вот, после такого дела Лютер стал разузнавать, как и что, и вскоре услыхал, что, может статься — как знать, — не исключено, кое-какая работенка сыщется в Янгстауне ,[20] а кто-то из его знакомых прослышал, что набирают людей на шахту поблизости от Рэвенсвуда, в Западной Виргинии, всего-то по ту сторону реки. Но все в один голос твердили: экономика теперь опять стала суровая. По-белому суровая, братец.

А потом Лайла завела речь о тетке, которая у нее в Гринвуде.

Лютер ей:

— Никогда о таком месте не слыхал.

— Это ж не в Огайо, милый. И не в Западной Виргинии, и даже не в Кентукки.

— А где?

— В Талсе.

— Это что, Оклахома?

— Угу, — ответила она тихим таким голосом, словно давно все решила и теперь хочет со всей деликатностью сделать вид, будто он сам принял решение.

— Черт побери, женщина. — Лютер потер ладонями предплечья. — Ни в какую Оклахому не поеду.

— А куда поедешь? К соседям?

— Что там такое, у соседей?

— Работы там для тебя нету, вот что. Ничего больше про соседей не знаю.

Лютер малость поразмыслил: она его словно бы загоняла в ловушку, как будто видела все дальше, чем он.

— Милый, — произнесла она, — мы в Огайо ничего хорошего не видали, как были бедные, так и остались.

— Не обеднели.

— И не разбогатеем.

Они сидели на качелях, тех самых, что он повесил на той террасе, где когда-то Корнелиус учил его всяким штукам, которые после стали его, Лютера, ремеслом. Две трети террасы смыло наводнением тринадцатого года, и Лютер все хотел ее отстроить заново, но в эти несколько лет у него в жизни было чересчур много бейсбола и чересчур много работы, так что руки никак не доходили.

Вдруг его осенило: да он же сущий богач. У него впервые в жизни отложены кое-какие денежки про запас. Какие-никакие, а на переезд уж точно хватит.

Лайла ему нравилась, чего уж там. Ну, не так сильно, чтоб захотелось с ней к алтарю и все такое. В конце концов, ему всего двадцать три. Но ему нравилось вдыхать ее запах, нравилось с ней разговаривать и уж точно нравилось, как она уютно прижимается к нему на качелях.

— И чего там, в этом Гринвуде, кроме твоей тетушки?

— Работа. У них там полно всякой работы. Большой растущий город, живут в нем одни цветные. И неплохо живут, милый. У них врачи, адвокаты, у мужиков шикарные авто, девчонки чудесно одеваются по воскресеньям. И у каждого свой собственный дом.

Он поцеловал ее в макушку; он ей не поверил, но его ужасно умиляла ее способность принимать страстно желаемое за реальное.

— Вот, значит, как? — Он фыркнул. — И землю для них, надо понимать, белые пашут?

Она потянулась и шлепнула его по лбу, а потом куснула в запястье.

— Черт побери, женщина, я этой рукой мяч бросаю. Полегче.

Она взяла его запястье, поцеловала, притянула его ладонь к своей груди и попросила:

— Пощупай мне животик, милый.

— Не дотянусь.

Она приподнялась, и его рука оказалась у нее на животе. Он потянулся ниже, но она схватила его за кисть:

— Почувствуй-ка.

— Я и так чувствую.

— Вот что нас будет ждать в Гринвуде, кроме всего прочего.

— Твой живот?

Она чмокнула его в подбородок:

— Нет, дуралей. Твой ребенок.

Они выехали на поезде из Колумбуса первого октября и катили восемьсот миль по сельской местности. Поля уже ночами покрывались инеем. Небо отливало синевой металла, только-только вышедшего из-под пресса. Стога громоздились на серовато-коричневых полях, а в Миссури он увидел табун лошадей, растянувшийся на целую милю, — лошадки серой масти. Поезд пыхтел, сотрясая землю, оглашая воплями небеса, а Лютер дышал на стекло и рисовал на нем бейсбольные мячи, биты, большеголового младенца.

Лайла посмотрела и рассмеялась:

— Вот, значит, какой у нас будет мальчик? Большая-пребольшая голова, как у папы? И длинное тощее тельце?

— Не-а, — возразил Лютер. — Он будет как ты.

И он пририсовал ребеночку груди размером с воздушные шары, и Лайла захихикала, и шлепнула его по руке, и стерла картинку с окна.

Поездка заняла два дня. В первый же вечер Лютер спустил малость деньжат, сразившись в картишки с какими-то грузчиками, и Лайла злилась до середины следующего утра, но, если не считать этого, Лютер с трудом мог припомнить в своей жизни более славное время. Он на своем веку успел понаслаждаться бейсбольными триумфами, а в семнадцать они с кузеном, Сластеной Джорджем, прокатились в Мемфис и отлично повеселились на Били-стрит — незабываемые были деньки, но теперь, когда он ехал в этом вагоне вместе с Лайлой, зная, что у нее внутри ребенок — его ребенок, что в ее теле теперь не одна, а словно бы полторы жизни и что они с ней, как ему часто мечталось, наконец-то выбрались в большой мир, мчатся по нему с прямо-таки опьяняющей скоростью, — теперь он чувствовал, как в груди у него перестает пульсировать тревога, преследовавшая его с детства. Он не знал, откуда взялась эта тревога, знал лишь, что она все время обитала где-то внутри, какими бы средствами он ни пытался ее прогнать — работой, игрой, выпивкой, траханьем, сном. Но сейчас, умостившись на сиденье, ощущая ногами подрагивание пола, закрепленного на стальном подбрюшье вагона, под которым стучали по рельсам колеса, несшиеся сквозь время и пространство, будто время и пространство — сущий пустяк, — да, сейчас он любил свою жизнь, любил Лайлу, любил их будущего ребенка, и он знал, всегда знал, что он любит скорость, ведь то, что стремительно движется, нельзя связать путами, а значит, невозможно продать.

В девять утра они прибыли в Талсу, где их встречали Марта, тетя Лайлы, и ее муж Джеймс, настолько же огромный, насколько Марта была маленькая, и оба — черные-пречерные, с очень туго натянутой кожей — Лютер даже удивился, как им удается дышать. Но хотя Джеймс и был ростом с всадника на лошади, в семье явно заправляла Марта.

Не прошло и нескольких секунд, как Марта потребовала:

— Джеймс, родной, забери-ка у нее вещи, или ты хочешь, чтобы бедняжка упала в обморок от тяжести?

— Ничего, тетушка, я… — начала было Лайла.

— Джеймс!

Тот кинулся исполнять распоряжение. Потом Марта улыбнулась, как улыбаются маленькие хорошенькие женщины, и заметила:

— Детка, ты, как всегда, настоящая красавица, храни тебя Господь.

Лайла сдала чемоданы дяде Джеймсу и проговорила:

— Тетушка, это Лютер Лоуренс, тот молодой человек, я тебе писала.

Хотя о письме-то Лютер и без того мог бы догадаться, его все-таки поразила сама мысль, что его имя занесли на бумагу и переправили через три штата, чтоб оно в конце концов оказалось в руках у тетушки Марты, и она, должно быть, прикасалась к этим буквам своим пальцем, крошечным, как она сама.

Тетя Марта улыбнулась ему — совсем не так дружелюбно, как улыбалась племяннице. Взяла его руку в свои. Подняла на него взгляд, посмотрела в глаза:

— Приятно познакомиться, Лютер Лоуренс. Мы здесь, в Гринвуде, ходим в церковь. А вы ходите?

— Конечно, мэм.

— Ну что ж, — она сжала его кисть влажными ладонями и плавно встряхнула, — тогда, думаю, мы с вами отлично поладим.

— Да, мэм.

Лютер приготовился долго топать пешком, но Джеймс подвел их к «олдсмобилю-рео», красному и сияющему, словно яблоко, только что извлеченное из ведра с водой, на колесах с деревянными спицами, с черным верхом, который Джеймс опустил и пристегнул сзади. Чемоданы положили на заднее сиденье, там же разместились Марта с Лайлой, уже тараторившие без умолку, а Лютер забрался на переднее, рядом с Джеймсом, и они выкатили со стоянки. Лютеру подумалось, что в Колумбусе негр за рулем такой машины рисковал бы мигом схлопотать пулю за угон, но здесь, на вокзале Талсы, на них, похоже, не обращали внимания даже белые.

Джеймс, расплывшись в улыбке, объяснил, что у его «олдса» восьмицилиндровый двигатель в шестьдесят лошадиных сил.

— А вы чем занимаетесь? — поинтересовался Лютер.

— У меня два гаража, — ответил Джеймс. — И работают у меня четверо. Я бы рад тебя туда пристроить, сынок, но мне сейчас хватает помощников, насилу с ними управляюсь. Да ты не переживай, в Талсе полно всякой работы, что слева от железной дороги, что справа. У нас тут нефтяные края, сынок. Все пошло в рост из-за этой черной жижи, оглянуться не успели. Двадцать пять лет назад тут ничего этого не было. Торчала одна-единственная фактория. Представляешь?

Лютер смотрел в окно на проплывающий мимо деловой центр города, на домищи повыше, чем в Мемфисе, — такие он видал разве что на фотоснимках Чикаго или Нью-Йорка; на улицах оказалось полно машин и полно людей, и он подумал: да ведь трудно вообразить, чтоб такой город можно было отгрохать меньше чем за сто лет, но этой стране некогда ждать, да и незачем.

Он посмотрел вперед: они въехали в Гринвуд, и Джеймс помахал каким-то мужикам, строившим дом, и они помахали ему в ответ, и он погудел, и Марта объяснила, что здесь будет продолжение Гринвуд-авеню, называется Блэкуолл-стрит, вот поглядите сюда…

И Лютер поглядел. Увидал негритянский банк, и кафе-мороженое, полное негритянских подростков, и парикмахерскую, и бильярдную, и большую старую бакалею, и универмаг, еще больше, и нотариальную контору, и частную клинику, и здание газеты, и везде кишмя кишели цветные. А потом они покатили мимо кино, гигантского белого шатра, окаймленного огромными фонарями, и Лютер поднял глаза, чтобы прочесть название этого места: «Дримленд» — «Земля мечты», и он подумал: «Так вот куда мы прибыли, братец. Тогда понятно».

Они поехали по Детройт-авеню, где у Джеймса и Марты Холлуэй был собственный дом. Лютера замутило. Здания на Детройт-авеню были из красного кирпича или из шоколадно-розоватого камня, и размерами они не уступали домам белых. И не абы каких белых, а тех, кто живет хорошо. Газоны подстрижены до изумрудной щетинки, дома опоясаны террасами под яркими навесами.

Они вкатили на подъездную дорожку возле темно-коричневого дома, выстроенного в тюдоровском стиле, и Джеймс остановил машину, и очень вовремя, потому что у Лютера кружилась голова и он боялся, как бы его не вырвало.

Лайла сказала:

— Ну, Лютер, просто помереть, а?

Да уж, подумал Лютер, только и остается.

На другое утро Лютер не успел позавтракать, как обнаружил, что женится. Когда в последующие годы его спрашивали, как это его угораздило стать женатиком, Лютер всегда отвечал:

— Без понятия, черт меня дери.

В то утро он проснулся в подвале. Накануне вечером Марта ясно дала понять, что в ее доме мужчина и женщина, если они не муж и жена, никогда не будут спать на одном этаже, а уж тем паче в одном помещении. Так что Лайла получила расчудесную кровать в расчудесной комнате на втором этаже, а Лютеру пришлось довольствоваться подвальным сломанным диваном, прикрытым простыней. От продавленного дивана несло псиной (у них когда-то была собака, но давно сдохла) и сигарами, в чем был повинен дядюшка Джеймс: после ужина он спускался подымить вниз, потому что тетя Марта в доме курить не позволяла.

Тетя Марта вообще много чего не разрешала — браниться, выпивать, всуе поминать имя Господне, играть в карты; запрещалось также присутствие всякого рода низких личностей и кошек. У Лютера сложилось впечатление, что он угодил в самый-самый конец разрешенного списка.

В общем, он улегся спать в подвале и проснулся с растянутой шеей и с запахом давно умершего пса и недавней сигары, засевшим в ноздрях. Сверху до него тут же донеслись громкие голоса. Разговаривали женщины. Лютер вырос с матерью и старшей сестрой, обеих потом унес тиф четырнадцатого года, и, когда он позволял себе о них думать, у него мучительно перехватывало дыхание, потому что они были гордые, сильные женщины с оглушительным смехом, и обе любили его до остервенения.

А две женщины наверху спорили до остервенения. Лютер полагал, что ни за какие сокровища мира не следует входить в комнату, где сцепились две бабы. Все-таки он тихонько прокрался вверх по лестнице и услыхал такое, от чего ему захотелось поменяться местами с дохлым псом Холлуэев.

— Я просто устала, тетушка.

— Не смей мне врать, девочка. Не смей! Уж я-то могу распознать эту утреннюю тошноту. Давно?

— Я не беременна.

— Лайла, ты дочка моей младшей сестры. И моя крестница. Но, девочка, я с тебя живьем шкурку спущу, если ты мне еще раз соврешь. Понятно тебе?

Тут Лайла разревелась, и ему стало стыдно, когда он представил себе эту картинку.

Марта взвизгнула: «Джеймс!» — и Лютер услыхал тяжелые шаги, направляющиеся в сторону кухни, и подумал, уж не прихватил ли тот на всякий случай свой дробовик.

— Приведи-ка сюда этого парня.

Не успел Джеймс открыть дверь, как Лютер отворил ее сам; глаза Марты так и метали в него молнии. Даже еще до того, как он переступил порог.

— Полюбуйтесь-ка на себя, мистер Серьезный Мужчина. Я вам сказала, что мы тут ходим в церковь, сказала или нет, мистер Серьезный Мужчина?

Лютер решил, что лучше помалкивать.

— Мы христиане, вот мы кто. И под этой крышей мы не потерпим никакого греха. Верно я говорю, Джеймс?

— Аминь, — изрек Джеймс, и Лютер заметил, что в руке у того Библия; это напугало его куда сильней, чем дробовик, который он себе воображал.

— Ты обрюхатил бедную невинную девушку — и чего же ты теперь ждешь? Я тебя спрашиваю, мальчик. Чего ты ждешь?

Лютер осторожненько покосился на маленькую женщину; казалось, в ней бушует такая ярость, что она, эта самая женщина, вот-вот вцепится в него зубами и вырвет из него кусок мяса.

— Ну, мы толком не…

— Вы «толком не», так я и поверила. По-твоему, ты можешь поступать, как твоя левая нога захочет? — И Марта топнула собственной левой ногой. — Если тебе взбрело в голову, что какие-нибудь приличные люди согласятся сдать вам дом в Гринвуде, ты очень ошибаешься. И под моей крышей ты больше ни секундочки не останешься. Нет уж, сэр. Думаешь, можешь обойтись с моей единственной племянницей по-своему, а потом отправиться гулять в свое удовольствие? Так вот, я тебе говорю: такого здесь не будет.

Он заметил, что Лайла смотрит на него сквозь слезы.

Она спросила:

— Что же нам делать, Лютер?

И тут Джеймс, который, как выяснилось, был не только предпринимателем и механиком, но еще и местным священником, а вдобавок и мировым судьей, поднял Библию повыше и изрек:

— Мне кажется, ваше затруднение можно разрешить.

Глава третья

В тот день, когда «Ред Сокс» играли первый домашний матч Мировой серии против «Кабс», дежурный сержант 1-го участка Джордж Стривакис вызвал Дэнни и Стива к себе в кабинет и поинтересовался, хорошо ли они переносят качку.

— Простите, что́ переносим, сержант?

— Качку. Портовая полиция собирается навестить один корабль. Вы как, готовы подключиться?

Дэнни и Стив переглянулись и пожали плечами.

— Откровенно говоря, — признался Стривакис, — там у них заболел кое-кто из солдат. Капитан Медоуз выполняет предписание заместителя шефа, а тот — распоряжение самого О’Миры. Приказано разобраться и чтобы как можно меньше шума.

— Серьезная болезнь? — осведомился Стив.

Стривакис пожал плечами.

Но Койл не унимался и фыркнул ему в лицо:

— Так серьезная болезнь, Джордж?

Еще одно пожатие плеч. Дэнни забеспокоился: старина Джордж Стривакис явно что-то скрывал.

— Почему именно мы? — спросил Дэнни.

— Потому что уже десять человек отказались. Вы — одиннадцатый и двенадцатый.

— Вот как, — произнес Дэнни.

Стривакис подался вперед:

— Нам нужно, чтобы два способных сотрудника выступили в качестве представителей полицейского управления города Бостона. Сплаваете на эту посудину, оцените ситуацию, примете решение. Если успешно справитесь с заданием, получите отгул на полдня и вечную благодарность своего любимого управления.

— Нам бы хотелось получить побольше, — заявил Дэнни. Он глянул через стол на сержанта. — При всем уважении к нашему возлюбленному управлению, разумеется.

В конце концов они пришли к соглашению: оплата медицинских услуг, если они заразятся от солдат; выходной в ближайшие две субботы; к тому же ведомство обещает взять на себя расходы за три стирки их формы.

— Вот ведь торгаши, — произнес Стривакис и пожал им руки, скрепляя договор.

Корабль ВМС США «Маккинли» прибыл из Франции. На нем находились солдаты, воевавшие в Сен-Мийеле, Понт-а-Муссоне, Вердене и других местах с похожими названиями. Где-то между Марселем и Бостоном некоторые из солдат заболели. Состояние трех из них судовые врачи сочли настолько угрожающим, что связались с фортом и сообщили, что, если этих больных немедленно не переправят в военный госпиталь, они умрут еще до захода солнца. Вот и получилось, что в погожий сентябрьский денек, когда они могли бы нести необременительное дежурство на Мировой серии, Дэнни со Стивом присоединились к двум сотрудникам портовой полиции на Торговой пристани. Чайки ударами крыльев гнали туман в море, над темными кирпичами набережной поднимался пар.

Один из портовых копов, англичанин по имени Итан Грей, вручил Дэнни и Стиву медицинские маски и белые хлопчатобумажные перчатки.

— Говорят, помогает. — Он улыбнулся, подставляя лицо яркому солнцу.

— Кто говорит? — Дэнни небрежно повесил маску на шею.

Итан Грей пожал плечами:

— Да эти, всезнающие.

— Ах, вот кто, — бросил Стив. — Никогда я их не любил, между прочим.

Дэнни сунул перчатки в задний карман и увидел, что Стив делает то же самое.

Второй портовый коп не вымолвил ни слова с той минуты, как они встретились на пристани. Он был маленького роста, тощий и бледный, влажные вихры падали на прыщавый лоб. На кистях рук у него виднелись следы ожогов. Вглядевшись, Дэнни заметил, что у него нет мочки левого уха.

Значит, не обошлось без Салютейшн-стрит. Еще один переживший белую вспышку и желтое пламя, обрушение стен и обвал штукатурки. Дэнни не помнил его; впрочем, он вообще мало что запомнил из случившегося.

Парень сидел, привалившись к черной стальной опоре, вытянув длинные ноги, и старательно избегал взгляда Дэнни. Такова уж черта всех уцелевших при том взрыве: стесняются узнавать друг друга.

Катер подошел к причалу. Итан Грей предложил Дэнни папиросу; тот взял ее, кивком поблагодарив. Грей протянул пачку Стиву, но Стив покачал головой.

— Вам какие инструкции дал ваш сержант, коллеги?

— Довольно простые. — Дэнни наклонился, давая Грею прикурить. — Убедиться, что каждый из солдат останется на корабле, пока мы ему не разрешим сойти.

Грей кивнул, выпустив облако дыма:

— Мы получили точно такие же.

— А еще нам сказали, что, если армейские начнут качать права, мол, подчинение федеральное, время военное, мы должны дать им понять, что это, может, и их страна, зато ваш порт и наш город.

Грей снял с языка табачный стебелек и пустил его по морскому ветру.

— Вы ведь сын капитана Томми Коглина? — спросил он.

Дэнни кивнул:

— Как вы догадались?

— Ну, во-первых, я никогда еще не встречал такого самоуверенного патрульного вашего возраста. Жетон с именем тоже помог. — Грей указал на грудь Дэнни.

Катер заглушил мотор, развернулся и стукнулся бортом о причал. Появился капрал корабельной полиции, бросил конец напарнику Грея. Пока тот с ним возился, Дэнни и Грей, докурив, подошли к капралу.

— Вам нужно надеть маску, — заметил Стив Койл.

Капрал кивнул и извлек маску из кармана. Отдал честь он дважды. Итан Грей, Стив Койл и Дэнни ответили только на первое приветствие.

— Сколько у вас человек? — спросил Грей.

Капрал начал было отдавать честь, но опустил руку:

— Только я, док да лоцман.

Дэнни натянул маску. Зря он курил: табачная вонь теперь лезла в нос.

Они встретились с врачом в каюте, когда катер отвалил от пристани. Доктор оказался лысым небритым стариком, седая щетина торчала, словно живая изгородь. Маски на нем не было, и он пренебрежительно махнул рукой:

— Можете снять. Никто из нас не болен.

— Откуда вы знаете? — полюбопытствовал Дэнни.

Старик пожал плечами:

— Верую.

Как-то глупо было стоять тут в форме и в маске, пытаясь приноровиться к качке. Глупо и смешно. Дэнни со Стивом стащили маски, Грей последовал их примеру. Но напарник Грея снимать свою не стал и посмотрел на трех других полицейских как на сумасшедших.

— Питер, — произнес Грей, — ну что ты, в самом деле.

Но Питер покачал головой, уставившись в пол, и остался в маске.

Дэнни, Стив и Грей уселись за маленький столик напротив доктора.

— Какой у вас приказ? — осведомился врач.

Дэнни объяснил.

Врач потер красный след от очков на переносице.

— Так я и предполагал. Ваше начальство будет возражать, если мы перевезем больных на армейском транспорте?

— Куда перевезете? — спросил Дэнни.

— В Кэмп-Дэвенс.

Дэнни посмотрел на Грея.

Грей улыбнулся:

— За пределы порта мои полномочия не распространяются.

Стив Койл заметил доктору:

— Наше начальство, между прочим, хотело бы знать, с чем мы тут имеем дело.

— Мы не до конца уверены. Возможно, штамм инфлюэнцы, похожий на тот, который мы наблюдали в Европе. Возможно, что-то другое.

— Если это грипп, — подал голос Дэнни, — то сильно ли он затронул Европу?

— Сильно, — тихо ответил доктор, глядя на них ясными глазами. — Мы полагаем, что этот штамм может оказаться родственным тому, что вызвал вспышку заболевания в Форт-Райли, в штате Канзас, восемь месяцев назад.

— Позвольте спросить, доктор, насколько серьезной была та вспышка? — поинтересовался Грей.

— В течение двух недель — летальный исход у восьмидесяти процентов солдат, подхвативших заразу.

Стив присвистнул:

— Да уж, серьезнее не бывает.

— А потом? — спросил Дэнни.

— Не совсем понимаю вас.

— Ваш штамм убил солдат. А потом что с ним стало?

Доктор криво улыбнулся и негромко щелкнул пальцами:

— Потом он исчез.

— Но теперь вернулся, — вставил Стив Койл.

— Возможно, — согласился врач. Он снова потер нос. — Люди на корабле заболевают один за другим. Очень большая скученность. Самые неподходящие условия для того, чтобы предотвратить распространение инфекции. Сегодня ночью умрут пять человек, если мы их не переправим.

— Пять? — переспросил Итан Грей. — Нам говорили о трех.

Доктор покачал головой и показал им пять растопыренных пальцев.

На корме «Маккинли» они встретили кучку врачей и офицеров. Небо затянуло. Свинцово-серые облака, похожие на изваяния мускулистых тел, медленно плыли над водой в город, к его красному кирпичу и стеклу.

Майор по фамилии Гидеон произнес:

— Зачем они прислали рядовых полицейских? — Он ткнул пальцем в Дэнни и Стива. — Вы неполномочны принимать решения по вопросам здравоохранения.

Дэнни и Стив ничего не ответили.

— Зачем прислали рядовых патрульных? — повторил Гидеон.

— Никто из офицеров не вызвался нас подменить, — сказал Дэнни.

— Насмешничаете? — взвился Гидеон. — Мои люди болеют. Они сражались на войне, в которой вы не участвовали, и теперь они умирают.

— Я и не думаю шутить. — Дэнни указал на Стива Койла, на Итана Грея, на Питера с его шрамами от ожогов. — Это задание выполняют добровольцы, майор. Никто не пожелал сюда явиться, кроме нас. И кстати, полномочия у нас все-таки есть. Нам даны четкие указания.

— Какие же? — осведомился один из врачей.

— Что касается порта, — сообщил Итан Грей, — то вам разрешается переправить ваших людей на пристань. А дальше уже начинается территория, подведомственная БУП.

Все посмотрели на Дэнни и Стива.

Дэнни заметил:

— Паника не в интересах губернатора, мэра и полицейских управлений штата. Поэтому ночью вас встретят армейские грузовики. Вы сможете пересадить туда больных и доставить их непосредственно в Дэвенс. По пути останавливаться не разрешается. Вас будет сопровождать полицейская машина с выключенной сиреной. — Дэнни встретился глазами с майором Гидеоном. — Идет?

Гидеон кивнул, хотя и не сразу.

— Между прочим, Гвардия штата [21] предупреждена, — добавил Стив Койл. — Они организуют пост в Кэмп-Дэвенсе и будут вместе с сотрудниками вашей военной полиции следить, чтобы никто не покинул базу до тех пор, пока инфекцию не ликвидируют. Таков приказ губернатора.

— Сколько времени понадобится, чтобы ее ликвидировать? — спросил Итан Грей, обращаясь к докторам.

Один из них, высокий, светловолосый, ответил:

— Понятия не имеем. Эта дрянь уничтожает тех, кто ей подвернется, а потом она куда-то девается. Может быть, все кончится за неделю, а может быть, за девять месяцев.

— Что ж, пока удается не допускать ее распространения на гражданское население, наше руководство готово следовать соглашению, — проговорил Дэнни.

Светловолосый доктор усмехнулся:

— Война подходит к концу. Уже несколько недель люди возвращаются в огромных количествах. Это инфекционное заболевание, господа, и весьма заразное. Вы не рассматривали вероятность того, что носитель уже мог попасть к вам в город? — Он воззрился на них. — И что уже поздно, господа? Слишком поздно?

Дэнни смотрел, как облака ползут в глубь материка. Небо расчищалось. Снова засияло солнце. Великолепная погода, о такой мечтаешь всю долгую зиму.

Пять больных солдат отплыли вместе с ними в город на катере, хотя до сумерек было еще далеко. Дэнни, Стив, Итан Грей, Питер и два врача расположились в главной каюте, а солдаты под присмотром двух других врачей лежали на палубе. Дэнни видел, как больных опускают на палубу с помощью лебедки. Со скулами, туго обтянутыми кожей, с ввалившимися щеками, со спутанными, мокрыми от пота волосами, со впавшими ртами и потрескавшимися губами они уже сейчас походили на мертвецов. Дышали больные с мучительным хрипом.

Четверо полицейских оставались внизу, в каюте. Профессия научила их немудреному правилу: многих опасностей можно избежать, если вести себя благоразумно. Не хочешь, чтобы тебя застрелили или зарезали, — не водись с теми, кто балуется пистолетом или ножом; не хочешь, чтобы тебя ограбили, — не выползай из бара на бровях; не хочешь продуть — не садись играть.

Но здесь было совсем другое. Такое могло случиться с каждым из них. С ними со всеми.

Вернувшись в участок, Дэнни и Стив доложили сержанту Стривакису и разошлись. Стив двинулся на поиски вдовушки своего брата, а Дэнни на поиски выпивки. В то время как на Восточном и Западном побережье толковали об экономическом спаде и войне, о телефонах и бейсболе, об анархистах и бомбах, на Юге и Среднем Западе подняла голову и начала свое шествие по стране Прогрессивная партия и ее стороннички из числа ревнителей «нашей старой доброй религии».

Дэнни не знал ни единого человека, который всерьез относился бы к законопроектам о запрете спиртного, пусть даже их удалось протащить в палату представителей. Казалось невозможным, чтобы у этих чопорных ханжей-запретителей появился хоть какой-то шанс. Но в одно прекрасное утро страна проснулась и обнаружила, что идиоты не только получили шанс, но и заняли устойчивые позиции. И вот теперь право каждого взрослого гражданина США спокойно наклюкаться висит на волоске: дело должен решить штат Небраска. В ближайшие два месяца ему предстоит голосованием определить судьбу закона Волстеда [22] и всех любителей спиртного в стране.

Небраска. При этом слове Дэнни представлял себе элеваторы да силосные башни под серо-голубым небом. И пшеница, бесконечные снопы пшеницы. Есть у них бары? Или одни силосные башни?

Вот церкви у них есть, это он знал точно. И проповедники, проклинающие безбожный Северо-Восток, омываемый белой пивной пеной, полный смуглокожих иммигрантов, погрязший в прелюбодеянии и язычестве.

Небраска. Подумать только.

Дэнни заказал два ирландских виски и кружку холодного пива. Он снял рубашку, которую носил расстегнутой поверх майки. Навалился на стойку; бармен принес ему выпивку. Бармена звали Альфонс, и поговаривали, что он связан с бандитами из восточных районов города, хотя Дэнни еще не встречал копа, которому удалось бы что-то пришить Альфонсу. Да и потом, если подозреваемый — щедрый бармен, кто станет рыть чересчур глубоко?

— Правду говорят, ты завязал с боксом?

— Не уверен, — ответил Дэнни.

— В этом твоем бою я просадил денежки. Думал, вы оба продержитесь до третьего раунда.

Дэнни развел руками:

— Парня хватил удар, черт его дери.

— А ты тут при чем? Он тоже на тебя замахнулся, я сам видел.

— Вот как? — Дэнни осушил первую рюмку виски. — Ну, тогда все отлично.

— Скучаешь по этому делу?

— Пока нет.

— Дурной знак. — Альфонс мгновенно убрал пустую рюмку со стойки. — Человек не скучает только по тем вещам, в которых перестал находить смак.

— Бог ты мой, — протянул Дэнни. — Сколько с меня за твою премудрость?

Альфонс налил в высокий стакан виски с содовой и ушел с ним вглубь бара. Возможно, его теория была не такой уж глупой. Сейчас, в эту минуту, Дэнни не находил смака в том, чтобы кого-то бить. Он сейчас находил смак в тишине и запахе гавани. Он находил смак в выпивке. А после пары стаканчиков он находил смак и еще кое в чем — в молоденьких работницах и в Альфонсовых копченых свиных ножках. И разумеется, в осеннем ветре и в печальной музыке, которую итальянцы каждый вечер играли в переулках: в одном квартале звучала флейта, в следующем — скрипка, затем кларнет, потом мандолина. А когда основательно нагружался, Дэнни находил смак во всем на свете.

Мясистая рука хлопнула его по спине. Он обернулся и увидел, что на него взирает Стив.

— Надеюсь, ты еще не против компании.

— Еще нет.

— И еще ставишь всем по первой?

— По первой. — Дэнни поймал взгляд темных глаз Альфонса и указал на стойку. — А где вдова Койл?

Стив скинул пальто и уселся:

— Молится. Ставит свечки.

— Почему?

— Без всякой причины. Может, из-за любви?

— Значит, ты ей рассказал, — заключил Дэнни.

— Рассказал.

Альфонс принес Стиву стаканчик ржаного виски и кружку пива. Когда бармен отошел, Дэнни спросил:

— А что ты ей рассказал? Насчет гриппа на корабле?

— Чуть-чуть.

— «Чуть-чуть». — Дэнни опрокинул вторую порцию. — С нас взяли клятву молчать все власти — штата, страны, да еще флотское начальство. И ты проболтался вдове?

— Ну, не совсем так.

— А как?

— Ну, так, так. — Стив тоже выпил. — Она схватила детей и кинулась в церковь. Если кому и разболтает, так только самому Христу.

— И еще пастору. И двум священникам. И нескольким монашкам. И собственным детям.

Стив заметил:

— Между прочим, долго это скрывать не удастся, как ни крути.

Дэнни поднял кружку:

— В детективы ты явно не рвешься.

— Твое здоровье.

Они чокнулись и выпили.

Дэнни посмотрел на свои руки. Доктор с катера говорил, что грипп иногда проявляется на них, даже если нет других симптомов — ни в горле, ни в голове. Кожа вокруг костяшек желтеет, объяснял врач, кончики пальцев утолщаются, суставы опухают.

— Как горло? — спросил Стив.

Дэнни убрал руки со стойки.

— Отлично. А у тебя?

— В порядке. Сколько ты еще собираешься это делать?

— Что делать? — уточнил Дэнни. — Пить?

— Рисковать нашими с тобой жизнями и получать за это меньше трамвайного вагоновожатого.

— Вагоновожатые — ценные кадры. — Дэнни поднял стакан с виски. — Они жизненно необходимы.

— А портовые грузчики?

— Они тоже.

— Коглин, — произнес Стив мягко, но Дэнни знал, что по фамилии тот его называет только в минуты раздражения. — Коглин, ты нам нужен. Твой голос. Твое обаяние.

— Что-что? Обаяние?

— Не выделывайся. Ей-ей, твоя ложная скромность нам сейчас ни хрена не поможет.

— Кому это нам?

Стив вздохнул:

— Мы с ними по разные стороны баррикад. Они нас убьют, если смогут.

— Бросай петь в своем квартете. — Дэнни восхищенно округлил глаза. — Подыщи себе актерскую труппу.

— Погнали нас задаром на этот корабль, Дэн.

Дэнни нахмурился:

— Нам дают погулять две субботы. Нам…

— Эта чертова штука убивает! Чего ради мы туда поперлись?

— Может, исполняли долг?

— Долг, как же.

Стив отвернулся.

Дэнни фыркнул. Надо бы как-то развеять хандру, слишком быстро он трезвел.

— Да послушай, Стив. Ну кто стал бы нами нарочно рисковать? Господи помилуй! Кто? Когда у тебя столько успешных арестов? Когда у меня такой отец? Такой дядя? Стали бы нами рисковать?

— Стали бы.

— Почему?

— Потому что им, между прочим, и в голову не приходит, что они не могут так поступить.

Дэнни еще раз принужденно фыркнул, хотя вдруг почувствовал растерянность, как человек, пытающийся выловить монетки из быстрого ручья.

Стив продолжал:

— Ты не замечал, что когда мы им нужны, то они распинаются про долг, а вот когда они нам нужны, то распинаются про финансирование? — Он негромко звякнул своим стаканом о стакан Дэнни. — Если из-за сегодняшнего мы помрем, наши родные не получат ни гроша, черт побери.

Дэнни устало хмыкнул, глядя на пустой бар:

— И что же делать?

— Сражаться, — ответил Стив.

Дэнни помотал головой:

— Весь мир сейчас сражается. Франция, долбаная Бельгия, и сколько там погибло? Никто даже не знает точного числа. По-твоему, положение хоть как-то улучшается?

Стив, в свою очередь, покачал головой.

— И что же? — Дэнни чувствовал: вот сейчас он что-нибудь сломает. Что-то большое. И оно сразу разлетится на куски. — Так уж заведено в мире, Стив. В нашем растреклятом мире.

Стив снова покачал головой:

— Не в нашем.

— Ну и черт с ним. — Дэнни попытался стряхнуть с себя вдруг возникшее ощущение, что он — часть какой-то большой картины, большого преступления. — Давай я тебе закажу еще.

— В их мире, — добавил Стив.

Глава четвертая

Воскресным днем Дэнни отправился в Южный Бостон, в отцовский дом, чтобы повидаться со Старейшинами. Воскресный обед в доме Коглинов считался мероприятием политическим, и, пригласив его присоединиться к ним в обеденный час, Старейшины словно бы поднимали его на более высокую ступень. Дэнни в глубине души надеялся, что одна из причин — значок детектива, на который вот уже несколько месяцев намекали и отец, и дядя Эдди. Ему двадцать семь, и он стал бы самым молодым детективом в истории БУП.

Накануне вечером отец ему позвонил:

— Поговаривают, старина Джордж Стривакис тронулся умом.

— Я не замечал, — ответил Дэнни.

— Он отправил тебя на задание, — напомнил отец. — Верно?

— Он предложил, я согласился.

— Направил тебя на корабль, полный зачумленных солдат.

— По-моему, это не чума.

— А что же это, по-твоему?

— Видимо, острая пневмония. «Чума» — слишком уж громкое слово, сэр.

Отец вздохнул:

— Не понимаю, что тебе взбрело в голову.

— Значит, Стив один должен был этим заниматься?

— Если необходимо.

— Получается, его жизнь дешевле моей.

— Он Койл, а не Коглин. Мне, видишь ли, незачем оправдываться, когда я защищаю своих родных.

— Кто-нибудь должен был это сделать, папа.

— Но не кто-то из Коглинов, — возразил отец. — Не ты. Тебя растили не для того, чтобы ты играл в игры со смертью.

— «Защищать и служить», — процитировал Дэнни.

До него донесся едва слышный вздох.

— Завтра обед. Ровно в четыре. Или это для тебя недостаточно рискованное занятие?

— Как-нибудь справлюсь, — улыбнулся Дэнни, но отец уже повесил трубку.

Так что на другой день он шагал по Кей-стрит, солнце вовсю грело стены из бурого и красного кирпича, из открытых окон доносился запах тушеной капусты, тушеной картошки, тушеной грудинки. Его брат Джо, игравший с ребятами на улице, заметил Дэнни, просиял и подбежал к нему.

На Джо был его лучший воскресный наряд — шоколадного цвета костюмчик с бриджами, белая рубашка с голубым галстучком и в тон костюмчику кепка, надетая набекрень. Дэнни присутствовал при том, как все это покупалось. Джо все время вертелся, а мать с Норой твердили ему, какой он в таком костюме взрослый и красивый и что у отца в его возрасте ничего подобного не было, между тем как Джо не сводил глаз с Дэнни, словно тот мог ему помочь улизнуть.

Дэнни подхватил мальчика, когда тот подпрыгнул и обнял его, прижимаясь щекой к его щеке, обвив его шею руками. Он вдруг вспомнил, насколько сильно его любит младший брат, и удивился, что может надолго об этом забывать.

Для своих одиннадцати Джо был маловат ростом, но Дэнни знал, что брат с лихвой возмещает это, будучи одним из главных юных хулиганов в здешних хулиганских краях. Джо откинулся назад и улыбнулся:

— Говорят, ты бокс бросил.

— Ходят такие слухи.

Джо протянул руку и пощупал его форменный воротничок.

— Почему?

— Решил, что лучше потренировать тебя, — ответил Дэнни. — Первым делом надо научить тебя танцевать.

— Никто же не танцует.

— Что ты. Еще как. Все великие боксеры ходили на уроки танца.

Не спуская брата с рук, Дэнни прошел несколько шагов по тротуару и вдруг по-балетному крутанулся. Джо зашлепал его по плечам:

— Хватит, хватит.

Дэнни снова совершил пируэт:

— Я тебя смущаю?

— Хватит. — Джо засмеялся и опять стал лупить его по плечам.

— Стыдно перед друзьями, а?

Джо ухватил его за уши и потянул:

— Ладно тебе.

Ребята, толпившиеся на улице, смотрели на Дэнни с таким видом, словно не могли решить, надо ли его бояться.

Он оторвал от себя Джо и, щекоча, спустил на тротуар. Тут Нора открыла дверь на крыльцо, и ему сразу захотелось убежать.

— Джо! — окликнула она мальчика. — Мама зовет. Говорит, надо вымыться.

— Я и так чистый.

Нора приподняла бровь:

— Я об этом не спрашивала, юноша.

Джо обреченно помахал приятелям и потащился вверх по ступенькам. Когда он проходил мимо Норы, та взъерошила ему волосы, а он хлопнул ее по рукам и пошел дальше. Нора прислонилась к дверному косяку, изучающе глядя на Дэнни. Вдвоем со старым негром Эйвери Уоллисом она прислуживала в доме Коглинов, только положение у Норы было куда менее определенным, чем у Эйвери. Пять лет назад, в канун Рождества, ее привел в этот дом случай или судьба — дрожащую от холода, что-то невнятно бормочущую беженку с северных берегов Ирландии. Никто не знал, от чего она бежала, но с тех пор, как отец Дэнни принес ее, замерзшую и грязную, укутав в свою шинель, она сжилась с семьей Коглинов. Не то чтобы член семьи, вовсе нет, по крайней мере для Дэнни, но все равно — человек, влившийся в семью.

— Чему обязаны? — поинтересовалась она.

— К Старейшинам, — кратко объяснил он.

— Всё они что-то замышляют и затевают, Эйден, разве не так? И какое же у тебя место в их замыслах?

Он чуть наклонился к ней:

— Только мать зовет меня Эйденом.

Она отстранилась:

— Так я для тебя теперь как мать, так, что ли?

— Не совсем. Хотя из тебя бы вышла неплохая мамочка.

— Подумайте, какой пай-мальчик, воды не замутит.

— Тебя замутил.

Глаза у нее на мгновение вспыхнули. Светлые глаза цвета базилика.

— Тебе надо бы сходить покаяться.

— Не нужно мне каяться, ни в чем и ни перед кем. Иди сама.

— Почему я?

Он пожал плечами.

Она прислонилась к двери, вздохнула. Глаза у нее были усталые. Ему хотелось стиснуть ее и сжимать долго, до изнеможения.

— Что ты говорила Джо?

Нора сделала шаг вперед, сложила руки на груди:

— О чем?

— О моем боксе.

Она грустно улыбнулась:

— Говорила, что ты больше никогда не выйдешь на ринг. Только и всего.

— Только и всего?

— Я по твоему лицу вижу, Дэнни. Ты это разлюбил.

Ему захотелось кивнуть, но он сдержался. Она угадала, и ему было мучительно осознавать, что она видит его насквозь. Всегда видела. И всегда будет видеть. Он иногда задумывался о своих прошлых ипостасях, о разных Дэнни: о Дэнни-мальчишке, о Дэнни, когда-то мечтавшем стать президентом, о Дэнни, который хотел поступить в колледж, о Дэнни, который слишком поздно понял, что влюбился в Нору. Но главный из этого множества Дэнни был в собственности у Норы, и она обходилась с ним как с вещицей, болтающейся у нее где-то на дне сумочки, среди крупинок талька и случайных мелких монеток.

— Значит, ты хочешь войти, — проговорила она.

— Верно.

Она шагнула назад:

— Входи.

Старейшины вышли из кабинета: цветущие мужчины, обращавшиеся с его матерью и с Норой по-старосветски галантно, что в душе раздражало Дэнни.

Первыми заняли свои места за обеденным столом Клод Месплед и Патрик Доннеган, олдермен и политический босс Шестого района, без слов понимающие друг друга, как старые супруги за бриджем.

Напротив них уселся Сайлас Пендергаст, прокурор округа Саффолк, непосредственный начальник Коннора, брата Дэнни. Сайлас умел выглядеть несгибаемым и независимым, на самом же деле он всю жизнь пресмыкался перед администрацией, оплатившей его обучение в юридической школе и с тех пор державшей его при себе в постоянном легком опьянении.

В конце стола, рядом с отцом Дэнни, расположился Билл Мадиган, заместитель начальника полиции, по слухам особо приближенный к комиссару О’Мире. Возле Мадигана — человек, которого Дэнни раньше никогда не встречал: некто Чарльз Стидмен, высокий, молчаливый, единственный из всех, кто щеголял прической за три доллара; остальные платили за визит к парикмахеру не больше пятидесяти центов. Стидмен был облачен в белый костюм, белый галстук и двухцветные короткие гетры. Он рассказал матери Дэнни, в ответ на ее вопрос, что, помимо всего прочего, является вице-президентом Ассоциации рестораторов и владельцев гостиниц Новой Англии, а также председателем Союза фидуциарной[23] безопасности округа Саффолк.

По глазам матери и ее неуверенной улыбке Дэнни заключил, что она понятия не имеет, о чем идет речь, но она все равно вежливо кивнула.

— Это что же, профсоюз вроде ИРМ? — поинтересовался Дэнни.

— ИРМ — преступники, — заявил его отец. — Ведут подрывную деятельность.

Чарльз Стидмен успокаивающе поднял руку и улыбнулся Дэнни, глаза у него были ясные, как хрусталь.

— Не совсем ИРМ, несколько другое, Дэнни. Я банкир.

— О, банкир! — воскликнула мать Дэнни. — Как замечательно.

Последним, между Коннором и Джо, братьями Дэнни, за стол уселся дядюшка Эдди Маккенна, не родной его дядя, но все равно что член семьи: закадычный друг отца еще с подростковых времен, когда они носились по здешним улицам, осваивая новую родину.

В полицейском управлении они являли собой впечатляющую пару. Томас Коглин был воплощением аккуратности во всем — в прическе, фигуре, речи, а Эдди Маккенна был огромным хвастливым обжорой. Он руководил Службой особых отрядов — подразделением, занимавшимся массовыми шествиями, визитами сановников, а также стачками, бунтами и прочими беспорядками.

При дядюшке Эдди эта служба приобрела более расплывчатые, но и более широкие полномочия: теневое управление внутри официального, державшее преступность на низком уровне путем, как говорили знающие люди, «искоренения проблем до того, как они укоренятся». Отряды Эдди состояли из копов-ковбоев того самого сорта, который комиссар О’Мира поклялся изгнать из рядов полиции. Служба эта накрывала шайки грабителей, когда те только направлялись на дело, хватала рецидивистов, едва вышедших из ворот Чарлстаунской тюрьмы, и обладала сетью платных осведомителей и уличных топтунов — сетью настолько разветвленной, что она была бы сущим благословением для каждого копа в городе, да только Маккенна хранил все имена агентов исключительно в собственной голове.

Он посмотрел через стол на Дэнни и направил ему в грудь вилку:

— Слышал, что вчера приключилось, пока ты занимался богоугодными делами в порту?

Дэнни покачал головой. Он все утро отсыпался после пьянки со Стивом Койлом.

Между тем Нора внесла и поставила на стол блюдо дымящейся зеленой фасоли с чесноком.

— Они забастовали, — сообщил Эдди Маккенна.

— Кто? — не понял Дэнни.

— «Сокс» и «Кабс», — пояснил Коннор. — Мы там были, я и Джо.

— Всех их давно пора отправить воевать с кайзером, — заметил Маккенна. — Свора лодырей и большевичков.

Коннор хмыкнул:

— Представляешь, Дэн? Народ просто очумел.

Дэнни улыбнулся, вообразив себе эту картинку:

— Вы меня не разыгрываете?

— Нет, так все и было, — оживился Джо. — Они разозлились на хозяев, не вышли играть, и зрители взбесились и начали кидаться чем попало и орать.

— Так что, — продолжал Коннор, — пришлось послать к ним Сладкого Фица ,[24] чтобы успокоить всю эту толпу. Сам мэр на матче, представляешь? Да и губернатор.

— Калвин Кулидж. — Отец покачал головой, как он всегда делал при упоминании имени губернатора. — Республиканец из Вермонта у руля демократического Массачусетса. — Он вздохнул. — Господи спаси.

— И вот все они на матче, — рассказывал Коннор. — Кроме Питерса, он хоть и нынешний мэр, но всем наплевать, зато на трибунах Карли [25] и Сладкий Фиц, два бывших мэра, и оба, черт побери, куда популярнее теперешнего, и вот они выставляют Фица с мегафоном, и он гасит бунт в зародыше, еще до того, как все по-настоящему полыхнуло. Но народ на дешевых местах все равно рвет и мечет, швыряет тяжелые предметы, выдирает кресла и прочее. И тут парни выходят-таки играть, но их никто не приветствует, черт возьми.

Эдди Маккенна похлопал по своему обширному животу и с шумом выдохнул через нос:

— Надеюсь, теперь у этих большевичков отберут медали серии. У меня просто все переворачивается внутри, когда я думаю, что им вручили награды просто за то, что они отыграли. Что ж, ладно. Бейсбол все равно сдох. Сборище дармоедов, у которых кишка тонка сражаться за свою страну. И хуже всех — Рут. Ты слышал, Дэн, что теперь он хочет сделаться хиттером? Читал в одной утренней газете — больше, видите ли, не желает стоять питчером, заявляет, что не выйдет на площадку, если они не станут платить ему больше и к тому же если его не снимут с питчерской горки. Можешь в такое поверить?

— Куда катится мир? — Отец глотнул бордо.

— А вообще, — Дэнни обвел взглядом стол, — из-за чего сыр-бор?

— Ммм?

— Чем они недовольны-то? Ведь просто так забастовку не устраивают.

Джо ответил:

— Кажется, они говорили, что хозяева изменили договор.

Мальчик закатил глаза, стараясь припомнить подробности. Джо был заядлый болельщик. За этим столом — самый надежный источник информации обо всем, что касается бейсбола.

— И им сократили плату. Платят меньше, чем в других сериях. Вот они и забастовали. — Он пожал плечами, словно для него все это было вполне логично, после чего переключился на индейку.

— Я согласен с Эдди, — заметил отец. — Бейсбол мертв. И никогда не воскреснет.

— Воскреснет, — с отчаянием в голосе возразил Джо. — Обязательно.

— Куда катится страна? — произнес отец, одарив их очередной улыбкой из своей богатой коллекции, на сей раз — улыбкой язвительной. — Каждый считает, что это в порядке вещей — наняться на работу, а потом забастовать, когда работа покажется трудной.

Они с Коннором вышли со своим кофе и папиросами на заднюю террасу, и Джо последовал за ними. Во дворе он забрался на дерево, поскольку знал, что ему это делать не разрешается, но что братья закроют на это глаза.

Коннор и Дэнни были очень мало похожи друг на друга. Когда они сообщали новым знакомым, что они братья, многие считали это шуткой: Дэнни — высокий, темноволосый и широкоплечий, Коннор же — блондин среднего роста, в точности как отец. Впрочем, Дэнни унаследовал от отца голубые глаза и чувство юмора, тогда как карие глаза Коннора и его нрав — суетливая предупредительность, маскирующая упрямство, — достались ему от матери.

— Папа говорит, ты вчера на корабле был?

Дэнни кивнул:

— Верно, был.

— Я слышал, там больные солдаты.

— Утечка информации. В этом доме всюду дыры, как в гудзоновских шинах, — вздохнул Дэнни.

— Ну, я же все-таки служу у окружного прокурора.

— Ты-то у нас приближен к кругам, да, — фыркнул Дэнни.

Коннор нахмурился:

— И насколько дело плохо? Я про солдат.

Дэнни опустил взгляд на папиросу, покатал ее между большим и указательным пальцем.

— Довольно плохо.

— А что с ними такое?

— Тебе честно? Не знаю. Может быть, инфлюэнца, пневмония или какая-нибудь дрянь, о которой никто не слышал. — Дэнни пожал плечами. — Надеюсь, с солдат она ни на кого не перекинется.

Коннор прислонился к перилам:

— Говорят, скоро все это кончится.

— Война? — Дэнни кивнул: — Ну да.

На мгновение у Коннора сделался неловкий вид. Восходящая звезда окружной прокуратуры, он всегда горячо поддерживал вступление Америки в войну, но при этом как-то ухитрился избежать призыва. Оба его брата отлично знали, кто в их семье обычно организует это «как-то».

Джо крикнул:

— Эй, там, внизу! — И они, подняв глаза, увидели, что он добрался до предпоследней ветки.

— Голову разобьешь, — предупредил Коннор. — Мать тебя пристрелит.

— Не собираюсь я ее разбивать, а у мамы нет пистолета.

— Она у папы возьмет.

Джо замер, словно обдумывая это предположение.

— Как Нора? — непринужденно поинтересовался Дэнни.

— Спроси у нее сам. Она странная девчонка. С мамой и папой такая смиренница, правда? А тебя она не пыталась обращать в большевизм?

— В большевизм? — Дэнни улыбнулся. — Еще чего не хватало.

— Ты бы послушал, Дэн, как она толкует о правах рабочих, о женском равноправии, о бедных иммигрантских детях на фабриках и прочее, и прочее. Наш старик с ума сойдет, если ее когда-нибудь услышит. Но это все переменится, имей в виду.

— Вот как? — Дэнни усмехнулся при мысли, что Нора может перемениться. Упрямая Нора, которая предпочтет умереть от жажды, если ты ей прикажешь: «Пей». — И как же это произойдет?

Коннор повернул голову, глаза у него смеялись.

— А ты не слышал?

— Да я по восемьдесят часов в неделю работаю. Видимо, упустил какие-то слухи.

— Я собираюсь на ней жениться.

У Дэнни пересохло во рту. Он прочистил горло:

— Ты ей сделал предложение?

— Пока нет. Но я поговорил об этом с папой.

— Значит, с папой поговорил, а с ней нет.

Коннор пожал плечами и снова ухмыльнулся до ушей:

— А что ты удивляешься? Она красавица, мы с ней ходим в кино и на всякие представления, а у мамы она уже научилась готовить. Она будет отличной женой.

— Кон… — начал Дэнни, но младший брат предостерегающе поднял руку:

— Дэн, я знаю, между вами… что-то было. Я не слепой. Вся семья знает.

Для самого Дэнни это была новость. Над их головами Джо сновал по дереву, точно белка. Становилось прохладно; череду ближних домов укутывал мягкий сумрак.

— Дэн, ты слушаешь? Потому я тебе и рассказываю. Хочу узнать, как тебе это.

Дэнни привалился к перилам:

— А что у нас с Норой, по-твоему, «было»?

— Ну, я не знаю.

Дэнни кивнул. И подумал: она за него никогда не выйдет.

— А если она скажет «нет»?

— С чего бы ей говорить «нет»? — Коннор воздел руки, услышав столь нелепое предположение.

— Большевички непредсказуемы.

Коннор рассмеялся:

— Я же говорю, все переменится. Почему бы ей не сказать «да»? Мы проводим вместе все свободное время, имей в виду. Мы…

— Да-да, в кино ходите. Человек, с которым посещаешь увеселительные заведения. Это совсем другое дело, это не…

— Что — не?

— Не любовь.

Коннор сощурился.

— Это и есть любовь. — Он покачал головой, глядя на брата. — Почему ты вечно все усложняешь, Дэн? Мужчина встречает женщину, у них общие взгляды, общие традиции. Они женятся, воспитывают детей. Это и есть любовь.

Дэнни пожал плечами. Чем больше терялся Коннор, тем сильнее он злился. Это всегда было опасное сочетание, особенно если Коннор сидел где-нибудь в баре. Конечно, из всех братьев именно Дэнни — боксер, зато Коннор славится в семье драчливостью.

Коннор был на десять месяцев моложе Дэнни: это называлось «ирландские близнецы». Но, если не считать кровных уз, между ними было мало общего. Они окончили школу в один и тот же день: Дэнни — едва не вылетев, Коннор — на год раньше положенного и с отличием. Дэнни тут же пошел служить в полицию, а Коннор был принят в Бостонский католический колледж в Саут-Энде на полное обеспечение. После двух лет ускоренной учебы он получил диплом с отличием и поступил в Саффолкскую юридическую школу. Никогда не возникало вопросов, куда он пойдет работать после окончания. Его ждало местечко в офисе окружного прокурора еще с тех пор, как он в ранней юности подрабатывал там курьером. Теперь, отслужив там уже четыре года, он получал все более крупные дела.

— Как работа? — спросил Дэнни.

Коннор закурил новую папиросу:

— В наших краях водятся паршивые люди, имей в виду.

— Расскажи-ка.

— Я не об «ураганах» и не о садовых воришках. Я о радикалах, бомбистах.

Дэнни задрал голову и показал на шрам у себя на шее.

Коннор усмехнулся:

— Точно, точно. Вы только поглядите, с кем я разговариваю. Я никогда раньше не догадывался, какие… какие это злостные типы. К нам попал сейчас один парень, мы его вышлем, если выиграем процесс, так вот, он угрожал взорвать сенат.

— Одни словесные угрозы, больше ничего? — уточнил Дэнни.

На это Коннор раздраженно помотал головой:

— Вовсе нет. Тут я неделю назад ходил на повешение…

— Куда-куда? — удивился Дэнни.

Брат кивнул:

— Такая работа, иногда приходится. Сайлас хочет, чтобы граждане штата знали: мы представляем их интересы, пока не поставлена точка.

— Костюм у тебя слишком для этого легкомысленный. Какого он цвета? Желтый?

Коннор отмахнулся:

— Песочный.

— Вот как. Песочный.

— На самом деле ничего веселого. — Коннор перевел взгляд вглубь двора. — В этих повешениях. — Он чуть улыбнулся. — Хотя наши на работе говорят, что и к этому привыкаешь.

Они помолчали. Дэнни чувствовал, как на их маленький мирок наезжает глыба большого мира, с его виселицами и недугами, с его бомбами и бедностью.

— Так, значит, ты собрался жениться на Норе, — произнес он наконец.

— Планирую. — Коннор шевельнул бровями.

Дэнни положил ему руку на плечо:

— Ну что ж, удачи тебе, Кон.

— Спасибо. — Он улыбнулся. — Кстати, я слышал, ты переехал в другое место.

— Не в другое место, а на другой этаж, — поправил Дэнни. — Оттуда вид лучше.

— Давно?

— С месяц назад, — ответил Дэнни. — Похоже, некоторые новости доходят медленно.

— Так бывает, когда не заходишь к матери.

Дэнни прижал руку к сердцу, изобразил ирландский акцент:

— Этот уж мне кошмарный сынок, не считает нужным каждый божий день навещать свою милую старую матушку.

Коннор хмыкнул:

— Но ты остаешься в Норт-Энде?

— Это мой дом.

— Это паршивая дыра.

— Ты там вырос, — вдруг встрял в разговор Джо, свешиваясь с нижней ветки.

— Правда, — согласился Коннор, — и папа нас оттуда перевез, как только смог.

— Сменив одни трущобы на другие, — добавил Дэнни.

— Зато на ирландские, — подчеркнул Коннор. — По-моему, куда лучше трущоб, где живут макаронники.

Джо спрыгнул на землю.

— У нас не трущобы, — заявил он.

— На Кей-стрит трущоб нет, — подтвердил Дэнни.

— Ничего похожего. — Джо поднялся на крыльцо. — Уж я-то знаю трущобы, — чрезвычайно уверенно заявил он и шмыгнул в дом.

В отцовском кабинете курили сигары. Спросили у Дэнни, не желает ли он тоже. От сигары он отказался, скрутил папиросу и уселся рядом с Мадиганом, заместителем начальника полиции. Месплед и Доннеган пристроились к графинам, а Чарльз Стидмен стоял у высокого окна позади отцовского стола, раскуривая сигару. В углу у дверей отец и Эдди Маккенна стоя беседовали с Сайласом Пендергастом. Окружной прокурор много кивал и мало говорил. Потом кивнул всем, снял с крючка шляпу и распрощался.

— Превосходный человек, — заметил отец, обходя стол. — Понимает, что такое общее благо.

Он вынул сигару из ящичка, отрезал кончик и, подняв бровь, улыбнулся. Все улыбнулись в ответ: заразительность отцовского юмора, подумалось Дэнни, не зависит от того, понимаете ли вы, над чем тот шутит.

— Томас, — произнес замначальника полиции, почтительно обращаясь к младшему по званию, — полагаю, вы разъяснили ему порядок подчиненности.

Отец Дэнни зажег сигару и раскурил ее.

— Я ему объяснил: тому, кто едет на заднем сиденье экипажа, незачем видеть морду лошади. Думаю, он понял, о чем я.

Клод Месплед похлопал Дэнни по плечу:

— Твой отец отменный переговорщик.

Отец бросил взгляд на Клода; Чарльз Стидмен уселся у окна позади Коглина-старшего, а Эдди Маккенна сел слева от Дэнни. Два политика, один банкир, трое копов. Любопытная компания.

Отец произнес:

— Знаете, почему в Чикаго будут большие проблемы? Почему после Волстедова закона преступность резко рванет вверх?

Все ждали продолжения. Отец затянулся, глянул на бокал с бренди, стоявший на столе у его локтя, но не притронулся к нему.

— Потому что Чикаго — новый город, джентльмены. Пожар начисто выжег его историю, а заодно и его нравственные ценности .[26] А Нью-Йорк слишком плотно заселен, слишком беспорядочно растет, в нем слишком много приезжих. Там и сейчас-то не удается поддерживать порядок. Но Бостон, — он поднял бокал и отпил, свет заиграл на стекле, — Бостон — город небольшой, новые веяния его не коснулись. Бостон понимает, что значит общее благо, понимает естественный ход вещей, что и говорить. — Он поднял руку с бокалом. — За наш прекрасный город, джентльмены. За старую потаскуху.

Они чокнулись, и Дэнни заметил, что отец улыбается ему, скорее глазами, чем губами. Поведение Томаса Коглина менялось стремительно, и следовало почаще напоминать себе, что все это — грани одного и того же человека, всегда уверенного, что он действует во имя общего блага. Томас Коглин был слугой общего блага. Его торговым представителем, распорядителем его парадов; он шествовал в первых рядах погребальной процессии, когда хоронили павших друзей общего блага, он ободрял его колеблющихся союзников.

Но Дэнни всю жизнь задавался вопросом: что же такое это общее благо? Оно как-то было связано с верностью, с мужской честью, которая превыше всего? С долгом? Внешне это общее благо неизбежно мирилось с протестантизмом аристократии, в Бостоне именуемой «браминами», но внутренне, по своему духу, оставалось резко антипротестантским. И оно было против цветных, ибо здесь принимали как данность, что ирландцы являются настоящими североевропейцами, неоспоримо белыми, белыми, как луна в полнолуние, и ведь никто не обещал, что места за столом хватит для всех наций, главное, чтобы для ирландцев приберегли последний стул, прежде чем дверь захлопнется. А самое главное (насколько понимал Дэнни) — тем, кто публично олицетворяет «общее благо», в частной жизни дозволены некоторые отклонения от правил.

Отец спросил его:

— Слышал про Общество латышских рабочих в Роксбери? [27]

— Про «латышей»? — Дэнни вдруг заметил, что Чарльз Стидмен внимательно наблюдает за ним, сидя у окна. — Это группа рабочих-социалистов, в основном в ней русские и латышские иммигранты.

— А как насчет Народной рабочей партии? — осведомился Эдди Маккенна.

Дэнни кивнул:

— Базируются в Маттапане .[28] Коммунисты.

— А Союз социальной справедливости?

— Это что, проверка? — поинтересовался Дэнни.

Никто не ответил; все просто смотрели на него пристально и серьезно.

Он вздохнул:

— Насколько мне известно, Союз социальной справедливости — это главным образом кафешные интеллектуалы из Восточной Европы. Категорически против войны.

— Против всего на свете, — добавил Эдди Маккенна. — По большей части против Америки. Все это — большевистские «крыши», их финансирует сам Ленин. Цель — устроить беспорядки в нашем городе.

— Беспорядков мы не любим, видишь ли, — заметил отец.

— А галлеанисты? — спросил Мадиган. — Слышал о таких?

Дэнни снова почувствовал, что все изучающе смотрят на него.

— Галлеанисты, — ответил он, стараясь умерить раздражение в голосе, — это последователи Луиджи Галлеани .[29] Они анархисты, против любого правительства, любой частной собственности.

— И как ты к ним относишься? — поинтересовался Клод Месплед.

— К ярым галлеанистам? К тем, кто бросает бомбы? — уточнил Дэнни. — Они террористы.

— Не только к террористам, — произнес Эдди Маккенна. — Ко всем радикалам.

Дэнни пожал плечами:

— Красные не особенно мне досаждают. Мне кажется, по большей части они безобидные. Они печатают свои газетки, а ночами слишком много пьют и беспокоят соседей, когда принимаются громко петь про Троцкого и Россию.

— Судя по всему, в последнее время положение изменилось, — заметил Эдди. — До нас дошли слухи.

— О чем?

— О планах крупномасштабного мятежа, который будет сопряжен с актами насилия.

— Когда это ожидается? И что именно? — спросил Дэнни.

Отец покачал головой:

— Эту информацию не позволено разглашать без крайней необходимости, а тебе пока нет необходимости ее знать.

— В свое время узнаешь. — Эдди Маккенна одарил его широкой улыбкой. — Мы планируем операцию, которая должна сорвать планы радикалов, Дэн. И нам нужно твердо знать, на чьей ты стороне.

— Ага, — пробормотал Дэнни, еще не уяснив себе, к чему они клонят.

Томас Коглин откинулся назад, в сумрак, сигара в его пальцах потухла.

— Нужно, чтобы ты сообщал нам, что происходит в клубе.

— В каком клубе?

Коглин-старший нахмурился.

— В Бостонском клубе? — Дэнни взглянул на Эдди Маккенну. — В нашем профсоюзе?

— Это не профсоюз, — возразил Маккенна. — Он лишь пытается им быть.

— И мы не можем этого допустить, — вставил отец. — Мы полицейские, Эйден, а не простые трудящиеся. Мы должны придерживаться принципов.

— Каких принципов? — спросил Дэнни. — «К чертям рабочих»? — Он еще раз обвел глазами комнату, всех этих мужчин, собравшихся тут в воскресный денек. Его взгляд упал на Стидмена. — А у вас в этом деле какой интерес?

Стидмен мягко улыбнулся:

— Интерес?

Дэнни кивнул:

— Я просто стараюсь понять, что вы-то здесь делаете.

Стидмен побагровел, скосил глаза на сигару, челюсть у него тяжело задвигалась.

Вступил Томас Коглин:

— Эйден, не следует говорить со старшими в таком тоне. Не следует…

— Я здесь, — Стидмен поднял на него взгляд, — потому что рабочие этой страны забыли свое место. Они забыли, мой юный мистер Коглин, что находятся на службе у тех, кто платит им жалованье и кормит их семьи. Вы знаете, к чему могут привести всего десять дней забастовки? Всего десять дней?

Дэнни пожал плечами.

— Они могут привести к тому, что средний бизнес начнет банкротиться. А массовые банкротства вызывают обрушение рынка. Кредиторы теряют деньги. Много денег. И им приходится сокращать собственный бизнес тоже. Банки теряют деньги, вкладчики теряют деньги, их компании теряют деньги, гибнут предприятия, в итоге забастовщики все равно теряют работу. Поэтому сама идея профсоюза имеет в основе своей червоточину, поэтому не пристало разумным людям обсуждать ее в приличном обществе. — Стидмен отпил бренди. — Я ответил на ваш вопрос, юноша?

— Не совсем понимаю, как приложить ваши рассуждения к государственному сектору.

— Для этого сектора они втрое вернее, — ответил Стидмен.

Дэнни натянуто улыбнулся и повернулся к Маккенне:

— Что же, Служба особых отрядов теперь преследует профсоюзы, Эдди?

— Мы преследуем подрывные элементы. Тех, кто представляет угрозу обществу. — Он расправил широкие плечи, глядя на Дэнни. — Мне нужно, чтобы ты где-то набрался опыта. Лучше начинать на местном уровне.

— В нашем профсоюзе.

— Это вы его так называете.

— А при чем тут «мятеж с актами насилия»?

— Для тебя такая операция — своего рода ближний рейд, — объяснил Маккенна. — Ты поможешь нам выяснить, кто там всем заправляет, и тогда мы сможем посылать тебя за крупной дичью.

Дэнни кивнул:

— Что мне за это будет?

Отец наклонил голову, глаза у него сощурились, превратившись в щелочки.

Мадиган, замначальника полиции, произнес:

— Не знаю, необходимо ли сейчас…

— Что тебе за это будет? — промолвил отец. — Если успешно справишься с обоими заданиями — с Клубом, а потом еще и с большевиками?

— Да.

— Золотой значок. — Отец улыбнулся. — Ты ведь рассчитывал на это?

Дэнни чуть не заскрипел зубами:

— Предложение или делается, или нет.

— Если ты принесешь нам необходимые сведения о так называемом полицейском профсоюзе. А потом внедришься в группу радикалов по нашему выбору и добудешь информацию, которая позволит предотвратить готовящийся акт насилия… — Томас Коглин взглянул на Мадигана, потом снова на Дэнни. — В таком случае мы сделаем тебя первым претендентом на повышение.

— Я не хочу быть претендентом. Я хочу золотой значок.

Спустя какое-то время отец заметил:

— Что ж, парень знает, чего хочет, а?

— Знает, — подтвердил Клод Месплед.

— Да уж известное дело, — откликнулся Патрик Доннеган.

Из-за двери до Дэнни донесся голос матери: она была на кухне, слов разобрать не удавалось, но в ответ Нора засмеялась, и Дэнни, услышав ее смех, живо представил себе трепещущие прожилки на Нориной шее.

Отец зажег сигару:

— Золотой значок человеку, который возьмет нескольких радикалов и даст нам знать, что замышляют в Бостонском клубе.

Дэнни выдержал отцовский взгляд. Вытащил папиросу «Мюрад» из своей пачки, размял, прежде чем закурить.

— И гарантии — в письменном виде, — произнес он.

Эдди Маккенна фыркнул. Клод Месплед, Патрик Доннеган и Мадиган, замначальника полиции, опустили глаза и стали смотреть на свои башмаки, на ковер. Чарльз Стидмен зевнул.

Отец поднял бровь, словно бы восхищаясь сыном. Но Дэнни знал, что, хотя Томас Коглин умеет изображать на лице целую гамму разнообразных эмоций, восхищение в их число не входит.

— Для тебя это проверка, которая определит всю твою дальнейшую жизнь. — Отец наклонился к нему, и лицо его осветилось чувством, которые многие приняли бы за удовольствие. — Или ты предпочтешь пройти испытание когда-нибудь потом?

Дэнни промолчал.

Отец снова обвел взглядом комнату. Наконец он пожал плечами и посмотрел сыну в глаза:

— По рукам.

К тому времени, как Дэнни вышел из кабинета, мать и Джо уже легли спать и в доме было темно. Он вышел на крыльцо, потому что чувствовал: этот дом теснит его в плечах, давит на голову; он сел на ступеньку и попытался решить, что же ему делать дальше. По всей Кей-стрит окна не горели, и во всей округе стояла такая тишина, что слышен был негромкий плеск волн в бухте, в нескольких кварталах отсюда.

— Ну, какую грязную работу они тебе предложили на этот раз? — Нора встала рядом, прислонившись к двери.

Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. Смотреть было мучительно, но он не отводил взгляда.

— Не такую уж грязную.

— Но и не очень-то чистую, разве не так?

— Ты к чему клонишь?

— К чему я клоню? — Она вздохнула. — Ты давно уже не выглядишь счастливым.

— А как должен выглядеть счастливый? — спросил он.

Она зябко обхватила себя руками:

— Полной противоположностью тебе.

Минуло больше пяти лет с тех пор, как в канун Рождества отец Дэнни пронес Нору О’Ши через эту самую дверь, держа ее в охапке, точно дрова. Томас Коглин сообщил семье, что нашел ее у доков близ Нортерн-авеню: ее осаждали хулиганы, когда появились Томас и дядюшка Эдди, браво размахивая своими тяжелыми дубинками, словно патрульные-первогодки. Вы только поглядите на эту беспризорную бедняжку, кожа да кости! И когда дядюшка Эдди заметил, что сегодня канун Рождества, а бедная девчонка выдавила из себя хриплое «спасибо вам, любезный сэр, спасибо», то голос ее живо напомнил его собственную матушку, упокой ее Господь, и не иначе как это знак самого Христа, ниспосланный ровнехонько перед Его днем рождения.

Даже маленький Джо, которому тогда было всего шесть и которого еще зачаровывали высокопарные речи отца, не купился на эту байку, но она все-таки привела семейство в необыкновенно христианское расположение духа, и Коннор отправился напустить ванну, а мать дала чашку чая этой бледной девушке с широко расставленными запавшими глазами. Та посматривала на Коглинов, и ее голые грязные плечи выглядывали из-под полицейской шинели, словно мокрые булыжники.

А потом она встретилась с Дэнни взглядом, и в нем блеснуло что-то будоражаще знакомое. В то мгновение, которое в последующие годы он десятки раз прокручивал в голове, ему почудилось, будто его собственное сердце смотрит на него глазами этой оголодавшей девочки.

Чушь, сказал он себе. Чушь.

Скоро он понял, как быстро эти глаза умеют меняться — как излучаемый ими свет, казалось отражающий его собственные мысли, вдруг меркнет или превращается в фальшиво оживленный блеск. Но, уже зная, что этот свет таится где-то внутри, Дэнни постоянно ждал, что он вот-вот вспыхнет, и увлекся безумной мечтой — научиться его вызывать.

И вот теперь, на крыльце, она пристально глядела на него, не произнося ни слова.

— Где Коннор? — спросил он.

— Пошел в бар. Просил передать, что будет у «Генри», если ты станешь его искать.

Короткие светло-песочные кудри обнимали ее голову, заканчиваясь чуть ниже ушей. Нора была не высокая и не маленькая, и под ее кожей все время что-то пульсировало. Казалось, у нее отсутствовала какая-то защитная прослойка и, если приглядеться, увидишь, как кровь течет по жилам.

— Слышал, у вас с ним роман.

— Перестань.

— Я так слышал.

— Коннор — мальчишка.

— Постарше тебя. Ему двадцать шесть.

Она пожала плечами:

— Все равно мальчишка.

— Вы с ним гуляете? — Дэнни щелчком выбросил окурок на улицу и посмотрел на Нору.

— Я не знаю, что мы с ним делаем, Дэнни. — Голос ее звучал устало. И похоже, устала она не столько от сегодняшних дел, сколько от него. От этого он ощутил себя ребенком, капризным и ранимым. — Хочешь, чтобы я сказала, что не чувствую себя в неоплатном долгу перед твоим отцом, перед всей вашей семьей? И что я ни за что не выйду за твоего брата?

— Да, — ответил Дэнни, — я хотел бы это услышать.

— Ну что ж, я этого сказать не могу.

— Ты готова выйти за него из благодарности?

Она вздохнула и прикрыла глаза:

— Я еще не знаю.

Горло у Дэнни сжалось.

— А когда выяснится, что ты оставила мужа в своей…

— Он мертв, — свистящим шепотом произнесла она.

— Для тебя — да. Но это не то же самое, что по-настоящему мертв, верно?

Глаза у нее вспыхнули.

— Что ты хочешь сказать, мальчик?

— Как, по-твоему, Коннор отнесется к этой новости?

— Я могу только надеяться, — проговорила она с прежней усталостью в голосе, — что он отнесется к ней лучше, чем ты.

Дэнни помолчал; они глядели друг на друга через то небольшое пространство, которое их разделяло, и ему хотелось верить, что его глаза столь же безжалостны, как и ее.

— Не надейся, — сказал он и сошел по лестнице в темноту.

Глава пятая

Через неделю после того, как Лютер вступил в законный брак, они с Лайлой подыскали себе домик близ Арчер-стрит, на Элвуд-авеню, с одной спальней, водопроводом и удобствами. Лютер в бильярдной «Золотая гусыня» потолковал с ребятами, и они рассказали, что ежели нужна работа, то стоит заглянуть в гостиницу «Талса», по ту сторону железной дороги на Санта-Фе, в белой части города. Там денежки просто сыплются с веток, Деревня.

Лютер не обижался, что они его обзывают Деревней, главное, чтоб не слишком к этому привыкали. Он двинул в ту гостиницу и поговорил там с одним типом по имени Старик Байрон Джексон. Этот самый Старик Байрон (все его так звали, даже те, что постарше его) возглавлял профсоюз носильщиков. Он сказал, что для начала поставит Лютера лифтером, а там посмотрим.

Так что Лютер начал работать на лифтах, и даже это оказалось сущей золотой жилой: постояльцы ему давали по четвертаку [30] почти всякий раз, когда он поворачивал рычаг или открывал дверцы. Да уж, Талса просто купалась в нефтяных деньгах! Здесь разъезжали на самых больших авто и носили самые большие шляпы и самые шикарные наряды, здесь мужчины курили сигары толщиной с бильярдный кий, а женщины вовсю благоухали духами и пудрой. В Талсе все ходили быстро. Здесь быстро ели с больших тарелок и быстро пили из высоких стаканов. Мужчины то и дело хлопали друг друга по спине, наклонялись, шептали что-то друг другу на ухо и разражались хохотом.

После работы все носильщики, лифтеры и швейцары тянулись обратно в Гринвуд. Они вваливались в бильярдные и бары возле Первой и Адмирал-стрит и уж там вовсю пили, и танцевали, и дрались. Одни нажирались индейским пивом «чокто» и ржаным виски, другие кайфовали от опиума или — в последнее время все чаще — от героина.

Лютер покорешился с этими ребятами всего недели две, когда кто-то из них мимоходом спросил, не желает ли он — явно парень не промах — малость подзаработать на стороне. И не успел он оглянуться, как уже собирал ставки в подпольной лотерее у Скиннера Бросциуса, которого уважительно звали Деканом оттого, что он, как все отлично знали, внимательно приглядывал за своей паствой и обрушивал на отступников гнев Господень. Рассказывали, что давно в Луизиане этот самый Декан Бросциус был знатный игрок, выиграл кругленькую сумму в ту же ночь, когда кого-то там порешил, и события эти вполне могли быть как-то связаны. И явился в Гринвуд с полным карманом зелененьких и с несколькими девицами, которых тут же начал сдавать внаем. Когда же девицы стали задумываться о деловом партнерстве в этом предприятии, он каждую прилично вознаградил и отпустил на все четыре стороны, после чего нанял выводок девушек посвежее, уже и думать не думавших ни о каком партнерстве. Затем этот самый Декан Бросциус расширил бизнес, занявшись барами, подпольными лотереями, индейским пивом, героином, опиумом, и всякий гринвудец, который трахался, нюхал, кололся, выпивал или делал ставки, сразу же знакомился или с Деканом, или с кем-то, кто на него работал.

Декан Бросциус весил больше четырехсот фунтов. Мягко говоря, побольше. И частенько, выбираясь подышать вечерним воздухом где-нибудь в районе Первой и Адмирал-стрит, он проделывал это в старом деревянном кресле-качалке немалых размеров, к которому кто-то приладил колесики. У Декана имелись двое подручных, скуластых, тощих как смерть, настоящих сукиных сынов, по кличке Франт и Дымарь, и вечерами и ночами они его катали по городу, а он распевал. Голос у него был прекрасный, высокий и сильный. Он пел то спиричуэлс, то каторжные песни, то даже «Я житель ночи в городке рассветном», переделав ее на собственный манер, и получалось у него, черт побери, куда лучше, чем на пластинке у белого Байрона Харлана .[31] И вот, стало быть, он раскатывал туда-сюда по Первой улице и пел таким расчудесным голосом, что некоторые даже поговаривали, будто Господь отнял этот самый голос у кое-кого из своих ангелов, чтобы не порождать зависть в рядах небесного воинства. Между тем Декан Бросциус хлопал в ладоши, лоб у него покрывался бисеринками пота, и его широченная улыбка сияла, как радужная форель, так что народ даже забывал, кто он такой есть, этот самый Декан. Но если затесывался в толпу какой-нибудь его должник, то за всеми этими улыбками, и бисеринками пота, и сладким пением он видел нечто такое, что навсегда отпечатывалось и в нем, и в его детях, даже если он еще не произвел их на свет.

Джесси Болтун сообщил Лютеру, что в последний раз, когда кто-то серьезно наехал на Декана («Я хочу сказать — наехал без-всякого-уважения», — уточнил Джесси), тот встал и просто-напросто уселся на этого сукина сына. Поерзал на месте, дожидаясь, пока замолкнут вопли, потом глядь — а негр-то сковырнулся.

— Ты б мне раньше это дело обсказал, пока я к нему еще не нанялся, — заметил Лютер.

— Да ты ж собираешь ставочки в грязной лотерее, Деревня. Думаешь, такой штукой станет заправлять кто-нибудь симпатичный?

— Сколько раз тебе говорить, хватит звать меня Деревней, — отозвался Лютер.

Они закладывали в «Золотой гусыне» после того, как целый день улыбались белым по ту сторону железки, и Лютер чувствовал: спиртного в его жилах уже столько, что ничего для него сейчас нет невозможного.

Скоро у Лютера будет полно времени, чтобы поразмыслить, как это он докатился до собирания ставок для Декана, и он не сразу поймет, что деньги тут были ни при чем: черт побери, да в гостинице «Талса», если, понятное дело, учитывать чаевые, он заколачивал в два раза больше, чем на военном заводе. И ведь не то чтоб ему хотелось сделать карьеру вымогателя. Слава богу, в Колумбусе он навидался тех, кому не терпелось вскарабкаться по этой лесенке. Обычно они с нее быстро падали с громкими воплями. Тогда почему? Видно, причиной тому был их дом на Элвуд-авеню, словно бы обступавший его, врезаясь ему в плечи всеми своими карнизами. И еще Лайла: ну да, уж как он ее любил, даже сам иногда удивлялся, до чего сильно, и когда она просыпалась, помаргивая со сна, сердце у него просто вспыхивало.

Но не успел он свыкнуться с этой самой любовью, немного ее обмозговать, спокойно порадоваться ей, как — глядь — у Лайлы в животе уже его ребенок, а ведь ей только двадцать, да и Лютеру всего-навсего двадцать три. Ребенок — ответственность до самого-самого конца жизни. Существо, которое будет взрослеть, пока ты будешь стареть. Которому наплевать, что ты устал, что ты пытаешься сосредоточиться на чем-то еще, что тебе хочется поваляться со своей женщиной. Ребенок просто есть, его вбрасывает в самую сердцевину твоей жизни, и он орет до посинения.

Лютер, который собственного отца никогда не знал, сейчас был, черт побери, уверен, что до ответственности он дорастет в свое время, но покамест ему хотелось пожить на всю катушку, — жизнью, сдобренной для остроты кое-какой опасностью, чтоб было что вспомнить, когда он будет сидеть в своей качалке и возиться с внучатами. Они будут смотреть, как старик по-дурацки улыбается, а он будет вспоминать молодого бычка, колобродившего по ночам с Джесси и преступавшего закон совсем чуть-чуть, просто чтоб показать, что этому самому закону не подчиняется.

Джесси Болтун стал первым и самым близким другом из тех, которыми он обзавелся в Гринвуде, и скоро это обернулось кое-какими проблемами. Первое имя у него было Кларенс, второе — Джессап; обычно звали его Джесси, а еще чаще — Джесси Болтуном. Что-то в нем было такое, что привлекало к нему и мужчин, и женщин. Он служил коридорным и запасным лифтером в гостинице «Талса», и у него был прямо-таки дар поднимать всем настроение, так что благодаря ему день пролетал как птичка. То, что Джесси наградили кличкой, было только справедливо, ибо сам он постоянно проделывал это с каждым встречным (он-то в первый раз и обозвал Лютера Деревней, дело было в «Золотой гусыне»), и клички эти слетали у него с языка так быстро и такие меткие, что обычно их обладателя сразу же все начинали называть тем прозвищем, которым окрестил его Джесси.

Джесси, бывало, сновал по вестибюлю «Талсы», толкая перед собой латунную тележку или волоча чьи-нибудь чемоданы, то и дело выкликая: «Как жисть, Стройняга?» или: «Сам же знаешь, это чистая правда, Тайфунчик», вечно прибавляя: «Хе-хе, точно-точно», и еще до ужина все начинали Бобби звать Стройнягой, а Джеральда — Тайфунчиком, и такой обмен обыкновенно всем приходился по вкусу.

А еще Лютер с Джесси Болтуном устраивали в часы затишья гонки на лифтах; а еще они, работая у багажной стойки, заключали пари, сколько через них пройдет чемоданов, и они носились как угорелые и все время сияли-улыбались белым, которые звали их обоих Джорджами, хотя на них обоих висели латунные таблички с именами. И уже после того, как они возвращались назад в Гринвуд, перейдя через железную дорогу, ведущую к Фриско, и наклюкивались в барах и тирах близ Адмирал-стрит, они все равно не теряли бодрости, потому что оба были остры на язык и быстры на ноги, и Лютер чувствовал, что между ними установилось братство, которого ему здесь очень не хватало, — такое братство было у него в Колумбусе с Клещом Джо Бимом, Энеем Джеймсом и некоторыми другими, с кем он гонял мячик, выпивал и, пока не появилась Лайла, бегал по бабам.

Да, в Гринвуде жизнь по-настоящему расцветала по вечерам, под щелканье киев, под звуки гитар и саксофонов, с выпивкой, со всеми этими мужиками, расслаблявшимися после того, как их столько часов подряд называли «Джорджами», «сынками», «малыми», в зависимости от того, что взбредет в голову белому. И если после человек расслабляется с другими такими же, это не только простительно, но и понятно, от него можно этого ожидать — ожидать, что в конце такого вот дня он отдохнет как следует, в хорошей компании.

Джесси был не только проворный парень (а они с Лютером собирали ставки в одной зоне, притом проделывали это быстро), но и парень крупный. Пускай и не такой крупный, как Декан Бросциус, но здоровенный, чего уж там. И не дурак насчет героина. А также насчет жареных цыплят, ржаного виски, толстозадых баб, болтовни, пива «чокто» — но героин он любил больше всего, что да, то да.

— Черт подери, — говаривал он, — негритосу вроде меня нужна какая-то штука, чтобы сбавить прыть, а то белые его пристрелят, и он не успеет захватить весь мир. Скажи, я прав, Деревня? Ну, скажи. Потому что, как ни крути, это так, сам знаешь.

Штука в том, что эта самая потребность (а она у Джесси была под стать ему самому — не хилая) обходилась дороговато, и, хотя он нахватывал больше чаевых, чем любой другой в «Талсе», проку от этого было мало, потому что в конце смены все чаевые валили в общий котел и делили поровну. И хотя он собирал ставки, работая на Декана, и работа эта, ясное дело, оплачивалась (сборщики получали по два цента с каждого доллара, какой потеряет клиент, а гринвудские клиенты теряли почти все, что ставили), — Джесси не удавалось сводить концы с концами.

Вот он и мухлевал, утаивал доходец.

Ставки в подпольной лотерее принимались во владениях Декана Бросциуса по одному простому закону, проще некуда: без всяких там кредитов. Желаешь поставить дайм на какой-нибудь номер — будь любезен, плати сборщику одиннадцать центов, пока он не ушел из твоего сектора. Потому как один цент — комиссионные. Ставишь полдоллара — раскошелься на пятьдесят пять центов. Ну и так далее.

Декан Бросциус считал, что нет смысла охотиться за пригородными неграми и выколачивать из них деньги. Для взимания серьезных долгов у него имелись серьезные люди, а отрывать неграм руки-ноги ради каких-то грошей — этим он не мог себе позволить заморачиваться. Но этими самыми грошами, если их сложить, можно было бы набить несколько почтовых мешков, да что там, целый сарай, в те славные деньки, когда люди верили, что удача прямо-таки носится в воздухе.

А поскольку сборщики таскали эту самую наличность с собой, вполне понятно, что Декану Бросциусу приходилось отбирать ребят, которым он доверял. Но Декан не стал бы Деканом, если бы верил каждому встречному-поперечному, и Лютер всегда держал в уме, что за ним наверняка приглядывают. Не каждый раз, так через раз. Сам он никогда не видал этих самых приглядывающих, но, когда работаешь, иметь это в виду не повредит.

Джесси произнес:

— Переоцениваешь ты Декана, парень. Не может он повсюду расставить своих шпиков. И даже если так, они ж все равно люди-человеки. Вот ты станешь за стол, и где им различить, придет играть один только папаша — или в придачу еще и мамаша, дедуля и дядя Джим? Ты ведь, ясное дело, не схапаешь у них все четыре доллара. А если ты стянешь всего один? Кто увидит? Всеведущий Господь? Да и то, если только он смотрит. Но Декан-то никакой не Господь.

Чего уж там. Понятно, не Господь. Декан — совсем другая статья.

Джесси ударил по пирамиде из шести шаров и промазал. Глянул на Лютера, лениво пожал плечами. По его масленым глазам Лютер заключил, что он кольнулся — видать, в ближайшем темном переулочке, пока Лютер отлучался в уборную.

Лютер закатил шар номер двенадцать.

Джесси оперся на кий, чтобы не упасть, потом пошарил за спиной, нащупывая кресло. Убедившись, что оно в точности у него под задницей, опустился в него и причмокнул.

Лютер не удержался:

— Твоя дурь тебя когда-нибудь прикончит, парень.

Джесси улыбнулся и погрозил ему пальцем:

— Сейчас-то она мне ничегошеньки не делает, окромя хорошего, так что заткни-ка пасть и бей по шарам.

В том-то и штука, когда разговариваешь с Джесси: тебе он может что угодно сказать, но ему — ни-ни. Он жутко раздражался, когда слышал разумные вещи. Здравый смысл прямо-таки оскорблял Джесси.

Как-то раз он заявил Лютеру:

— Не считай, что какое-нибудь занятие — чертовски хорошее только потому, что все им занимаются, ясно?

— Но это и не значит, что оно плохое.

Джесси улыбнулся своей знаменитой улыбкой. Эта улыбка частенько помогала ему заполучить женщину или халявную выпивку.

— Значит. Еще как значит, Деревня.

Да уж, женщины его обожали. Собаки, едва его завидев, начинали кувыркаться, просто уписывались от радости, и детишки бежали за ним, когда он шел по Гринвуд-авеню, словно из его штанин вылетали на мостовую игрушки.

Лютер закатил шестерку, потом пятерку, а когда снова поднял глаза, Джесси уже клевал носом. Из уголка рта у него свисала слюна, а руками и ногами он обвил кий, точно решил, что эта палка станет для него отличненькой супругой.

Ничего, тут за ним присмотрят. Может, посадят в задней комнате, если придет много народу. А нет, так просто оставят в покое, пусть его сидит где сидит. Так что Лютер поставил кий, снял с крючка шляпу и вышел в гринвудские сумерки. Ему хотелось где-нибудь перекинуться в картишки, всего-то кон-другой, не больше. В комнатенке над бензоколонкой. Сейчас там как раз играли, и, когда он себе это представил, у него так и засвербело в черепушке. Но за короткое время, проведенное в Гринвуде, он и так уже успел слишком много проиграть. Собирая чаевые в «Талсе» и ставки для Декана, он изо всех сил старался, чтобы это не дошло до Лайлы, чтобы она не могла сообразить, сколько он просадил. А ведь еще чуть-чуть — и догадается.

Лайла. Он обещал, что сегодня придет до захода солнца, а оно уже давно закатилось, и небо стало темно-синее, а река Арканзас — серебристо-черная. Вокруг сгущалась ночь, полная музыки, но Лютер глубоко вздохнул и как честный муж отправился домой.

Лайла-то, понятное дело, не больно жаловала Джесси и прочих Лютеровых друзей, как и его вечерние гулянки в городе или подработки у Декана Бросциуса, так что маленький домик на Элвуд-авеню с каждым днем словно бы усыхал.

Неделю назад, когда Лютер в ответ на ее попреки огрызнулся: «Откуда иначе у нас деньги-то возьмутся?» — Лайла заявила, что сама тоже найдет себе работу. Лютер только рассмеялся, он понимал, что никакие белые в жизни не возьмут беременную негритянку отскребать их кастрюли и мыть их полы: белые женщины не захотят, чтобы их мужья задумались, как ребеночек попал к ней в брюхо, да и белые мужчины не пожелают о таком думать. А то придется объяснять детям, почему эти самые детки никогда не видали черного аиста.

И вот сегодня, после ужина, она заявила:

— Теперь ты взрослый мужчина, Лютер. Ты муж. У тебя есть обязанности.

— Ну, так я их выполняю, скажешь, нет? — удивился Лютер. — Скажешь, нет?

— Да, выполняешь, что верно, то верно.

— Вот и славно.

— Только, милый, иногда ты все-таки мог бы вечером побыть дома. Чтобы сделать кое-какие вещи, которые обещал.

— Какие еще вещи?

Она убрала со стола. Лютер встал взять папиросы из кармана пальто, которое повесил на крючок, едва вошел.

— Разные вещи, — повторила она. — Вот ты говорил, что сколотишь кроватку для ребенка, и починишь ступеньку на крыльце, она у нас прогнулась, и еще…

— И еще, и еще, и еще, — передразнил Лютер. — Черт побери, женщина, я весь день вкалываю.

— Я знаю.

— Знаешь? — Вышло резче, чем он хотел.

Лайла спросила:

— Почему ты все время препираешься?

Лютер терпеть не мог такие разговоры. Казалось, теперь у них других и не бывает. Он закурил.

— Ничего я не препираюсь, — ответил он, хотя это была неправда.

— Все время препираешься. — Она потерла живот в том месте, где он уже начал округляться.

— А почему бы мне на хрен не препираться? — Ему не хотелось при ней сквернословить, но слишком уж много в нем плескалось пойла: когда он находился рядом с накачанным героином Джесси, лишняя капелька виски казалась не вреднее лимонада. — Два месяца назад я будущим папашей еще не был.

— Ну и?

— Ну и — чего?

— Ну и что ты этим хочешь сказать? — Лайла положила тарелки в раковину и вернулась в их маленькую гостиную.

— А что я, по-твоему, хочу сказать, черт дери? — взвился Лютер. — Какой-то месяц назад…

— Что? — Она выжидательно глядела на него.

— Месяц назад меня еще не притащили в Талсу, не окрутили, не засунули в дерьмовый домишко на дерьмовой улочке в дерьмовом городишке.

— Это никакой не дерьмовый городишко. — Лайла распрямилась и повысила голос. — И тебя никто не окручивал.

— Неужели?

Она надвинулась на него, сжав кулаки, обжигая его пылающими угольками глаз:

— Ты не хочешь меня? Не хочешь нашего ребенка?

— Я хотел, чтоб был выбор, — ответил ей Лютер.

— Выбор у тебя есть. Ты каждый вечер таскаешься по улицам. Ты даже никогда не приходишь домой, как подобает мужчине, а если приходишь, то или пьяный, или обкурившийся, или и то и другое.

— Приходится, — заметил Лютер.

— Почему? — спросила она. Губы у нее дрожали.

— Да потому что мне иначе не вынести… — Он оборвал себя, но слишком поздно.

— Чего не вынести, Лютер? Меня?

— Пойду я.

Она схватила его за руку:

— Меня, Лютер? Да?

— Проваливай к тетке, — бросил Лютер. — Потолкуйте с ней, какой я нехристь. Придумайте, как обратить грешника на путь праведный.

— Меня? — спросила она в третий раз, и голос у нее был тоненький и какой-то отчаянный.

Лютер вышел, пока ему не захотелось что-нибудь тут расколошматить.

Воскресенья они проводили у тети Марты и дяди Джеймса, в шикарном доме на Детройт-авеню, во втором Гринвуде, как его с некоторых пор называл про себя Лютер.

Лютер-то знал, что есть два Гринвуда, точно так же, как существуют две Талсы, и ты можешь оказаться либо в той, либо в другой, зависит от того, где ты — к северу или к югу от железной дороги, ведущей во Фриско. Он уверен был, что и белая Талса — это несколько разных Талс, стоит лишь копнуть поглубже, но он покамест ни с какой из них познакомиться не успел, ибо все его взаимоотношения с белыми по большому счету ограничивались фразой: «Какой вам этаж, мэм?»

Но в Гринвуде разница быстро стала для него куда яснее. Есть «плохой» Гринвуд — улочки, отходящие от Гринвуд-авеню, сильно севернее перекрестка с Арчер-стрит, и еще несколько кварталов вокруг Первой улицы и Адмирал-стрит, где пятничным вечерком постреливают и где прохожие могут уловить запашок опиума на утренних улицах.

Зато «хороший» Гринвуд, как здешним жителям хотелось верить, составлял девяносто девять процентов этих мест. Он занимал холм Стэндпайп-хилл, и Детройт-авеню, и центральный деловой район — саму Гринвуд-авеню. Он включал в себя Первую баптистскую церковь, ресторан «Белл и Литл», кинотеатр «Дримленд», где за пятьдесят центов можно увидеть «Маленького бродяжку» или «Любимицу Америки» .[32] Там издавалась газета «Талса стар», там же обходил улицы темнокожий помощник шерифа с ярко начищенной бляхой. Там же обитали доктор Льюис Т. Уэлдон и Лайонел Э. Гаррити, эсквайр, а также Джон и Лула Уильямс, которым принадлежала кондитерская «Уильямс», и универсальный гараж «Уильямс», и сам «Дримленд». Эти же края представлял О. У. Гарли, владелец бакалейной лавки, магазина всякой всячины да в придачу еще и гостиницы «Гарли».

Воскресным утром здесь шли службы в церкви, воскресным днем здесь обедали на изящном фарфоре, на белейших льняных скатертях, и из виктролы [33] тихонько струилось что-нибудь утонченно-классическое, словно звуки прошлого, хотя подходящего прошлого ни у кого здесь не было.

Вот чем этот другой Гринвуд бесил Лютера сильней всего — музыкой. Услышишь ее, и сразу понятно, что она белая. Шопен, Бетховен, Брамс, всякое такое. Лютер представлял себе, как они посиживают за роялем, перебирают клавиши в какой-нибудь огромной комнате с полированным паркетом и высокими окнами, в то время как слуги на цыпочках снуют за дверью.

Эта музыка сочинялась теми и для тех, кто порол своих конюших и трахал своих горничных, а в выходные ездил на охоту убивать маленьких, ни в чем не повинных зверюшек, которых даже не ел. Они возвращались домой, уставшие от безделья, и сочиняли или слушали музыку и пялились на портреты предков, таких же праздных, как они сами, и читали детям проповеди насчет того, что хорошо, а что дурно.

Дядюшка Корнелиус всю жизнь работал на таких людей, пока не ослеп, да и Лютер на своем веку тоже повидал таких немало, и он рад был уйти с их дорожки и предоставить их самим себе. Но ему ненавистна была сама мысль, что здесь, в большой столовой Джеймса и Марты Холлуэй на Детройт-авеню, собравшиеся черные, казалось, изо всех сил стремятся отмыться добела — с помощью еды, выпивки, денег.

Он предпочел бы побыть с коридорными, конюхами, с теми, чье оружие — банка с ваксой или сумка с инструментами. С теми, кто работает и играет с одинаковым усердием. С мужиками, которым, по известному присловью, ничегошеньки не нужно, кроме как метнуть кости, принять капельку виски да прижаться к милой.

Тут, на Детройт-авеню, и не слыхивали таких поговорок. Куда там. Тут твердили про то, что «Господь ненавидит то-то и то-то», «Господь не дозволяет того-то и того-то», «Господь не совершает того-то и того-то», «Господь не допустит того-то и того-то». Бог у них — как старый сварливый хозяин, который чуть что — сразу хватается за плетку.

Они с Лайлой сидели за длинным столом, и Лютер слушал разговоры о белых людях, ведущиеся с таким видом, словно эти белые люди, со всеми чадами и домочадцами, того и гляди повадятся сидеть тут вместе с ними по воскресеньям.

— Сам мистер Пол Стюарт, — важно рассказывал Джеймс, — пожаловал вчера ко мне в гараж со своим «даймлером» и говорит: мол, Джеймс, сэр, доверяю вам это мое авто, а по ту сторону железки никому так не доверяю.

А потом в беседу встрял Лайонел Гаррити:

— Придет время, и все поймут, что наши мальчики сделали в войну, и тогда скажут: пора. Пора позабыть все эти глупости. Мы все — люди. Одинаково проливаем кровь, одинаково думаем.

И Лютер видел, как Лайла на это улыбается и кивает, и ему хотелось сорвать с виктролы пластинку и переломить ее об колено.

Потому что больше всего Лютер ненавидел одну вещь: то, что за всей этой утонченностью, за всей этой свежеприобретенной аристократичностью, за всеми этими отложными воротничками, воскресными молитвами, красивенькой мебелью, подстриженными газончиками и роскошными машинами скрывается боязнь. Страх.

Они словно бы спрашивали: если мы будем играть по правилам, вы нас не тронете?

Лютер вспомнил лето, Бейба Рута, этих ребят из Чикаго и Огайо, и его так и подмывало ответить: нет. Еще как тронут. Придет время, когда они чего-то от вас захотят, когда они, черт дери, отнимут все, что им вздумается, просто чтобы дать вам урок. Чтобы вас научить.[34]

И он представил себе, как Марта, и Джеймс, и доктор Уэлдон, и Лайонел Э. Гаррити, эсквайр, пялятся на него разинув рот.

Чему научить?

Помнить свое место.

Глава шестая

Дэнни познакомился с Тессой Абруцце в то время, когда жители стали один за другим заболевать. Поначалу газеты утверждали, что заражены лишь солдаты в Кэмп-Дэвенсе и инфекция не распространяется за его пределы. Но тогда же на улицах района Куинси упали замертво двое штатских, и люди в городе все чаще предпочитали отсиживаться дома.

На свой этаж он поднялся по узкой лестнице с охапкой пакетов и свертков со свежевыстиранной одеждой, завернутой в коричневую бумагу: работа прачки с Принс-стрит, вдовы, которая по десятку раз в день загружала все новое и новое белье в ванну, стоявшую у нее на кухне. Он попытался изловчиться и вставить ключ в замочную скважину, не выпуская пакетов, но после двух неудачных попыток все-таки опустил их на пол; как раз в это время из своей комнаты в дальнем конце коридора вышла молодая женщина.

— Signore, signore, — произнесла она нерешительно, словно не была уверена, что ради нее стоит беспокоиться. Ладонью она опиралась о стену, по ногам у нее струилась розовая водица, капала на лодыжки.

Дэнни удивился, что он раньше никогда ее не встречал. Потом подумал, не грипп ли у нее. Потом обратил внимание, что она беременна. Замок щелкнул, дверь открылась, и он пинком загнал свои пакеты внутрь, потому что вещи, оставленные в коридоре норт-эндского дома, не залеживаются там долго. Он захлопнул дверь, подошел к женщине и увидел, что нижняя часть ее платья промокла насквозь.

Она по-прежнему опиралась о стену, темные волосы падали на лицо, зубы были сцеплены намертво, как редко у какого покойника.

— Dio, aiutami. Dio, aiutami ,[35] — приговаривала она.

Дэнни спросил:

— Где ваш муж? Где акушерка?

Он взял ее за руку, и она впилась пальцами в его ладонь так, что его до самого локтя ожгло болью. Она глядела на него, выпучив глаза, и бормотала что-то по-итальянски с такой скоростью, что он не мог ничего понять, и тут он сообразил, что она не знает ни слова по-английски.

— Миссис ди Масси. — Голос Дэнни эхом прокатился по лестничному колодцу. — Миссис ди Масси!

Женщина только крепче стиснула его руку и громко застонала сквозь зубы.

— Dove è il vostro marito? [36] — спросил Дэнни.

Она несколько раз покачала головой. Дэнни понятия не имел, что это означает: то ли у нее вообще нет мужа, то ли он где-то в другом месте.

— Сейчас… la… — Он пытался вспомнить, как по-итальянски «акушерка». Он погладил ее по тыльной стороне кисти и проговорил: — Ш-ш-ш. Все в порядке. — Он посмотрел в ее округленные, обезумевшие глаза. — Погодите… сейчас… la ostetrica! — Дэнни обрадовался, что наконец отыскал слово, и тут же перешел на английский: — Да. Где?.. Dove è? Dove è la ostetrica? [37]

Женщина ударила кулаком в стену. Она вонзила ногти в его ладонь и издала такой пронзительный вопль, что он во все горло заорал:

— Миссис ди Масси! — чувствуя, что впадает в панику, такую же, как в его первый день полицейской службы, когда он вдруг понял, что весь мир считает: его святая обязанность — решать все проблемы человечества.

Она закричала прямо ему в лицо:

— Faccia qualcosa, uomo insensato! Mi aiuti! [38]

Дэнни не все понял, но слов «болван» и «помогите» хватило, чтобы он потянул женщину к лестнице.

Она обхватила его сзади, навалилась ему на спину, и так они спустились по лестнице и вышли на улицу. До Массачусетской общей больницы было далеко, а он не видел поблизости ни единого такси и даже никаких грузовиков, только пешеходы так и кишели здесь в этот базарный день. Дэнни подумал, что если базарный день, то — черт побери! — должны же где-то найтись и грузовики, верно ведь, — но нет, лишь толпы народа, фрукты, овощи, вечные свиньи, сопящие на своей соломе у булыжной мостовой.

— Хеймаркетская больница, — произнес он. — Она ближе всего. Понимаете?

Она быстро кивнула, и он понял, что она реагирует на его интонацию, а не на слова, и они стали прокладывать путь сквозь толчею, и им начали уступать дорогу. Дэнни несколько раз выкликнул: «Cerco un’ ostetrica! Un’ ostetrica! Cè qualcuno che conosce un’ ostetrica?» [39] — но в ответ получал только сочувственные покачивания головой.

Они выбрались из толпы; женщина выгнулась, застонала негромко и напряженно, и Дэнни подумал, что она вот-вот выкинет младенца прямо на улицу, в двух кварталах от Хеймаркетской больницы неотложной помощи. Этого не произошло, но у нее подкосились ноги, и она стала падать. Подхватив ее на руки, он, покачиваясь и спотыкаясь, продолжил путь. Она была не такая уж тяжелая, но все время извивалась и колотила его в грудь.

Они миновали несколько кварталов. За это время Дэнни успел оценить, насколько она красива даже в мучениях. Неизвестно, благодаря им или вопреки, но она была прекрасна. Уже на подходе к больнице она обвила его шею руками и все повторяла ему в ухо: «Dio, aiutami. Dio, aiutami».

Дэнни ввалился вместе с ней в первую попавшуюся больничную дверь, и они оказались в коричневом коридоре с полами из темного дуба, тускло-желтыми лампами и одной-единственной скамейкой. На скамейке, положив ногу на ногу, сидел врач и курил папиросу. Они шли к нему по коридору, а он просто сидел и смотрел на них.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

Дэнни, по-прежнему державший женщину на руках, произнес:

— Вы что, серьезно?

— Вы вошли не в ту дверь. — Он погасил папиросу в пепельнице, встал и внимательно оглядел женщину. — Давно у нее схватки?

— Воды отошли минут десять назад. Больше я ничего не знаю.

Врач положил ей одну ладонь под живот, а другую — на темя. Затем смерил Дэнни спокойным и непроницаемым взглядом.

— Эта женщина уже рожает.

— Я знаю.

— У вас на руках, — уточнил доктор, и Дэнни чуть не уронил ее.

— Ждите здесь, — произнес врач и исчез за двойными дверями в середине коридора.

За ними что-то загромыхало, и вскоре доктор появился снова, с железной каталкой, одно колесико которой проржавело и издавало пронзительный скрип.

Дэнни опустил женщину на каталку. Глаза у нее теперь были закрыты, дышала она все так же прерывисто. Дэнни посмотрел на свои мокрые руки и грудь. Оказалось, что они перепачканы кровью. Он показал свои руки доктору.

Врач кивнул и спросил:

— Ее фамилия?

— Я не знаю, — ответил Дэнни.

Услышав это, доктор нахмурился; потом он повез каталку мимо Дэнни и через все те же двойные двери, и Дэнни услышал, как он зовет медсестру.

В конце коридора Дэнни отыскал ванную. Бурым мылом он вымыл руки до плеч, глядя, как кровь розовым водоворотом закручивается в раковине. Перед глазами у него стояло лицо этой женщины. Нос с легкой горбинкой, припухшая верхняя губа, едва заметная, из-за смуглости кожи, родинка под подбородком. В ушах у него отдавался ее голос, и он до сих пор ощущал руками ее бедра и зад.

В дальнем конце коридора он обнаружил маленький зал — приемную. Он прошел туда и сел между пациентами — перевязанными и шмыгающими. Один парень снял черную шляпу-котелок, и его в нее вырвало. Он заглянул в шляпу, потом с озадаченным видом огляделся. Осторожно поставил шляпу под деревянную скамью, вытер рот платком, откинулся назад, привалившись к стене, и закрыл глаза.

Некоторые сидели в медицинских масках, время от времени заходясь сырым кашлем. Дежурная сестра тоже была в маске. Никто не говорил по-английски, кроме извозчика, которому переехало ноги телегой. Он поведал Дэнни, что это случилось вот прямо тут, перед входом, а то бы он, ясное дело, потопал в настоящую больницу для американцев. Несколько раз он косился на подсохшую кровь у Дэнни на животе, но ничего не спросил.

Вошла смуглая плотная женщина с тоненькой, почти желтой дочерью-подростком. Девочка кашляла без остановки, в груди у нее при этом гулко клокотало. Извозчик первым потребовал у медсестры маску, но к тому времени, как миссис ди Масси отыскала Дэнни в приемной, сам он тоже сидел в маске, чувствуя себя глуповато и как-то пристыженно.

— Почему вы в этой штуке, полисмен Дэнни? — спросила миссис ди Масси, присаживаясь рядом с ним.

Дэнни стянул маску:

— Здесь только что была очень больная женщина.

— Сейчас многие болеют, — произнесла она. — Я советую свежий воздух. Советую, пусть выходят на крыши. Все говорят, я сумасшедшая. И сидят дома.

— Вы слышали, что…

— Тесса, о да.

— Тесса?

Миссис ди Масси кивнула:

— Тесса Абруцце. Вы ее сюда донес?

Дэнни кивнул.

Она хихикнула:

— Вся округа язык чешет. Говорят, вы не так силач, как кажешься.

— Неужели? — улыбнулся Дэнни.

— О да, — ответила она. — Говорят, коленки гнулись, а Тесса не такая тяжелая.

— Вы сообщили ее мужу?

— Пф-ф! — Миссис ди Масси ударила кулачком воздух. — Нет мужа. Только отец. Хороший человек. Но дочь…

— Значит, вы ее не особенно уважаете, — заключил Дэнни.

— Я бы плюнула, — проговорила она, — но пол чистый.

— Тогда почему вы пришли?

— Она мой жилец, — ответила миссис ди Масси просто.

Дэнни положил ей ладонь на плечо, и маленькая старушка принялась слегка покачиваться, болтая ногами, не достававшими до пола.

Когда доктор вернулся в приемную, Дэнни уже снова надел маску, и миссис ди Масси последовала его примеру — из-за мужчины лет двадцати пяти, работавшего, судя по одежде, в грузовом железнодорожном депо. Перед стойкой он упал на колени и оставался в таком положении, хрипло дыша, пока медсестра не обошла стойку и не помогла ему подняться на ноги. Он шатался. Его глаза, покрасневшие и влажные, явно не видели ничего вокруг.

Дэнни снова нацепил маску, потом зашел за стойку, взял еще одну для миссис ди Масси и еще несколько для остальных. Раздал их и снова сел, чувствуя, как каждый его выдох возвращается назад, обжигая ему нос и губы.

Миссис ди Масси произнесла:

— Газеты пишут, это только солдатская хворь.

— Солдаты дышат тем же воздухом, — заметил Дэнни.

— У вас она тоже есть?

— Пока нет. — Дэнни успокаивающе похлопал ее по плечу.

Он хотел убрать руку, но она положила поверх нее свою:

— Вас ничего не берет, думаю так.

— Ну да.

— Поэтому лучше я буду поближе. — Миссис ди Масси придвинулась к нему.

Доктор вышел в приемную и, хотя сам был в маске, казалось, даже удивился, что все здесь тоже их надели.

— Мальчик, — сообщил он. — Здоровый.

— Как Тесса? — спросила миссис ди Масси.

— Так ее зовут?

Миссис ди Масси кивнула.

— У нее осложнения, — произнес врач. — Меня беспокоит кровотечение. Вы ее мать?

Миссис ди Масси покачала головой.

— Квартирная хозяйка, — объяснил Дэнни.

— А-а, — отозвался доктор. — Родные у нее есть?

— Отец, — ответил Дэнни. — Его разыскивают.

— Я не могу допустить к ней никого, кроме близких родственников. Надеюсь, вы понимаете.

— Положение серьезное, доктор? — спросил Дэнни непринужденно.

Врач устало посмотрел на него:

— Мы принимаем все меры, мистер полицейский.

Дэнни кивнул.

— Но если бы вы ее сюда не доставили, мир, несомненно, стал бы на сто фунтов легче. Предпочитаю смотреть на вещи так.

— Понятно.

Врач любезно кивнул миссис ди Масси и поднялся.

— Доктор… — обратился к нему Дэнни.

— Розен.

— Доктор Розен, сколько нам еще понадобится носить маски, как вы считаете?

Доктор Розен медленно обвел взглядом приемную:

— Пока это не прекратится.

— А это не прекращается?

— Только началось, — сказал доктор.

Федерико Абруцце, отец Тессы, в тот же вечер нашел Дэнни на крыше их дома: вернувшись из больницы, миссис ди Масси с помощью ругани и страстных речей заставила всех своих жильцов поднять туда матрасы вскоре после захода солнца. Вот жильцы и собрались здесь, над Норт-Эндом, под звездами, под густым дымом Портлендской колбасной фабрики, под испарениями чанов с черной патокой Американской индустриальной алкогольной компании.

Миссис ди Масси захватила с собой подругу, Денизу Рудди-Куджини, жившую на Принс-стрит. Кроме того, она привела свою племянницу Арабеллу, а также Адама, мужа Арабеллы, каменщика, нелегально приехавшего из Палермо совсем недавно. К ним присоединились Клаудио и София Моска с тремя детьми, старшему всего пять, а по Софии уже видно, что на подходе четвертый. Вскоре после их появления Лу и Патрисия Имбриано втащили свои матрасы по все той же пожарной лесенке; за ними последовали Джозеф и Кончетта Лимоне, молодожены, и, наконец, пришел и Стив Койл.

Дэнни, Клаудио, Адам и Стив играли в кости на гудроне крыши, прислонившись спиной к парапету, и домашнее вино Клаудио с каждым коном проскальзывало внутрь все легче. Дэнни слышал кашель и стоны больных, доносившиеся с улиц и из окон, но слышал он и то, как матери зовут детей, как поскрипывает белье на веревках, натянутых между домами, и внезапный резкий смех какого-то мужчины, и шарманщика в переулке, выжимавшего в теплый вечерний воздух мелодии из своего слегка расстроенного инструмента.

Никто из собравшихся на крыше пока не подхватил ее. Никто не кашлял, не чувствовал лихорадки или тошноты. Никто не страдал от зловещих «первых симптомов заражения», слухи о которых передавались из уст в уста, — головная боль, ломота в ногах, — хотя большинство мужчин здесь трудились по двенадцать часов в сутки и их тела вряд ли ощутили бы разницу. Джо Лимоне, помощник пекаря, вкалывал по пятнадцать часов и посмеивался над двенадцатичасовыми лентяями, а Кончетта Лимоне, явно стараясь не отставать от мужа, приходила на Патриотическую прядильную фабрику в пять утра и уходила в полседьмого вечера. Их первый вечер на крыше чем-то напоминал праздники в дни святых, когда вечерняя Хановер-стрит вся сияет огнями и цветами, и священники возглавляют уличные шествия, и в воздухе пахнет благовониями и томатным соусом. Клаудио смастерил воздушного змея для своего сына Бернардо Томаса, и теперь мальчик стоял посреди крыши вместе с другими ребятами, и желтый змей выделялся на темно-синем небе, словно огромный плавник.

Дэнни узнал Федерико, как только тот ступил на крышу. Как-то раз он встретил его на лестнице, нагруженного какими-то коробками: учтивый старик в желтовато-коричневой полотняной одежде. Седые волосы и реденькие усы были коротко подстрижены; он ходил с тростью, словно аристократ, используя ее не как подпорку, а как тотем. Он снял свою мягкую шляпу, беседуя с миссис ди Масси, и потом глянул на Дэнни, сидевшего у парапета вместе с другими мужчинами. Дэнни поднялся, когда Федерико Абруцце приблизился к нему.

— Мистер Коглин, не так ли? — произнес он на чистейшем английском, сделав небольшой поклон.

— Мистер Абруцце. — Дэнни протянул ему руку. — Как ваша дочь?

Федерико пожал его кисть двумя своими и коротко кивнул:

— Прекрасно. Большое спасибо.

— А ваш внук?

— Хороший мальчик, — ответил Федерико. — Можно мне с вами поговорить?

Дэнни, перешагнув через разбросанные кости и монетки, отошел с Федерико к восточному краю крыши. Федерико извлек из кармана белейший платок и положил его на парапет, а затем произнес:

— Садитесь, пожалуйста.

Дэнни уселся на платок, чувствуя за спиной берег и воду, а в крови — выпитое вино.

— Славная ночь, — заметил Федерико. — Даже когда вокруг столько кашля.

— Да.

— Так много звезд.

Дэнни поднял глаза на яркую небесную россыпь. Потом снова перевел взгляд на Федерико Абруцце: ему показалось, что старик похож на вождя какого-то племени. Может быть, на мэра маленького городка, летними вечерами оделяющего жителей мудрыми советами на небольшой пьяцце.

Федерико проговорил:

— В нашей округе вас хорошо знают.

— Вот как? — отозвался Дэнни.

Тот кивнул:

— Говорят, что вы — редкостный пример ирландского полисмена, у которого нет предубеждения против итальянцев. Говорят, что вы здесь выросли и что даже после того, как у вас в участке взорвалась бомба, даже после того, как вы поработали на этих улицах и увидели худших из наших, вы все равно к каждому относитесь как к брату. А теперь вы спасли жизнь моей дочери и жизнь моего внука. Благодарю вас, сэр.

— Всегда рад, — ответил Дэнни.

Федерико поднес к губам папиросу и чиркнул спичкой о ноготь большого пальца. Он посмотрел на Дэнни сквозь огонек. В этом неверном свете он вдруг показался моложе, лицо его словно бы разгладилось, и Дэнни решил, что ему под шестьдесят, хотя издали можно было дать ему лет на десять больше.

Старик махнул папиросой:

— Я никогда не оставляю неоплаченных долгов.

— Вы мне ничего не должны, — возразил Дэнни.

— Должен, сэр, — ответил тот. — Должен. — У него был мягкий мелодичный голос. — Но затраты на иммиграцию в эту страну оставили мне лишь скромные средства. Может быть, сэр, вы примете от нас с дочерью самую малость — разрешите нам как-нибудь вечером что-то для вас приготовить? — Он положил руку на плечо Дэнни. — Конечно, когда она будет достаточно хорошо себя чувствовать.

Дэнни всматривался в его улыбку и думал об отсутствующем муже Тессы. Он умер? Или его никогда и не было? Судя по тому, что Дэнни знал об итальянских нравах и обычаях, он не мог себе представить, чтобы человек такого положения и воспитания, как Федерико, позволил невенчанной беременной дочери жить у себя в доме. А теперь, похоже, старик пытается сосватать Дэнни и Тессу.

До чего странно.

— Большая честь, сэр.

— Значит, договорились. — Федерико откинулся назад, прислонившись к стенке. — А честь это, напротив, для меня. Я вам передам, как только Тесса поправится.

— Жду с нетерпением.

Федерико и Дэнни прошли по крыше обратно к пожарной лестнице.

— Эта болезнь… — Федерико обвел жестом окрестные крыши. — Она уйдет?

— Надеюсь.

— И я тоже. В этой стране столько возможностей. Печально будет приучиться к страданию, как приучилась Европа… — Он повернулся к лестнице и обнял Дэнни за плечи. — Еще раз благодарю вас, сэр. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил Дэнни.

Федерико спускался по чугунным ступенькам, зажав трость под мышкой, движения у него были плавные и уверенные, словно он вырос в предгорьях, где все время надо карабкаться вверх-вниз по каменистым холмам. Когда он скрылся, Дэнни поймал себя на том, что все еще глядит ему вслед, пытаясь осознать, что между ними произошло. Может быть, дело в том, как старик произносил «долг» или «страдание», словно по-итальянски эти слова означают нечто другое. Дэнни пытался размотать клубок, поймать нить, но вино оказалось крепче его, мысль ускользнула, и он вернулся к игре в кости.

Чуть позже они снова, по настоянию юного Бернардо Томаса, запустили змея, но нитка вырвалась у мальчика из пальцев. Не успел тот заплакать, как Клаудио издал торжествующий вопль, словно отпустить змея в свободный полет — это наивысшее мастерство. Мальчишку это убедило не сразу, он с дрожащим подбородком следил за удаляющимся змеем, и тогда на краю крыши собрались и другие взрослые. Они потрясали кулаками и кричали. Наконец Бернардо Томас стал смеяться и хлопать в ладоши, к нему присоединились остальные дети, и вскоре все они стояли рядом и радостно подгоняли змея ввысь, в бездонное темное небо.

К концу недели похоронным конторам уже пришлось нанять людей для охраны гробов. Это были люди самого разного сорта: одни, из частных охранных фирм, умели мыться и бриться; другие смахивали на бывших футболистов или боксеров; немногочисленные сторожа гробов Норт-Энда происходили из нижнего звена «Черной руки». Все эти стражи имели при себе дробовики или винтовки. Болели и плотники. Но даже если бы все они остались на ногах, едва ли им удалось бы удовлетворить возросший спрос. В Кэмп-Дэвенсе от гриппа в один день умерло шестьдесят три солдата. Грипп пробрался в доходные дома Норт-Энда и Южного Бостона, в меблированные комнаты на Сколли-сквер, на верфи Куинси и Веймута, затем покатил по железным дорогам; в газетах писали о вспышках инфекции в Хартфорде и Нью-Йорке.

Болезнь достигла Филадельфии в чудесный воскресный день. Люди высыпали на улицы, так как в честь наших доблестных войск и во славу Пробуждения Америки устраивались праздничные шествия. А уже через неделю похоронные дроги тащились по улицам, собирая покойников; палатки-морги раскинулись по всей Восточной Пенсильвании и Западному Нью-Джерси. В Чикаго эпидемия вначале охватила южные районы, затем восточные, а потом рельсы понесли ее через все Великие Равнины.

Ходили разные слухи. О вакцине, которая вот-вот появится. О германской подводной лодке, которую якобы заметили в Бостонской гавани, в трех милях от побережья; некоторые уверяли, что сами видели, как она поднялась из морской пучины и выпустила облако оранжевого дыма, который поплыл к берегу. Проповедники цитировали Апокалипсис и Книгу Иезекииля, где будто бы содержались пророчества о летучей отраве, которая ниспослана новому столетию в наказание за прелюбодеяния и богопротивные иммигрантские нравы. Настали последние времена, твердили они.

Среди низших слоев распространилась молва, будто от нее одно лекарство — чеснок. Или скипидар на кусочке сахара. Или керосин на сахаре, если скипидара достать не удастся. Так что доходные дома теперь смердели. Смердели запахами пота, испражнений, вонью умирающих, чесноком, скипидаром. Дэнни стискивало глотку, обжигало ноздри, и порой, когда голова кружилась от керосиновых паров, а нос забивало запахом чеснока, он думал, что подхватил-таки ее. Но нет. Он видел, как она валит с ног врачей, медсестер, коронеров, водителей «скорой помощи»; она свалила двух копов с 1-го участка и еще шестерых — с других. Но даже если бы она выкосила всех в этих местах, которые он так любил с непонятной ему самому страстью, он почему-то знал, что к нему она не пристанет.

Смерть миновала его на Салютейшн-стрит, она кружила над ним, подмигивала ему, но в итоге опускалась на кого-то другого. Поэтому он входил в съемные квартиры, куда отказывались войти другие полицейские, и в пансионы, и в меблированные комнаты, принося какое мог утешение этим людям, которые посерели и пожелтели из-за нее, этим людям, что лежали на матрасах, потемневших от пота.

На всем участке копы забыли и думать о выходных. Легкие грохотали, точно жестяной лист на ветру, рвота отливала темно-зеленым. В трущобах Норт-Энда стали рисовать крестики на дверях у зараженных, и все больше и больше народу спало на крышах. В иные дни Дэнни с несколькими другими копами 1-го участка штабелями складывали тела на тротуар, словно трубы, и ждали под полуденным солнцем прибытия перевозки. Он продолжал носить маску, но лишь потому, что иначе нарушил бы закон. Все эти маски — чушь собачья. Многие никогда их не снимали, а все равно умирали.

Однажды он вместе со Стивом Койлом и полудюжиной других копов отправился по вызову в район Портленд-стрит: многоквартирный дом, подозрение в убийстве. Они прошли по коридору, Стив постучал в дверь. Тип, открывший им, был в маске, но глаза у него были лихорадочные, а дыхание — прерывистое. Стив и Дэнни секунд двадцать пялились на рукоятку ножа, торчащую у него из груди, прежде чем осознали, что они перед собой видят.

— Что надо? — пробурчал мужчина.

Стив держал пальцы на кобуре с револьвером, но не вынимал его. Он вытянул руку вперед, чтобы жилец отступил.

— Кто вас ранил, сэр?

Эти слова послужили сигналом копам, толпившимся в коридоре, подтянуться ближе к Дэнни и Стиву.

— Я, — ответил мужчина.

— Вы сами себя ранили?

Тот кивнул, и Дэнни заметил, что за спиной у этого типа сидит на диване женщина. Она тоже была в маске, кожа у нее посинела, как бывает у заразившихся. И горло у нее было перерезано.

Мужчина прислонился к двери, и от этого движения на рубашке у него появилось новое темное пятно.

— Покажите руки, — велел Стив.

Тот поднял руки; в легких у него заклокотало от усилия.

— Может, кто-нибудь вынет из меня эту штуку?

— Отойдите от двери, сэр, — произнес Стив.

Раненый попятился и тяжело рухнул на задницу. Он сидел так, глядя на свои ляжки. Полицейские вошли в комнату. Никто не хотел прикасаться к больному, и Стив наставил на него револьвер.

Мужчина взялся за черенок ножа обеими руками и потянул, но тот не сдвинулся с места, и Стив проговорил:

— Опустите руки, сэр.

Мужчина отрешенно улыбнулся, опустил руки и вздохнул.

Дэнни посмотрел на мертвую женщину:

— Вы убили свою жену, сэр?

— Вылечил. Раз уж ничего другого для нее сделать не мог. Ясно вам?

Из глубины квартиры их окликнул коп Лео Вест:

— У нас тут дети.

— Живы? — крикнул Стив.

Мужчина на полу помотал головой:

— Их тоже вылечил.

— Трое, — крикнул Лео Вест. — Господи. — Он вышел из другой комнаты, бледный, с расстегнутым воротом. — Господи, — повторил он. — Проклятье.

— Нужно вызвать «скорую», — произнес Дэнни.

Расти Эборн горько усмехнулся:

— Ну конечно, Дэн. Когда они сейчас приезжают — через пять часов? Или через шесть?

Стив прокашлялся:

— Между прочим, этому типу «скорые» уже не нужны.

Он поставил ногу на плечо мертвеца и плавным движением уложил его на спину.

Через два дня Дэнни выносил из квартиры Тессы ее младенца. Федерико найти не удавалось, а миссис ди Масси сидела у постели Тессы, которая лежала, глядя в потолок, с мокрым полотенцем на лбу. Кожа у нее пожелтела, но она была в сознании. Сначала она глянула на Дэнни, потом на сверток у него на руках — кожа у новорожденного была сизой и шероховатой, как камень, — а потом снова уставилась в потолок. Дэнни снес мертвого ребенка вниз по лестнице, открыл дверь и вышел с ним наружу. Точно так же они со Стивом Койлом накануне вытащили отсюда тело Клаудио.

Дэнни старался почти каждый вечер звонить родителям и за время эпидемии сумел один раз навестить их. Он сидел с ними и Норой в гостиной дома на Кей-стрит, и они пили чай, просовывая края чашек под маски: Эллен Коглин требовала, чтобы семья носила их постоянно и повсюду, снимая лишь в собственных спальнях. Нора наливала всем чай. Обычно эту обязанность исполнял Эйвери Уоллис, но он уже три дня не выходил на работу. «Меня пробрало до самых костей», — сообщил он отцу Дэнни по телефону. Дэнни с детства знал Эйвери, еще с тех пор, когда они с Коннором были мальчишками, но ему только сейчас пришло в голову, что он никогда не приходил к Эйвери в гости, не знакомился с его семьей. Потому что Эйвери — цветной?

Именно так.

Потому что цветной.

Он оторвал взгляд от чашки, посмотрел на всю свою родню, непривычно молчаливую, неловко приподнимающую маски, чтобы отхлебнуть чаю, — и это зрелище одновременно поразило своей нелепостью и его, и Коннора. Они словно бы вновь стали мальчишками-алтарниками во время службы в церкви Врат Небесных: в ту пору, бывало, стоило одному из братьев покоситься на другого, как это вызывало у обоих смех. И не важно, сколько раз отец потом вытягивал их по задницам: они просто не могли сдержаться. Дело зашло так далеко, что взрослые приняли решение их разделить, и после шестого класса они уже никогда не прислуживали в церкви вместе.

Точно такое же чувство охватило их теперь. Дэнни прыснул, и следом за ним прыснул Коннор. А потом у них начался настоящий приступ хохота, они поставили чашки прямо на пол и покатывались со смеху.

— Что такое? — поинтересовался отец. — Что смешного?

— Ничего, — выдавил из себя Коннор; из-под маски голос его звучал глухо, и от этого Дэнни захохотал еще оглушительнее.

Мать смущенно и обиженно спрашивала:

— В чем дело? В чем дело?

— Господи боже, Дэн, — простонал Коннор. — Ну просто король на троне.

Дэнни знал, что брат говорит о Джо. Он попытался не смотреть, правда-правда, но все-таки скосил глаза и увидел мальчишку, восседавшего на таком огромном кресле, что даже башмаки не свешивались с сиденья. Сверкая своими глазищами, с этой потешной маской на лице, с чашкой чая на клетчатом колене бриджей, Джо смотрел на братьев так, словно они должны сейчас же перед ним объясниться. Но объяснения не существовало. Все это было так глупо, так смешно, а тут Дэнни еще заметил на мальчишке носки с узором ромбиками и зашелся еще сильнее.

Джо решил присоединиться к ним, а вскоре его примеру последовала Нора — поначалу робко, но потом все громче, потому что смех у Дэнни всегда был страшно заразительный, и никто не мог припомнить, когда в последний раз Коннор хохотал так свободно, так неудержимо. Но тут Коннор чихнул, и все сразу же перестали смеяться.

Мелкие красные брызги усеяли его маску изнутри и просочились наружу.

— Пресвятая Дева, — вымолвила мать и перекрестилась.

— Что с вами? — спросил Коннор. — Я просто чихнул.

— Коннор, — охнула Нора. — О господи, Коннор, милый.

— Что?

— Кон, — Дэнни выбрался из кресла, — сними-ка маску.

— О нет, нет, нет, — зашептала мать.

Коннор стащил маску. Он вгляделся в нее, коротко кивнул и вздохнул.

— Пошли в ванную, посмотрим, — сказал ему Дэнни.

Сначала никто не пошевелился. Дэнни отвел Коннора в ванную и заперся изнутри, а потом услышал, что семейство собралось в коридоре.

— Голову запрокинь, — велел Дэнни.

Коннор запрокинул голову.

— Дэн… — произнес он.

Кто-то повернул ручку снаружи. Голос отца:

— Открой.

— Минутку, — отозвался Дэнни.

— Дэн, — сказал Коннор; голос у него еще дрожал от недавнего смеха.

— Можешь не двигать головой? Ничего нет смешного.

— Ты мне прямо в нос смотришь.

— Сам знаю. Заткнись.

— Корки есть?

— Почти нет.

Дэнни почувствовал, как его собственные губы растягиваются в улыбке. Да, Коннору надо отдать должное: обычно серьезен, как могила, а теперь, буквально на краю этой могилы, не может оставаться серьезным.

Кто-то снова затряс дверь и застучал.

— Я одну выковырял, — сообщил Коннор.

— Что?

— Как раз перед тем, как мама принесла чай. Я был тут, в ванной. Весь палец засунул в ноздрю, Дэн. Огромная была, жутко мешалась.

— Что-что ты сделал?

— Выковырял корку, — повторил Коннор. — Думаю, мне следует подстричь ногти.

Дэнни уставился на него, и Коннор рассмеялся. Дэнни шлепнул его по щеке, и Коннор ответил «кроличьим ударом» в шею. Когда они распахнули дверь перед семейством, бледным и сердитым, то уже снова хохотали, словно малолетние проказливые мальчишки.

— Все у него в полном порядке.

— У меня все в полном порядке. Просто кровь носом пошла. Смотри, мама, уже перестало.

— Возьми на кухне новую маску, — бросил отец и, с отвращением махнув рукой, направился обратно в гостиную.

Дэнни заметил, что Джо смотрит на них и в глазах его сквозит что-то отдаленно напоминающее удивление.

— Носовое кровотечение, — внушительно сказал он, обращаясь к Джо.

— Это не смешно, — заметила мать раздраженным голосом.

— Я понимаю, мама, — ответил Коннор, — я понимаю.

— Я тоже, — произнес Дэнни, поймав взгляд Норы, почти такой же, как у их матери, и вспомнив, как она только что назвала его брата «милым».

Когда это началось?

— Нет, вы не понимаете, — возразила мать. — Вы оба совсем ничего не понимаете. И никогда не понимали.

Она вошла в свою спальню и закрыла за собой дверь.

Стив Койл болел уже часов пять, когда об этом узнал Дэнни. Утром Стив проснулся и обнаружил, что ляжки у него размякли, икры распухли, ступни подергиваются, а в голове пульсирует боль. Он не стал терять время и притворяться, будто у него что-то другое, не это. Выскользнул из спальни, которую в эту ночь делил с вдовой Койл, схватил одежду и был таков. Без малейшего промедления, хоть ноги подкашивались под ним, словно решили оставаться на месте, даже если туловище будет продолжать двигаться.

Через несколько кварталов, рассказывал он Дэнни, эти вшивые ноги адски заболели. На каждом шагу он просто выл, черт дери. Он попытался доковылять до трамвайной остановки, но тут сообразил, что перезаразит весь вагон. Впрочем, он вспомнил, что трамваи все равно не ходят. Тогда пешком. Одиннадцать кварталов — от вершины холма Мишн-хилл, то есть от квартирки вдовы Койл, где нет горячей воды, и вниз, вниз, до больницы Питера Бента Брайэма. Добрался он до нее уже, черт подери, чуть не ползком, сложившись пополам, точно сломанная спичка, и внутри у него все сводило судорогой — живот, грудь, глотку, елки-палки. И голову, боже ты мой. Когда он оказался у приемной стойки, он чувствовал себя так, словно кто-то забивает ему в лоб здоровенную трубу.

Все это он поведал Дэнни сквозь пару кисейных занавесок, висевших в инфекционной палате отделения интенсивной терапии больницы Брайэма. В середине дня, когда Дэнни пришел его навестить, в палате больше никого не было, только под простыней по ту сторону прохода бугрилось чье-то тело. Остальные койки стояли пустые, занавески возле них были раздвинуты. Ощущение от этого было почему-то даже более жуткое.

Дэнни выдали маску и перчатки; перчатки он сунул в карман, а маску повесил на шею. Но все-таки разговаривал со Стивом через кисею. Он не боялся, что подхватит заразу. Пускай Создатель сам решает, как с тобой быть, иначе получится — ты не веришь, что Он тебя создал. Но смотреть, как она лишает Стива сил, обращает его в труху, — это совсем другое дело. Не умирать, а лишь смотреть.

Стив говорил так, словно одновременно пытался прополоскать горло. Слова с трудом проталкивались сквозь мокроту.

— Вдова не пришла. Представляешь?

Дэнни на это ничего не ответил. Он встречался с вдовой Койл один-единственный раз, и у него осталось впечатление чего-то суетливого и тревожно-себялюбивого.

— Не вижу тебя. — Стив прокашлялся.

— А я тебя вижу, старина, — ответил Дэнни.

— Отодвинь занавеску, а?

Дэнни не сразу пошевелился.

— Страшно? Я тебя не виню. Ладно, не надо.

Дэнни подался вперед, потом отклонился назад, и так несколько раз. Поддернул брюки. Снова наклонился. И отодвинул занавеску.

Его друг сидел в кровати, подушка у него под головой потемнела. Лицо у Стива было одновременно и распухшее, и страшно исхудавшее, как у десятков зараженных, живых и мертвых, которых они навидались за этот месяц. Глаза таращились, словно пытаясь сбежать, и в них дрожала мутная пленка, скапливавшаяся в уголках. Но он был не лиловый. И не черный. Он не выкашливал легкие, не ходил под себя. В общем, не так уж болен, как можно было опасаться. По крайней мере — пока.

Приподняв бровь, он глянул на Дэнни, изможденно усмехнулся:

— Помнишь девчонок, которых я клеил летом?

Дэнни кивнул:

— С некоторыми дело зашло дальше.

Он кашлянул. Коротко и негромко, в кулак:

— Я, между прочим, песенку написал. У себя в голове. Называется «Летние девчонки».

Дэнни вдруг ощутил, какой от Стива идет жар. Если склониться над ним, волны жара доберутся до лица, их чувствуешь уже за фут.

— Вот как? «Летние девчонки»?

— «Летние девчонки», точно. Как-нибудь тебе спою.

На прикроватном столике Дэнни увидел ведерко с водой. Он вытащил из него полотенце, выжал, положил Стиву на лоб. Стив глянул на него безумными и благодарными глазами. Дэнни провел полотенцем по его лбу, вытер щеки, потом опустил нагревшееся полотенце в прохладную воду и снова отжал. Протер напарнику уши, шею с боков и спереди, подбородок.

— Дэн.

— Да?

Стив скривился:

— Мне на грудь словно лошадь навалилась.

Дэнни старался не разреветься. Он не отводил взгляда от лица Стива, кладя полотенце обратно в ведерко.

— Сильно болит?

— Да. Сильно.

— Дышать можешь?

— Не очень-то.

— Тогда, видно, лучше позвать доктора.

Стив поднял и опустил веки.

Дэнни похлопал его по руке и позвал врача.

— Побудь тут, — попросил Стив. Губы у него были белые.

Дэнни улыбнулся и кивнул. Развернулся на маленькой табуретке, которую вкатили в палату, когда он пришел. Снова крикнул врача.

Эйвери Уоллис, семнадцать лет прислуживавший семейству Коглинов, скончался от инфлюэнцы и был похоронен на кладбище «Кедровая роща», на участке, который Томас Коглин сам купил для него десять лет назад. На краткую погребальную церемонию пришли только Томас, Дэнни и Нора. Больше никто.

Томас проговорил:

— Жена его уже двадцать лет как умерла. Дети рассеялись по свету, большинство сейчас в Чикаго, один в Канаде. Никогда ему не писали. Он потерял с ними связь. Он был хороший человек. Не всякому открывался, но хороший человек.

Дэнни с удивлением услышал печаль в голосе отца.

Гроб Эйвери Уоллиса начали опускать в могилу; отец зачерпнул горсть земли и бросил на деревянную крышку.

— Господи, упокой его душу.

Нора стояла опустив голову, по лицу ее текли слезы. Дэнни потрясенно думал: как же так, ты знал этого человека всю жизнь, но так по-настоящему и не узнал?

Дэнни кинул на гроб и свою пригоршню земли.

Потому что он был черный. Вот почему.

Стив вышел из больницы Питера Бента Брайэма через десять дней. Как и тысячи других заразившихся, он выжил, а грипп продолжал неудержимо расползаться по стране, достигнув Калифорнии и Нью-Мексико в тот самый день, когда Стив подошел вместе с Дэнни к такси.

Стив брел, опираясь на трость. Теперь ему всегда придется так ходить, предупреждали доктора. Инфлюэнца ослабила сердце, задела мозг. Головные боли никогда не оставят его в покое. Иногда ему, возможно, будет трудно говорить, а физические нагрузки, скорее всего, попросту убьют его. Неделю назад он еще шутил над этим, но теперь помалкивал.

До стоянки такси было совсем недалеко, но путь занял много времени.

— Между прочим, даже на канцелярскую работу нельзя, — проговорил он, когда они добрались до такси.

— Знаю, — ответил Дэнни. — Жалко.

— Говорят, «слишком большое напряжение».

Стив с трудом забрался в машину, Дэнни передал ему трость. Он обошел такси с другой стороны и сел.

— Куда едем? — спросил таксист.

Стив посмотрел на Дэнни, а тот выжидательно смотрел на него.

— Вы чего, глухие? Куда ехать?

— Не хами! — Стив назвал ему адрес доходного дома на Салем-стрит. Машина отъехала, и Стив взглянул на Дэнни: — Поможешь мне собрать вещи?

— Тебе незачем уезжать.

— Не на что там жить. Работы нет.

— А вдова Койл? — спросил Дэнни.

Стив пожал плечами:

— Не видел ее, с тех пор как свалился.

— И куда же ты теперь?

Еще одно пожатие плечами.

— Кто-нибудь же нанимает калек.

С минуту Дэнни молчал. Они тащились по ухабам Хантингтон-авеню.

— Должен ведь быть какой-то выход, чтобы…

Стив похлопал его по плечу:

— Коглин, дорогой, «какой-то выход» бывает не всегда. Многие падают, а внизу никакой сетки. Просто летят вниз.

— Куда?

Стив помолчал. Выглянул в окно. Поджал губы.

— А куда попадают люди, под которыми нет сетки? Туда.

Глава седьмая

Лютер один-одинешенек гонял шары в «Золотой гусыне», когда подгреб Джесси и объявил, что Декан, мол, желает их видеть. В «Гусыне» было пусто, потому как и в самом Гринвуде тоже было пусто, да и во всей Талсе. Грипп налетел как пыльная буря, и почти в каждой семье кто-нибудь его да подхватил, а половина из тех, кто подхватил, уже поумирала. Теперь по закону запрещалось выходить на улицу без маски, и большинство дельцов в грешном конце Гринвуд-авеню позакрывали свои лавочки, хотя старый Кельвин, заправлявший «Гусыней», высказался в том смысле, что все равно будет и дальше работать, что бы там ни случилось, потому как ежели Господь захочет прибрать его, старого потертого Кельвина, со всеми потрохами, то пускай забирает, Ему видней, какую Он там из него извлечет пользу. Так что Лютер зашел и упражнялся один, ему нравилось, как звонко щелкают шары в тишине.

Гостиница «Талса» закрылась до лучших времен, то есть пока люди не перестанут синеть, и никто теперь не делал никаких ставок, так что деньжат сейчас было ну никак не заработать. Лютер запретил Лайле выходить, сказав, что они не могут рисковать ни ею, ни ребеночком, но это значило, что сам он тоже должен торчать с ней дома. Так он и поступил, и вышло, пожалуй, даже лучше, чем он ожидал. Они немного подлатали домик снаружи и внутри, положили везде свежий слой краски и повесили занавески, которые тетя Марта подарила им на свадьбу. Днем они почти всегда находили время для любовных утех, куда более тихих и нежных, чем раньше, — без летних голодных стонов и рыков.

В эти-то недели он и вспомнил, как сильно любит эту самую женщину, и то, что он ее любит, а она любит его, делало его настоящим мужиком, чего уж там. Они вместе мечтали о будущем и о будущем ребенка, и Лютер впервые сумел вообразить себе жизнь в Гринвуде, набросал в голове примерный десятилетний план, по которому он станет вкалывать как настоящий мужик и кое-что прикапливать, пока не сможет завести собственное дело — к примеру, плотницкое; или же станет хозяином и работником в ремонтной мастерской, будет чинить всевозможные штуки, которые чуть не каждый божий день рожает эта самая страна. Лютер-то знал: если смастеришь какую-нибудь механическую хреновину, рано или поздно она сломается, и мало кто знает, как ее починить; но отнесите вещь человеку с Лютеровыми талантами, и он доставит ее прямехонько к вам домой еще до вечера, и будет она как новенькая, уж поверьте.

Да, так он провел пару недель, но потом домик снова начал на него давить и мечты потускнели: он представил, как старится в каком-нибудь особнячке на Детройт-авеню, среди людей вроде тетушки Марты, как ходит в церковь, отказывается от выпивки, бильярда и прочих радостей, а потом вдруг, проснувшись поутру, видит в волосах у себя седину и понимает, что прыть куда-то подевалась и ничегошеньки-то он со своей жизнью не сделал, только гнался за чьей-то чужой мечтой о том, какая она должна быть, эта самая жизнь.

Так что он навестил «Гусыню», чтоб отвлечься от этой чесотки в мозгах, и, когда явился Джесси, эта самая чесотка превратилась в улыбку до ушей — потому что, братцы, очень уж он соскучился по тому времечку, которое они проводили вместе, всего-то две недели назад, но ему казалось, прошло года два с тех пор, как все они валили через железку из белого города и, бывало, развлекались по полной, — уж это были времена, скажу я вам.

— Проходил я мимо твоего дома, — сообщил Джесси, стаскивая маску.

— На хрена ты ее снял? — поинтересовался Лютер.

Джесси глянул на Кельвина, потом на Лютера:

— Вы ж свои не сняли, мне-то чего переживать?

Лютер молча уставился на него: в кои-то веки Джесси изрек что-то здравое, и его малость рассердило, что он сам до такого не дотумкал.

Джесси продолжал:

— Это Лайла мне сказала, что ты, скорей всего, тут. Сдается мне, я этой женщине не очень-то по нраву, Деревня.

— Ты маску не снимал, нет?

— Чего?

— При моей жене. Когда с ней говорил, маска была на тебе, нет?

— Была, черт дери, была. Уж понятное дело.

— Тогда ладно.

Джесси отхлебнул из своей фляжки:

— Декану приспичило нас повидать.

— Нас?

Джесси кивнул.

— А на кой?

Джесси пожал плечами.

— Когда?

— Да с полчаса назад.

— Вот черт, — произнес Лютер. — Ты что, не мог раньше прийти?

— Сначала я зашел к тебе домой.

Лютер поставил кий:

— У нас что, неприятности?

— Не-а. Ничего такого. Он нас просто хочет увидеть.

— На черта?

— Я ж тебе говорю, не знаю, — ответил Джесси.

— Откуда ты тогда знаешь, что ничего такого? — спросил Лютер, когда они уже выходили на улицу.

Джесси глянул на него, завязывая маску на затылке:

— Туже корсет, подруга. Держи форс.

— Пусть задница твоя держит.

— Сказано — сделано, негритос, — заметил Джесси, покачав перед ним своим обширным задом.

И они рванули по пустынной улице.

— Присаживайтесь туточки, рядом со мной, — произнес Декан Бросциус, когда они вошли в клуб «Владыка». — Вот прямо сюда, ребятки. Не тушуйтесь.

С широченной улыбкой, в белом костюме поверх белой рубашки, в красном галстуке того же цвета, что и его бархатная шляпа, он сидел за круглым столиком в задней части зала, возле сцены. Едва они вошли, Декан призывно замахал им через весь тускло освещенный клуб, и Дымарь мгновенно запер за ними дверь, щелкнув замком. Лютер почувствовал, как щелчок отдается дрожанием где-то у него в кадыке. Раньше он бывал в этом клубе только в вечерние часы, когда здесь обслуживали посетителей, и пустые кабинки, обитые светло-коричневой кожей, на фоне красных стен казались при свете дня более невинными, зато более зловещими.

Лютер занял кресло слева от него, а Джесси уселся в кресло справа, и тогда Декан налил им по высокому стакану марочного канадского вискаря, еще довоенного, двинул к ним эти самые стаканы по столу и промолвил:

— Мальчишечки мои. Как жизнь?

— Просто отлично, сэр, — ответил Джесси.

Лютер выдавил из себя:

— Очень хорошо, сэр. Спасибо, что спросили.

Никакой маски, в отличие от Дымаря и Франта, Декан не носил, и улыбка у него так и сверкала, широкая и белозубая.

— Ну что ж, это просто музыка для моих ушей, честное слово. — Он дотянулся до них через стол и похлопал каждого по плечу. — Денежки зашибаете, а? Хе-хе-хе. Ну что ж. Любите это дело, а? Зашибать зелененькие?

— Мы стараемся, сэр, — произнес Джесси.

— «Стараетесь» — чертовски слабо сказано. Не стараетесь, а делаете, вот что я вижу. Вы у меня самые-самые лучшие сборщики.

— Спасибо, сэр. Правда, в последнее время приходится туговато из-за этой заразы. Много народу болеет, сэр, у них сейчас нет настроения делать ставки.

Декан отмахнулся:

— Людишки всегда болеют, обычная история, что тут поделаешь. Верно я говорю? Они болеют, а иногда те, кого они любят, умирают, не правда ли? Благослови нас, Отец Небесный, это же просто надрывает сердце — лицезреть столько страданий. Все ходят по улице в масках, похоронщикам не хватает гробов. О господи. В такие времена, понятно, всякие ставки побоку. Все это откладываешь на потом да знай себе молишься, чтобы прошли несчастья. А когда пройдут, то что? Когда пройдут, тогда ты и вернешься к ставочкам. Уж конечно, черт побери. Но, — он наставил на них палец, — не раньше. Услышу ли я «аминь», братья мои?

— Аминь, — вымолвил Джесси, приподнял маску, пропихнул под нее стакан и мигом всосал его содержимое.

— Аминь, — отозвался Лютер и чуть-чуть отпил из своего.

— Черт побери, мальчик, — проговорил Декан. — Эту штуку надо пить, а не оглаживать ее, как девицу.

Джесси рассмеялся и положил ногу на ногу, постепенно осваиваясь.

— Точно, сэр, — согласился Лютер и опрокинул в себя все.

Декан снова наполнил им стаканы, и Лютер сообразил, что Франт и Дымарь уже стоят позади них, в каком-то шаге, хотя он понятия не имел, когда это они успели подобраться.

Декан сделал долгий, медленный глоток из стакана, выдохнул: «А-а-а-а» — и вытер губы. Потом сложил ладони и перегнулся через стол.

— Джесси.

— Да, сэр?

— Кларенс Джессап Болтун. — Это у него прозвучало как песенка.

— Он самый, сэр.

Декан снова ухмыльнулся, еще шире, чем прежде.

— Позволь мне кое о чем тебя спросить, Джесси. Какой у тебя в жизни был самый памятный момент?

— Сэр?.. — переспросил тот.

Декан поднял брови:

— Что же, ни одного нет?

— Не очень-то уверен, что я вас понимаю, сэр.

— Самый памятный момент в твоей жизни, — повторил Декан.

Лютер чувствовал, что по ляжкам у него так и льется пот.

— У каждого такой есть, — заметил Декан. — Может быть, радостное переживание, а может, грустное. Может быть, ночь с девушкой. Что, я угадал? Угадал? — Он засмеялся, вокруг носа у него все так и сморщилось от этого смеха. — А может, ночь с мальчиком. Тебе нравятся мальчики, Джесси? В нашем деле мы никогда не возводим хулу на некоторые особенные вкусы.

— Нет, сэр.

— Что — нет, сэр?

— Нет, сэр, мальчики мне не нравятся, — ответил Джесси.

Декан, словно извиняясь, поднял ладони:

— Тогда, значит, девушка? Но молоденькая, я угадал? Такого не забудешь, когда они молодые и сам ты тоже молодой. Сладенькая шоколадка, с такой попой, которую можно драть всю ночь и она все равно не потеряет форму?

— Нет, сэр.

— «Нет, сэр» — это надо понимать, тебе не нравятся кругленькие попки молоденьких женщин?

— Нет, сэр, для меня не это памятный момент. — Джесси кашлянул и снова отхлебнул виски.

— Тогда какой же, парень?

Джесси отвел глаза, Лютер чувствовал, что он собирается с духом.

— Мой самый памятный момент, сэр?

— Самый памятный, — прогремел Декан, хлопнув ладонью по столу, и подмигнул Лютеру, словно, к чему бы он ни клонил, Лютер был в курсе шутки.

Джесси приподнял маску и отпил еще:

— Ночь, когда умер мой папаша, сэр.

Лицо у Декана так и окаменело от сострадания. Он промокнул его салфеткой, это самое лицо. Втянул воздух сквозь поджатые губы, глаза у него округлились.

— Мне очень жаль, Джесси. Как скончался этот добрый человек?

Джесси глянул на стол, потом снова в лицо Декану:

— Белые ребята в Миссури, сэр, я там рос…

— Да, сынок?

— Они сказали, что он залез к ним на ферму и прикончил их мула. Хотел, мол, порезать и съесть, но они его спугнули. Эти вот ребята, сэр, на другой день к нам заявились, вытащили моего папашу и отметелили, прямо на глазах у моей мамаши, и у меня, и у двух моих сестричек. — Джесси залпом допил виски и вытолкнул из себя влажный ком воздуха. — Ах ты черт.

— Они что, линчевали твоего старика?

— Нет, сэр. Они там его и бросили, и он через два дня помер прямо у нас в доме, потому что ему тогда пробили череп. Мне десять лет было.

Джесси опустил голову.

Декан Бросциус наклонился над столом и похлопал его по руке.

— Господи помилуй, — прошептал он. — Господи, господи, господи, господи.

Он взял бутылку, снова наполнил стакан Джесси, после чего печально улыбнулся Лютеру.

— Мне на своем веку пришлось убедиться, — произнес Декан Бросциус, — что самый памятный момент в жизни человека редко бывает приятным. Удовольствие не учит нас ничему, кроме того, что оно приятно. Но какой же это урок? Такие вещи знает даже мартышка, которая теребит свой член. Нет уж. Какова природа ученья, братья мои? Природа ученья — боль, а не что-нибудь иное. Только подумайте, мы даже толком не знаем, как мы счастливы в детстве, не знаем до тех пор, пока это детство у нас не отнимают. И истинную любовь мы обычно не умеем разглядеть, пока она не пройдет. И потом, уже потом, мы говорим: «Бог ты мой, вот оно, то самое». Но оно уже прошло. Такова истина, братья мои. Но если мы с вами про настоящий момент… — Он пожал своими плечищами и промокнул лоб платком. — Наш характер, — провозгласил он, — лепят не удовольствия, а лишь то, что нас мучит и истязает. Согласен, плата высокая. Но, — он распростер руки и одарил их улыбкой, — то, чему мы благодаря этому учимся, бесценно.

Лютер так и не заметил, чтобы Франт или Дымарь шевельнулись, но, когда он повернулся на всхрип друга, те уже прижали запястья Джесси к столу, а Дымарь накрепко стиснул ему голову ладонями.

— Эй, погодите, чего вы… — начал Лютер.

Пощечина Декана влетела Лютеру в скулу, резанув сразу по зубам, носу и глазам. Он схватил Лютера за волосы и держал ему голову, в то время как Франт вынул нож и вспорол Джесси нижнюю челюсть от подбородка до уха.

Джесси долго кричал и после того, как нож был убран. Кровь так и поперла из раны, Джесси завыл под своей маской, Франт с Дымарем держали ему голову, а Декан Бросциус рванул Лютера за волосы и процедил:

— Закроешь глаза, Деревня, так я их заберу с собой.

Лютер помаргивал и щурился от пота, но глаза не зажмуривал. И он видел, как кровь переливается через край разреза, как падает вниз, заливает весь стол, и по блуждающему взгляду Джесси он понял: его друга уже не волнует изуродованная челюсть, он уже начал отсчет мгновений своего последнего, долгого дня на этом свете.

— Дайте этому слюнтяю полотенце, — проговорил Декан и оттолкнул голову Лютера.

Франт бросил полотенце на стол перед Джесси, и они с Дымарем отступили назад. Джесси схватил полотенце, прижал его к подбородку и втянул воздух сквозь зубы. Он тихонько хныкал и раскачивался в кресле. Декан сидел со скучающим видом, и никто не говорил ни слова. Когда полотенце стало красней Декановой шляпы, Дымарь подал другое, а то, измазанное в крови, кинул на пол.

— Значит, вспоминаешь, как твоего старика-воришку убили? — промолвил Декан. — Ну что ж, ниггер, теперь настал второй памятный момент в твоей жизни.

Джесси зажмурился и изо всех сил прижал к лицу полотенце, Лютер видел, что у него даже пальцы побелели.

— Услышу ль я «аминь», брат мой?

Джесси открыл глаза и воззрился на него.

Декан повторил свой вопрос.

— Аминь, — прошептал Джесси.

— Аминь, — изрек Декан и хлопнул в ладоши. — Как я понимаю, ты тянул у меня по десять долларов в неделю два года. Сколько всего получается, Дымарь?

— Одна тыща сорок долларов, Декан, сэр.

— Тысяча сорок. — Декан перевел взгляд на Лютера. — И ты, Деревня, либо участвовал вместе с ним в этом деле, либо знал, но не сказал мне. Таким образом, это и твой должок тоже.

Лютер кивнул, потому как не знал, что еще делать.

— Незачем кивать, будто ты согласен. Твоего согласия никто здесь не спрашивает. Если я говорю, что это так, значит оно так и есть, на все двести процентов. — Он отхлебнул виски. — А теперь вот что, Джесси Болтун. Можешь ты отдать мои деньги — или ты их все закачал себе в вену?

— Я могу их достать, сэр, — прошелестел Джесси.

— Что достать?

— Вашу тысячу сорок долларов, сэр.

Декан посмотрел на Дымаря с Франтом, все трое захихикали и тут же перестали.

— Ты что, не понимаешь, обколотый сукин сын? Ты жив только потому, что я, по благодушию своему, любезно назвал то, что ты взял, ссудой. Я ссудил тебе тысячу сорок. Ты их не крал. Если бы мне пришлось решить, что ты их украл, этот нож давно бы торчал у тебя из глотки, а во рту бы у тебя сидел твой собственный хрен. Так что скажи-ка это.

— Сказать что, сэр?

— Что это была ссуда.

— Это была ссуда, сэр.

— И в самом деле, — изрек Декан. — Теперь позволь мне ознакомить тебя с условиями этого кредита. Дымарь, какую мы каждую неделю берем комиссию?

У Лютера закружилась голова, и он с трудом сглотнул, чтобы сдержать рвоту.

— Пять процентов, — ответил Дымарь.

— Пять процентов, — сообщил Декан, обращаясь к Джесси. — Собираемых еженедельно.

Джесси сидел, закрыв глаза от боли, но при этих словах его веки взметнулись вверх.

— Какова недельная комиссия с тысячи сорока? — осведомился Декан.

— Сдается мне, пятьдесят два доллара, сэр.

— Пятьдесят два доллара, — медленно произнес Декан. — На первый-то взгляд не очень много.

— Нет, не очень, сэр.

Декан потер подбородок:

— Но, черт побери, погодите-ка, сколько это будет в месяц?

— Двести восемь, сэр, — вступил Франт.

Декан улыбнулся своей настоящей улыбочкой, еле заметной. Он явно смаковал момент.

— А за год?

— Две тысячи четыреста девяносто шесть, — ответил Дымарь.

— А если удвоить?

— Э-э, — Франт, похоже, отчаялся победить в этой игре, — это… Это будет, мм, это будет…

— Четыре тысячи девятьсот девяносто два, — выпалил Лютер, даже не понимая, что и зачем он говорит, пока эти слова не вылетели у него изо рта.

Франт двинул его по затылку:

— Я уже сам сосчитал, ниггер.

Декан посмотрел на Лютера в упор, и Лютер увидел в этом взгляде свою могилу, услышал, как лопаты скребут землю.

— А ты совсем не тупой, Деревня. Я это сразу понял, как только тебя встретил. И сразу понял, что ты отупеешь, если будешь водиться с такими вот кретинами, как этот, который весь мой стол изгваздал кровью. Я ошибся, позволив тебе брататься с вышеуказанным негром, и об этой ошибке я буду вечно сожалеть. — Он вздохнул и всем своим огромным туловищем потянулся в кресле. — Но это все дело прошлое. Итак, эти четыре тысячи девятьсот девяносто два доллара плюс еще первоначальный заем, всего будет?.. — Он поднял ладонь, запрещая отвечать всем остальным, и указал на Лютера.

— Шесть тысяч тридцать два.

Декан хлопнул ладонью по столу:

— Так оно и есть. Проклятье! А чтобы вы не подумали, что я человек безжалостный, вам надобно понять, что я еще слишком добр: только представьте, сколько бы вы мне оказались должны, если бы я послушал Франта с Дымарем и отдельно рассчитывал комиссию по основной сумме долга с каждой недели. Ясно?

Никто не проронил ни слова.

— Я спрашиваю — ясно? — повторил Декан.

— Да, сэр, — сказал Лютер.

— Да, сэр, — сказал Джесси.

Декан кивнул:

— И как же вы мне собираетесь вернуть шесть тысяч тридцать два доллара моих кровных?

Джесси начал:

— Уж мы как-нибудь…

— Вы как-нибудь — что? — рассмеялся Декан. — Обчистите банк?

Джесси молчал.

— Или, может, двинете в белый город грабить каждого встречного?

Джесси безмолвствовал. Лютер тоже.

— Не сможете, — негромко проговорил Декан, разводя ладони. — Не сможете, вот и все. Мечтайте о чем хотите, но некоторые вещи лежат за пределами возможного. Нет, парни, вам никак не удастся возместить мои… проклятье, а ведь уже новая неделя, я и позабыл… мои шесть тысяч восемьдесят четыре доллара.

Джесси стал косить куда-то вбок, потом с усилием посмотрел прямо перед собой:

— Сэр, по-моему, мне нужен врач.

— Тебе, черт дери, понадобится гробовщик, если мы сейчас не обговорим, как вам расхлебывать эту кашу, так что заткнись, на хрен.

Лютер проговорил:

— Сэр, просто скажите нам, чего вы от нас хотите, и мы это сделаем, как пить дать.

На сей раз его стукнул по затылку Дымарь, но Декан поднял ладонь:

— Идет, Деревня. Идет. Ты рвешься к самой сути, мальчик, я такое уважаю. Потому и отнесусь к тебе с уважением.

Он поправил лацканы своего белого пиджака и наклонился над столом.

— Есть кое-какие ребята, они мне порядочно должны. Одни за городом, другие тут, в городе, в самом что ни на есть центре. Дымарь, список.

Дымарь обогнул стол и вручил Декану лист бумаги; Декан посмотрел в него и затем положил на стол, чтобы Лютеру и Джесси тоже было видно.

— В этом списке пять имен. Каждый должен мне пять сотен за неделю, а то и побольше. Вы, парни, сегодня же пойдете и получите с них. И я знаю — вы там ноете и пищите про себя: мол, Декан, сэр, для тяжелых случаев у вас есть Франт с Дымарем. Ты ведь так думаешь, Деревня?

Лютер кивнул.

— Что ж, в обычное время Дымарь с Франтом или еще какие-нибудь сукины сыны из тех, что ни хрена не боятся, и занялись бы таким делом. Но сейчас у нас не обычные времена. У каждого, кто в этом списке, дома кто-нибудь да валяется с гриппом. А я не собираюсь терять полезных ниггеров вроде Франта или Дымаря из-за этой хвори.

— А вот двух бесполезных ниггеров вроде нас… — произнес Лютер.

Декан откинул голову:

— Глядите-ка, у парня голос прорезался. Я в тебе не ошибся, Деревня, у тебя талант. — Он фыркнул и выпил еще виски. — Ты прав. К тому я и веду. Вы идете и собираете долги с этих пятерых. Соберете не все — разницу возмещаете сами. Принесете мне должок от одного, потом от другого. И так далее, пока не пройдет эта сраная эпидемия. Тогда я оставлю на вас только основной долг, а проценты, так и быть, скощу. Ну, — он растянул рот в улыбке, — что вы на это скажете?

— Сэр, — сказал Джесси, — этот грипп в один день убивает человека.

— Верно, — признал Декан. — Значит, если ты его подцепишь, ты можешь помереть завтра, к этому часу. А вот если не притащите мои деньги, уж тогда, ниггер, ты наверняка помрешь уже сегодня ночью.

Декан посоветовал им доктора, принимавшего в комнатке за тиром, возле Второй улицы, и они двинули туда, проблевавшись в переулочке за Декановым клубом. Врач, старый пьяный мулат с шевелюрой, выкрашенной в ржавый цвет, заштопал Джессину челюсть, и Джесси только всасывал воздух сквозь стиснутые зубы, и слезы тихо катились у него по лицу.

Они выбрались наружу, и Джесси заявил:

— Мне бы чего-нибудь болеутоляющего.

— Только подумай насчет ширнуться, и я тебя сам убью, — пригрозил Лютер.

— Отлично, — согласился Джесси. — Но я от боли думать не могу, так что — какие у тебя предложения?

Они посетили заднюю каморку аптеки, и Лютер купил пакетик кокаина. Две дорожки он отмерил себе, чтобы подуспокоить нервы, а четыре — Джесси. Джесси втянул свои дорожки одну за другой и следом опрокинул в себя рюмку виски.

Лютер заметил:

— Нам понадобятся пушки.

— Пушки у меня есть, — ответил Джесси.

Они зашли к нему на квартиру, и Джесси выдал ему длинноствольный «тридцать восьмой», а себе за пояс, сзади, засунул кольт сорок пятого калибра, после чего спросил:

— Знаешь, как им орудовать?

Лютер покачал головой:

— Я только знаю, что, если какой-нибудь ниггер захочет меня вышибить из своего дома, я ему наставлю эту штуку в лицо.

— А вдруг это не подействует?

— Я сегодня помирать не намерен, — заявил Лютер.

— Тогда скажи.

— Чего сказать?

— Ежели это не подействует, что ты собираешься делать?

Лютер положил «тридцать восьмой» в карман пальто и ответил:

— Я этого сукина сына пристрелю.

— Тогда, черт подери, негритос, — Джесси по-прежнему говорил сквозь стиснутые зубы, только теперь причиной была не боль, а кокаин, — тогда за работу.

Жуткое они являли зрелище, чего уж там: Лютер поймал их отражение в большом окне гостиной Артура Смолли, когда они подошли к его дому. Два негра, порядочно на взводе, маски закрывают рот и нос, у одного из нижней челюсти торчат, словно колья забора, черные скрепки. В прежние времена один их видок мог бы вытрясти денежки из всякого богобоязненного гринвудца, но теперь этого было мало, теперь почти все стали похожи на чучела. На высоких окнах дома были намалеваны белые косые кресты, но Лютеру с Джесси ничего не оставалось, кроме как подняться прямиком на крыльцо и позвонить.

Судя по виду жилища, этот самый Артур Смолли когда-то пытался заделаться фермером: слева Лютер увидал хлев, сильно нуждавшийся в покраске, а также поле, по которому бродили тощая лошадь и пара костлявых коров. Но тут уже давненько никто не пахал, не сеял и не жал, и сейчас, в середине осени, поле заросло высоченными сорняками.

Сквозь сетку внешней двери они увидели человека примерно Лютеровых размеров, но раза в два старше. На нем были подтяжки и нижняя рубашка, пожелтевшая от пота, и маска у него на лице тоже пожелтела, и глаза у него покраснели от усталости, или от горя, или от гриппа.

— Вы кто? — спросил он каким-то безжизненным голосом, точно ему совсем не важно, что там они ответят.

— Вы Артур Смолли, сэр? — осведомился Лютер.

Мужчина засунул большие пальцы за подтяжки.

— А вы как думаете?

— Надо было догадаться? — произнес Лютер. — Думаю, что вы.

— Верно догадался, парень. — Он подался им навстречу, шевельнув сетку. — Чего хотите?

— Нас послал Декан, — объяснил Джесси.

— Да ну?

В доме за его спиной кто-то застонал, и до Лютера долетел запах гнили, точно кто-то еще в июле вынул из холодильника яйца, молоко и мясо, да так их и оставил.

Артур Смолли увидел, как Лютера перекосило от вони, и открыл дверь с сеткой пошире:

— Вы как, хотите войти?

— Не-а, сэр, — ответил Джесси. — Может, вы нам просто отдадите Декановы деньги?

— А, деньги? — Он похлопал себя по карманам. — Ну как же, у меня кой-какие имеются, я их аккурат сегодня утром выудил из денежного колодца. Правда, чуток сыроваты, но…

— Мы тут не шутки шутим, — заметил Джесси, поправляя шляпу, съехавшую ему на лоб.

Артур Смолли наклонился над порогом, и Джесси с Лютером отшатнулись.

— Как, похоже, чтобы я в последнее время работал? — спросил Смолли.

— Нет, не похоже.

— А знаете, что я делал?

Последние слова он прошептал, и этот самый шепот заставил Лютера попятиться: в нем было что-то непристойное.

— Позавчера вечером я схоронил свою младшенькую, — прошипел Артур Смолли, вытянув шею. — Под вязом закопал. Она его любила, этот вяз, вот я и… — Он пожал плечами. — Тринадцать ей было. А моя старшая сейчас валяется в постели с этой хворью. А жена… Она уж два дня все никак не очнется. Голова у нее горит, что твой чайник. Помрет она, — заключил он. — Видать, сегодня в ночь. Или завтра. Вы точно войти-то не хотите?

Лютер с Джесси покачали головой.

— У меня там простыни в поту, и дерьмо надо отмывать. Помощники пригодятся.

— Деньги, мистер Смолли.

Лютеру хотелось удрать с этого крыльца, подальше от этой хворобы, и он ненавидел Артура Смолли за его нестираную рубаху.

— Я не…

— Деньги, — произнес Джесси, и в опущенной пока руке у него уже был «сорок пятый». — Хватит вилять, старый хрен. Гони монету, черт тебя дери.

Из дома снова донесся стон, тихий, протяжный, придушенный; Артур Смолли уставился на них и смотрел так долго, что Лютер подумал, уж не спит ли тот на ходу.

— Совсем у вас совести нет? — спросил старик, поглядев сперва на Джесси, а потом на Лютера.

— Ни капли, — честно ответил Лютер.

Глаза Артура Смолли расширились.

— У моей жены и ребенка…

— Декану дела нет до твоих домашних обстоятельств, — отчеканил Джесси.

— Но вы-то? Вам-то до чего есть дело?

Лютер не смотрел на Джесси и знал, что Джесси не смотрит на него. Он вытащил из-за пояса «тридцать восьмой» и наставил его прямо в лоб Артуру Смолли.

— Нам есть дело до этих самых денег, — объяснил он.

Артур Смолли заглянул в дуло пистолета, а потом — Лютеру в глаза.

— Господи, и как только твоя мамаша ходит по улице, если знает, что выродила такую мразь?

— Деньги, — повторил Джесси.

— Или что? — спросил Смолли.

Этого-то Лютер и боялся.

— Или вы меня грохнете? Черт побери, мне это очень даже по душе. Семью мою грохнете? Уж сделайте такое одолжение. На здоровье. Не станете вы…

— Я заставлю тебя ее вырыть, — произнес Джесси.

— Чего-чего?

— Что слышал.

Артур Смолли тяжело привалился к дверному косяку:

— Ты этого не говорил, ведь так?

— Еще как говорил, старый хрен, — сказал Джесси. — Я заставлю тебя выкопать дочку из могилы. А нет, так я тебя свяжу и заставлю смотреть, как это буду делать я. А потом она будет валяться рядом, а я снова засыплю яму, и тебе придется ее хоронить по второму разу.

«Мы вот-вот грянемся в ад, — подумал Лютер. — Прямым ходом».

— Что ты на это скажешь, старина? — Джесси снова засунул «сорок пятый» за спину.

Глаза у Артура Смолли наполнились слезами, и Лютер взмолился про себя: только бы они не потекли, эти самые слезы. Ну, пожалуйста. Пожалуйста.

Артур сказал:

— Нет у меня денег, — и Лютер понял, что волю к сопротивлению старик потерял.

— Что же у тебя тогда есть? — спросил Джесси.

Джесси ехал за ним на своем «форде-Т», а сам Лютер вел «гудзон» Артура Смолли: выкатился на нем из-за хлева, развернулся перед домом, а старик все стоял на крыльце и смотрел. Лютер переключил передачу и прибавил газу, минуя низенький заборчик на краю дворика. Он уверял себя, что не видел свежевскопанной земли под вязом. Он не видел лопаты, торчавшей из темно-бурого холмика. Не видел креста, сколоченного из сосновых досочек и выкрашенного блекло-белым.

К тому времени, как они прошлись по всем из списка, у них уже имелось несколько ювелирных штучек, тысяча четыреста наличными и сундучок с приданым, красного дерева, прикрученный к багажнику той колымаги, что некогда принадлежала Артуру Смолли.

Они видели ребенка, посиневшего, точно небо в сумерки; они видели женщину, не старше Лайлы, лежавшую на раскладушке на террасе перед домом, и казалось, ее кости, зубы, глаза рвутся из ее тела на тот свет, в небеса. Видели мертвеца, сидевшего прислонившись к стене хлева: чернейшего из всех черных, словно ему в череп ударила молния.

Судный день, подумал Лютер. Для всех он настанет. И ему с Джесси придется явиться пред Господом и дать ответ за то, что они сегодня натворили. Такого не искупишь. Хоть за десять жизней.

— Давай все вернем, — сказал он после третьего дома.

— Чего?

— Вернем все и удерем.

— И весь остаток своей вшивой жизни будем озираться, не пришел ли за нами Дымарь, или Франт, или еще какой-нибудь конченый ниггер при пушке, которому нечего терять? Где мы спрячемся, Деревня, как по-твоему? Двое черномазых в бегах?

Лютер знал, что Джесси прав, но знал он и то, что беднягу Джесси вся эта история так же раздирает изнутри, как и его самого.

— Потом насчет этого будем думать. Мы…

Джесси засмеялся, и это был самый скверный смех, какой Лютер от него когда-нибудь слыхал.

— Или мы это сделаем, или мы покойники, Деревня. — Он расправил плечи, раскинул руки и обнял его. — И ты это знаешь. Если только ты не хочешь убить эту акулу, а попутно подписать смертный приговор и себе, и своей женушке.

Лютер забрался в машину.

Последний, Оуэн Тайс, заплатил им наличными, сказав, что у него так и так не выйдет их потратить на этом свете. С тех пор как померла его Бесс, он частенько подумывал взять дробовик и отправиться на ту сторону вслед за ней. В середине дня у него воспалилось горло, а теперь уже начало прямо-таки жечь, и все равно ничего ему, на хрен, не нужно, когда нету Бесс. Он им пожелал всего хорошего. Сказал, все понимает, чего уж там. Понятное дело. Надо же мужику зарабатывать на жизнь. Ничего тут нет стыдного.

Сказал: вся моя семейка того, черт дери, верите, нет, было преотлично, мы ужинали за этим вот столом, мой сын, его жена, моя дочь, ее муж, трое внучат и Бесс. Просто сидели, жевали, болтали. А потом — потом словно Господь самолично спустился через крышу в этот вот дом и сгреб всю семью.

— Точно мы мухи на столе, — сказал он. — Точно мухи.

Они катили по пустой Гринвуд-авеню, и по пути Лютер насчитал двадцать четыре окна с нарисованными косыми крестами, и наконец они оставили машины в переулке позади «Владыки». Из домов, что стояли в переулке, не пробивалось ни единого лучика света, и Лютер задался вопросом, осталось ли что-то еще от этого мира, или весь он стал сине-черным от гриппа.

Джесси поставил ногу на подножку своего «форда», закурил, выпустил струю дыма в сторону черного хода «Владыки», то и дело кивая словно в такт какой-то музыке, которую Лютер не мог расслышать, и потом поднял на него глаза и произнес:

— Я все, иду.

— Идешь? — не понял Лютер.

— Точно, — подтвердил Джесси. — Иду по долгой-долгой дороге, и Господь не на моей стороне. Да и не на твоей, Лютер.

За то время, что они были знакомы, Джесси ни разу, ни единого разочка не называл Лютера тем именем, которое тот получил при рождении.

— Выгрузим-ка это барахло, — предложил Лютер. — А, Джесси? — Он потянулся к веревкам, которые привязывали собранное добро к багажнику Артура Смолли. — Давай-ка. И разделаемся с этой хренью.

— Он не со мной, наш Господь, — продолжал твердить Джесси. — И не с тобой. И не в этом переулке. Думаю, Он уж покинул этот мир. Подыскал себе другой и о нем теперь заботится. — Он хихикнул и поглубже затянулся. — Как по-твоему, сколько было тому синенькому ребенку?

— Года два, — сказал Лютер.

— Что-то вроде, — согласился Джесси. — А мы забрали украшеньица его мамаши, верно? У меня вот тут в кармане лежит ее обручальное кольцо. — Он похлопал себя по груди. — Я тебе вот чего скажу, — проговорил он, показывая на заднюю дверь клуба. — Если эта вот дверь отперта — позабудь все, что я тебе сейчас говорил. Если она откроется… Значит, в этом переулке есть-таки Господь. Да, вот так.

И он подошел к ней, и повернул ручку, и дверь отворилась.

Лютер заметил:

— Ни черта это не значит, Джесси. Ни черта не значит, кроме того, что кто-то позабыл запереть дверь.

— Как знать, — возразил Джесси. — Как знать. А скажи-ка, ты думаешь, я и правда заставил бы старика раскопать могилку его дочки?

Лютер проговорил:

— Понятно, нет. Мы были под коксом. Вот и все. Под коксом и тряслись от страха. И малость спятили.

— Брось-ка эти веревки, братец, — попросил Джесси. — Ничего мы не станем таскать.

Лютер отступил от машины.

— Джесси, — произнес он.

Джесси так резко вскинул руку, что казалось, вот-вот залепит Лютеру оплеуху, но его пальцы мягко коснулись Лютерова уха.

— Славный ты парень, Деревня.

И Джесси вошел в клуб «Владыка», и Лютер двинулся за ним, и они прошагали по мерзкому заднему коридору, вонявшему мочой, и вышли в зал прямо из-за черного бархатного занавеса. Декан Бросциус сидел точно в том же положении, в каком они его оставили, за столиком у подмостков. Из прозрачного стакана он посасывал чай с молоком, и он встретил их улыбкой, по которой Лютер смекнул, что в чае не одно только молоко.

— Бьет двенадцать, — провозгласил Декан, махнув в окружавшую его темноту. — Вы явились как раз с боем часов. Нужно ли мне надеть маску?

— Не-а, сэр, — ответил Джесси. — Вам тут никому не надо беспокоиться.

Декан принялся шарить рядом с собой, точно все равно хотел отыскать маску. Движения у него были беспорядочные. Наконец он уставился на них, и на лбу у него блестели капли пота, крупные, словно градины.

— Ого, — изрек он. — Да у вас, ниггеры, усталый вид.

— Мы и правда устали, — сообщил Джесси.

— Ну что ж, тогда подсаживайтесь сюда. Расскажите Декану о ваших трудах.

Из тени слева от Декана вынырнул Франт, неся чайник на подносе, и маска у него на лице колыхалась от вентилятора над головой. Он спросил их:

— Чего это вы через заднюю?

— Ноги сами нас принесли, мистер Франт, — ответил Джесси и, выхватив из-за пояса свой «сорок пятый», пальнул Франту в самую маску.

Лицо Франта исчезло в красном облаке.

Лютер присел на корточки с криком «Стой!», Декан поднял руки и начал: «Ну…» — но Джесси выстрелил, и от левой руки у Декана отлетели пальцы и шмякнулись о стену. Декан проорал что-то, чего Лютер не понял, потом произнес: «Погоди, ты…» Джесси выстрелил снова, но с Деканом, похоже, ничего не случилось, и в первую секунду Лютер подумал, что пуля попала в стену, но тут он увидел, как Деканов красный галстук делается все шире. На белой его рубашке расцветало пятно крови. Декан глянул на это пятно и с бурлящим звуком выдохнул.

Джесси повернулся к Лютеру, и улыбнулся широко, по-Джессиному, и произнес:

— Черт. Вот потеха, а?

Тут Лютер увидел какую-то тень на сцене, и не успел он произнести: «Дже…», как между барабанами возник Дымарь с вытянутой вперед рукой. Джесси полуобернулся, и тут воздух полыхнул белым и потом желто-красным. Получив две пули в голову и одну в горло, Джесси кувырнулся вниз.

Он рухнул Лютеру на плечо, и Лютер потянулся и взял его пистолет, а Дымарь все палил, и Лютер заслонил лицо ладонью, точно она могла защитить от пуль, и стал стрелять из Джессиного «сорок пятого», чувствуя, как тот прыгает у него в руке. Перед глазами Лютера мелькали сегодняшние сине-черные тела, мертвых и еще живых, и он слышал, как его собственный голос орет: «Нет, нет, не надо, нет», и представлял, как пуля влетает ему в глаз, а потом он услыхал вопль, пронзительный и потрясенный, и перестал стрелять, и отнял ладонь от лица.

Лютер прищурился и увидел Дымаря, тот лежал скорчившись на сцене. Руками он обхватил живот. Рот у него был разинут, в горле клокотало. Левая нога дергалась.

Лютер проверил, как у него самого-то насчет ранений. Левое плечо все было в крови, но когда он расстегнул рубашку и пощупал, то понял, что вся эта кровь — Джессина. Под глазом была ссадина, но неглубокая, не от пули. Вот тело было словно чужое. Он его словно бы у кого-то одолжил, словно в нем должен быть не он, а кто-то еще. Словно настоящий хозяин этого самого тела, кто бы он ни был, уж явно не должен был соваться в клуб «Владыка», да еще с черного хода.

Лютер поглядел вниз, на Джесси, и часть его души изошла слезами, но другая часть не чувствовала ничего, даже облегчения оттого, что сам он жив. Затылок у Джесси был словно разорван каким-то хищником, из дыры у него на шее по-прежнему хлестала кровь. Лютер опустился на колени и наклонил голову, чтобы заглянуть своему другу в глаза. Глаза были малость удивленные, как будто Старик Байрон только-только объявил ему, что общий фонд чаевых за вечер оказался больше, чем думали.

Лютер прошептал: «Эх, Джесси» — и закрыл ему глаза, а затем положил ладонь ему на щеку. Джесси начал уже остывать, и Лютер обратился к Господу, умоляя простить его друга за то, что этот самый друг совершил, потому что положение у друга было отчаянное, его загнали в угол, но, Господи, в душе он хороший человек и до этого не причинял никаких страданий никому, кроме себя.

— Ты… можешь… сделать… как надо.

Лютер повернулся на голос.

— Ты же… ум-мница… — Декан с шумом втянул воздух. — Ум-мный парень…

Лютер поднялся, держа в руке пистолет; подошел к столу, обогнул его, нарочно встал справа от Декана, чтобы жирному дураку пришлось перекатить свою дурацкую башку, иначе не увидит его, Лютера.

— Пойди приведи… этого доктора… вы к нему сегодня ходили. — Декан еще раз вздохнул, в груди у него засвистело. — Пойди приведи его.

— И ты все-все простишь и позабудешь, да? — спросил Лютер.

— Го… Господь свидетель.

Лютер стянул маску и три раза кашлянул Декану в лицо.

— А может, я буду на тебя кашлять, пока мы, черт дери, не поймем, заразился я сегодня этой дрянью или нет?

Декан попытался уцелевшей рукой дотянуться до руки Лютера, но тот ее отдернул.

— Не смей меня трогать, чертово отродье.

— Пожалуйста…

— Что — пожалуйста?

Декан тяжело и хрипло вдохнул, сипя грудью, и облизал губы.

— Пожалуйста, — произнес он снова.

— Что — пожалуйста?

— Сделай… как надо.

— Ладно, — ответил Лютер, ткнул пистолетом в складки под Декановым подбородком; Декан глядел ему прямо в глаза, и он нажал на спуск. — Годится, черт дери? — крикнул Лютер, глядя, как тот заваливается влево и сползает по задней стенке кабинки. — Убивать моего друга? — Лютер выстрелил в него снова, хоть и знал, что он уже мертвый. — Черт! — крикнул Лютер в потолок и схватился за голову, прижав к ней пистолет, и снова заорал: — Черт!

Тут он заметил, что Дымарь пытается ползти в луже собственной крови, и Лютер, пинком отшвырнув с дороги кресло, шагнул к нему, держа пушку в вытянутой руке. Дымарь повернул голову и остался лежать где лежал, пялясь вверх, на Лютера, и жизни у него в глазах было не больше, чем в глазах Джесси.

Казалось, они битый час глядели друг на друга. А потом Лютер ощутил в себе какого-то нового человека, он сам не знал, нравится ему этот человек или нет, но он, этот новый, сказал Дымарю:

— Если выживешь, придется тебе меня убить, это уж ясно.

Дымарь медленно-медленно моргнул — утвердительно.

Лютер навел на него пистолет. Ему вспомнились все те мячи, которые он посылал в цель там, в Колумбусе, вспомнилась черная сумка дядюшки Корнелиуса, вспомнился дождь, который шел, теплый и тихий, точно сон, в тот самый день, когда он сидел на крыльце и очень-очень хотел, чтобы отец пришел домой, а отца от него отделяли четыре года и пятьсот миль, к тому же возвращаться он и не думал. Он опустил пистолет.

Он увидел, как в глазах у Дымаря мелькнуло удивление. Потом он выблевал с ложку крови, она потекла по его подбородку и дальше, на рубашку. Он откинулся на спину, и кровь хлынула из его живота.

Лютер снова поднял оружие. Теперь должно быть легче, парень больше на него не смотрит, парень сейчас, может, как раз переправляется на тот свет, карабкается на дальний темный берег. Но чтоб наверняка, надо еще раз нажать на спуск, только и всего, одно маленькое движение. С Деканом ведь он разобрался без всяких. Почему же сейчас?..

Пистолет в руке задрожал, и он его снова опустил.

Для тех, кто давно водится с Деканом, будет пара пустяков все это сложить в одну картинку и вычислить его, Лютера. Жив Дымарь или нет, ясно, что дни Лютера и Лайлы в Талсе сочтены.

Но все-таки…

Он опять поднял пистолет, ухватив себя за локоть другой рукой, чтоб унять дрожь, и опустил дуло вниз, наведя на Дымаря. Так он простоял с минуту, пока не понял, что может торчать тут еще час, но так и не сумеет нажать на спуск.

— Что с тебя взять, — произнес он.

Лютер смотрел, как из парня все течет и течет кровь. В последний раз оглянулся — на Джесси. Вздохнул. Перешагнул через Деканов труп.

— Сукины дети, — сказал Лютер, направляясь к дверям. — Сами и виноваты.

Глава восьмая

Когда волна гриппа схлынула, Дэнни снова стал патрулировать свою территорию днем и учиться изображать радикала ночью. Что касается последнего, то Эдди Маккенна каждую неделю, не реже, оставлял у его двери пакеты. Дэнни обнаруживал пачки свежих социалистических и коммунистических газеток и листков, экземпляры «Капитала» и «Коммунистического манифеста», речи Джека Рида, Эммы Голдмен, Большого Билла Хейвуда, Джима Ларкина, Джо Хилла и Панчо Вильи .[40] Он углублялся в непролазную чащу пропагандистской риторики. С таким же успехом это мог быть, к примеру, учебник по инженерному делу: во всяком случае, простому человеку, в представлении Дэнни, эти произведения мало что могли сказать. При этом он так часто натыкался на слова «тирания», «империализм», «гнет капитала», «солидарность», «восстание», что даже начал подозревать: видимо, пришлось выработать специальный язык, чтобы рабочие всего мира уж точно смогли правильно конспектировать эти тексты, даже толком не понимая их. А когда в словах нет смысла, думал Дэнни, как эти олухи (а среди авторов большевистской и анархистской литературы он так пока и не нашел никого, кто не был бы олухом) сумеют всей толпой хотя бы улицу перейти, не говоря уж — совершить переворот в целой стране?

В промежутках между чтением он знакомился с депешами о происходящем на «переднем крае пролетарской революции» (как это обычно именовалось). Он читал, как бастующих угольщиков заживо сжигают в их домах вместе с семьями, как рабочих, входящих в ИРМ, вымазывают дегтем и вываливают в перьях, как создателей трудовых организаций убивают на темных улочках маленьких городков, как разрушают и запрещают профсоюзы, как рабочего человека сажают в тюрьму, избивают, высылают. Как изображают его главным врагом Американского Пути.

Дэнни с удивлением обнаружил, что иногда даже испытывает сочувствие к этим людям. Конечно, не ко всем: он всегда считал анархистов болванами, которые не предлагают ничего, кроме кровопролития, и среди того, что он теперь читал, немногое могло поколебать его в этом убеждении. Коммунисты поражали его безнадежной наивностью: они гнались за утопией, закрывая глаза на основополагающую черту животного под названием человек — алчность. Большевики верили, что ее можно вылечить, как болезнь, но Дэнни знал, что собственничество — это такой же жизненно важный орган, как сердце, и, если его удалить, погибнет весь организм. Социалисты были умнее прочих, собственнических инстинктов не отрицали, но их лозунги почти не отличались от коммунистических.

Дэнни никак не мог понять, почему профсоюзы запрещают и преследуют. Ему представлялось, что их так называемая изменническая демагогия означает лишь, что человек просто требует, чтобы с ним обращались как с человеком.

Он упомянул об этом в разговоре с Маккенной за чашкой кофе в Саут-Энде, и Маккенна погрозил ему пальцем:

— Ты должен беспокоиться не об этих людях, мой юный друг. Лучше спроси себя: «Кто их финансирует? И с какой целью?»

Дэнни зевнул, теперь он все время чувствовал усталость, и он не мог припомнить, когда в последний раз позволял себе хорошенько выспаться ночью.

— Попробую догадаться. Большевики?

— Ты чертовски прав. Из самой России. Это не праздная болтовня, парень. Ленин сам объявил, что народ России не успокоится, пока все народы мира не присоединятся к его революции. Это, черт побери, очень даже реальная угроза для этой страны. — Он стукнул указательным пальцем по столу. — Моей страны.

Дэнни подавил очередной зевок, заслонившись кулаком.

— Как там дела с моим прикрытием?

— Почти готово, — ответил Маккенна. — Ты еще не вступил в эту штуку, которую они называют полицейским профсоюзом?

— Во вторник иду на собрание.

— Почему все так долго тянется?

— Если Дэнни Коглин, сын капитана Коглина, вдруг ни с того ни с сего попросится в Бостонский клуб, могут возникнуть подозрения.

— Разумно.

— Мой бывший напарник по патрулю…

— Тот, который заболел гриппом, знаю. Жаль его.

— Он всегда выступал за профсоюз. Я специально выжидаю, чтобы подумали, будто его болезнь меня усовестила. Пусть считают, что у меня мягкое сердце.

Маккенна запалил окурок сигары.

— У тебя всегда было мягкое сердце, сынок. Просто ты его лучше прячешь, чем большинство людей.

Дэнни пожал плечами:

— Мне кажется, теперь я начинаю прятать его от себя самого.

— Такое всегда опасно. — Маккенна кивнул, словно был хорошо знаком с этой проблемой. — Наступит день, когда ты уже не сможешь вспомнить, где ты потерял те кусочки своей души, за которые так когда-то держался. И почему ты так старался их удержать.

Как-то вечером, когда прохладный воздух пах горящей листвой, Дэнни явился на ужин к Тессе и ее отцу. Квартира у них оказалась больше, чем у него. У него была только плитка на холодильнике, а у семейства Абруцце имелась кухонька с дровяной плитой. Тесса готовила, забрав назад длинные темные волосы, влажные и блестящие от печного жара. Федерико откупорил вино, которое принес Дэнни, и отставил бутылку на подоконник, чтобы вино «подышало». Они с Дэнни сидели за маленьким обеденным столом в гостиной и потягивали анисовую.

Федерико заметил:

— В последнее время я почти не вижу вас.

— Много работы, — ответил Дэнни.

— Даже теперь, когда грипп миновал?

Дэнни кивнул. У копов были все основания обижаться на свое управление. Сотрудник бостонской полиции получал один выходной в двадцать дней, и в этот день он не имел права покидать город — на случай непредвиденных обстоятельств. Поэтому большинство холостых копов снимали жилье возле своих участков — зачем устраиваться основательно, если через несколько часов все равно топать на работу? Не говоря уже о том, что три ночи в неделю следовало ночевать в участке, на одной из вонючих коек, кишащих вшами и клопами, на которой только что валялся бедолага, заступивший на смену после тебя.

— Мне кажется, вы чересчур много работаете.

— Объясните это моему шефу.

Федерико улыбнулся. У него была удивительная улыбка, казалось, она могла согреть промерзшую зимнюю комнату. Дэнни подумал, это оттого, что за ней скрывалось страдание. Он так же улыбался, когда шепотом поблагодарил его за «это печальное дело», то есть за вынос мертвого младенца Тессы из квартиры.

Старик сказал, что, если бы не его, Дэнни, работа, они бы пригласили его на ужин сразу же, как только Тесса оправилась от гриппа.

Дэнни посмотрел на Тессу, поймав ее взгляд. Она опустила голову, и прядь волос выбилась из-за ее уха и упала на глаза. Тут он напомнил себе: она — не американская девушка, для которой переспать с практически незнакомым мужчиной — вещь, может быть, и не самая простая, но и не такая уж невозможная. Она итальянка. Старый Свет. Веди себя прилично.

Он снова перевел взгляд на ее отца:

— Чем вы занимаетесь, сэр?

— Федерико, — поправил старик и похлопал его по руке. — Мы пили анисовую, преломили хлеб, а значит, вы должны звать меня Федерико.

Дэнни согласился:

— Чем вы занимаетесь, Федерико?

— Дарую ангельское дыхание смертным. — Он взмахнул рукой, точно импресарио.

Там, куда он указал, в простенке между двумя окнами, стоял фонограф, который Дэнни заметил еще с порога как некий чужеродный для этой комнаты элемент. Ящик фонографа был из первоклассного материала — мелкослойного красного дерева с резным орнаментом, напомнившим Дэнни о европейских монарших домах. Вверху помещалась вертушка с лиловой бархатной подложкой, а внизу имелся шкафчик для пластинок с двумя дверцами, украшенными резьбой, судя по всему, ручной работы.

Когда на этом устройстве с позолоченной металлической ручкой крутилась пластинка, шум мотора был почти неразличим. Такого звучания Дэнни раньше никогда в жизни не слышал. Они слушали интермеццо из «Сельской чести» Масканьи, и Дэнни твердо знал, что, войди он в гостиную с завязанными глазами, он бы решил, что певица поет прямо здесь, рядом. Он еще раз взглянул на фонограф и заключил, что аппарат наверняка стоит в три-четыре раза дороже дровяной плиты.

— «Сильвертон Б-двенадцать», — объявил Федерико с еще более распевными интонациями, чем обычно. — Я ими торгую. Я продаю и «Б-одиннадцать», но мне больше нравится, как выглядит «двенадцатый». Стиль Людовика Шестнадцатого существенно превосходит стиль Людовика Пятнадцатого. Вы согласны?

— Конечно, — ответил Дэнни, хотя, если бы ему сказали то же самое о каком-нибудь Людовике Третьем или Иване Восьмом, ему все равно пришлось бы это принять на веру.

— С ним не сравнится никакой другой фонограф на рынке, — вещал Федерико с лучащимся взором проповедника. — Никакой другой аппарат не способен проигрывать все существующие типы пластинок — «эдисон», «пате», «виктор», «колумбия» и «сильвертон», только подумайте. Нет, друг мой, такими возможностями обладает лишь он. Вы можете купить фонограф и за восемь долларов, — он поморщился, — но будет ли он звучать как этот? Услышите ли вы ангелов? Вряд ли. А потом ваша дешевая иголка износится, начнет скакать по бороздкам, и скоро вы будете слышать только треск и шорох. И каков же результат, смею спросить? Вы просто обеднеете на восемь долларов. — Он снова простер руку в сторону ящичка с фонографом, точно гордый отец первенца. — Качество стоит дорого. Но это разумно.

Дэнни подавил смешок, очень уж его забавлял этот маленький старичок с его горячей верой в капиталистические ценности.

— Папа, — проговорила Тесса, стоявшая у плиты, — не будь такой… — Она помолчала, подыскивая слово. — Eccitato.

— Возбужденный, — подсказал Дэнни.

Она сдвинула брови, поглядев на него:

— Васпуш?..

— Воз-буж, — поправил он. — Воз-буж-денный.

— Вузбужденный.

— Почти так.

Она подняла деревянную ложку.

— Этот английский! — воскликнула она.

Дэнни вдруг подумал: а какова на вкус ее шея, золотисто-коричневая, точно мед? Женщины были его слабостью с тех пор, как он достаточно повзрослел, чтобы замечать их и видеть, что и они, в свою очередь, обращают на него внимание. Он зачарованно смотрел на шею Тессы, на ее горло. Страшная, восхитительная жажда обладания. Присвоить на одну ночь чьи-то глаза, капли пота, биение сердца.

И эти мысли — здесь, при ее отце. Господи!

Он снова повернулся к старику, внимавшему звукам музыки, полузакрыв глаза. Воплощенное неведение. Милый, любезный, не ведающий обычаев Нового Света.

— Я люблю музыку, — проговорил Федерико и открыл глаза. — Когда я был маленьким, менестрели и трубадуры заходили к нам в деревню с весны до конца лета. Я слушал и смотрел, как они играют, пока мать меня не прогоняла, иногда ей даже приходилось меня стегнуть. Эти звуки. Ах, эти звуки! Язык — лишь слабая замена им. Вы понимаете?

Дэнни покачал головой:

— Не уверен.

Федерико подтащил кресло ближе к столу и наклонился вперед:

— Человек рождается со змеиным языком. Так было всегда. А птица не умеет лгать. Лев — охотник, его должны бояться, это правда, но он верен своей природе. Дерево и камень тоже ей верны, они — лишь дерево и камень. Не больше, но и не меньше. А человек — единственное создание, которое способно произносить слова, и он использует этот великий дар, чтобы предавать истину, предавать себя, предавать природу и Бога. Человек укажет на дерево и будет уверять вас, что это не дерево, встанет над вашим трупом и будет утверждать, что это не он вас убил. Видите ли, слова — это речь для мозга, а мозг — всего лишь машина. Но музыка, — он торжествующе улыбнулся и воздел указательный палец, — музыка обращается к душе.

— Никогда так об этом не думал.

Федерико показал на свое сокровище:

— Эта вещь сделана из дерева. Она — дерево, но и не совсем дерево. Да, древесина есть древесина, но какое она имеет отношение к музыке, которая из нее исходит? Что это такое? Есть ли у нас слово для такой древесины, смею спросить? Для такого дерева?

Дэнни слегка пожал плечами, решив, что старик немного захмелел.

Федерико вновь закрыл глаза, его ладони запорхали у ушей, точно он дирижировал музыкой сам, призывал ее ворваться в комнату.

Дэнни снова заметил, что Тесса смотрит на него, но на сей раз она не опустила глаза. Он улыбнулся. Румянец залил ей лицо и шею, но все-таки она не отвела взгляд.

Он опять повернулся к ее отцу. Глаза у него были по-прежнему закрыты, руки дирижировали, хотя музыка уже смолкла и игла покачивалась на последних бороздках.

Стив Койл расплылся в улыбке, увидев, как Дэнни входит в Фэй-холл, традиционное место собраний Бостонского клуба. Он пробрался вдоль ряда складных стульев, заметно приволакивая ногу. Пожал руку Дэнни:

— Спасибо, что пришел.

На такое Дэнни не рассчитывал. Он почувствовал себя вдвойне виноватым — обманным путем внедряться в БК, в то время как его бывший напарник по патрулю, больной и безработный, явился сюда поддержать борьбу, в которой он теперь даже не участвует.

Дэнни вымученно улыбнулся:

— Не ожидал тебя здесь встретить.

Стив оглянулся на людей, обустраивавших сцену.

— Между прочим, они мне разрешают им помогать. Я живой пример того, что бывает, когда за твоей спиной нет профсоюза, понимаешь? — Он хлопнул Дэнни по плечу. — А ты как?

— Порядок, — ответил Дэнни. В течение последних пяти лет он знал жизнь своего напарника до мельчайших подробностей, часто — с точностью до минуты. Ему вдруг показалось странным, что он две недели не интересовался им. Странно и стыдно. — Как ты-то себя чувствуешь?

Стив пожал плечами:

— Я бы поныл, да кто станет слушать?

Он громко рассмеялся и снова хлопнул Дэнни по плечу. На подбородке у него пробивалась седая щетина. Казалось, он затерялся где-то внутри своего тела, искореженного недавней болезнью. Его словно бы перевернули вверх ногами и встряхнули.

— Хорошо выглядишь, — произнес Дэнни.

— Враки. — Снова неловкий смех. — Я так рад, что ты пришел.

— Да ладно тебе, — отозвался Дэнни.

— Глядишь, превратим тебя в профсоюзного деятеля.

— Вот уж вряд ли.

Стив в третий раз хлопнул его по плечу и повел со всеми знакомить. Дэнни шапочно знал примерно половину присутствующих: они так или иначе пересекались по службе. Казалось, при Стиве им всем немного не по себе. Как будто неудачи заразны, точно грипп. Дэнни видел все это по их лицам, когда они жали Стиву руку: они предпочли бы, чтобы он умер. Смерть создает иллюзию героизма. Увечье же обращает эту иллюзию в зловонный дым.

Глава БК, рядовой патрульный по имени Марк Дентон, прошагал к сцене. Это был высокий человек, ростом с Дэнни, тощий как палка, с зализанными назад черными волосами, с белой кожей, гладкой и лоснящейся, точно фортепианные клавиши.

Дэнни и остальные заняли свои места, а Марк Дентон вышел на трибуну и улыбнулся в зал:

— Мэр Питерс отменил встречу, которую мы назначали на конец недели.

В зале недовольно загалдели, раздалось несколько свистков.

Дентон успокаивающе поднял ладонь:

— Ходят слухи о забастовке трамвайных работников, и мэр полагает, что сейчас это более насущная проблема. Придется нам встать в конец очереди.

— Может, нам тоже забастовать? — послышался чей-то голос.

Глаза Дентона сверкнули.

— Мы сейчас говорим не о стачке, парни. От нас только чего-нибудь подобного и ждут. Знаете, как на этом сыграют газеты? Ты что же, и правда хочешь дать им в руки такое оружие, Тимми?

— Нет, не хочу, Марк, но какие у нас другие пути? Мы подыхаем с голодухи.

Дентон признал это, уверенно кивнув:

— Я знаю. Но даже шепотом сказать «забастовка» — это ересь, парни. Вы это знаете не хуже меня. Сейчас лучший шанс для нас — притвориться терпеливыми и пойти на переговоры с Сэмюэлом Гомперсом и АФТ.

— А они правда затеваются? — спросил кто-то за спиной Дэнни.

Дентон кивнул:

— Вообще-то, я планировал вынести это предложение на голосование попозже, но зачем ждать? — Он пожал плечами. — Все, кто поддерживает идею начать переговоры о вступлении БК в Американскую федерацию труда, скажите «да».

Дэнни почувствовал это — почти осязаемое вскипание крови во всем зале, некий коллективный порыв. Он не мог отрицать, что и в нем кровь вскипела. Вступить в самый могущественный профсоюз страны! Бог ты мой.

— Да! — хором выкрикнули собравшиеся.

— Кто против?

Молчание.

— Предложение принято, — заключил Дентон.

Возможно ли? Ни одно полицейское управление в стране до сих пор не сумело такое провернуть. Вдруг они будут первыми, у кого получится? И тогда они смогут в буквальном смысле изменить ход истории.

Дэнни напомнил себе, что он-то во всем этом не участвует. Потому что это — просто шутки, детские игры. Сборище наивных людей, чересчур драматизирующих ситуацию и считающих, что разговорами удастся изменить мир. Так не делается, хотел сказать им Дэнни. Нет, делается совсем по-другому.

После Дентона на сцену выступили копы, переболевшие гриппом. Они называли себя счастливчиками: в отличие от других они уцелели. Из двадцати поднявшихся на сцену двенадцать уже вернулись к несению службы. Но восемь уже никогда не вернутся. Дэнни опустил глаза, когда к трибуне подошел Стив. Всего два месяца назад Стив распевал в квартете, а теперь двух слов не мог связать. Он то и дело заикался. Он просил не забывать его и других. Просил помнить, что они — братья и друзья.

Вместе с девятнадцатью остальными выжившими он покинул сцену под громкие аплодисменты.

Одни толпились возле электрических кофейников, другие передавали по кругу фляжку. Дэнни скоро понял, на какие главные группы делятся завсегдатаи клуба. Тут были Говоруны — громогласные, как Ропер из 7-го участка, так и сыпавший цифрами, а потом ввязавшийся в какую-то терминологическую дискуссию на повышенных тонах. Тут были Большевики и Социалисты, например Куган из 13-го участка или Шоу, служивший при штаб-квартире управления и занимавшийся исполнением выданных ею ордеров; эти являли собой копию радикалов и иже с ними, чьи работы Дэнни штудировал в последнее время: в арсенале — сплошь модная риторика, что ни фраза — то бессмысленный лозунг. Тут были Эмоционалы, такие как Хэннити из 11-го участка, чьи глаза всегда увлажнялись, когда он слышал слова «братство» или «справедливость». Таким образом, по большей части все они были, как выражался старый отец Туи, учитель английского в школе у Дэнни, «трепаться умелы, да не делать дело».

Но были тут и такие, как Дон Слэттерли, детектив из отдела краж, или Кевин Макрей, рядовой коп из 6-го участка, или Эммет Стрэк, ветеран с двадцатипятилетним стажем из 3-го, говорили они очень мало, но за всем наблюдали и всё видели. Они двигались в толпе, роняя слова предостережения, или лаконично призывая к сдержанности, или вселяя проблески надежды, но главным образом они слушали и оценивали. Когда они отходили, оставшиеся смотрели им в спину, точно собаки вслед ушедшему хозяину. Вот на этих-то личностей и немногих им подобных, решил Дэнни, полицейскому начальству как раз и следует обратить внимание, если оно хочет предотвратить забастовку.

Когда он очутился возле кофейников, к нему вдруг подошел Марк Дентон и протянул руку:

— Сын Томми Коглина, так?

— Дэнни. — Они обменялись рукопожатиями.

— Вы были на Салютейшн во время взрыва?

Дэнни кивнул.

— Но это территория портовой полиции, — заметил Дентон, размешивая сахар.

— Просто не повезло, — объяснил Дэнни. — Взял вора у доков и как раз сдавал его на Салютейшн, а тут…

— В нашем управлении, Коглин, вас неплохо знают. Говорят, что капитан Томми не в состоянии контролировать только одно — собственного сына. Благодаря этому вы пользуетесь определенной популярностью. Возможно, нам пригодятся такие парни, как вы.

— Спасибо. Я об этом подумаю.

Дентон обшарил глазами комнату. Наклонился к нему поближе:

— Только думайте побыстрее, ладно?

Тессе нравилось отдыхать на крыльце дома, когда ее отец разъезжал, продавая свои «сильвертоны Б-12». Она курила маленькие черные сигаретки, и иногда по вечерам Дэнни сидел там вместе с ней. Было в Тессе что-то такое, что вселяло в него беспокойство. Собственные руки и ноги при ней казались ему нескладными, он словно забывал, как их правильно располагать. Они говорили о погоде, о еде, но никогда не упоминали ни о гриппе, ни о ее младенце, ни о том дне, когда Дэнни принес ее в Хеймаркетскую больницу неотложной помощи.

Вскоре они переместились с крыльца на крышу. Теперь туда уже никто не поднимался.

Он узнал, что Тессе двадцать лет. Что выросла она в сицилийской деревне под названием Альтофонте. Когда ей было шестнадцать, один могущественный человек по имени Примо Альевери увидел, как она проезжает на велосипеде мимо кафе, где он сидел со своими подручными. Он навел справки, затем устроил встречу с ее отцом. Федерико работал в их деревне учителем музыки. Его уважали за знание трех языков, только поговаривали, что он малость pazzo ,[41] ибо чересчур поздно женился. Мать Тессы скончалась, когда той было десять, и отец растил дочь один, не имея ни родственников, ни денег. Так что сговор совершили быстро.

Тесса отправилась с отцом в Коллесано, на побережье Тирренского моря; прибыли они туда на другой день после ее семнадцатого дня рождения. Федерико нанял людей, чтобы охранять приданое Тессы, состоявшее по большей части из драгоценностей и монет, доставшихся ей по материнской линии. Но в первую же ночь, которую они провели в гостевом домике поместья Примо Альевери, охранников перерезали, а приданое украли. Примо Альевери почувствовал себя оскорбленным. Он прочесал всю деревню в поисках разбойников. Уже в сумерках, за изысканным ужином в парадной гостиной, он заверил гостей, что он и его люди уже вплотную подобрались к подозреваемым. Приданое вернут, и свадьба, как и намечалось, состоится в ближайшие выходные.

Когда Федерико впал в блаженную дрему, люди Примо отвели его в гостевой домик, а сам Примо изнасиловал Тессу прямо на столе и еще раз на полу у камина. Затем он отослал ее вслед за отцом, она пыталась разбудить Федерико, но тот спал мертвым сном. Она легла на пол у кровати, вся в крови, и незаметно уснула.

Утром их разбудил гвалт во внутреннем дворе, перекрываемый криками Примо. Они вышли из гостевого домика; перед ними возвышался Примо с двумя своими людьми, за спиной у них висели ружья. Лошади Тессы и Федерико вместе с фургоном уже ждали у двери. Примо воззрился на гостей:

— Мой большой друг из вашей деревни написал мне, что твоя дочь — не девица. Она puttana и не годится в невесты для человека моего положения. Убирайся с глаз моих, коротышка.

В эти мгновения и в несколько последующих Федерико еще протирал глаза со сна. Казалось, он в полнейшем замешательстве.

Потом он увидел кровь, пропитавшую красивое белое платье дочери, пока та спала. Тесса так и не поняла, откуда он взял кнут, но он хлестнул им по глазам одного из прислужников Примо и напугал лошадей. Второй прислужник нагнулся к своему раненому товарищу, но тут лошадь Тессы, рыжая кобыла, вырвалась из упряжи, лягнула его в грудь и убежала. А Тесса как завороженная смотрела на отца, милого, мягкого, слегка pazzo, на отца, который ударами кнута сшиб Примо Альевери на землю и хлестал его до тех пор, пока по двору не полетели клочья кожи. С помощью одного из охранников (и его ружья) Федерико получил ее приданое обратно. Сундучок стоял на самом видном месте в хозяйской спальне. Поймав сбежавшую лошадь, они с отцом еще до темноты покинули деревню. Два дня спустя, истратив половину приданого на взятки, они добрались до Чефалу ,[42] сели на корабль и приплыли в Америку.

Рассказ был сбивчивым — не из-за того, что Тесса еще не освоила язык, а потому, что старалась быть точной.

Дэнни усмехнулся:

— Значит, в тот день, когда я тебя нес… когда я с ума сходил, пытаясь подбирать итальянские слова, ты отлично понимала по-английски?

Тесса чуть приподняла брови и слабо улыбнулась.

— Я в тот день ничего не понимала, кроме боли. А ты хочешь, чтобы я тогда еще понимала по-английски?.. Этот ваш… безумный язык. Говорите четыре слова, где хватило бы одного. Помнить английский в тот день? — Она отмахнулась. — Глупый мальчик.

— Мальчик? — повторил Дэнни. — Я на несколько лет старше тебя, милочка.

— Да, да. — Она закурила очередную едкую сигарету. — Но ты мальчик. У вас страна мальчиков. И девочек. Никто так и не вырос. Вы слишком много радуетесь.

— Чему радуемся?

— Этому. — Она взмахнула рукой, указывая на небо. — Этой большой глупой стране. У вас, американцев, нет истории. Только «сейчас». Сейчас, сейчас, сейчас. Одно хочу сейчас, другое сейчас.

Дэнни ощутил внезапный прилив раздражения:

— Но при этом все чертовски торопятся удрать из своих стран и приехать сюда.

— Ну да. Улицы, вымощенные золотом. Великая Америка, где каждый может нажить богатство. А что с теми, кто не смог? Как насчет рабочих, полисмен Дэнни? А? Они работают и работают, а когда заболевают, компания говорит им: «Прочь. Идите домой и не возвращайтесь». А если они поранятся на работе? То же самое. Вы, американцы, всё болтаете о вашей свободе, но я вижу одних рабов, которые думают, будто свободны. Я вижу компании, которые обращаются с детьми и родными рабочих по-свински, как…

— И все-таки ты здесь.

Она пристально посмотрела на него большими темными глазами. Это был осторожный, вдумчивый взгляд; он уже привык к нему. Тесса никогда ничего не делала бездумно. К каждому дню она относилась так, словно сначала должна его изучить, а потом уже дать ему оценку.

— Ты прав. — Она стряхнула пепел, постучав сигаретой о парапет. — У вас страна куда более… abbondante ,[43] чем Италия. У вас эти большие города. У вас в одном квартале больше автомобилей, чем во всем Палермо. Но вы очень молодая страна, полисмен Дэнни. Вы как ребенок, который считает себя умнее отца и дяди, а ведь те жили до него.

Дэнни пожал плечами. Он заметил, что Тесса смотрит на него, спокойно и настороженно, как всегда. Он резко отодвинулся.

Однажды вечером в Фэй-холле он сидел в дальнем конце зала, ожидая начала очередного собрания, когда вдруг понял, что уже добыл все сведения, которых от него ждали отец, Эдди Маккенна и Старейшины. Так, он узнал, что Марк Дентон был как раз тем человеком, каких они опасались: умным, спокойным, бесстрашным и осмотрительным. Он узнал, что его доверенные лица — Эммет Стрэк, Кевин Макрей, Дон Слэттерли и Стивен Кирнс — сделаны из того же теста. Еще он узнал, кто здесь пустой шлак, то есть кого легче всего склонить на свою сторону, подкупить.

И когда Марк Дентон снова прошагал по сцене к трибуне, чтобы открыть собрание, Дэнни обнаружил, что за время, прошедшее с первой встречи, уже выяснил все, что необходимо. В первый раз он сюда явился семь собраний назад.

Оставалось посидеть с Маккенной или с отцом, все изложить, и тогда он окажется на полпути к золотому значку. А может, и ближе, черт побери. Протяни руку — и возьмешь.

Почему же он все еще здесь?

Этот вопрос он задавал себе уже месяц.

Марк Дентон произнес: «Джентльмены»; голос его звучал тише, чем обычно, он почти шептал:

— Джентльмены, прошу внимания.

Было что-то особенное в этом шепоте: его услышал каждый. Тишина накрывала зал волнами и наконец докатилась до задних рядов. Марк Дентон благодарно кивнул. Он слабо улыбнулся и несколько раз моргнул.

— Как многим из вас известно, — начал Дентон, — меня готовил к службе Джон Темпл из Девятого участка. Он говаривал, что если ему удастся сделать копа даже из меня, то не будет причины отказываться даже от дамочек.

По рядам пробежали смешки.

— Полицейский Джон Темпл скончался сегодня днем. Причина — осложнения после гриппа. Ему был пятьдесят один год.

Те, что были в шляпах, сняли их. Более тысячи мужчин склонили головы в прокуренном зале. Дентон заговорил снова:

— Мы могли бы также почтить память полицейского Марвина Тарлтона из Пятнадцатого участка, этой ночью он умер по той же причине.

— Марвин умер? — вскрикнул кто-то. — Да он же шел на поправку.

Дентон покачал головой:

— Его сердце отказало вчера в одиннадцать вечера. — Он наклонился над трибуной. — По распоряжению управления семьи обоих не получат компенсаций, причитающихся в случае потери кормильца, поскольку городские власти уже вынесли аналогичное решение по ряду подобных случаев…

Его на какое-то время заглушили недовольные «у-у», свист, грохот переворачиваемых стульев.

— …поскольку, — надрывался он, — поскольку… поскольку…

Нескольких человек затащили обратно на места. Постепенно все притихли.

— Поскольку, — повторил Марк Дентон, — город считает, что эти люди умерли не при исполнении.

— Как же они тогда заполучили этот чертов грипп, а? — крикнул Боб Реминг. — Подцепили от своих собак?

Дентон произнес:

— Власти ответят, что да. Собакам собачья смерть. Город считает, что грипп они подхватили случайно. Вот то, с чем нам приходится соглашаться.

Он сошел с трибуны, и тут в воздух взлетел стул. В считаные секунды началась потасовка. За ней — вторая. Перед самым носом у Дэнни тоже замахали руками, и он отступил назад. Зал наполнили вопли, здание словно сотрясалось от гнева и отчаяния.

— Вы разозлились? — крикнул Марк Дентон.

Дэнни заметил, что в толпу вклинился Кевин Макрей и разнял двух дерущихся, просто схватив их за волосы и сбив с ног.

— Разозлились? — снова крикнул Дентон. — Тогда вперед, дубасьте друг друга, черт побери.

Зал начал успокаиваться. Половина собравшихся уже вновь повернулась к сцене.

— Вот чего они от вас добиваются, — провозгласил Дентон. — Чтобы вы сами себя исколошматили до полусмерти. Валяйте. Мэр, губернатор, городской совет — они все над вами только посмеются.

Все снова уселись.

— Вы достаточно разозлились, чтобы наконец сделать что-нибудь? — спросил Марк Дентон.

Молчание.

— Ну? — крикнул Дентон.

— Да! — прокричал в ответ хор из тысячи голосов.

— Мы — профсоюз, ребята. А это означает, что мы собираемся вместе как единый орган, с единой целью. И мы потребуем соблюдения своих прав. Прав человека. Кто-нибудь из вас хочет это трусливо пересидеть? Тогда сидите, черт побери! А остальные — покажите мне, кто мы такие.

Они поднялись все как один, тысяча мужчин, кое-кто — с кровью на лице, а кто-то — со слезами ярости в глазах. И Дэнни тоже поднялся. Теперь он перестал быть Иудой.

В тот же вечер он отправился в Южный Бостон, к зданию 6-го участка, чтобы встретить отца после работы.

— Я выхожу из игры.

Коглин-старший помедлил на ступеньках:

— Из какой игры?

— Из всей этой затеи с профсоюзным «кротом», радикалами и прочим.

Отец спустился вниз и подошел к нему поближе.

— Эти радикалы могут к сорока годам сделать тебя капитаном, сынок.

— Все равно.

— Тебе все равно? — Отец улыбнулся, морща губы. — Если ты откажешься от этого шанса, тебе еще пять лет не выпадет возможность получить золотой значок. Если вообще выпадет.

Страх холодком разлился у Дэнни в груди, но он поглубже зарыл руки в карманы и помотал головой:

— Я не буду стучать на своих.

— Видишь ли, это подрывные элементы, Эйден. Подрывные элементы, которые действуют в нашем собственном управлении.

— Они всего лишь копы, па. Да и вообще, что ты за отец, раз посылаешь меня на такое дело? Никого другого не смог найти?

Лицо отца посерело.

— Такова цена.

Дэнни отмахнулся:

— Я иду домой, па.

— Твой дом здесь, Эйден.

Дэнни поднял глаза на здание из белого известняка с греческими колоннами. Он покачал головой:

— Здесь твой дом.

В эту ночь он подошел к двери Тессы. Негромко постучал, оглядываясь, нет ли кого-нибудь в коридоре. Она не открывала. Тогда он направился к себе, чувствуя себя ребенком, уносящим за пазухой краденую еду. Оказавшись у своей двери, он услышал, как она отпирает дверь.

Он повернулся и увидел, как она идет к нему по коридору, в пальто, наброшенном поверх сорочки, босая, на лице — тревога и любопытство. Когда она приблизилась, он попытался придумать, что сказать.

— Мне все хотелось поговорить, — произнес он.

Она смотрела на него большими темными глазами:

— Послушать про Старый Свет?

Он представил себе, как она лежала на полу гостиной Примо Альевери, представил ее смуглое нагое тело на белом мраморе. Стыдно, стыдно возбуждать похоть такими картинками.

— Нет, — ответил он. — Не про Старый Свет.

— Значит, про Новый?

Дэнни машинально открыл свою дверь. Это был рефлекторный жест, но тут он заглянул Тессе в глаза и увидел, что реакция была какой угодно, только не безразличной.

— Не хочешь зайти поговорить? — спросил он.

Она стояла в пальто, накинутом на старенькую белую сорочку, и долго смотрела на него. Под сорочкой угадывалось ее тело. Бисеринки пота поблескивали на смуглой коже в ложбинке между ключицами.

— Да, я хочу зайти, — ответила она.

Глава девятая

В самый-самый первый раз Лайла увидала Лютера на пикнике, дело было на окраине Минерва-парка, в поле на берегу реки Биг-Уолнат. Сперва решили составить компашку только из тех, кто работает на семью Бьюкенен, и собраться у них в поместье, в Колумбусе, когда сами Бьюкенены укатят в отпуск на залив Сагино. Но кто-то кому-то растрепал, а этот кто-то растрепал еще кому-то, и к тому времени, когда поздним утром этого жаркого августовского дня Лайла прибыла-таки на место, там полным ходом развлекалось уже человек шестьдесят, не меньше.

Тогда как раз миновал месяц с тех пор, как в Ист-Сент-Луисе расправились с массой цветных, и месяц этот для тех, кто пахал на Бьюкененов, прошел во мраке. Ходили слухи, противоречившие тому, что писали в газетах, и, понятное дело, тому, о чем говорили белые в доме Бьюкененов. Рассказывали о белых женщинах, резавших цветных женщин кухонными ножами, в то время как белые мужчины жгли все вокруг и стреляли в цветных мужчин, — послушать эти рассказы, так ясно, что все были словно под гнетом. Но теперь, когда после той резни прошло уже четыре недели, похоже, народ решил денек отдохнуть, развеяться, повеселиться, пока можно.

Какие-то мужики разрезали пополам железную бочку из-под бензина, натянули на эти половинки проволоку и жарили на ней мясо; принесли столы и стулья, и эти столы сплошь уставили тарелками — с жареной зубаткой, картофельным салатом со сметаной, куриными ножками, огромными кистями лилового винограда и целыми грудами зелени. Дети носились, народ плясал, парни играли в бейсбол, путаясь в высокой траве. Двое приволокли гитары и наяривали, точно стояли на углу Хелена-стрит, и музыка эта была пронзительной, как синева небес.

Лайла сидела с подружками, все они были горничные: Вирджи, и Си-Си, и еще Дарла Блю, — они попивали сладкий чай, глазели на парней, и вокруг играли дети, и сразу было понятно, который из парней одинокий, потому что такие вели себя очень уж по-детски, вовсю скакали, махали руками, гомонили. Лайле они напоминали пони перед гонками: роют копытом землю, то и дело запрокидывают голову.

Тут Дарла Блю, у которой мозгов не больше, чем у двери, и говорит:

— А мне вон тот глянулся.

Они посмотрели. И аж взвизгнули.

— Кривозубый-то? Вместо башки куст?

— Он миленький.

— Для пса — оно конечно.

— Да нет, правда…

— Гляньте, какое у него брюхо жирное, — сказала Вирджи. — Аж до колен свисает. А задница — как сто фунтов сырого теста.

— А мне нравится, когда мужик кругленький и в теле.

— Тогда, видать, тебе его век не забыть, он весь круглый, что твоя луна. И студенистый. Непохоже, чтобы что-то могло у него затвердеть.

Они еще похихикали, хлопая себя по ляжкам, и тут Си-Си спрашивает:

— А ты, мисс Лайла Уотерс? Нашла самого-самого?

Лайла помотала головой, но девчонки не собирались отступать, нет.

Но сколько они над ней ни подтрунивали, сколько ни выспрашивали, она держала роток на замке и глазами старалась не бегать, потому что уже его углядела и все время видела краешком глаза, когда он носился по лужайке, точно ветер, и хватал мячик, мелькнув перчаткой, так, словно это ему никаких усилий не стоило. Стройный парень. Не иначе кошачьей породы, ишь как плавно двигается: где у других мужиков суставы, у него, видно, шарниры, притом смазанные до блеска. Даже когда он бросал мяч, нельзя было приметить, какие мышцы руки он напряг: парень весь ходил ходуном.

Сущая музыка, решила Лайла. У него тело — как музыка, вот что.

Она слышала, как другие мужики его окликают — Лютер. Когда пришла его очередь махать битой и он рванул на место, рядом с ним побежал какой-то маленький мальчик, но споткнулся и упал на краю площадки. Ребятенок ударился подбородком и уже открыл рот, чтобы зареветь, но Лютер прямо на бегу подхватил его и сказал:

— Нет-нет, парень, по субботам не плачут.

Мальчишка так и разинул рот, и Лютер ему широко-широко улыбнулся. Ребенок радостно завопил и стал хохотать без удержу.

Лютер подкинул мальчишку в воздух, а потом вдруг глянул прямо на Лайлу, и у нее аж дух захватило, всю пробрало до самых коленок, очень уж быстро он уставился ей в глаза.

— Ваш, мэм? — спросил он.

Лайла выдержала его взгляд, не моргнув:

— Нет у меня детей.

— Это пока, — добавила Си-Си и расхохоталась.

Он уж хотел что-то сказать, но раздумал. Поставил ребенка на землю, опустил взгляд и, чуть скривившись, улыбнулся. А потом снова поглядел прямо на нее — уж такой милый, просто нет слов.

— Ну так что ж, это славные новости, — произнес он. — Да-да. Славные, как нонешний денек, мэм.

И он, прощаясь с ней, дотронулся до шляпы и пошел подбирать биту.

А ближе к концу дня она уже горячо молилась. Они лежали под дубом, недалеко от места гулянки, в ста ярдах выше по реке, и перед ними поблескивала темная вода Биг-Уолнат. Прижавшись к Лютеровой груди, Лайла шептала: «Господи, боюсь, что когда-нибудь моя любовь к этому мужчине поглотит меня целиком». Даже если бы ее ослепили, она бы вмиг узнала его в толпе по голосу, по запаху, по тому, как вокруг него струится воздух. Она знала, что сердце у него бешеное и неуемное, но душа нежная. И когда он большим пальцем провел по внутренней стороне ее руки, она попросила Господа простить ей все, что она собирается сделать. Потому что ради этого дикого и нежного мужчины она готова была сделать все, лишь бы он и дальше жег ее изнутри.

И Господь, в премудрости Своей, простил ее — а может, покарал, она так и не сумела понять: в общем, Он даровал ей Лютера Лоуренса. В первый год Он даровал его ей примерно дважды в месяц. Все остальное время она работала в доме у Бьюкененов, а Лютер трудился на военном заводе, легко двигаясь по жизни, с ней в такт, словно внутри у него имелся для этого особый механизм вроде часов.

Ох и дикий же он был. Нет, в отличие от большинства мужиков дикость эту он на себя не напускал и не хотел ею никого обидеть. Он бы исправился, если бы ему объяснили, как это сделать. Но разве объяснишь воде, как стать камнем, а воздуху — как стать песком? Лютер работал на заводе, а когда не работал, то играл в бейсбол, а когда не играл, то что-нибудь чинил, а когда не чинил, то бегал со своими дружками, а если нет, то был с Лайлой. И тогда, что и говорить, все-все внимание он сосредоточивал на ней, потому что любому занятию Лютер отдавался самозабвенно и целиком. Он буквально изливал на Лайлу свет, такой теплый свет, какого даже Господь Бог на нее не изливал.

А потом Джефферсон Риз его избил, и он на неделю загремел в больницу, и что-то из него ушло. Нельзя точно сказать, что именно, но она ясно видела — этого не стало. Лайле невыносимо было представлять, как ее любимый мужчина корчится в грязи, пытаясь защититься, а Риз колошматит его, пинает, выпуская на свободу то зверство, которое так долго в себе копил. Она предупреждала Лютера, чтобы он держался подальше от Риза, но Лютер не послушался, жила в нем эта тяга — ломить против течения. И когда он лежал в грязи и на него градом сыпались удары, что он понял? Что, если ты попрешь против некоторых мерзких вещей, они не просто дадут тебе сдачи. Нет, этого мало. Они начнут тебя крушить, и вылезти живым можно, только если тебе повезет, больше никак. Мерзость этого мира учит одному: она еще мерзее, чем ты мог себе вообразить.

Она любила Лютера, потому что в нем не было вот этой мерзости. Она любила Лютера, потому что диким его делало то же самое, что делало его добрым: он любил мир. Любил, как любят яблоко, настолько сладкое, что ты его все кусаешь и кусаешь, не в силах остановиться. Любил его, не заботясь о том, любит ли его мир в ответ.

Но в Гринвуде эта любовь и этот свет в Лютере стали меркнуть. Поначалу она не могла понять, в чем дело. А потом еще в городок пришла эта хворь, но все равно они жили в сущем раю. Они жили в одном из немногих мест на свете, где черный мужчина и черная женщина могут ходить с поднятой головой. Белые не просто оставили их в покое: белые их уважали, и Лайла соглашалась с братом Лайонелом Гаррити, когда тот заявлял, что Гринвуд должен стать образцом для всей остальной страны и что через десять-двадцать лет такие Гринвуды будут повсюду — и в Мобайле, и в Колумбусе, и в Чикаго, и в Новом Орлеане, и в Детройте. Потому что в Талсе черные и белые поняли, как жить, не мешая друг другу, и в результате пришел мир и процветание, и все это было так прекрасно, что остальная страна волей-неволей должна была последовать такому примеру.

Только вот Лютер видел что-то другое. Что-то такое, что выедало изнутри и его нежность, и его свет, и Лайла начала бояться, что их ребенок не успеет появиться вовремя, чтобы спасти своего отца. В те редкие дни, когда тревога ее отпускала, она твердо знала — стоит Лютеру взять на руки собственное дитя, и он тут же раз и навсегда поймет, что пора стать мужчиной.

Проведя рукой по животу, Лайла попросила ребенка расти побыстрее и услышала, как хлопнула дверца машины. По звуку она поняла, что это машина того дурачка, Джесси Болтуна, и что Лютер, значит, привез этого жалкого типа с собой и оба накачались, а то и упыхались выше крыши. Лайла встала, натянула маску, и тут как раз вошел Лютер.

Сначала она заметила даже не кровь, хотя та покрывала всю его рубашку и забрызгала шею. Сначала она заметила, что лицо у него совсем не то. За этим лицом больше не было его, Лютера. Ни того Лютера, которого она впервые увидела на бейсбольном поле; ни того Лютера, который улыбался и гладил ее волосы, входя в нее в ту прохладную ночь в Огайо; ни того Лютера, который щекотал ее до изнеможения; ни того Лютера, который рисовал их будущего ребенка на запотевшем стекле мчащегося поезда. Этот человек больше не жил в своем теле.

И тут она заметила кровь:

— Лютер, милый, тебе доктор нужен. Что случилось?!

Лютер отстранил ее. Схватил ее за плечи, схватил так, будто она кресло, которое ему нужно переставить, потом оглядел комнату и произнес:

— Собирай-ка вещи.

— Что?

— Кровь не моя. Собирайся.

— Лютер, Лютер, посмотри на меня, Лютер.

Он посмотрел.

— Что случилось?

— Джесси мертв, — ответил он. — Джесси мертв, и Франт тоже.

— Кто это — Франт?

— Работал на Декана. Декан тоже мертв. Мозги по стенке.

Она отступила от него. Поднесла руки к горлу, потому что не знала, куда их девать. Спросила:

— Что ты натворил?

Лютер ответил:

— Собирайся, Лайла. Нам надо бежать.

— Никуда я не побегу, — ответила она.

— Что? — Он чуть не вплотную приблизил свое лицо к ее лицу, но был все равно что за тысячу миль, на другом краю света.

— Никуда я отсюда не уеду, — повторила она.

— Нет, женщина, ты уедешь.

— Не уеду.

— Лайла, я не шучу. Собирай свой паршивый чемодан.

Она покачала головой.

Лютер стиснул кулаки, глаза у него были прикрыты. Он пересек комнату и проткнул кулаком часы, висевшие над диваном.

— Мы уезжаем!

Лайла смотрела, как осколки сыплются на покрывало. Секундная стрелка еще тикала. Она починит. Она сумеет.

— Джесси мертв, — произнесла она. — Вот с какими новостями ты пожаловал, да? Парень доигрался, его убили, и тебя из-за него чуть не убили, и теперь ты ждешь, что я скажу: ты мой, я твоя, я мигом упакую вещички и брошу свой дом, потому что я тебя люблю?

— Да, — ответил он и снова схватил ее за плечи. — Да.

— Нет, — сказала она. — Ты дурак. Я тебе говорила, до чего ты докатишься, если будешь водиться с этим типом и с Деканом, и теперь ты являешься сюда, весь в крови, и чего ты от меня хочешь?

— Хочу, чтоб ты со мной уехала.

— Ты сегодня кого-то убил, Лютер?

Глаза его смотрели в никуда, голос упал до шепота.

— Декана. Голову ему прострелил.

— Почему? — спросила она, тоже шепотом.

— Потому что из-за него погиб Джесси.

— А Джесси кого убил?

— Джесси убил Франта. Дымарь убил Джесси, а я подстрелил Дымаря. Скорей всего, он тоже сдох.

Она чувствовала, как внутри у нее вскипает гнев, смывая страх, и жалость, и любовь.

— Значит, Джесси Болтун убил человека, а потом другой человек убил его, а потом ты убил этого другого, а потом убил Декана?

— Да. А теперь…

Она стала колошматить его кулаками по плечам, по груди, и колотила бы дальше, если бы он не схватил ее за запястья:

— Лайла, послушай-ка…

— Убирайся из моего дома. Убирайся из моего дома! Ты отнял жизнь у ближних. Ты нечестивец в глазах Господа, Лютер. И Он тебя покарает.

Лютер шагнул назад.

В этот миг Лайла почувствовала, как ребенок пнул ее изнутри ножкой. Не то что пнул — просто мягко, неуверенно потянулся.

— Мне надо переодеться и собрать кое-какие вещи.

— Так собирай.

Она повернулась к нему спиной.

Пока он привязывал свои пожитки к багажнику машины Джесси, она оставалась в доме, слушала, как он возится, и думала о том, что такая любовь, как у них, и не могла по-другому кончиться, потому что она, эта любовь, слишком уж ярко горела. И Лайла попросила прощения у Господа за то, что было ее самым-самым великим прегрешением, — теперь она видела это ясно: они искали рай здесь, на земле. А это означает гордыню, худший из семи смертных грехов. Хуже алчности, хуже гнева.

Когда Лютер вернулся в дом, она все еще сидела на своей половине комнаты.

— И всё? — спросил он тихо.

— Похоже, что так.

— Так у нас и кончится?

— Видно, да.

— Я… — Он протянул к ней руку.

— Что?

— Я тебя люблю, женщина.

Она кивнула.

— Я сказал — я тебя люблю.

Она снова кивнула:

— Знаю. Но другие вещи ты любишь больше.

Он покачал головой, рука его все висела в воздухе, в ожидании, чтобы она ее взяла в свою.

— Да, да, больше. Ты ребенок, Лютер. И теперь из-за твоих игр случилось кровопролитие, и ты сам виноват. Ты, Лютер. Не Джесси, не Декан. Ты. Все это ты. А ведь у меня внутри твой ребенок.

Он опустил руку. Долго стоял в дверях. Несколько раз открывал рот, но не сказал ни слова.

— Я тебя люблю, — наконец повторил он хриплым голосом.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она, хотя сейчас ничего похожего на любовь у себя в сердце не находила. — Но тебе надо уйти, пока сюда за тобой не пришли.

Он вышел за дверь, так быстро, что она и не увидела, как он двигается. Только что он был здесь — и вот уже его башмаки стучат по доскам крыльца, и заводится мотор, и какое-то время работает на холостом ходу.

Лютер выжал сцепление и переключился на первую передачу, машина загромыхала, и тогда Лайла встала, но не двинулась к двери.

Когда наконец она вышла на крыльцо, он уже уехал. Она посмотрела на дорогу, чтобы увидеть огни машины, но лишь с трудом смогла их разглядеть. Поднимая пыль, шуршали в ночи шины.

Лютер оставил ключи от машины Артура Смолли на переднем крыльце его дома с запиской: «Переулок за „Владыкой“». У другого дома он положил другую записку с теми же словами, чтобы сообщить Ирвинам, где их сундучок с приданым; все остальные отобранные вещи он сам развез их хозяевам. Оказавшись у дома Оуэна Тайса, он поглядел через дверь с сеткой и увидел, что тот сидит за столом мертвый. Ружье стояло у него между ног, и он по-прежнему сжимал его руками.

Лютер поехал назад через сереющую ночь и позволил себе вернуться в дом на Элвуд-авеню. Он стоял в гостиной и смотрел, как жена спит в том кресле, где он ее оставил. Он пошел в спальню, поднял матрас. Засунул под него почти все деньги Оуэна Тайса. Потом вернулся в гостиную. Снова стоял и смотрел на жену. Она тихонько похрапывала, один раз застонала и подтянула колени поближе к животу.

Она все правильно говорила.

Но какая же она при этом была холодная. Она разбила ему сердце — так же, как он разбивал ей сердце все эти месяцы, теперь он это понял. Теперь этот дом, которого он побаивался и на который злился, — этот самый дом ему хотелось обхватить руками, отнести в машину и увезти с собой, куда бы он ни отправился.

— Я так тебя люблю, Лайла Уотерс-Лоуренс, — сказал он, поцеловал кончик своего указательного пальца и дотронулся им до ее лба.

Она не проснулась, и Лютер нагнулся и поцеловал ее в живот, потом вышел из дома, сел в машину Джесси и двинул на север. Над Талсой уже занимался рассвет, и начали просыпаться птицы.

Глава десятая

Две недели, если отца не было дома, Тесса приходила к дверям Дэнни. В такие ночи они почти не спали, но Дэнни не решился бы сказать, что они «занимались любовью». Это было бы неточно. Иногда она отдавала распоряжения: медленнее, быстрее, сильнее, сюда, нет, не сюда, перевернись, встань, ляг. Ему все это казалось бессмысленным — то, как они тискали, мяли, валяли друг друга. Но все-таки он не отступал. Порой, патрулируя свою территорию, он вдруг обнаруживал, что ему хочется, чтобы форма была не такая жесткая, не натирала те части тела, которые уже и так стерлись почти до мяса. Спальня его в эти ночи чем-то напоминала звериное логово. Они забирались туда и принимались терзать друг друга. И хотя до них долетали звуки извне: автомобильный гудок, крики детей, гоняющих мяч в переулке, ржание и стук копыт из конюшен позади дома, даже дребезжание пожарной лестницы под ногами жильцов, открывших для себя прелесть крыши, которую они с Тессой покинули, — все это казалось далеким и чуждым.

Несмотря на все свое неистовство и отрешенность в спальне, Тесса сразу приходила в себя, как только это завершалось. Она тут же, не говоря ни слова, ныряла к себе и ни разу не уснула в его постели. Ему было все равно. Собственно, он даже предпочитал, чтобы так и было: жар, смешанный с холодом. Он задавался вопросом, не связано ли его участие в этих выплесках неописуемой ярости с его чувством к Норе, с его желанием наказать ее за то, что она любила его, оставила его и при этом продолжает жить.

Ему не грозило влюбиться в Тессу. Как и ей в него. Во всех их змеиных обвиваниях друг вокруг друга ему мерещилось прежде всего презрение, не столько ее презрение к нему или его к ней, но и их общее презрение к тому, что они так бесстыдно пристрастились к этому занятию. Однажды, когда она была сверху, она стиснула руками его грудь и прошептала: «Такой молодой», словно осуждая его.

Когда Федерико оказывался в городе, он приглашал Дэнни на анисовую, и они сидели вместе, слушая какую-нибудь оперу на «сильвертоне», а Тесса устраивалась на кушетке, занимаясь английским по учебникам для начинающих, которые Федерико привозил из своих поездок. Поначалу Дэнни опасался, что Федерико почувствует близость между своим собутыльником и дочерью, но Тесса сидела на кушетке совсем чужая, натянув юбку на колени и застегнув креповую блузку до самого горла, и, когда ее глаза встречали взгляд Дэнни, они не выражали ничего, кроме лингвистического любопытства.

— Обясни, что такое «користь», — как-то раз попросила она.

В такие вечера Дэнни возвращался в свою комнату, ощущая себя и предателем, и жертвой предательства, и он садился у окна и допоздна читал что-нибудь из тех бесчисленных бумаг, которыми его снабжал Маккенна.

Он сходил еще на одно собрание и потом еще на одно, однако ничто не менялось. Мэр по-прежнему отказывался с ними встречаться, а у Сэмюэла Гомперса и его Американской федерации труда имелись, скорее всего, какие-то свои тайные соображения, и вступить в организацию они пока не позволяли.

В один из таких вечеров он услышал, как Марк Дентон говорит какому-то копу-первогодке:

— Главное, верь. Рим не сразу строился.

— Но его все-таки построили, — заметил тот.

Однажды, вернувшись вечером после двух дней дежурства, он увидел, как миссис ди Масси тащит вниз по лестнице ковер Федерико и Тессы. Он хотел ей помочь, но старушка отогнала его, дернув плечами. Она выволокла ковер в вестибюль, бросила на пол, громко вздохнула, а потом уже посмотрела на него.

— Она уехала, — сообщила миссис ди Масси, и Дэнни понял: она знала о нем с Тессой. — Они уехали, не сказали слова. Должны мне за квартиру. Будете ее искать — не найдете, так я думаю. У женщин из ее деревни черное сердце, это все знают. Некоторые думают, они ведьмы. У Тессы черное сердце. Ребенок умер, и оно стало еще чернее. И вы, — добавила она, протискиваясь мимо него к собственной квартире, — вы его, видно, сделали совсем черным. — Она глянула на него: — Они вас там ждут.

— Кто?

— Те мужчины у вас в комнате, — ответила она и вошла к себе.

Он расстегнул кобуру, поднимаясь по лестнице, и думал о Тессе, о том, что ее, может быть, еще не поздно найти по горячим следам. Он подумал, что она должна бы ему объяснить. Наверняка есть какое-то объяснение.

На своей площадке он услышал, как из его квартиры доносится голос отца, и защелкнул кобуру, но не пошел на голос, а двинулся к квартире Федерико. Дверь была приоткрыта. Он распахнул ее. Да, ковер исчез, но в остальном гостиная не изменилась. Все-таки он обошел ее; заметил, что все фотографии исчезли. В спальне — пустые шкафы, с кровати сняли белье. Верхний ящичек, где Тесса держала пудру и духи, тоже опустел. Вешалка в углу напоминала дерево с голыми ветками. Он прошел обратно в гостиную и почувствовал, как холодная капля пота стекает по шее: они оставили «сильвертон».

Крышка была открыта, он подошел и вдруг почувствовал запах. Кто-то облил вертушку кислотой, и бархатную подстилку всю разъело. Он отворил дверцы шкафчика и увидел, что все пластинки, нежно любимые Федерико, разбиты вдребезги. Первое чувство было: их убили. Старик никогда, никогда бы не позволил так бесстыже надругаться над своим сокровищем.

Потом он увидел записку. Ее приклеили к правой дверце шкафчика. Почерк принадлежал Федерико: точно таким же он писал, приглашая Дэнни на самый первый совместный ужин. Дэнни вдруг ощутил тошноту.

Полисмен,

древесина осталась деревом?

Федерико

— Эйден, — позвал отец от дверей. — Рад тебя видеть, мой мальчик.

Дэнни поднял на него взгляд:

— Какого черта?

Отец вошел в квартиру:

— Жильцы говорят, он казался таким милым старичком. Полагаю, ты тоже был о нем такого мнения?

Дэнни пожал плечами. Он буквально потерял дар речи.

— Видишь ли, на самом деле он не такой милый и не такой старый. О чем он тут тебе пишет в записке?

— Шутка, — ответил Дэнни. — Личная, не для непосвященных.

Отец нахмурился:

— В этом деле нет ничего личного, мой мальчик.

— Может, скажешь мне, что происходит?

Отец улыбнулся:

— Разъяснение в твоей комнате.

Дэнни прошел вслед за ним по коридору; в его квартире ожидали двое мужчин в галстуках-бабочках и в плотных рыжих костюмах в темную полоску. Волосы у них были прилизаны и разделены посередине пробором. Отлично начищенные коричневые ботинки на низком каблуке. Министерство юстиции, сразу видно: с таким же успехом они могли прилепить себе на лоб свои служебные карточки.

Тот, что повыше, взглянул на него. Другой сидел на краю журнального столика.

— Сотрудник полиции Коглин? — осведомился высокий.

— Кто вы?

— Я спросил первым, — заметил высокий.

— Не важно, — ответил Дэнни. — Я здесь живу.

Отец Дэнни сложил руки на груди и прислонился к оконному переплету, с явным удовольствием наблюдая за этой сценой.

Высокий оглянулся через плечо на своего спутника и снова посмотрел на Дэнни:

— Меня зовут Финч. Рейм Финч. Не Реймонд, а Рейм. Можете называть меня «агент Финч».

Выглядел он как спортсмен: крепкий, с непринужденными движениями.

Дэнни закурил и прислонился к дверному косяку:

— Значок у вас есть?

— Я уже показал вашему отцу.

Дэнни пожал плечами:

— Мне вы не показали.

Финч полез в задний карман, а Дэнни заметил, что коротышка на журнальном столике смотрит на него со сдержанным презрением, как смотрят епископы или девочки из варьете. Этот тип был несколькими годами моложе Дэнни и лет на десять моложе Финча, но кожа под его выпученными глазами обвисла, как у человека раза в два старше. Он положил ногу на ногу и ковырял что-то на колене.

Финч извлек значок и удостоверение с печатью американского правительства: Бюро расследований, США.

Дэнни мельком глянул на все это:

— Так, значит, вы из БР?

— Постарайтесь произносить это без иронии.

Дэнни ткнул пальцем в сторону другого:

— А это, собственно, кто?

Финч открыл было рот, но его спутник, вытерев руку платком, протянул ее Дэнни.

— Джон Гувер, мистер Коглин, — представился он, и Дэнни обменялся с ним рукопожатием. — Бюро по борьбе с радикалами, Министерство юстиции. Вам ведь не по душе радикалы, мистер Коглин?

— В этом доме нет ни единого немца. В Минюсте ведь занимаются ими? — Он покосился на Финча. — А в Бюро — мошенничествами при банкротствах. Верно?

Обрюзглый коротышка на столике посмотрел на Дэнни так, словно хотел укусить его за нос:

— С началом войны сфера нашей компетенции, скажем так, несколько расширилась, полисмен Коглин.

Дэнни кивнул:

— Ну что ж, желаю удачи. — Он перешагнул через порог и вошел в комнату. — А теперь не соблаговолите ли убраться на хрен из моей квартиры?

— Кроме того, мы имеем дело с уклонистами от призыва, — сообщил агент Финч, — с агитаторами, подстрекателями, со всеми, кто разжигает войну против Соединенных Штатов.

— Думаю, неплохой заработок.

— Отличный. В особенности если речь об анархистах, — произнес Финч. — Эти мерзавцы — в первых строчках наших списков. Бомбисты, полисмен Коглин, вы сами знаете. И среди них — та, кого вы трахали.

Дэнни надвинулся на Финча:

— Кого-кого я трахаю?

Агент Финч повернулся и прислонился к косяку.

— Вы трахали — в прошедшем времени — Тессу Абруцце. Во всяком случае, так она себя называла. Я прав?

— Я знаю мисс Абруцце. Ну и что?

Финч улыбнулся ему, не разжимая губ:

— Ни черта вы не знаете.

— Ее отец — коммивояжер, торгует фонографами, — пояснил Дэнни. — В Италии у них были неприятности, но…

— Ее «отец», — перебил Финч, — это ее муж. — Он поднял брови. — Да, вы правильно расслышали. И ему плевать на всякие там фонографы. Федерико Абруцце — это не настоящее имя. Он анархист, а точнее, галлеанист. Вам известно, что означает этот термин, или вас просветить?

— Известно, — ответил Дэнни.

— Его настоящее имя — Федерико Фикара, и, пока вы кувыркались с его женой, он изготавливал бомбы.

— Где? — спросил Дэнни.

— Прямо здесь. — Финч ткнул большим пальцем в сторону коридора.

Джон Гувер положил ладони на пряжку ремня.

— Я еще раз спрашиваю вас, полисмен, вы из тех, кто симпатизирует радикалам?

— Думаю, мой сын уже ответил на этот вопрос, — заметил Томас Коглин.

Джон Гувер покачал головой:

— Я этого не слышал, сэр.

Дэнни опустил на него взгляд. Кожа у этого типа была как плохо пропеченный хлеб, а зрачки — такие крошечные и темные, что казалось, изначально они предназначались не для человека, а совсем для другого существа.

— Я спрашиваю вас об этом, ибо сейчас мы закрываем дверь конюшни. После того как ее покинули лошади, смею вас уверить, но до того, как конюшня сгорит дотла. Что показала война? Что враг — не только в Германии. Враг приплыл на кораблях, воспользовался расхлябанной иммиграционной политикой, обустроился тут со всеми удобствами. Он читает проповеди шахтерам и фабричным, он притворяется другом трудящихся, заступником обездоленных. Но кто он такой на самом деле? На самом деле он обольститель, иноземная зараза, человек, нацеленный на разрушение нашей демократии. И его нужно уничтожить. — Гувер вытер шею платком; воротничок его потемнел от пота. — Поэтому я в третий раз задаю вам вопрос: вы — сторонник радикалов? А следовательно, сэр, вы — враг Дяди Сэма?

— Он что, серьезно? — произнес Дэнни.

— О да, — ответил Финч.

Дэнни проговорил:

— Вас зовут Джон, верно?

Толстяк небрежно кивнул.

— Вы воевали?

Гувер покачал своей большой головой:

— Не имел чести.

— Чести, — повторил Дэнни. — Ну, я тоже не имел этой чести, но только потому, что меня сочли незаменимым тружеником тыла. А у вас какое оправдание?

Гувер покраснел и убрал платок в карман.

— Существует много способов служить родной стране, мистер Коглин.

— Да, их много, — согласился Дэнни. — Я получил дырку в шее, когда нес свою службу. Так что если вы, Джон, еще раз усомнитесь в моем патриотизме, я попрошу отца подвинуться и выкину вас к чертям собачьим вот из этого окна.

Отец Дэнни приложил руку к сердцу и отступил от стекла.

Но Гувер глядел на Дэнни ясным взором, в котором читалась непотревоженная совесть. Стойкость мальчишки, играющего в войну. Мальчишки, который стал старше, но так и не повзрослел.

Финч кашлянул:

— Сейчас, господа, у нас на повестке дня бомбы. Может быть, вернемся к ним?

— Как вы узнали о моих отношениях с Тессой? — поинтересовался Дэнни. — Следили за мной?

Финч покачал головой:

— За ней. В последний раз ее и Федерико, ее мужа, видели в Орегоне десять месяцев назад. Они избили железнодорожного носильщика, который попытался заглянуть Тессе в чемодан. Соскочили с поезда на полном ходу. Но штука в том, что чемодан им пришлось оставить. Портлендская полиция встретила поезд. В чемодане нашли детонаторы, динамит, пару пистолетов. Полный набор анархиста. А бедняга носильщик умер от травм.

— Вы мне так и не ответили, — проговорил Дэнни.

— Примерно месяц назад мы набрели на их след здесь. В конце концов, тут же вотчина Галлеани. Мы узнали, что наша голубушка беременна. А потом разыгралась эта канитель с гриппом, нам волей-неволей пришлось поумерить активность. Вчера вечером один наш источник в анархистском подполье выдал адресок Тессы. Но ее, видимо, успели предупредить, потому что она улизнула еще до того, как мы сюда добрались. А с вами все было просто. Мы опросили жильцов здания, не вела ли себя Тесса в последнее время как-то подозрительно. Все до единого отвечали: «Ничего такого. Разве что спит с фараоном, который живет на пятом, но почему бы и нет?»

— Тесса — бомбистка? — Дэнни покачал головой. — В жизни не поверю.

— Нет? — произнес Финч. — Там, у нее в комнате, час назад Джон обнаружил в трещинах пола металлические опилки, а еще следы ожогов, которые могла вызвать только кислота. Хотите посмотреть? Они делают бомбы, полисмен Коглин. Точнее, уже сделали.

Дэнни подошел к окну и растворил его. Вдохнул холодный воздух, посмотрел вдаль, на портовые огни. Луиджи Галлеани — отец американского анархизма, открыто признающийся в том, что посвятил себя свержению федеральной власти. Назовите любой серьезный террористический акт за последние пять лет, и окажется, что он его организатор.

— Что касается вашей подружки, — проговорил Финч, — то ее действительно зовут Тесса, но это, судя по всему, единственная правда, которую вы о ней знаете. — Финч подошел к окну и встал рядом с Дэнни и его отцом. Извлек из кармана сложенный носовой платок, развернул. — Видите?

Дэнни вгляделся: белый порошок.

— Это гремучая ртуть. Выглядит как обычная соль, да? Но насыпьте ее на камень, ударьте по камню молотком, и от взрыва разлетится все — и молоток, и камень. И рука, скорее всего, тоже. Девица ваша родилась в Неаполе, звали ее тогда Тесса Вальпаро. Росла в трущобах, родители умерли от холеры, в двенадцать лет начала трудиться в публичном доме. В тринадцать убила клиента. Вскоре после этого сошлась с Федерико, и они приехали сюда.

— Где, — подхватил Гувер, — быстро свели знакомство с Галлеани. Они помогали ему планировать взрывы в Нью-Йорке и Чикаго, строили из себя радетелей всех бедных беззащитных рабочих, от Кейп-Кода до Сиэтла. Кроме того, трудились в позорной пропагандистской газетенке «Cronaca Sovversiva» .[44] Вам она знакома?

— Нельзя работать в Норт-Энде и ее не видеть, — ответил Дэнни. — Господи, да в нее даже рыбу заворачивают.

— И тем не менее она запрещена, — отметил Гувер.

— Ну, запрещено распространять ее по почте, — уточнил Финч. — Собственно, это была моя инициатива. Я устраивал рейды по их редакциям. Два раза арестовывал самого Галлеани. Ручаюсь вам, я его депортирую из страны еще до конца года.

— Почему же вы его до сих пор не выслали?

— Закон пока, скажем так, дает поблажки подрывным элементам, — объяснил Гувер. — Пока.

Дэнни фыркнул:

— Юджин Дебс сидит в тюрьме за одну вшивую речь .[45]

— Он пропагандировал насилие, — провозгласил Гувер неестественно громко.

Дэнни выпучил глаза на этого толстенького петушка:

— Я хочу сказать, что, если вы смогли засадить бывшего кандидата в президенты за одну-единственную речь, почему же вам не удается выслать самого опасного анархиста в стране?

Финч вздохнул:

— У него дети — американцы, жена — американка. Ему сочувствуют. Из-за этого на последних выборах он и получил такую поддержку. Но он уедет. Поверьте мне. В следующий раз он, черт побери, уберется.

— Они все уберутся, эти неумытые, — подтвердил Гувер. — Все до единого.

Дэнни обернулся к отцу:

— Скажи что-нибудь.

— Что сказать? — негромко спросил отец.

— Что ты тут делаешь.

— Я тебе говорил, эти господа сообщили мне, что мой собственный сын путается с бомбисткой, Эйден.

— Дэнни, — поправил он.

Отец вынул из кармана пачку резинки «блек джек» и предложил присутствующим. Джек Гувер взял одну, но Дэнни и Финч отказались. Отец с Гувером сунули жвачку в рот.

Коглин-старший вздохнул:

— Видишь ли, Дэнни, если газеты пронюхают, что мой сын пользуется, скажем так, благосклонностью опасной радикалки, в то время как ее муж мастерит бомбы прямо у него под носом, что они подумают о моем управлении?

Дэнни повернулся в Финчу:

— Так найдите их и вышлите. У вас ведь такой план?

— На все сто, — подтвердил Финч. — Но пока я их не нашел и пока они не уехали, они собираются немного пошуметь. Теперь мы знаем: кое-что они замышляют устроить в мае. Как я понимаю, отец уже ввел вас в курс дела. Мы не знаем, где или по кому они намерены ударить. Эти радикалы непредсказуемы. Их цель — судьи и политики, но сложнее всего нам защитить промышленные объекты. Какую отрасль они выберут? Уголь, железо, свинец, сахар, сталь, резину, текстиль? Куда они ударят — по фабрике? По спиртовому заводу? По нефтяной вышке? Мы не знаем. Мы знаем только, что они собираются нанести удар прямо здесь, в вашем городе.

— Когда?

— Может быть, завтра. Может быть, через три месяца. — Финч пожал плечами. — Или подождут до мая. Неизвестно.

— Но будьте уверены, — добавил Гувер, — они громко заявят о себе.

Финч достал из пиджака листок и протянул Дэнни:

— Нашли у нее в шкафу. Думаю, это черновик.

Дэнни развернул страничку. Записка состояла из букв, которые вырезали из газеты и наклеили на бумагу:

ДЕЙСТВУЙТЕ!

ВЫСЫЛАЙТЕ НАС! МЫ ВЗОРВЕМ ВАС.

Дэнни отдал записку.

— Это заявление для прессы, — объяснил Финч. — Наверняка. Они его просто еще не разослали. Но как только оно попадет на улицы, не сомневайтесь — разразится буря.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросил Дэнни.

— Хотим понять, заинтересованы ли вы в том, чтобы их остановить.

— Мой сын — человек гордый, — заявил Томас Коглин. — Он не потерпит, чтобы его репутация пострадала.

Дэнни проигнорировал его замечание:

— Всякий, кто в своем уме, захочет их остановить.

— Но вы не «всякий», — напомнил Гувер. — Ведь Галлеани уже однажды пытался взорвать вас.

— Что? — переспросил Дэнни.

— А кто, по-вашему, устроил взрыв на Салютейшн-стрит? Думаете, выбор случаен? А кто, по-вашему, стоял за подрывом десяти копов в Чикаго в прошлом году? Не кто иной, как Галлеани и его подручные. Они пытались убить Рокфеллера. Пытались расправиться с некоторыми судьями. Устраивали взрывы на праздничных шествиях и парадах. Черт побери, да они взорвали бомбу в соборе Святого Патрика .[46] Галлеани вместе со своими галлеанистами. А на рубеже веков сторонники точно такой же идеологии убили президента Маккинли, президента Франции, премьер-министра Испании, австрийскую императрицу и короля Италии. Все это — за шесть лет. Может, иногда они подрывают себя, но в них, уверяю вас, нет ничего смешного. Они — убийцы. И они делали бомбы прямо здесь, у вас под носом, пока вы вставляли одной из них. Точнее, извините, пока она вам подставляла. Скажите, насколько близко дело должно затронуть лично вас, полисмен Коглин, прежде чем вы наконец очнетесь?

Дэнни подумал о Тессе в постели, о том, как расширялись у нее глаза, когда он толчками входил в нее, как ее ногти царапали ему кожу, как ее рот растягивался в улыбке.

— Вы видели их вблизи, — напомнил Финч. — Если увидите опять, у вас будет преимущество в одну-две секунды перед теми, кто работает по расплывчатым фотоснимкам.

— Я не смогу найти их здесь, — возразил Дэнни. — Я американец.

— Мы в Америке, — заметил Гувер.

Дэнни покачал головой:

— Тут — Италия.

— А если мы сумеем вывести вас ближе к цели?

— Как?

Финч передал Дэнни фотографию — скверного качества, словно ее много раз переснимали. Человеку на ней было с виду лет тридцать. Узкий аристократический нос, глаза-щелочки, чисто выбрит, волосы светлые, кожа бледная, хотя об этом Дэнни мог скорее догадываться.

— Не похож на большевика.

— Между тем это именно так, — подчеркнул Финч.

Дэнни вернул ему фото:

— Кто это?

— Его имя — Натан Бишоп. Тот еще фрукт. Британский врач. Допустим, кому-нибудь из террористов случайно оторвет взрывом кисть руки. Или кого-то ранят во время акции, но он сумеет улизнуть. В больницу обращаться нельзя. Тогда и идут к нашему другу. Натан Бишоп — штатный лекарь массачусетского радикального фронта. Натан — связующее звено. Он знает всех игроков.

— И он, скажем так, склонен к обильным возлияниям, — прибавил Гувер.

— Так подошлите к нему кого-нибудь из ваших людей, пусть с ним подружится.

Финч покачал головой:

— Не пойдет.

— Почему?

— Честно говоря, нам не хватает на это финансирования. — Финч казался даже смущенным. — Поэтому мы пришли к вашему отцу, и он нам рассказал, что вы уже начали подготовительную работу с радикалами. А мы хотим, чтобы вы занялись всем движением. Чтобы сообщали нам номера машин, передавали списки участников. И все время следите, не покажется ли на горизонте Бишоп. Рано или поздно ваши пути пересекутся. Как только вы к нему подберетесь, вы подберетесь и к остальным сукиным сынам. Вы слышали об Обществе латышских рабочих Роксбери?

Дэнни кивнул:

— Здесь у нас их называют просто «латышами».

Финч склонил голову набок, словно для него это была новость.

— По каким-то дурацким сентиментальным причинам у Бишопа это любимая группировка, — поведал агент. — Он дружит с типом, который ею заправляет, с официантиком по имени Луис Фраина, а у того — документально подтвержденные связи с Россией. До нас доходят слухи, что Фраина, возможно, главный организатор всей этой истории.

— Какой истории? — спросил Дэнни. — Меня держали в режиме «сообщаем только то, что вам нужно знать».

Финч посмотрел на Коглина-старшего. Тот развел руками и пожал плечами.

— Возможно, на весну у них запланировано кое-что крупное.

— Что именно?

— Общенациональное первомайское восстание.

Дэнни рассмеялся. Остальные — нет.

— Вы серьезно?

Отец кивнул:

— За серией взрывов последует вооруженное восстание, оно будет скоординировано между всеми радикальными ячейками во всех главных городах страны.

— И что дальше? Вашингтон они вряд ли возьмут.

— Царь Николай то же самое говорил о Петербурге, — заметил Финч.

Дэнни снял шинель, стащил голубой китель и остался в майке; расстегнул ремень с кобурой и повесил на дверцу шкафа. Налил себе рюмку, но больше никому не предложил.

— Получается, этот тип, Бишоп, контактирует с «латышами»?

Кивок Финча:

— Иногда. У «латышей» нет явных связей с галлеанистами, но все они радикалы, так что у Бишопа имеются контакты и с теми и с другими.

— С одной стороны большевики, — проговорил Дэнни, — с другой — анархисты.

— А соединяет их Натан Бишоп.

— Значит, я внедряюсь к «латышам» и выясняю, готовят ли они бомбы к Первому мая и… и связаны ли они как-то с Галлеани?

— Если и не с ним, то с его последователями, скажем так, — добавил Гувер.

— А если не готовят и не связаны? — спросил Дэнни.

— Тогда добудьте список их адресатов, — произнес Финч.

Дэнни налил себе еще.

— Что?

— Список адресатов. Это ключ к тому, чтобы разрушить любую подрывную группу. Когда я в прошлом году накрыл «Хронику», они как раз допечатывали свежий номер. И я заполучил имена всех, кому они этот номер рассылали. Все имена до единого. На основании этого списка Министерству юстиции удалось выслать шестьдесят из них.

— Ага. Я слышал, Минюст однажды выслал парня за то, что назвал Вильсона недоноском.

— Мы пытались его депортировать, — поправил Гувер. — К сожалению, судья посчитал, что тюремный срок правильнее.

Даже отец Дэнни не поверил этому:

— За то, что он назвал кого-то недоноском?

— За то, что он назвал недоноском президента Соединенных Штатов, — уточнил Финч.

— А если я встречу Тессу или Федерико? — На Дэнни вдруг повеяло ее запахом.

— Выстрелите им в лицо, — произнес Финч. — Потом скажете: «Стой».

— Что-то я не улавливаю связь, — заметил Дэнни.

— Улавливаешь, улавливаешь, — возразил отец.

— Большевики — болтуны. Галлеанисты — террористы. Это вещи разные.

— Но вполне сочетаемые, — вставил Гувер.

— Пусть так, они…

— Секунду. — Финч заговорил резко, глаза у него стали прозрачные. — Вы говорите «большевики», «коммунисты» так, словно здесь есть оттенки, которые мы, все остальные, не в состоянии уловить. Поймите, они не отличаются друг от друга, все они просто вшивые террористы. Все до единого. Наша страна катится к открытой борьбе, полисмен. Мы считаем, что эта борьба вспыхнет в Первомай. Тогда здесь шагу нельзя будет ступить, чтобы не наткнуться на террориста с бомбой или винтовкой. Страну разорвет в клочья. Только представьте: трупы невинных американцев усеивают наши улицы. Тысячи детей, матерей, рабочих. И почему? Потому что эти сволочи ненавидят нашу жизнь. Потому что она лучше, чем у них. Потому что мы лучше, чем они. Мы богаче, мы свободнее, нам принадлежит множество лучших земель в мире, который в основном состоит из пустынь и океанской воды, непригодной для питья. Но мы не прячем наших богатств, не сидим на них, мы щедро ими делимся. И как же благодарят они нас за то, что мы гостеприимно встречаем их здесь, на наших берегах? Они пытаются нас убить. Пытаются сокрушить наше правительство, как они это сделали с гнилыми Романовыми. Но мы-то не гнилые Романовы. Мы — единственная преуспевающая демократия в мире. И мы не собираемся просить за это прощения.

Дэнни чуть-чуть подождал и зааплодировал.

Гувер, казалось, снова изготовился его куснуть, но Финч лишь отвесил поклон.

Дэнни опять увидел перед глазами Салютейшн-стрит, вспомнил, как из стены брызжет белый дождь штукатурки, как из-под ног уходит пол. Он никогда об этом ни с кем не говорил, даже с Норой. Как описать словами эту беспомощность? Никак не опишешь. Проваливаясь с первого этажа в подвал, он чувствовал, как его охватывает твердая уверенность, что он больше никогда не будет есть, не пройдет по улице, не ощутит подушку под щекой.

«Я в твоей власти», — подумал тогда Дэнни. К кому он обращался? К Богу, к случаю, к своей беспомощности?

— Сделаю, — произнес он.

— Патриотизм или гордость? — Финч поднял бровь.

— Одно из двух, — ответил Дэнни.

После того как Финч и Гувер отбыли, Дэнни с отцом уселись за столик и принялись потягивать ржаной виски.

— С каких это пор ты разрешаешь федералам лезть в дела БУП?

— С тех пор как страну изменила война. — Отец улыбнулся и приложился к бутылке. — Видишь ли, если бы мы оказались на проигравшей стороне, мы еще могли бы остаться такими же, как раньше. Но вышло иначе. Закон Волстеда, — он поднял бутылку и вздохнул, — еще больше все переменит. Будущее — за федеральным, не за местным.

— Твое будущее?

— Мое? — Отец хмыкнул. — Я человек старой закалки, из еще более старых времен. Нет, я не о своем.

— О будущем Кона?

Отец кивнул:

— И о твоем. Если только ты не будешь спать с каждой встречной. — Он закрыл бутылку и двинул ее в сторону Дэнни. — За сколько дней ты отрастишь бороду, как у красных?

Дэнни показал на густую щетину, уже покрывшую его щеки:

— Угадай.

Отец поднялся из-за стола:

— Хорошенько вычисти форму и убери в шкаф. Она тебе долго не понадобится.

— Ты хочешь сказать, я теперь детектив?

— А ты как думаешь?

— Скажи сам, па.

Отец кивнул:

— Справишься — получишь свой золотой значок.

— Идет.

— Я слышал, ты вчера вечером был на собрании БК. После того как сказал мне, что не собираешься доносить на своих.

Дэнни кивнул.

— Значит, теперь ты член профсоюза?

Дэнни покачал головой:

— Мне просто нравится их кофе.

Отец смерил его долгим взглядом, держа ладонь на ручке двери.

— Думаю, ты захочешь скинуть все это тряпье с кровати и хорошенько выстирать все простынки.

Он решительно кивнул Дэнни и вышел.

Дэнни открыл бутылку и сделал глоток под отцовские шаги, затихавшие на лестнице. Посмотрел на неубранную постель и отхлебнул еще.

Глава одиннадцатая

На машине Джесси Лютер доехал только до середины штата Миссури, потому как, едва он проехал Вейнсвилл, лопнула шина. Он держался проселочных дорог, стараясь как можно больше проехать ночью, только вот ближе к рассвету шина накрылась. Ясное дело, запасной не было, так что Лютеру, хочешь не хочешь, дальше пришлось двигаться на лопнувшей. Он полз по самой обочине не быстрее вола с плугом, а когда взошло солнце, углядел бензоколонку и подтащился к ней.

Двое белых мужчин вышли из гаража; один вытирал руки тряпкой, другой тянул из бутылки сассафрас .[47] Он-то и сказал: мол, тачка что надо. И спросил у Лютера, как он ею разжился.

Белые встали по обе стороны от капота, и тот, что с тряпкой, вытер этой тряпкой лоб и сплюнул на землю табачную жвачку.

— Скопил, — ответил Лютер.

— Скопил? — переспросил тот, что с бутылкой. Он был поджарый, долговязый, в кожанке. Волосы густющие, рыжие, но на темечке плешь размером с кулак. — Что у тебя за работа? — Голос у него был приятный.

— Тружусь на военном заводе, на армию, — сообщил Лютер.

— Угу. — Тот обошел вокруг машины, хорошенько ее оглядел, время от времени опускаясь на корточки, чтоб посмотреть, нет ли где вмятин, которые потом выровняли кувалдой да закрасили. — Ты ведь когда-то был на войне, а, Бернард?

Этот самый Бернард снова сплюнул, вытер рот, пробежал коротенькими пальцами по капоту, отыскивая замок.

— Да, был, — произнес Бернард. — На Гаити. — Он в первый раз глянул на Лютера. — Нас забросили в один городок, велели убивать всех туземцев, которые на нас косо взглянут.

— И как, много их было, с косым-то взглядом? — поинтересовался рыжий.

Бернард открыл капот:

— После того, как мы начали стрелять, — ни одного.

— Как тебя зовут? — спросил другой у Лютера.

— Я просто хочу покрышку залатать, всех делов.

— Длинное имечко. Как тебе кажется, Бернард?

Бернард высунул голову из-за откинутого капота.

— Язык сломаешь, — подтвердил он.

— Меня зовут Калли, — сообщил другой и протянул руку.

Лютер ответил на пожатие и тоже представился:

— Джесси.

— Рад познакомиться, Джесси. — Калли обошел машину сзади и поддернул штаны, чтобы присесть у колеса. — Ну да, вот она, Джесси. Хочешь посмотреть?

Лютер прошел вдоль машины и проследил за пальцем Калли; палец указывал на прореху шириной в пятицентовую монетку, у самого обода.

— Видно, просто наехал на острый камешек.

— Починить сможете?

— Да починим. Сколько ты на ней катил, после того как она спустила?

— Пару миль, — ответил Лютер. — Но медленно-медленно.

Калли присмотрелся к колесу и кивнул:

— Похоже, обод не повредило. Ты издалека едешь, Джесси?

Все время Лютер твердил себе, что надо состряпать какую-то историю, но как только он пытался это сделать, ему начинали вспоминаться тягостные сцены: Джесси, лежащий на полу в своей крови; Декан, пытающийся дотянуться до его, Лютера, руки; Артур Смолли, зазывающий их к себе в дом; Лайла, которая глядит на него в гостиной, глядит, а сердце ее для него закрыто.

Он ответил:

— Из Колумбуса, который в Огайо, — потому что не мог же он сказать «из Талсы».

— Но ты приехал с запада, — напомнил Калли.

Лютер почувствовал, как холодный ветер покусывает его за краешки ушей, и он сунул руку в машину и взял с переднего сиденья пальто.

— Ездил навестить друга в Вейнсвилл, — сообщил он. — А теперь обратно.

— В такую холодину прокатился от Колумбуса до Вейнсвилла, — сказал Калли, а Бернард с грохотом захлопнул капот.

— Случается, — произнес Бернард, приближаясь к ним. — Недурное у тебя пальтецо.

Пальто тоже принадлежало Джесси, отличная вещь из шевиота, тонкой шерсти, с поднимающимся воротником. Джесси, который вообще любил приодеться, особенно гордился этим своим нарядом.

— Спасибо, — поблагодарил Лютер.

— Может, чересчур просторное, — заметил Бернард.

— Что-что?

— Немного великовато для тебя, только и всего, — объяснил Калли, услужливо улыбаясь и распрямляясь во весь рост. — Что скажешь, Берн? Можем мы залатать ему покрышку?

— Почему же нет?

— В каком состоянии мотор?

— Он заботится о своем авто, — заявил Бернард. — Все, что под капотом, в полном ажуре. Просто класс.

Калли кивнул:

— Тогда, Джесси, мы только рады будем тебе помочь. Оглянуться не успеешь, как все наладим. — Он снова прошелся вокруг машины. — Но в нашем округе потешные законы. В одном сказано, что я не имею права заниматься машиной цветного, пока не сверю номер машины с номером, который стоит у него в правах. У тебя есть права?

И улыбнулся — сама любезность.

— Я их куда-то задевал.

Калли глянул на Бернарда, на пустую дорогу, снова на Лютера:

— Вот незадача.

— У меня просто колесо спустило.

— Конечно, Джесси, я все понимаю. Черт побери, да если бы это зависело от меня, мы бы твою тачку вмиг привели в порядок и ты бы уже давно катил себе по дороге. Конечно, мы бы все сделали. Если бы от меня зависело, то, клянусь тебе, в здешнем округе было бы куда меньше всяких законов. Но у них свои правила, и не мне им указывать. Знаешь что, день сегодня не такой уж горячий, клиентов мало. Может, пускай Бернард займется машиной, а я пока тебя отвезу в наш окружной суд, и ты просто заполнишь заявление, и тогда Этель тебе, глядишь, мигом выпишет новые права?

Бернард провел своей тряпкой по капоту:

— Машина когда-нибудь попадала в аварию?

— Нет, сэр, — ответил Лютер.

— Он в первый раз сказал «сэр», — произнес Бернард. — Ты заметил?

— Не обратил внимания, — отозвался Калли. Развел руками, повернувшись к Лютеру. — Все путем, Джесси. Мы просто привыкли, что наши миссурийские цветные проявляют немного больше уважения к белым. Но для меня опять же никакой разницы. Просто так сложилось.

— Да, сэр.

— Второй раз! — считал Бернард.

— Может, захватишь свои вещи и мы съездим? — предложил Калли.

Лютер стащил чемодан с заднего сиденья, и через минуту они уже сидели в пикапе Калли. Минут десять молчали, а потом Калли сказал:

— Знаешь, я ведь был на войне. А ты?

Лютер покачал головой.

— Вот ведь пакость, Джесси, теперь я и не пойму толком, за что мы воевали. Вроде бы в четырнадцатом один сербский парень пристрелил австрийского парня? И потом вдруг, минуты не прошло, Германия угрожает Бельгии, и Франция говорит: вы не смеете угрожать Бельгии, а потом Россия говорит, что вы, мол, не смеете угрожать Франции, и глядь — все уже палят друг в друга. Ну вот, ты говоришь, что работал на оружейном заводе, и мне вот интересно, они вам объясняли, в чем суть всей заварухи?

Лютер ответил:

— Нет. По-моему, для них главное было — вооружение.

— Черт, — Калли добродушно рассмеялся, — а может, и для всех нас тоже так было. Может, оно и в самом деле так.

Он снова рассмеялся, слегка стукнул Лютера кулаком по ляжке, и Лютер улыбнулся в знак согласия, потому как ежели весь мир вляпался в эту дурость, то что-то в этом, понятное дело, есть.

— Да, сэр, — откликнулся он.

— Я много чего читал, — заявил Калли. — Слышал, в Версале они собирались заставить Германию отдать пятнадцать процентов своего угля и процентов пятьдесят стали. Пятьдесят процентов. И как этой стране вставать теперь на ноги? Ты задумывался об этом, Джесси?

— Сейчас задумался, — откликнулся он, и Калли хихикнул.

— И еще решили, что она должна уступить процентов пятнадцать своей территории. И все это — за то, что помогала другу. Только за это. Но вот в чем штука: кто из нас выбирает себе друзей?

Лютер вспомнил о Джесси, недоумевая, о ком толкует Калли, глядевший в окно взглядом то ли задумчивым, то ли печальным.

— Никто, — ответил Лютер.

— То-то и оно. Их не выбирают. Вы друг друга находите. А всякий мужчина, который не поможет другу, не имеет права зваться мужчиной, так мне кажется. Понятно, тебе придется поплатиться, если ты поддержишь какую-нибудь скверную игру, которую затеял твой друг, но разве ты должен зарывать голову в песок? Вряд ли. Но мир, похоже, считает по-другому.

Он откинулся на сиденье, рука лениво лежала на руле, и Лютер подумал, уж не ждут ли от него каких-то слов в ответ.

— Когда я был на войне, — снова заговорил Калли, — над полем боя как-то раз полетел аэроплан и стал сбрасывать гранаты. Фью! Всё пытаюсь забыть это зрелище. Гранаты попадают в окопы, все выскакивают наружу, а тут немчура принимается палить из своих окопов, и уж это просто ад кромешный, Джесси, вот что я тебе скажу. Что бы ты стал делать?

— Сэр?..

Пальцы Калли лежали на руле, едва его касаясь. Он глянул на Лютера.

— Ты бы остался в окопе, где на тебя сыплются гранаты, или выпрыгнул на поле, где по тебе стреляют?

— Не могу представить, сэр.

— То-то и оно. А уж как парни кричат, когда помирают. Просто жуть. — Калли передернулся и одновременно зевнул. — Иногда жизнь дает тебе выбирать только между трудным и очень трудным. В такие времена нельзя себе позволить терять время на всякие раздумья. Надо действовать, действовать.

Калли снова зевнул, замолчал, и так они катили еще миль десять, а вокруг, под суровым белым небом, расстилались равнины, мерзлые и застывшие, похожие на металл, надраенный железной мочалкой. Седые завитки инея лежали по обочинам, взлетали перед радиатором. Когда они добрались до железнодорожного переезда, Калли остановил пикап между путями, повернулся и глянул на Лютера. От него пахло табаком, хотя курящим Лютер его не видел. В уголках глаз розовели лопнувшие сосудики.

— Тут вешают цветных, Джесси, и за куда меньшие прегрешения, чем угон машины.

— Я ее не угонял, — возразил Лютер и тут же подумал о пистолете в чемодане.

— Да их вешают только за то, что они ее водят. Ты не где-нибудь, а в Миссури, дружок. — Голос у него был тихий и задушевный. Он поерзал на сиденье и положил руку на спинку. — В законе много чего есть, Джесси. Что-то в нем мне совсем не нравится. А что-то, может, и нравится. Но даже если что-то не по мне, это не мое дело. Мне с этим жить. Понимаешь?

Лютер не ответил.

— Видишь вон ту башню?

Лютер проследил за движением головы Калли, увидел водокачку возле путей, ярдах в двухстах.

— Да.

— Опять забыл прибавить «сэр». — Калли чуть поднял брови. — Славно. В общем, парень, минуты через три по этим путям пойдет товарняк. Остановится, пару минут будет набирать воду, а потом двинет в Ист-Сент-Луис. Советую тебе на него сесть.

Лютер ощутил внутри такой же холод, как когда уткнул пистолет под самый подбородок Декану Бросциусу. Он готов был умереть прямо в пикапе у Калли, если только удастся прихватить этого типа с собой.

— Это моя машина, — заявил Лютер. — Она мне принадлежит.

Калли усмехнулся:

— В Миссури она тебе не принадлежит. Может, в Колумбусе или еще какой дыре, откуда ты якобы прикатил. Но не в Миссури, парень. Знаешь, за что взялся Бернард, когда мы с тобой умчали с бензоколонки?

Чемодан лежал у Лютера на коленях, и он стал нащупывать замки.

— Поднял шум, стал скликать народ, рассказывать о цветном, которого мы повстречали. О парне за рулем машины, которую он не может себе позволить. И в отличном пальто, которое ему как-то великовато. Старина Бернард, он в свое время порешил немало черномазых, и он не намерен останавливаться, и сейчас, вот прямо сейчас, он затевает развеселую вечеринку. Не такую, какая пришлась бы тебе по нраву, Джесси. Ну а я не Бернард. Мне с тобой драться незачем, и я никогда не видел, как линчуют, да и не собираюсь видеть. Это пачкает сердце, так я думаю.

— Машина моя, — повторил Лютер. — Моя.

Калли продолжал говорить, будто не слыша Лютера:

— А значит, можешь воспользоваться моей добротой или торчать здесь, как последний кретин. Но вот чего ты…

— Она мне…

— …не можешь сделать, Джесси, — голос Калли вдруг загремел на всю машину, — так это оставаться у меня в пикапе еще хотя бы секунду.

Лютер поглядел ему в глаза. Пустые, немигающие.

— Так что вылезай-ка, парень.

Лютер улыбнулся:

— Вы просто хороший человек, который крадет машины, правда, мистер Калли, сэр?

Калли улыбнулся в ответ:

— Сегодня второго поезда уже не будет, Джесси. Попробуй залезть в третий вагон от хвоста. Ясно?

Он протянул руку и открыл Лютеру дверцу.

— Семья у вас есть? — спросил Лютер. — Дети?

Калли откинул голову на спинку сиденья и усмехнулся:

— Еще чего. Ладно, не испытывай мое терпение, парень. — Он помахал рукой. — Вылезай из моего пикапа, живо.

Лютер какое-то время посидел на месте. Калли отвернулся и уставился на ветровое стекло. Где-то над ними каркала ворона. Лютер взялся за ручку двери.

Он спрыгнул на гравий, и взгляд его упал на полосу темных деревьев, по-зимнему истонченных, пропускающих бледный утренний свет. Калли снова протянул руку, захлопнул дверцу, и Лютер смотрел, как он разворачивается, хрустя гравием. Калли помахал ему в окошко и укатил туда, откуда приехал.

Поезд пересекал реку Миссисипи, проезжал Ист-Сент-Луис и шел дальше в Иллинойс. Выходит, Лютеру впервые за долгое время улыбнулась-таки удача: он как раз и направлялся в Ист-Сент-Луис. Там жил Холлис, брат отца, и Лютер, выезжая из Талсы, надеялся продать там машину и, может, сколько-нибудь отсидеться.

Отец Лютера ушел из семьи и двинул в Ист-Сент-Луис, когда Лютеру было два года. Он сбежал с женщиной по имени Вельма Стэндиш, и они обосновались там, в этом самом Ист-Сент-Луисе. Со временем он обзавелся лавкой, где торговал часами и там же их и чинил.

Всего братьев Лоуренс было трое: старший — Корнелиус, средний — Холлис, а младший — Тимон. Дядюшка Корнелиус частенько говаривал Лютеру, что тот мало потерял, живя без отца, потому как Тимон сызмальства был беспечный и нерадивый, питал слабость к женщинам и горячительному, бросил прекрасную женщину, Лютерову мать, ради какой-то дешевой потаскушки. Дядюшка Корнелиус, сколько Лютер его помнил, изнывал по Лютеровой матери, но любовь его была чистая и терпеливая, и та невольно принимала ее как должное, а с годами и вовсе перестала замечать. Таков уж мой удел, говорил он Лютеру вскоре после того, как совсем ослеп: иметь сердце, которое если кому и нужно, то только разбитое, в то время как младший брат, человек без принципов, так и притягивает к себе любовь, она сама словно льется на него с неба.

Лютер рос, глядя на единственную фотографию отца, сделанную способом дагеротипии. Он столько раз трогал ее большим пальцем, что черты отца смазались и расплылись. Когда Лютер повзрослел, уже трудно было сказать, похож ли он на родителя. Лютер никогда никому не признавался, ни матери, ни сестре, ни даже Лайле, как сильно его в детстве обижало то, что папаша — Лютер это знал — совсем-совсем о нем не думает. Что человек лишь глянул на ту жизнь, которую сам же привел в этот мир, и решил: мне будет лучше без нее. Лютер много лет представлял себе, как однажды с ним повстречается — гордым юношей с большими задатками — и увидит на отцовском лице сожаление и раскаяние. Но этого так и не случилось. И не случится.

Шестнадцать месяцев назад отец погиб вместе с сотней других цветных в пылавшем Ист-Сент-Луисе. Лютер получил эту весть через Холлиса. Печатные буквы на листке желтой бумаги казались сведенными судорогой, измученными:

ТВОЕВО ПАПУ ЗАСТРИЛИЛИ БЕЛЫЕ.

ГРУСНО ТЕБЕ СООБЧАТЬ.

Лютер вышел из грузового депо и двинулся к центру города; небо начинало темнеть. При нем был конверт, на обратной стороне которого дядюшка Холлис когда-то нацарапал свой адрес, отправляя это послание, и теперь Лютер вытащил конверт из кармана пальто и держал в руке.

Чем глубже он погружался в районы цветных, тем меньше верил своим глазам. Улицы были пусты. Лютер знал, что это в основном из-за гриппа, да, кроме того, незачем расхаживать по улице, где все дома стоят обгорелые, или с обрушенными стенами, или вовсе от них остались только обломки и зола. Лютеру это зрелище напомнило рот старика, где половина зубов выпала, пара сломана, а те немногие, что остались, кривые и ни на что не годятся. Целые кварталы обратились в огромные кучи пепла, перегоняемого ветром с одной стороны улицы на другую, туда и обратно. Такую массу пепла даже смерчу не унести. Эти места спалили уже больше года назад, а кучи все высятся. На этих обезлюдевших улицах Лютер чувствовал себя последним человеком на Земле, он подумал, что, если б кайзеру удалось переправить сюда через океан свою армию, со всеми аэропланами, бомбами и винтовками, армия эта не могла бы натворить тут больших бед.

Все произошло из-за рабочих мест, Лютер это знал: белые рабочие парни убедили себя, что причина их бедности в том, что цветные отнимают у них работу, прямо-таки таскают еду со стола. И вот они явились — белые мужчины, и белые женщины, и белые дети. Начали с цветных мужчин, стреляли их, вешали, жгли, а кого-то даже загнали в реку и насмерть забили камнями, когда те пытались выплыть: эту работенку с камнями белые по большей части предоставляли своим детям. А белые женщины выволакивали цветных женщин из трамваев и пыряли кухонными ножами, а когда прибыла Национальная гвардия, она ничего не стала делать, стояла и смотрела, вот и всё.

— Папа твой, — рассказывал дядюшка Холлис после того, как Лютер появился у дверей его забегаловки и дядюшка отвел племянника в заднюю комнату и налил ему выпить, — папа твой пытался защитить свою лавчонку, хоть она ему ни гроша не приносила, так-то. Они ее запалили, кричали, чтоб он выходил, и, когда вокруг него загорелись все четыре стены, они с Вельмой выскочили наружу. Кто-то в него выстрелил, попал в ногу, ниже колена, и он лежал на улице. А Вельму отдали каким-то женщинам, и те стали бить ее скалками. Просто колотили ее, по голове, по лицу, по ляжкам, и она уползла в переулок и умерла, как собака помирает под крыльцом. Кто-то подошел к твоему отцу, он пытался подняться на колени, но не смог, все дергался и упрашивал их, и в конце концов пара белых просто встали над ним и стреляли, пока у них не вышли все патроны.

— Где его похоронили? — спросил Лютер.

Дядюшка Холлис покачал головой:

— Хоронить-то нечего было, сынок. Они подхватили его за голову и за ноги да и кинули в его же лавку, в самый огонь, так-то.

Лютер встал из-за стола и наклонился над маленькой раковиной; его начало рвать и рвало долго, он словно изрыгал из себя всю эту сажу, и огонь, и золу. В голове у него вихрем крутились вспыхивающие картинки: белые женщины крушат скалками черные головы, белые визжат от удовольствия и ярости, и тут же Декан поет в своей качалке на колесиках, и его отец пытается подняться на колени посреди улицы, а тетушка Марта и достопочтенный Лайонел Э. Гаррити, эсквайр, хлопают в ладоши и лучатся улыбками, и кто-то распевает «Славьте Христа! Славьте Христа!», и весь мир пылает, повсюду, куда ни поглядишь, и голубое небо заволакивает черным, и ярко-белое солнце исчезает за пеленой дыма.

Отблевавшись, Лютер прополоскал рот, и Холлис дал ему маленькое полотенце, и он промокнул им губы и вытер со лба пот.

— Плохи твои дела, парень.

— Нет, ничего, больше не тошнит.

Дядюшка Холлис еще раз медленно покачал головой, глядя на него, и налил ему еще:

— Я говорю, дела твои плохи. Тебя ищут, рыщут по всем нашим краям, по всему Среднему Западу, так-то. Ты поубивал кучу цветных в одном заведении в Талсе? Прикончил Декана Бросциуса? Ты что, совсем рехнулся?

— Откуда ты знаешь?

— Черт, да от этих слухов все гудит, парень.

— А что полиция?

Дядюшка Холлис покачал головой:

— Полиция думает, это кто-то другой. Кларенс, не помню фамилию.

— Болтун, — подсказал Лютер. — Кларенс Болтун.

— Точно. — Дядюшка посмотрел на него через стол, громко сопя своим приплюснутым носом. — Похоже, одного ты оставил живым. Кличка Дымарь?

Лютер кивнул.

— Он в больнице. Пока никто не знает, выкарабкается он или как, но он поведал, что это, мол, ты. И повсюду, от наших мест до Нью-Йорка, бандюги теперь охотятся за твоей дурной башкой, так-то.

— И почем она?

— Дымарь сказал — заплатит пять сотен за фото твоего трупа.

— А если Дымарь помрет?

Дядюшка Холлис пожал плечами:

— Уж кто бы ни прибрал к рукам Деканов бизнес, он позаботится, чтобы ты окочурился.

— Мне деваться-то некуда, — произнес Лютер.

— Двигай на Восток, парень. Тут тебе нельзя. И — черт побери — держись подальше от Гарлема, так-то. Слушай, а я ведь знаю одного парня в Бостоне, может, он тебя приютит.

— Бостон?

Лютер немного подумал, а потом смекнул, что думать об этом — пустая трата времени, потому как сейчас выбора у него никакого нету. Если во всей стране осталось одно-единственное вроде как безопасное место — Бостон… Так тому и быть, отправимся в Бостон.

— А ты? — спросил он. — Ты как, остаешься?

— Я? — переспросил дядюшка Холлис. — Я никого не убивал, так-то.

— Ну да, а здесь чего делать? Всё спалили. Я слыхал, цветные все уезжают. Ну, или стараются уехать.

— Куда это? Штука в том, Лютер, что наши уж как вцепятся в какую-нибудь надежду, так до самого конца жизни и не расцепляют зубы. Думаешь, где-то еще будет лучше, чем тут? Это будет просто другая клетка, мой мальчик. Иные клетки покрасивше прочих, но они все равно клетки, так-то. — Он вздохнул. — Хрен с ним. Слишком я старый, чтоб куда-то переезжать, да и потом, тут у меня самый что ни на есть дом, так-то.

Они посидели молча, прикончили питье.

Дядюшка Холлис отодвинул свое кресло и поднял руки над головой:

— Есть у меня комнатка наверху. Устроим тебя на ночь, а я пока кое с кем словечком перемолвлюсь. А утречком… — Он пожал плечами.

— В Бостон, — произнес Лютер.

Дядюшка Холлис кивнул:

— В Бостон. Все, чем могу.

В крытом товарном вагоне, поглубже зарывшись в солому, не снимая прекрасного Джессиного пальто, чтоб не мерзнуть, Лютер пообещал Господу искупить свои грехи. Больше никаких картишек. Никакого виски, никакого кокса. Больше не якшаться с игроками, с гангстерами, с теми, кто лишь подумывает о том, чтобы ширнуться героином. Никогда больше не поддаваться этому самому зову ночи. Он будет вести себя скромно, не станет привлекать к себе внимания, он заляжет на дно, он переждет. И если до него дойдут слухи, что он может возвратиться в Талсу, он вернется туда переменившимся человеком. Смиренным и раскаявшимся.

Лютер никогда себя не считал религиозным, но тут дело было скорее не в том, какие чувства он питал к Богу, а в его отношениях с религией. Бабка и мать — обе пытались вколотить в него баптизм, и он, как мог, старался им потрафить, чтобы они поверили, что и он верит, но все это не привлекало его. А в Талсе он еще дальше отдалился от Иисуса — видно, просто оттого, что тетя Марта, дядя Джеймс и все их друзья столько славили Его, что Лютер решил: ежели Христос и правда слышит все эти голоса, то Он наверняка предпочтет им тишину, а может, даже захочет вздремнуть.

Лютер повидал немало белых церквей, слыхал, как белые поют там гимны, возглашают «аминь» и потом собираются на крыльце со своим лимонадом и со своим показным благочестием, но он знал, что, если когда-нибудь подойдет к ступеням этих церквей голодающий или раненый, на его мольбу о помощи откликнутся очень просто — наставят на него дробовик.

Так что Лютер давно уже заключил с Господом такой договор: Ты иди Своим путем, а я буду идти своим. Но в вагоне товарняка что-то на него накатило, какая-то потребность придать своей жизни значение и смысл, пока он не исчез с лица земли, оставив на ней отпечаток не более глубокий, чем остается после навозного жука.

Он катил через Средний Запад, опять через свой Огайо и потом на северо-восток. Хотя его попутчики, вопреки всему, что ему доводилось слышать, были людьми вполне приличными и хотя железнодорожные копы ни разу ни к кому из них не прицепились, он все равно волей-неволей вспоминал, как совсем недавно ехал в Талсу вместе с Лайлой, и тоска в нем все росла, вытесняя из его души все прочие чувства. Он забивался в углы вагонов и редко отваживался с кем-нибудь заговорить.

В поезде Лютер был не единственным, кто от чего-то удирал. Здесь ехали те, кто убегал от повесток в суд, от полицейских, от долгов, от жен. Другим просто требовалась перемена. Но всем им нужна была работа. А газеты в последнее время пророчили новый спад в экономике. Мол, времена промышленного бума прошли. Военные производства закрываются, и на улицы вот-вот выкинут семь миллионов мужчин. А еще четыре миллиона вернутся из-за океана. Того и гляди, явятся одиннадцать миллионов мужиков, а рабочих мест нет.

Один из этих одиннадцати миллионов, громадный белый парень по кличке ББ, которому станком когда-то расплющило левую кисть в блин, разбудил Лютера в его последнее утро на этом поезде, резко распахнув дверь, так что ветер дунул Лютеру в лицо. Он разлепил глаза и увидел, что ББ стоит у раскрытого проема, а мимо него несутся всякие сельские пейзажи. Рассветало, и луна еще висела в небе, точно собственный призрак.

— Славная картинка, а? — ББ дернул головой, указывая на луну.

Лютер отделался кивком, после чего зевнул в кулак. Подергал ногами, стряхивая сон, и подошел к ББ. Небо чистое, голубое, строгое. Воздух холодный, с таким свежим запахом, что Лютеру захотелось положить его, этот воздух, на тарелку и съесть. Они проезжали мимо замерзших полей и голых деревьев. Казалось, мир спит. Под ясным небом такой голубизны, какой Лютер никогда еще не видел, все было до того прекрасно, что Лютеру захотелось показать это Лайле. Обхватить руками ее живот, уткнуться подбородком ей в плечо, спросить, видела ли она когда-нибудь что-то такое же голубое. За всю жизнь, Лайла? Хоть когда-то?

Он отступил от двери.

«Пусть все идет как идет, — подумал он. — Пускай идет как идет».

Он отыскал в небе блекнущую луну и стал смотреть на нее. Не сводил с нее глаз, пока она не растаяла совсем и пока студеный ветер не пробрался ему под пальто.

Бейб Рут и пролетарская революция

Глава двенадцатая

Бейб провел утро, раздавая конфеты и бейсбольные мячи в саут-эндской школе для детей-инвалидов. Один из мальчишек, загипсованный с головы до пят, попросил его расписаться на гипсе, и Бейб поставил ему автографы и на руках, и на ногах, а потом еще вывел свое имя поперек всего туловища паренька, от правого бока до левого плеча, и все ребята смеялись, и медсестры тоже, и даже некоторые сестры милосердия из монахинь. Парнишка в гипсе сообщил Руту, что зовут его Уилбур Конелли. Он работал на ткацкой фабрике в Дэдхеме, и какие-то химикаты пролились на пол в цеху, а в их испарения попали искры от механических ножниц, вот почему Уилбур загорелся. Бейб заверил парня, что скоро тот поправится. Вырастешь и в один прекрасный день сыграешь в бейсбол в Мировой серии. И все твои бывшие начальники полопаются от зависти, ясно? Уилбур Конелли уже засыпал и лишь выдавил из себя слабую улыбку, но остальные ребятишки засмеялись и стали совать Бейбу на подпись всякие другие вещи — фотографию, вырванную из спортивного раздела «Стэндард», пару маленьких костылей, пожелтевшую пижамную рубашку.

Когда он вышел оттуда вместе с Джонни Айго, своим агентом, тот предложил заскочить в сиротский приют Святого Винсента, всего в нескольких кварталах отсюда. Не помешает, заметил Джонни: прибавится откликов в прессе, и не исключено, что это даст Бейбу решающий аргумент в очередном раунде его деловых переговоров с Гарри Фрейзи.

Но Бейб чувствовал, что устал — от переговоров, от фотовспышек, от сирот. Он любил детей, особенно сирот, но, господи боже ты мой, эти сегодняшние ребятишки, все искалеченные, переломанные, обгоревшие, они словно что-то вынули у него из души. Те, что без пальцев, никогда их не отрастят, а те, что с ожогами на лице, никогда не увидят себя в зеркале необезображенными, а те, что в инвалидных колясках, никогда не встанут поутру и не зашагают как ни в чем не бывало. И все-таки когда-нибудь их выпустят в мир, чтобы они прокладывали себе дорогу сами, и сегодня утром Бейба это ошеломило, напрочь лишило бодрости.

Так что он отделался от Джонни, сказав, что ему, Бейбу, нужно купить подарок для Элен, потому что малышка снова на него сердится. И отчасти это правда, Элен и в самом деле большая злюка, только он, честно говоря, не собирается сейчас приобретать ей подарок — во всяком случае, в магазине. Вместо этого он направился в сторону отеля «Касл-сквер». Промозглый ноябрьский ветер ронял редкие ледяные капли дождя, но в длинной горностаевой шубе ему было не холодно, он шел наклонив голову, чтобы дождь не попадал в глаза, и наслаждался тишиной обезлюдевших улиц.

В отеле Бейб прошел через вестибюль и обнаружил, что бар тоже почти безлюден. Он уселся у дверей, скинул шубу и положил ее на табурет рядом. Бармен стоял у дальнего конца стойки, разговаривая с двумя посетителями, а больше в помещении никого не было. Рут закурил сигару, разглядывая темные потолочные балки из ореха, вдыхая запах кожи кресел и размышляя, куда, черт побери, катится страна, куда подевалось ее достоинство, если теперь сухой закон — можно сказать, дело решенное. Идиоты выиграли. Они почему-то называли себя прогрессистами, хотя Рут не видел особенного прогресса в том, чтобы отказывать человеку в праве выпить или чтобы позакрывать все заведения с отделкой из теплого дерева и мягкой кожи. Черт возьми, вкалываешь по восемьдесят часов в неделю, получаешь хрен с маслом, и, кажется, самое меньшее, о чем ты можешь попросить, так это кружечка пивка да рюмка ржаного. Не то чтобы Рут когда-нибудь в жизни работал восемьдесят часов в неделю, но принцип-то общий.

Бармен, толстый мужчина с мощными усами, закрученными так, что на них хоть шляпы вешай, подошел к нему:

— Что вам угодно?

Все еще чувствуя некоторое родство с рабочим людом, Рут заказал пару пива и двойную, и бармен выставил ему кружки, а затем налил изрядную порцию виски.

Рут отхлебнул пива:

— Я ищу человека по имени Доминик.

— Он перед вами, сэр.

Рут сказал:

— Как я понимаю, у вас есть мощный грузовик с лебедкой, вы занимаетесь перевозкой тяжелых грузов.

— Совершенно верно.

В другом конце бара один из посетителей застучал ребром монеты по стойке.

— Минуточку, — произнес бармен. — Людям не терпится промочить горло, сэр.

Он двинулся к ним, выслушал их, кивнул своей большой головой, подошел к кранам, затем к бутылкам. Рут чувствовал, что эти двое смотрят на него, и тоже стал на них смотреть.

Тот, что слева, был рослый, темноволосый и темноглазый, настолько шикарный (Бейбу первым делом почему-то пришло в голову именно это слово), что Бейб даже задумался, не видел ли его в кинохронике или на страницах газет. Даже издалека видно было, что в самых простых его жестах — как он подносит рюмку к губам, как стучит сигаретой о дерево — сквозит изящество, которое, как считал Рут, свойственно исключительно незаурядным личностям.

Рядом с ним расположился какой-то плюгавенький, угрюмый тип, каштановые космы падали ему на лоб, а он нетерпеливо откидывал их назад. Маленькие глазки, маленькие ручки.

Шикарный поднял рюмку:

— Я большой поклонник ваших спортивных талантов, мистер Рут.

Бейб в ответ поднял свою и кивнул. Плюгавый к ним не присоединился.

Шикарный похлопал своего спутника по спине и произнес:

— Выпей, Джин, выпей. — У него был звучный баритон знаменитого театрального актера, легко достигающий галерки.

Доминик поставил перед ними свежее питье, и они возобновили беседу. Бармен вернулся к Руту и подлил ему виски, после чего облокотился о кассу:

— Итак, вам нужно что-то поднять, сэр, верно я уяснил себе?

Бейб отхлебнул виски.

— Верно.

— Позвольте спросить, мистер Рут, что именно?

Бейб сделал еще глоток:

— Пианино.

Доминик скрестил руки на груди:

— Пианино. Что ж, это не слишком…

— Со дна озера.

С минуту Доминик молчал. Поджав губы, он смотрел сквозь Рута и, казалось, прислушивался к каким-то загадочным звукам.

— У вас пианино в озере, — наконец заключил он.

Рут кивнул:

— Скорее даже в пруду.

— В пруду.

— Да.

— Так в озере или в пруду, мистер Рут?

— В пруду, — не сразу ответил тот.

Доминик кивнул с таким видом, словно у него уже имелся опыт в разрешении подобного рода проблем, и в груди у Рута затеплилась надежда.

— А как же, позвольте спросить, пианино ухитрилось утонуть в пруду?

Рут потер пальцами свою рюмку:

— Знаете, у нас была вечеринка. Для детей. Для сирот. Мы с женой устраивали ее прошлой зимой. А в нашем доме шел ремонт, так что мы сняли коттедж на озере, поблизости.

— Вы хотите сказать — на пруду, сэр.

— Да, на пруду.

Доминик налил себе небольшую рюмочку и опорожнил ее.

— В общем, — проговорил Бейб, — все отлично проводили время, мы купили всем этим бедняжкам коньки, и они носились по пруду — пруд замерз.

— Да, сэр, я догадался.

— И… мм… я очень люблю поиграть на пианино. И Элен тоже любит.

— Ваша жена, сэр?

— Именно так.

— Понял вас, — ответил Доминик. — Продолжайте, сэр.

— Мы с приятелями решили вытащить пианино из гостиной и скатить его вниз по склону, на лед.

— Очень удачная мысль, сэр, не сомневаюсь.

— Так мы и сделали.

Бейб откинулся на спинку кресла и зажег потухшую сигару. Попыхивал ею, пока не раскурил как следует, затем отхлебнул виски. Доминик поставил перед ним очередное пиво, и Бейб кивнул. С минуту никто из них не проронил ни слова, и слышно было, как двое у противоположного конца стойки толкуют о каком-то отчужденном труде и капиталистической олигархии, но Бейб ничего не понимал, словно они говорили по-древнеегипетски.

— А вот одного я, признаться, не могу взять в толк, — заметил Доминик.

Бейб подавил в себе желание съежиться на своем сиденье.

— Чего именно?

— Значит, вы его выкатили на лед. И что же, лед треснул и оно отправилось ко дну вместе со всеми этими ребятишками и их коньками?

— Нет.

— Нет, — тихо повторил Доминик. — Полагаю, о таком событии я прочел бы в газетах. Но тогда у меня возникает вопрос, сэр: каким образом оно провалилось под лед?

— Лед растаял, — быстро ответил Рут.

— Когда?

Рут глубоко вздохнул:

— По-моему, в марте.

— Но ваша вечеринка?..

— Была в январе.

— Итак, пианино простояло на льду два месяца, прежде чем утонуло.

— Я к этому и веду, — объяснил Бейб.

— Безусловно, сэр. — Доминик пригладил усы.

— А владелец впал в бешенство. Просто вне себя был. Хотя я и заплатил за эту штуку.

Доминик побарабанил толстыми пальцами по стойке.

— Но если за него заплатили, сэр…

Бейбу захотелось удрать из бара. Эту часть рассказа он еще не до конца продумал. После той истории он привез по новому пианино и в съемный коттедж, и в их отремонтированный дом на Даттон-роуд, но всякий раз, когда Элен смотрела на новенький инструмент, она бросала на Рута взгляд, из-за которого он чувствовал себя боровом, хрюкающим в собственном дерьме. С тех пор как в доме поселилось другое пианино, ни Бейб, ни Элен так и не играли на нем. Ни разу.

— Я решил, — произнес Рут, — что если смогу вытащить пианино из озера, то…

— Из пруда, сэр.

— Из пруда. Если я сумею достать пианино обратно и, ну, отреставрировать его, это станет отличным подарком моей жене на годовщину.

Доминик кивнул:

— Какую годовщину вы имеете в виду, позвольте спросить?

— Нашей с ней свадьбы. Пятую.

— Но ведь обычно считается, что на пятую годовщину свадьбы следует преподносить что-нибудь деревянное?

Бейб немного помолчал, обдумывая это соображение.

— Оно ведь из дерева, — наконец ответил он.

— Ваша правда, сэр.

Бейб добавил:

— И у нас есть время. Еще полгода.

Доминик налил им по рюмке и поднял свою:

— За ваш несокрушимый оптимизм, мистер Рут. Благодаря ему наша страна и стала такой, какова она сейчас.

Они выпили.

— Вы когда-нибудь видели, что вода делает с древесиной, сэр? И с клавишами из слоновой кости, со струнами и прочими нежными деталями пианино?

Бейб кивнул:

— Знаю, это будет нелегко.

— Нелегко, сэр? Я не уверен, что такое вообще возможно. — Он наклонился к нему, опершись на стойку. — У меня есть двоюродный брат. Он занимается землечерпательными работами. Почти всю жизнь на морях. Что, если сначала мы хотя бы установим месторасположение пианино, выясним, насколько глубоко оно залегает в озере?

— В пруду.

— В пруду, сэр. А когда мы это узнаем, то уже получим некую отправную точку, мистер Рут.

Бейб поразмыслил и затем кивнул:

— Во сколько мне это обойдется?

— Пока я не поговорил со своим кузеном, не могу вам сказать точно, однако думаю, что это будет несколько дороже, чем новое пианино. Впрочем, может быть, и дешевле. — Он пожал плечами и развел руками, показав Руту пустые ладони. — Так или иначе, я не могу назвать вам точную сумму.

— Конечно.

Доминик взял листок бумаги, записал на нем телефон и протянул Руту:

— Это номер бара. Я работаю здесь ежедневно, с полудня до десяти. Свяжитесь со мной во вторник, сэр, к тому времени я узнаю для вас подробности.

— Спасибо. — Рут убрал бумажку в карман, а Доминик вновь отправился к другому концу стойки.

Он еще немного выпил, покурил сигару. За это время пришли еще несколько мужчин, присоединившись к тем двоим, послышались новые заказы на выпивку и тосты за высокого и шикарного, которому, судя по всему, скоро предстояло выступить с какой-то речью в баптистской церкви Тремонт-Темпл. Похоже, рослый был какой-то знаменитостью в своем кругу, но Рут никак не мог определить, в каком именно. Ну и не важно. Сидя здесь, он ощущал тепло, уют, защищенность. Ему нравились бары, где свет приглушенный, дерево темное, а сиденья обиты мягкой кожей. Образы детей-инвалидов постепенно стирались, и в конце концов ему стало казаться, что с утра прошло уже несколько недель.

Это время, с середины осени и до конца зимы, он всегда переносил тяжело. Он не знал, что делать, не мог сообразить, чего от него ждут, когда нет мячей, которые надо отбивать, нет коллег-игроков, чтобы с ними потрепаться. Каждый день, с самого утра, перед ним вставали вопросы, как ублажить Элен, что поесть, куда пойти, чем заполнить время, что надеть.

Вот наступит весна, появится чемоданчик с одеждой для поездок, и стоит лишь оказаться перед своим шкафчиком в раздевалке, как уже знаешь, что на себя натянуть; там будет висеть его форма, только-только из прачечной, обслуживающей их команду. Его день распланируют за него: или игра, или тренировка; а может быть, Шишка Джордан, секретарь «Сокс», отвечающий за переезды команды, укажет ему на такси, а такси доставит его к поезду, а тот отвезет в город, где им предстоит выступать. И все заранее устроено. Его имя всегда заранее вписано в гостиничную книгу, и носильщик сразу возникает рядом, чтобы взять у него багаж. А вечерами парни поджидали его в баре, и весна спокойно перетекала в лето, и лето распускалось ярко-желтыми и пронзительно-зелеными тонами, и в воздухе стоял такой замечательный запах, что даже хотелось плакать.

Рут не знал, как там у других обстоит со счастьем, но знал, что его-то счастье — в том, чтобы ему все дни расписывали заранее, как делал это брат Матиас для него и остальных мальчишек, там, в Святой Марии. Во всех иных случаях, оказываясь перед рутиной, которую именуют домашней жизнью, Рут ощущал тревогу и даже какой-то страх.

Но не здесь, подумал он, когда мужчины в баре начали рассаживаться вокруг него и кто-то хлопнул его по плечу. Он повернул голову и увидел того высокого мужчину, что недавно сидел в дальнем конце и улыбался ему.

— Заказать вам выпить, мистер Рут?

Мужчина встал сбоку от него, и Рут снова почувствовал, что в незнакомце есть что-то героическое, такого масштаба, что зальчик бара и другие мелочи не идут с этим ни в какое сравнение.

— Конечно, — ответил Рут. — Значит, вы поклонник «Ред Сокс»?

Мотнув головой, мужчина показал Доминику три пальца, и его низенький спутник присоединился к ним, выдвинул табурет и плюхнулся на него, словно был вдвое тяжелее, чем положено людям его комплекции.

— Не совсем. Мне нравится спорт, но я не сторонник приверженности одной команде.

Рут спросил:

— За кого же вы болеете, когда сидите на игре?

— Болею?

— Ну, кого поддерживаете?

Мужчина улыбнулся:

— Поддерживаю индивидуальные достижения, мистер Рут, не более того. Чистоту одиночной игры, демонстрацию искусного атлетизма и координации движений. Команда прекрасна как идея, тут я с вами согласен. Идея братства людей, объединенных во имя общей цели. Но эту идею присвоили группы, руководствующиеся корпоративными интересами, чтобы внушать массам идеал, совершенно противоположный тому, который олицетворяет собой наша страна — по ее собственным заверениям.

Рут перестал улавливать смысл уже на середине его тирады, но все равно поднял рюмку с виски, кивнул и выпил.

Плюгавый навалился на стойку, посмотрел на Рута и буркнул:

— Он не сечет, о чем ты, Джек.

Джек поставил рюмку на стойку:

— Приношу извинения за Джина, мистер Рут. Он растерял свои манеры в Большой Деревне.

— В какой деревне? — переспросил Рут.

Джин хихикнул.

Джек мягко улыбнулся Руту:

— В Гринвич-Виллидж, мистер Рут.

— Это в Нью-Йорке, — уточнил Джин.

— Я знаю, где это, малыш, — огрызнулся Рут, отлично сознавая, что Джек, хоть и крупный мужик, не сможет тягаться с Бейбом, если тот решит оттолкнуть его и повыдергивать бледные волосенки из головы его дружка.

— О, — произнес Джин, — император Джонс сердится.

— Что ты сказал?

— Господа, — проговорил Джек, — давайте не забывать, что все мы братья. Мы ведем общую борьбу, мистер Рут, — продолжал он. — Я что-то вроде путешественника. Назовите страну — и окажется, что ярлык с ее названием уже прилеплен к моему чемодану.

— Вы коммивояжер? — Бейб взял из банки маринованное яйцо и положил в рот.

Глаза Джека засветились ярче.

— Можно сказать и так.

Джин спросил:

— Ты что, и правда понятия не имеешь, с кем разговариваешь?

— Еще как имею, коротыш, — ответил Рут. — Он Джек. А ты — Джилл.[48]

— Джин, — поправил блеклый. — Если уж на то пошло, Джин О’Нил. А разговариваешь ты с Джеком Ридом.

Бейб не сводил с него взгляда:

— Все-таки буду звать тебя Джилл.

Джек рассмеялся и похлопал обоих по спине.

— Как я уже сказал, Бейб, я побывал всюду. Видел спортивные состязания в Греции, в Финляндии, в Италии, во Франции. Однажды смотрел в России конное поло, где многих участников затоптали собственные лошади. Нет зрелища более чистого и вдохновляющего, чем соревнующиеся между собой люди. Но большие деньги и большой бизнес пятнают эту чистоту, ставя ее на службу неприглядным целям.

Бейб улыбнулся. Ему нравилось, как говорит Джек, хотя он и не мог понять, что оратор имеет в виду.

К ним подошел еще один, тощий, с голодным и острым профилем. Спросил:

— Это и есть наш лоботряс?

— Именно так, — ответил Джек. — Бейб Рут собственной персоной.

— Джим Ларкин, — представился тощий, пожимая Бейбу руку. — Прошу извинения, но за вашими играми я не слежу.

— Извинений не требуется, Джим. — Бейб ответил крепким рукопожатием.

— Мой товарищ говорит, — пояснил Джим, — что будущий опиум для народа — это не религия, мистер Рут, это развлечения.

— Даже так? — Рут подумал, дома ли Стаффи Макиннис, подойдет ли к телефону; может, они встретятся где-нибудь в городе, закажут стейк, поболтают о бейсболе и женщинах.

— Знаете, почему бейсбольные лиги растут по всей стране как грибы? Появляются на каждой фабрике, на каждой судоверфи? Отчего почти у каждой компании есть своя рабочая команда?

Рут ответил:

— Что тут непонятного? Это же в радость.

— Верно, — произнес Джек. — Согласен. Но если всмотреться в вопрос пристальнее, обнаружится, что компании поощряют создание бейсбольных команд, ибо это способствует корпоративному единству.

— Ничего плохого в этом нет, — заметил Бейб, и Джин фыркнул.

Ларкин склонился к нему, обдавая его парами джина, и Бейбу захотелось отстраниться.

— И все это, — заметил Ларкин, — способствует американизации, за неимением лучшего слова. Американизации рабочих-иммигрантов.

— Дело в том, — сказал Джек, — что, если вы работаете семьдесят пять часов в неделю и еще пятнадцать-двадцать часов играете в бейсбол, догадайтесь, на что у вас уже не останется сил?

Бейб пожал плечами.

— На забастовку, мистер Рут, — произнес Ларкин. — Вы чересчур устанете, чтобы бастовать или хотя бы задумываться о своих трудовых правах.

Бейб потер подбородок, чтобы они поверили, будто он обдумывает это. На самом-то деле он просто надеялся, что они уйдут и оставят его в покое.

— За рабочего! — провозгласил Джек, поднимая рюмку.

Другие — а Рут заметил, что вокруг собралось уже девять или десять человек, — тоже подняли рюмки и прокричали:

— За рабочего!

Каждый, в том числе и Рут, сделал изрядный глоток.

— За революцию! — крикнул Ларкин.

Доминик проговорил: «Прошу вас, джентльмены», но его слова потонули в гомоне посетителей, дружно повскакавших с мест.

— Да здравствует революция!

— За новый пролетариат!

Они выкрикивали все новые и новые тосты, и Доминик, отчаявшись водворить порядок, забегал вокруг, наполняя им рюмки.

Пили за товарищей в России, Германии и Греции, за Дебса, Хейвуда, Джо Хилла, за народ, за великую солидарность рабочих всего мира. Ура!

Когда они не на шутку распетушились, Бейб потянулся за своей шубой, но Ларкин загораживал сиденье, воздев руку с рюмкой и возглашая очередной тост. Рут посмотрел на их лица, сияющие от пота и одержимости, а может, и чего-то большего, чем одержимость, чего-то такого, чему он не мог подыскать название. Ларкин повернулся, и Рут увидел в просвет край шубы, снова начал к ней тянуться, а Джек ревел: «Долой капитализм! Долой олигархию!» Бейб запустил было пальцы в мех, но тут Ларкин случайно оттолкнул его руку. Бейб вздохнул и возобновил попытки.

А потом с улицы зашли шестеро парней. Они были в приличных костюмах и могли бы в другое время показаться вполне почтенными людьми, но сейчас от них так и несло алкоголем и злобой. Бейб только глянул им в глаза и сразу понял: сейчас начнется заваруха.

Коннор Коглин, черт побери, был сегодня совсем не расположен миндальничать с террористами. Да он вообще, черт побери, был зол, но на террористов — особенно. Только что те выиграли дело в суде, вообразите. Девять месяцев расследования, больше двух сотен показаний под присягой, шесть недель процесса — и все это ради того, чтобы депортировать одного откровенного галлеаниста по имени Виторио Скалоне, который сообщал всем и каждому, что намерен взорвать здание сената штата во время очередного заседания.

И тем не менее судья решил, что этого недостаточно для депортации. Он посмотрел со своего возвышения на окружного прокурора Сайласа Пендергаста, на Коннора Коглина, помощника окружного прокурора, на Питера Уолда, помощника окружного прокурора, и объявил:

— Хотя некоторые выражают сомнение, что окружной суд имеет право прибегать к депортационным мерам, в данном судебном заседании обсуждается другой вопрос. — Он снял очки и холодно воззрился на шефа Коннора, добавив: — Здесь рассматривается вопрос, совершал ли обвиняемый какие-либо деяния, которые можно охарактеризовать как государственную измену. И я не вижу никаких доказательств, которые подтверждали бы, что его действия не были лишь пустыми угрозами в состоянии алкогольного опьянения. — Он повернулся к Скалоне: — Согласно Закону о шпионаже, это также является тяжким преступлением, молодой человек, и я приговариваю вас к двум годам тюрьмы. Шесть месяцев предварительного заключения вам засчитаны.

Итак, всего полтора года. За государственную измену. На ступенях суда Сайлас Пендергаст смерил своих молодых помощников столь испепеляющим взглядом, что Коннор понял: серьезных дел им не увидеть еще тысячу лет. Униженные, они шатались по городу, заглядывая в один бар за другим, пока не забрели в отель «Касл-сквер», а там… а там — эта хрень.

Все разговоры с их появлением прекратились. Их встретили нервными снисходительными улыбочками, и Коннор с Питом Уолдом прошествовали к стойке. Они заказали бутылку и пять рюмок. Бармен выставил заказ. Никто не проронил ни слова. Коннор обожал это — молчание, которое воцаряется перед дракой. Тишина стояла такая, что слышно было, как бьются сердца. Товарищи Пита и Коннора присоединились к ним у стойки, наполнили свои рюмки. Скрипнуло кресло. Пит поднял рюмку, окинул взглядом всех, кто был в баре, и произнес:

— За окружного прокурора наших Соединенных Штатов.

— Правильно! — крикнул Коннор; все выпили и снова наполнили рюмки.

— За депортацию! — объявил Коннор, и его спутники хором подхватили тост.

— За смерть Влада Ленина! — завопил Гарри Блок.

Возле Коннора вдруг оказался высокий темноволосый тип, настоящий красавчик.

— Привет, — сказал он.

— Иди на хрен, — отозвался Коннор и осушил рюмку; вся его компания захохотала.

— Давайте будем благоразумны, — призвал высокий. — Давайте это обсудим, а? Вы, должно быть, удивитесь, насколько во многом наши представления совпадают.

Коннор оторвал взгляд от стойки:

— Угу.

— Все мы хотим одного и того же, — заявил этот симпатяга и похлопал Коннора по плечу.

Коннор подождал, пока тот уберет руку.

Он налил себе еще и повернулся, чтобы посмотреть ему в лицо. Он подумал о судье. Об этом предателе Виторио Скалоне, который выходит из здания суда, и в глазах у него усмешка. О Норе, которая то сочувствует ему, то ни с того ни с сего становится отчужденной. Порой кажется, что она его любит, а порой она смотрит на него так, словно он — малыш Джо и заслуживает разве что подзатыльника или поцелуя на ночь в щечку. Он видел перед собой ее глаза — непроницаемые. Непостижимые. Всегда что-то в себе таящие. Как будто смутно его различающие. Да и всех вокруг тоже. Одно исключение — когда она смотрит на… на Дэнни. Осознание пришло внезапно. Его словно кто-то полоснул бритвой по глазам.

Он с улыбкой повернулся к долговязому красавчику, выплеснул ему рюмку прямо в роскошную черную шевелюру и боднул в лицо.

Когда этот белобрысый и веснушчатый ирлашка выплеснул свое пойло на Джека и вмазал тому лбом в морду, Бейб попытался стащить шубу с сиденья и удрать. Впрочем, он знал, что первое правило драки — в первую очередь врезать самому здоровенному. А самым здоровенным тут был он. Поэтому Бейб даже не удивился, когда получил табуретом по затылку и кто-то обхватил его сзади за плечи и повис у него на спине. Бейб бросил шубу и завращался волчком, и тут какой-то парень, влепив ему табуретом по заднице, вдруг как-то странно на него поглядел и произнес: «Черт. Вылитый Бейб Рут».

Услышав это, тип у Бейба на спине ослабил хватку, и Рут, разбежавшись, перебросил его через стойку, прямо башкой в бутылки, что стояли за кассой.

Бейб двинул ближайшему и тут сообразил, слишком поздно, но с полным удовлетворением, что это плюгашка Джин, и плюгашка Джин крутанулся назад, замахал руками, перевалил через кресло и стукнулся задом об пол. В зале, похоже, было с десяток большевиков, некоторые — приличных габаритов, но зато на стороне тех, других, была ярость. Бейб видел, как конопатый одним ударом уложил Ларкина, мигом перешагнул через него и нанес другому прямой в шею. Бейб вдруг вспомнил единственный совет, полученный им от отца: никогда не связывайся с пьяным ирлашкой.

Еще один большевичок кувырнулся на Бейба со стойки, и Бейб увернулся от него, как на площадке увертывался от осаливания, и большевичок грохнулся на столик, который секунду подрожал, а потом обрушился под его тяжестью.

— Точно, ты! — крикнул ему кто-то; он повернулся и увидел парня, который угостил его табуретом. Рот у того был измазан кровью. — Ты вшивый Бейб Рут.

— Без тебя знаю, — огрызнулся Бейб, вломил парню по башке, подхватил с пола шубу и выскочил из бара.

Рабочий класс

Глава тринадцатая

Поздней осенью 1918 года Дэнни Коглин перестал ходить на патрулирование и отрастил густую бороду. Он как бы заново родился под именем Даниэля Санте, ветерана забастовки на томсоновской свинцовой шахте в Западной Пенсильвании. Настоящий Даниэль Санте был одного роста с Дэнни, такой же темноволосый, а главное, у него не было никакой родни. Его призвали на войну, и вскоре после прибытия в Бельгию он умер в полевом госпитале от гриппа, так и не успев сделать ни единого выстрела.

Из шахтеров, участвовавших в той стачке, пятеро получили пожизненный срок, когда их деятельность, пусть и косвенно, удалось связать со взрывом бомбы в доме Джеймса Маклиша, президента Свинцово-железной компании Томсона. Маклиш принимал ванну, когда лакей вошел в прихожую с почтой. Слуга споткнулся о порог, но не выронил картонную коробку в простой коричневой оберточной бумаге, лишь подкинул ее в воздух, точно жонглер. Его левую руку позже обнаружили в гостиной; прочие части тела остались в прихожей.

Еще пятьдесят забастовщиков получили более скромные сроки или же были так жестоко избиты полицией и агентами Пинкертона, что превратились в инвалидов. Прочих же ожидала обычная участь среднего забастовщика из американского Стального пояса — они потеряли работу и откочевали в Огайо, рассчитывая пристроиться в компании, незнакомой с «черным списком Томсона».

Репутация забастовщика могла послужить Дэнни надежным пропуском в ряды деятелей всемирной пролетарской революции, потому что в той стачке не участвовала ни одна из широко известных трудовых организаций, даже прыткие «вертуны» — ИРМ. Забастовку организовали сами же шахтеры с такой скоростью, которая их самих, возможно, удивила. К тому времени, когда на сцену прибыли «вертуны», бомба уже была взорвана, а побои нанесены. Оставалось только навестить пострадавших пролетариев в больнице, а компания в это время нанимала новых работников — из числа тех, что утром явились к воротам попытать счастья.

Рассчитывали, что личность Даниэля Санте выдержит проверку. Так и получилось. Насколько Дэнни мог судить, фальшивый шахтер ни у кого подозрений не вызвал.

Трудность состояла в том, что, хотя его легенде и поверили, она все-таки не позволяла ему занять сколько-нибудь видное место. Он ходил на собрания, но его словно не замечали. Потом он шел в бар, но и там его скоро оставляли одного. Когда он пытался завязать разговор, окружающие соглашались с ним и вежливо отворачивались.

Он снял квартирку в Роксбери и днем почитывал там радикальную прессу — «Революционную эпоху», «Подрывную хронику», «Пролетариат», «Рабочего». Он перечитывал Маркса и Энгельса, Рида и Ларкина, речи Большого Билла Хейвуда, Эммы Голдмен, Троцкого, Ленина и самого Галлеани, пока не выучил их почти наизусть. По понедельникам и средам он встречался с «латышами» Роксбери, а затем были совместные пьянки в баре «Свиное брюхо». По утрам у него с похмелья раскалывалась голова: «латыши» были людьми основательными, и в пьянстве тоже.

Вся эта компания, состоящая из Сергеев, Борисов и Иосифов с малой примесью Петеров и Петров, всю ночь напролет подхлестывала себя водкой, лозунгами и теплым пивом из деревянных бочонков. Они грохотали глиняными кружками по столам, цитируя Маркса, Энгельса, Ленина и Эмму Голдмен, визжали о правах трудового народа, но при этом обращались с официанткой так, словно она — пустое место.

Они распинались о Дебсе и о Большом Билле Хейвуде, стучали рюмками об стол и требовали отмщения за «вертунов», вымазанных дегтем и вывалянных в перьях в Талсе, хотя и деготь, и перья имели место два года назад, и непохоже было, чтобы кто-то из них так уж рвался отправиться их отчищать. Они дергали себя за козырьки кепок, пыхали папиросами, поносили Вильсона, Палмера, Рокфеллера, Моргана и Оливера Уэнделла Холмса .[49]

Разговоры, разговоры, разговоры…

Дэнни задумался, отчего у него бывает такое жестокое похмелье — от выпивки или от здешней трепотни. Господи, да эти большевики могут разглагольствовать без остановки, пока глаза у тебя не разъедутся в разные стороны. Пока ты не уснешь под скрежет и шорох русских согласных, под носовую растяжку прибалтийских гласных. Проводя с ними две ночи в неделю, он лишь однажды увидел Луиса Фраину: тот произнес речь и отбыл под усиленной охраной.

Дэнни исколесил весь штат в поисках Натана Бишопа. Побывал на ярмарках вакансий, в смутьянских барах, на митингах, где шел сбор денег для марксистов. Он посещал собрания профсоюзов, сходки радикалов, встречи утопистов, чьи фантастические взгляды, казалось, просто оскорбляют само понятие «взрослый человек». Он записывал имена ораторов, сам же держался в тени, однако всегда представлялся «Даниэль Санте», чтобы и тот, с кем обмениваешься рукопожатиями, отвечал соответственно: «Энди Терстон», а не просто «Энди», «товарищ Ган», а не «Фил». При случае он не отказывался от возможности украсть листок-другой с подписями под воззваниями и резолюциями. Записывал номера машин.

В городе собрания проводили в кегельбанах, бильярдных, боксерских клубах, барах и кафе. На Южном берегу группы активистов встречались под пляжными тентами, в дансингах или на площадках аттракционов, заброшенных до следующего лета. На Северном берегу и в долине реки Мерримак предпочтение отдавалось железнодорожным депо и кожевенным заводикам, где вода бурлила промышленными отходами и оставляла на прибрежной полосе медно-красную накипь. В Беркшире собирались во фруктовых садах.

А попадешь на одно собрание — услышишь там и о других. Рыбаки в Глостере выражали солидарность со своими братьями из Нью-Бедфорда, коммунисты Роксбери — с товарищами из Линна. Он ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь заговаривал о бомбах или обсуждал планы свержения правительства. Они только трепались, громко и хвастливо. Пустая болтовня капризного ребенка. Да, они говорили о Первомае, но лишь применительно к другим городам: мол, нью-йоркские товарищи потрясут город до основания, а товарищи в Питсбурге зажгут спичку, от которой вспыхнет революция.

Митинги анархистов обычно проходили на Северном берегу, и на них мало кто являлся. Те, кто пользовался мегафоном, вещали сухо, часто зачитывая на ломаном английском что-нибудь из свежих трудов Галлеани, или Томазино ди Пеппе, или Леоне Скрибано, узника тюрьмы чуть южнее Милана. Никто не кричал, все выступали без особого чувства или рвения. Дэнни было с ними как-то неуютно. Вскоре у него возникло ощущение, что они знают — он не их поля ягода: слишком высокий, слишком откормленный, слишком много зубов.

После одного собрания, проходившего на задах какого-то кладбища в Глостере, трое мужчин отделились от толпы и двинулись за ним. Они шли, не сокращая и не увеличивая дистанцию. Похоже, их не волновало, что он их заметил. Один из них прокричал ему вслед что-то оскорбительное.

Обогнув кладбище, Дэнни пошел между снежно-белых холмов позади известкового завода. Преследователи, отстававшие от него ярдов на тридцать, принялись пронзительно свистеть, один из них улюлюкал, произнося нечто похожее на «эй, милый».

Известковые холмы напомнили ему один давно забытый навязчивый сон. В этом сне он пересекал безбрежную пустыню, залитую лунным светом, понятия не имея, как он сюда попал и как ему отыскать дорогу домой. И с каждым шагом на него все больше накатывал страх: он боялся, что у него больше нет дома. Что его родные и все, кого он знал, давно умерли. И только он один уцелел, чтобы блуждать по этим безлюдным землям.

Дэнни стал карабкаться на самый маленький из холмов, помогая себе руками и тревожа зимнюю тишь хрустом известки.

— Эй, милый.

Он добрался до вершины. По другую сторону — чернильно-синее небо. Под ним — заборчики с открытыми воротами.

Дэнни сбежал вниз, свернул в узенькую улочку, мощенную булыжником, и увидел барак — маленькую инфекционную больничку. Табличка над дверью гласила, что это санаторий «Кейп-Энн»; он открыл дверь и переступил порог. Его окликнула медсестра, сидевшая за конторкой у входа, но он быстро проскользнул мимо. Она окликнула его снова.

Он подошел к лестнице, оглянулся и увидел, что те трое застыли у дверей и один из них показывает на табличку. Наверняка у всех у них были родные, которых унесла одна из приютившихся здесь болезней: туберкулез, или корь, или полиомиелит, или холера. По их жестам Дэнни заключил, что никто из них не решается войти. Он отыскал черный ход и выскочил наружу.

Ночь была безлунная, а воздух промозглый. Дэнни помчался обратно — через крупчатые белые холмы, через кладбище. Машина стояла там же, где он ее оставил. Он забрался внутрь и пощупал пуговку в кармане. Большой палец пробежал по гладкой поверхности, и он вдруг словно наяву увидел, как Нора кидает в него игрушечным медведем, в комнате, выходящей окнами на океан, и подушки разбросаны по всему полу, и глаза ее мягко светятся. Дэнни закрыл глаза, чувствуя ее запах. Он поехал обратно в город, вглядываясь в тьму сквозь заляпанное солью ветровое стекло и ощущая затылком страх.

Однажды утром, поджидая Эдди Маккенну, он пил горький черный кофе в заведении с кафельным полом в шахматную клетку и щелкающим на каждом обороте пыльным вентилятором под потолком. За окном точильщик толкал свою тележку по булыжнику, и вывешенные напоказ лезвия ножей раскачивались на веревочках, вспыхивая на солнце. Блики резали Дэнни глаза, метались по стенам кафе. Он отвернулся, взглянул на часы и без удивления отметил, что Маккенна опаздывает. Потом еще раз оглядел заведение, чтобы понять, нет ли тут кого-нибудь, кто обращал бы на него слишком много или, наоборот, слишком мало внимания. Когда он с удовлетворением заключил, что здесь был обычный народ — мелкие предприниматели, цветные носильщики да клерки из Статлер-билдинг ,[50] он вернулся к своему кофе в почти абсолютной уверенности, что, несмотря на похмелье, он смог бы заметить слежку.

Маккенна заполнил весь дверной проем своей колоссальной тушей, своим несокрушимым оптимизмом, своей почти блаженной уверенностью в собственной правоте: таким, огромным и излучающим радость, Дэнни помнил его с тех пор, как Эдди, в то время на сотню фунтов легче, заходил проведать Коглинов, обитавших тогда в Норт-Энде, и всегда приносил маленьким Дэнни и Коннору лакричные палочки. Даже будучи еще рядовым копом, занимавшимся Чарлстаунским портовым районом с барами, которые считались самыми кровавыми в городе, и с таким непомерным поголовьем крыс, что заболеваемость тифом и полиомиелитом здесь была втрое выше, чем в любом другом районе, — он был такой же. В управлении ходила легенда, что Эдди Маккенну с самого начала предупредили: ему никогда не работать агентом, ибо его сразу выдаст эта жизнерадостность. Тогдашний шеф полиции говаривал: «Из всех, кого я знаю, ты единственный, чье появление в комнате предчувствуешь за пять минут».

Маккенна повесил пальто и сел в кабинку напротив Дэнни. Поймал взгляд официантки и безмолвными движениями губ просигналил ей: «Кофе».

— Пресвятая Матерь Божья, — изрек он. — От тебя несет, как от армянина, сожравшего пьяного козла.

Дэнни пожал плечами и отхлебнул из чашки:

— Лестно это слышать, сэр.

Маккенна запалил окурок сигары. Официантка принесла ему кофе и заодно наполнила чашку Дэнни. Когда она удалялась, Маккенна оценивающе осмотрел ее зад, потом вытащил фляжку и протянул Дэнни:

— Угощайся.

Дэнни капнул себе чуть-чуть в кофе и вернул сосуд обратно.

Маккенна шлепнул на столик блокнот и положил рядом с ним толстенький карандаш — такой же огрызок, как его сигара.

— Я только что встречался с некоторыми другими ребятами. Надеюсь, у тебя дела идут успешнее, чем у них.

Этих «других ребят» отбирали не столько по сообразительности, сколько по схожести с представителями определенных этнических групп. Среди сотрудников БУП не нашлось ни евреев, ни итальянцев, но Гарольд Кристиан и Ларри Бензи были смуглы и могли сойти за греков или итальянцев. Пол Уоскон, маленький и темноглазый, вырос в Нью-Йорке, в Нижнем Ист-Сайде. Он сносно говорил на идиш и внедрился в ячейку Левого социалистического движения Джека Рида и Джима Ларкина, чья штаб-квартира находилась в одном вест-эндском подвале.

Всем им это задание было поперек горла. Оно означало постоянную занятость без дополнительной оплаты, без сверхурочных и вообще без всякого вознаграждения, потому что, согласно официальной политике городского полицейского управления, террористические ячейки считались проблемой Нью-Йорка, проблемой Чикаго, проблемой Сан-Франциско. Так что если они и добьются успеха, никто за это не поблагодарит.

Однако Маккенна выдернул этих ребят из их подразделений обычными для него способами — подкупом, угрозами и вымогательством. Дэнни согласился из-за Тессы. Бог его знает, что наобещали Кристиану и Бензи, а вот Уоскона в августе прищучили за растрату казенных средств, так что Маккенна был ему теперь пожизненный хозяин и господин.

Дэнни передал Маккенне свои заметки:

— Номера машин со встречи Содружества рыбаков. Подписной лист, профсоюз кровельщиков Западного Роксбери, это — из Социалистического клуба Северного берега. Описание собраний, которые я посетил на этой неделе, в том числе — двух мероприятий «латышей».

Маккенна взял у него бумаги и убрал в сумку.

— Хорошо, хорошо. Что еще?

— Ничего.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что ничего больше не добыл, — объяснил Дэнни.

Маккенна бросил карандаш на стол и вздохнул:

— Господи помилуй.

— А что? — Благодаря виски в кофе Дэнни почувствовал себя лучше, хотя и ненамного. — Иностранные радикалы, вот странность, не доверяют американцам. И у них достаточно развита мания преследования, чтобы как минимум предполагать, что я могу оказаться «кротом», и не важно, насколько у меня удачное прикрытие в виде этого Санте. А если они и купятся на эту маску… Дэнни Санте пока не представляет для них интереса. По крайней мере, для «латышей». Им по-прежнему кажется, что я чужак.

— Видел Луиса Фраину?

Дэнни кивнул:

— Видел, как он выступает с речью. Но познакомиться не удалось. От рядовых членов он держится подальше, окружает себя личной охраной.

— А свою бывшую подружку встречал?

Дэнни поморщился:

— Если бы встретил, она бы уже сидела в тюрьме.

Маккенна отхлебнул из фляжки:

— Искал ее?

— Вверх дном перевернул весь этот чертов штат. Даже несколько раз добрался до Коннектикута.

— А на местном уровне?

— Ребята из Минюста рыщут по всему Норт-Энду, ищут Тессу и Федерико. Так что все тамошние жители настороже. Сторонятся чужих. Никто не желает со мной разговаривать. Вообще ни с кем из «американо».

Маккенна вздохнул, потер лицо краями ладоней:

— Что ж, я знал, это будет нелегко.

— Еще как нелегко.

— Продолжай копать, вот и все.

«Господи, — подумал Дэнни. — И это — вот это — и есть работа детектива? Рыбачить без невода?»

— Что-нибудь я раздобуду.

— Кроме похмелья?

Дэнни вымученно улыбнулся.

Маккенна снова потер лицо, зевнул.

— Черт бы побрал этих долбаных террористов. — Он опять зевнул. — Кстати, ты так и не повстречал Натана Бишопа? Этого их доктора.

— Нет.

Маккенна подмигнул:

— Он только что тридцать дней отсидел в Челси в камере с пьяницами. Два дня назад его оттуда выпихнули. Мне сказали, что он захаживает в таверну «Капитолий». Видно, туда ему пересылают почту.

— Таверна «Капитолий», — повторил Дэнни. — Это такая подвальная забегаловка в Вест-Энде?

— Она самая, — кивнул Маккенна. — Похмелье можешь заработать и там. Заодно и родине послужишь.

Дэнни провел в таверне «Капитолий» три вечера, прежде чем Натан Бишоп с ним заговорил. Увидел он Бишопа сразу, как только вошел сюда в первый же вечер и занял место у стойки. Бишоп сидел один за столиком, освещенным лишь маленькой свечкой, прикрепленной над ним к стене. В первый вечер он читал книжку, во вторые два — пачку газет. Рядом с его рюмкой стояла бутылка виски, но он не спеша смаковал напиток, и уровень жидкости в бутылке почти не понижался, так что Бишоп выходил из заведения такими же твердыми шагами, какими в него входил. Дэнни начал сомневаться, верны ли данные Финча и Гувера.

Однако в третий вечер Бишоп вскоре отодвинул газеты, стал чаще прикладываться к рюмке, курил одну папиросу за другой. Поначалу он не смотрел ни на что, кроме собственного дыма, и взгляд его казался рассеянным и отрешенным. Но постепенно этот взгляд словно бы вобрал в себя окружающее, и рот его расплылся в словно бы нарисованной улыбке.

Когда Дэнни впервые услышал его пение, он сначала не мог связать этот голос с этим человеком: Бишоп был маленький, хилый, хрупкий, с тонкими чертами и тонкими костями, а голос его гудел как труба.

— Ну вот, началось, — произнес бармен, но без видимого неудовольствия.

В качестве первого номера программы Натан Бишоп выбрал «Священника и раба» Джо Хилла, и его глубокий баритон придавал этой песне протеста отчетливо кельтское звучание, очень подходившее и к высокому очагу, и к приглушенному освещению таверны «Капитолий», и к отдаленным гудкам портовых буксиров.

Он пел:

Косматые попы нас учат каждый день,

Внушать нам, что есть грех, им никогда не лень.

А попроси у них хоть хлебушка кусок,

В ответ услышишь их елейный голосок:

«Вы наедитесь там, в обетованном крае,

На светлых небесах, в прекрасных кущах Рая.

Работай да молись, живи на медный грош,

Дадут тебе пирог, когда помрешь».

Но это ложь, ложь, ложь…

Он ласково улыбнулся, полуприкрыв глаза; немногочисленные посетители заведения слегка ему похлопали. Песню подхватил Дэнни:

Кричат и лихо скачут святые прыгуны,

Им вторят, подвывают святые вертуны:

«Христу пожертвуй деньги, и юный, и старик,

И все твои хворобы Он снимет в тот же миг».

Дэнни обнял сидевшего рядом с ним трубочиста, и тот поднял рюмку. Натан Бишоп выбрался из-за столика, не забыв прихватить бутылку виски и рюмку, и присоединился к ним; тут вступили два морячка торгового флота, загремев совершенно не в лад:

Коли носишься очень ты с детьми и женой,

Коли хочешь чего-то взять от жизни земной, —

Грешник ты, нечестивец, так они говорят,

И когда околеешь, то отправишься в ад.

Последнюю строчку они прокричали, перемежая ее хохотом, а потом бармен прозвонил в колокольчик, висевший у стойки, и объявил, что ставит всем выпивку за счет заведения.

— Глядишь, еще споем и на ужин заработаем, парни! — заорал один из моряков.

— Бесплатная выпивка — чтобы вы заткнулись! — крикнул бармен, перекрывая смех. — Таково условие.

Они набрались уже достаточно, чтобы радостно поприветствовать это заявление, и потом сгрудились у стойки, чтобы забрать дармовое угощение, и все стали пожимать друг другу руки: Даниэль Санте познакомился с Эйбом Раули, Эйб Раули — с Теренсом Бонном и Гасом Свитом, Теренс Бонн и Гас Свит — с Натаном Бишопом, Натан Бишоп — с Даниэлем Санте.

— Ну и голосище у вас, Натан, — сказал Дэнни.

— Благодарю. У вас тоже ничего, Даниэль.

— Давно у вас эта привычка — вдруг взять да и запеть в баре?

— Знаете, я родом с того берега океана, у нас там это довольно обычное дело. Тут ведь было как-то мрачновато, вам не кажется?

— Не поспоришь.

— А если так — ваше здоровье.

— Ваше здоровье.

Они чокнулись и осушили рюмки.

После еще семи рюмок и четырех песен они приступили к похлебке, которая весь день томилась в очаге. Похлебка была отвратительная: бурое мясо, серая картошка. Если бы Дэнни не знал, что это именно картофель, то побился бы об заклад, что жует опилки. Но голод им утолить удалось. Потом они сидели и пили, и Дэнни поведал легенду Даниэля Санте о Западной Пенсильвании и Томсоновской свинцовой шахте.

— Так оно и бывает, а? — Натан положил на колени кисет и стал скручивать папиросу. — Просишь чего-нибудь у мира, а в ответ всегда получаешь «нет». И тогда тебе приходится отбирать у тех, кто отобрал у других раньше и в гораздо больших, надо сказать, размерах. И тогда — вы только подумайте — тебя называют вором. Нелепость.

Он предложил Дэнни папиросу, которую только что свернул.

Дэнни поднял ладонь:

— Нет, спасибо. Я в пачках покупаю.

Он вынул из кармана рубашки «мюрады» и положил на стол.

Натан закурил:

— Откуда у вас шрам?

— Вот этот? — Дэнни показал себе на шею. — Метан взорвался.

— В шахте?

Дэнни кивнул.

— Отец у меня был шахтером, — заметил Натан. — Не здесь.

— На тех берегах?

— Да-да. — Он улыбнулся. — На севере, под Манчестером. Там я и рос.

— Мне говорили, у вас там суровые места.

— Еще какие. И повсюду отчаянно унылые пейзажи, скажу я вам. Только оттенки серого, иногда мелькнет бурый. Отец там и умер. Прямо в шахте. Можете себе представить?

— Представить, как умирают в шахте? — произнес Дэнни. — Могу.

— Он был сильный, мой отец. Вот что самое страшное в этой истории. Понимаете?

Дэнни покачал головой.

— Возьмите, например, меня. Я не из атлетов. Неспортивный, близорукий, кривоногий, к тому же астматик.

Дэнни засмеялся:

— Вы все назвали?

Натан рассмеялся в ответ и поднял ладонь:

— Лишь кое-что. Но так уж сложилось, понимаете? Я физически слаб. Если бы на меня обрушилось несколько сот фунтов земли, да еще и деревянная балка в полтонны, да еще при отсутствии кислорода, я бы сразу, не пискнув, умер.

— Но ваш отец… — проговорил Дэнни.

— Пополз. Потом нашли его башмаки, там, где на него обвалились стены. За триста футов от того места, где обнаружили его труп. Он полз. Со сломанным позвоночником. А компания ждала два дня, прежде чем начать раскопки. Они, видите ли, опасались, что спасательные работы могут повредить стены главного штрека. Если бы мой отец это знал, могу только гадать, что бы он стал делать — раньше бы остановился или все-таки продвинулся еще на пятьдесят футов.

Какое-то время они сидели молча, слушая, как плюется и шипит огонь в камине, обгладывая те поленья, в которых еще оставалось немного влаги. Натан Бишоп налил себе еще, потом Дэнни.

— Это неправильно, — произнес он.

— Что неправильно?

— То, чего требуют люди со средствами от людей без средств. И потом они еще ждут, что бедные скажут им спасибо за эти крохи. Имеют наглость изображать обиду, нравственную обиду, если бедные не подыгрывают им. Всех их надо поджарить на одном вертеле, скажу я вам.

Дэнни почувствовал, как спиртное у него внутри словно бы закисает.

— Кого?

— Богатых. — Он лениво улыбнулся Дэнни. — Всех их спалить.

Дэнни как-то оказался на очередном собрании БК в Фэй-холле. На повестке дня стоял вопрос об отказе полицейского управления приравнивать заболевания сотрудников, связанные с перенесенным гриппом, к ущербу, понесенному при исполнении служебных обязанностей. Стив Койл, малость перебравший, толковал о своей непрекращающейся борьбе за то, чтобы добиться каких-то инвалидных выплат от управления, которому он верой и правдой служил двенадцать лет.

Когда тема гриппа выдохлась, перешли к разработке проекта требований к руководству, чтобы оно взяло на себя часть расходов на обмундирование.

— Для нас это станет вполне безобидным поводом, — объяснял Марк Дентон. — Но если они откажутся, мы сможем сообщить, что они не идут ни на какие уступки.

— Кому сообщить? — не понял Адриан Мелкинс.

— Прессе, — ответил Марк Дентон. — Рано или поздно борьба выплеснется на страницы газет. И я хочу, чтобы они были на нашей стороне.

После собрания, когда все сошлись у кофейников и передавали друг другу фляжки, Дэнни поймал себя на том, что думает о своем отце и об отце Натана Бишопа.

— Бородища знатная, — отметил Марк Дентон. — Ты в ней котят разводишь?

— Агентурная работа, — пояснил Дэнни. Он представил себе, как отец Бишопа ползет через заваленный туннель. И как его сын до сих пор пытается залить эти воспоминания алкоголем. — Что тебе нужно?

— Мм?

— От меня, — уточнил Дэнни.

Марк смерил его взглядом:

— Да вот все пытаюсь решить, подсадили тебя к нам или нет.

— И кто меня мог подсадить?

Дентон рассмеялся:

— Вариантов множество. Как-никак ты крестник Эдди Маккенны и сынок Томми Коглина. И ты спрашиваешь, кто бы тебя подсадил? Остроумно.

— А если я «крот», зачем ты меня просил помочь?

— Чтобы посмотреть, быстро ли ты ухватишься за мое предложение. Надо признать, меня озадачило, что ты не схватился за него сразу же. А теперь ты сам спрашиваешь меня, чем ты нам можешь быть полезен.

— Точно.

— Видимо, теперь моя очередь сказать — я подумаю, — бросил Дентон.

Иногда Эдди Маккенна проводил совещания на крыше своего дома, выстроенного в стиле эпохи королевы Анны и стоявшего на вершине холма Телеграф-хилл в Южном Бостоне. Оттуда открывался великолепный вид на Томас-парк, Дорчестерские высоты, канал Форт-Пойнт, Бостонскую бухту, — вид широкий, как натура самого Маккенны. На покрытой гудроном крыше Эдди держал столик и два кресла, там же был и металлический сарайчик, где он хранил инструменты — свои и своей жены Мэри Пэт, те, что она использовала для ухода за крохотным садиком позади дома. Он говаривал, что у него имеется и вид, и крыша, и любовь замечательной женщины, так что ему незачем роптать на Господа за то, что Он недодал ему простора.

Впрочем, как и почти во всем, что изрекал Эдди Маккенна, здесь присутствовала значительная доля лукавства. Томас Коглин как-то поведал Дэнни, что в подвале у Эдди не хватает места даже для нужного количества угля, и в садике помещается только помидорный куст, базилик да, может, небольшой розовый кустик, а вот садовые инструменты уже туда не влезают. Но это не важно: в железном сарайчике на крыше Эдди Маккенна держит не только инструменты.

— А что еще? — спросил Дэнни.

Отец погрозил ему пальцем:

— Я не настолько пьян.

И вот сегодня вечером Дэнни стоял рядом со своим крестным возле этого сарайчика, с рюмкой ирландского и с одной из тех отличных сигар, которые Эдди ежемесячно получал от приятеля, служившего в полицейском управлении Тампы .[51] Воздух пах сыростью и дымом, как бывает в густой туман, однако небо было чистое. Дэнни доложил Эдди о своей встрече с Натаном Бишопом, о замечании Бишопа насчет того, как следует поступить со всеми богачами, но Эдди почти никак не отреагировал на эти сообщения, словно их не расслышал.

Но когда Дэнни передал ему очередной список имен и номеров машин с одного собрания «Коалиции друзей народов Южной Италии», Эдди так и загорелся. Он выхватил листок у Дэнни и сразу пробежал его глазами. Открыл дверь сарайчика, достал оттуда старую кожаную сумку, которую повсюду таскал с собой, и положил в нее бумагу. Убрал сумку обратно и затворил дверцу.

— Замок не вешаешь? — спросил Дэнни.

Эдди приподнял голову:

— Думаешь, воры полезут сюда за инструментами?

— Или за сумками.

Эдди улыбнулся:

— Кто в здравом уме решится проникнуть в это жилище с дурными намерениями?

Дэнни улыбнулся в ответ, хотя и довольно натянуто. Он курил сигару, смотрел на город, вдыхал запахи бухты.

— Чем мы занимаемся, Эдди?

— Наслаждаемся приятным вечерком.

— Нет. Я о расследовании.

— Охотимся на радикалов. Защищаем нашу великую страну, служим ей.

— Составляя списки?

— Похоже, ты малость того, Дэн.

— То есть?

— Не в себе. Тебе удается высыпаться?

— Никто у них не говорит о Первомае. Во всяком случае, в интересующем тебя ключе.

— Не станут же они трубить о своих гнусных намерениях, ведь так? И потом, еще и месяца не прошло, как ты начал работать.

— Большинство из них — просто трепачи.

— А анархисты?

— Нет, — признал Дэнни. — Эти — террористы, черт их дери. Но остальные… Ты послал меня проверять профсоюзы водопроводчиков, плотников, каждый кружок по шитью с социалистическим уклоном. Ради чего? Тебе нужны имена? Не понимаю.

— Нам что, лучше подождать, когда они нас взорвут, и только потом мы начнем их принимать всерьез?

— Кто взорвет? Водопроводчики?

— Будь посерьезнее.

— Большевики? Социалисты? Я не уверен, что они способны подорвать что-нибудь за пределами собственной грудной клетки.

— Они террористы.

— Они инакомыслящие.

— Тебе не помешал бы небольшой отпуск.

— Мне не помешало бы яснее понять, что мы, черт побери, делаем.

Эдди обнял его за плечо и подвел к краю крыши. Они стали смотреть на город — на его парки и улицы, на кирпичные дома и черные крыши, на огни центра, отражавшиеся в темной воде, которая текла мимо.

— Мы защищаем это, Дэн. Вот это. Такое у нас дело, уж поверь мне. — Он затянулся. — Охраняем наш домашний очаг.

В очередной вечер в таверне «Капитолий» Натан сначала помалкивал, но потом в нем взыграла третья рюмка:

— Вас когда-нибудь били?

— Что?

Бишоп поднял сжатые кулаки:

— Вы понимаете.

— Случалось. Было время, боксировал. В Пенсильвании, — поспешил добавить он.

— Но вас когда-нибудь отталкивали в сторону, в буквальном смысле?

— Отталкивали? — Дэнни покачал головой. — Не помню такого. А что?

— Интересно, знаете ли вы, какая это редкая привилегия — идти по жизни, не боясь других людей.

Дэнни раньше никогда об этом не задумывался. Его вдруг смутило, что он-то все время двигался по жизни так, словно ожидал, что она будет работать на него. И обычно работала.

— Должно быть, это приятно, — заметил Натан. — Только и всего.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Дэнни.

— А вы чем?

— Я ищу работу. Но вы… Руки у вас не рабочие. Да и одежда.

Натан коснулся лацкана пальто:

— У меня она не такая уж дорогая.

— Но и не тряпье. К тому же в тон ботинкам.

Бишоп криво усмехнулся:

— Любопытное наблюдение. Вы что, коп?

— Да, — ответил Дэнни и закурил.

— А я врач.

— Лекарь и легавый, отличное сочетание. Вы можете заштопать того, кого я подстрелю.

— Я говорю серьезно.

— Я тоже.

— Это вряд ли.

— Ну ладно, пускай я не легавый. Но вы-то доктор?

— Был когда-то. — Бишоп потушил окурок и сделал медленный глоток.

— Разве можно перестать быть врачом?

— Можно перестать быть кем угодно. — Бишоп отхлебнул еще, глубоко вздохнул. — Раньше я был хирургом. Большинство из тех, кого я спасал, этого совсем не заслуживали.

— Они были из богатых?

Дэнни увидел, как по лицу Бишопа скользнуло раздражение, уже знакомое мнимому Даниэлю Санте. Оно означало, что Бишоп приближается к тому состоянию, когда им начнет управлять исключительно гнев, когда его невозможно будет успокоить до тех пор, пока он не выдохнется сам.

— Из равнодушных. Можно было сказать им: «Каждый день в Норт-Энде, в Вест-Энде, в Южном Бостоне, в Челси умирают люди. И убивает их одно-единственное — бедность». И знаете, что вам на это ответят? «А что я могу сделать?» Как будто это ответ. Что вы можете сделать? Вы отлично можете помочь, черт побери. Вот что вы можете сделать, буржуйское дерьмо. Что вы можете сделать? А чего не можете? Закатайте свои паршивые рукава, оторвите от мягкого кресла свою паршивую задницу, и жену свою тоже заставьте оторвать, и спускайтесь к своим, черт побери, собратьям, туда, где они буквально дохнут с голоду. И делайте то, что нужно для того, чтобы им помочь. Вот что, черт вас раздери, вы можете сделать, сукины дети.

Натан Бишоп опрокинул в себя рюмку, бросил ее на исцарапанный деревянный стол и оглядел бар; глаза у него были красные и пронзительные.

Как часто бывало после монологов Натана, атмосфера вокруг стала какая-то гнетущая, и Дэнни молчал. Он чувствовал, как мужчины за соседним столиком неуклюже ерзают на сиденьях. Один из них вдруг завел речь о Руте, о том, что, по последним слухам, его продают в другую команду. Натан, тяжело сопя, потянулся к бутылке, сунул в рот папиросу. Когда он взял бутылку, рука у него дрожала. Он наполнил рюмку, откинулся в кресле, чиркнул спичкой о ноготь большого пальца, закурил.

— Вот что вы можете сделать, — повторил он шепотом.

В баре «Свиное брюхо» Дэнни пытался разглядеть сквозь толпу «латышей» столик, за которым устроился, попивая из рюмочки что-то янтарное, Луис Фраина, в темно-коричневом костюме и узком черном галстуке. Лишь по его горящему взгляду за круглыми очочками можно было понять, что это не профессор, по ошибке забредший в неподходящее заведение, да еще по тому, с каким уважением к нему здесь относились.

Говорили, что Фраина, уроженец Италии, в совершенстве владеет русским; ходили слухи, что это ему однажды сказал сам Троцкий. На столике перед Фраиной лежала раскрытая записная книжка в черной молескиновой обложке, и время от времени он вносил в нее какие-то заметки карандашом или пролистывал страницы. Он редко поднимал взгляд, делая это лишь для того, чтобы показать, что услышал говорящего. Несколько раз они с Дэнни переглядывались.

Вообще, «латыши» с недавних пор перестали относиться к Дэнни с шутливой любезностью — как к ребенку или слабоумному. Он не сказал бы, что они стали ему доверять, но они начали привыкать к тому, что он трется рядом.

Впрочем, они все равно разговаривали с ним на столь ломаном английском, что скоро уставали от беседы и с облегчением бросали ее, как только в разговор вклинивался на родном языке собрат-латыш. Сегодня вечером им предстояло разгрести целый вагон проблем, с собрания перекочевавших в бар вместе с обсуждающими.

Проблема: Соединенные Штаты начали тайную войну против большевистского правительства новой России. Вильсон благословил отправку 339-го пехотного полка в Белое море: там полк должен был соединиться с британскими силами и вместе с ними осадить русский порт Архангельск, чтобы перекрыть поставку продовольствия Ленину с Троцким и выморить большевиков в течение долгой зимы. Но вместо этого американские и британские войска сами столкнулись с ранними заморозками и, по слухам, оказались в зависимости от своих союзников из русских белых — «растленной кучки атаманов и бандитов». Эта позорная ситуация — еще один пример бесплодности попыток западного капитализма сокрушить великое начинание народа.

Решение: трудящимся всего мира нужно сплотиться и принять участие в акциях гражданского неповиновения, пока американцы и британцы не отведут свои войска.

Проблема: пожарные и полицейские Монреаля получают все более нищенское жалованье, их лишают все большего числа прав.

Решение: пока правительство Канады не удовлетворит требования полиции и пожарных и не начнет платить им пристойные деньги, рабочим всех стран следует неустанно проводить акции протеста.

Проблема: революция носится в воздухе — в Венгрии, Баварии, Греции, даже во Франции. В Германии спартаковцы идут на Берлин .[52] В Нью-Йорке члены Союза портовых рабочих отказались явиться на службу, и по всей стране профсоюзы предупреждают о сидячих забастовках под лозунгом «Нет пива — не работаем», которые начнутся, если запрет алкоголя действительно станет общим законом на этой земле.

Решение: пролетариату всего мира надлежит проводить марши в знак солидарности.

Нужно.

Следует.

Надлежит.

Дэнни так и не услышал никаких конкретных призывов к мятежу. Не узнал ни о каких готовящихся террористических акциях.

Они лишь пили, болтали и крушили табуреты. Сегодняшним вечером орали и буянили не только мужчины, но и женщины, хотя зачастую одних трудно было отличить от других. В пролетарской революции нет места сексизму, которым пронизана капиталистическая система Соединенных Штатов Америки, — большинство женщин в баре, с их серыми рабочими лицами, в грубых пальто, с грубой речью на исковерканном английском, казались столь же бесполыми, как и мужчины, которых они называли «товарищами». Юмор у них был не в ходу (обычное дело среди «латышей»), более того — он считался сентиментальной заразой, побочным продуктом романтизма, а романтические понятия — очередной вид опиума, которым правящий класс одурманивает массы, дабы те не смогли узреть истину.

— Смейтесь сколько хотите, — объявила Хетта Лазович в тот вечер. — Смейтесь, и будете похожи на дураков, на гиен. А промышленники посмеются над вами, потому что они добились своего. И вы стали бессильны. Вы смеетесь, но вы бессильны.

Дюжий парень по имени Петр Главяк хлопнул Дэнни по плечу:

— Паампулеты, ага? Завтра, ага?

Дэнни поднял на него глаза:

— Ты про что? Ни черта не понимаю.

Главяк уточнил:

— Завтра мы раздавать паампулеты. Рабочим, ага? Понимаешь?

Но Дэнни не понимал. Он покачал головой:

— Паампу?..

Петр Главяк нетерпеливо взмахнул руками:

— Паампулеты, дурень. Паампулеты.

— Что-то я не…

— Памфлеты, — сказал кто-то за спиной Дэнни. — По-моему, он о листовках.

Дэнни повернулся: сзади стоял Натан Бишоп, опираясь локтем о спинку его кресла.

— Да-да, — подтвердил Петр Главяк. — Раздавать листовки.

— Скажите ему «о’кей», — посоветовал Натан Бишоп. — Он обожает это слово.

— О’кей, — произнес Дэнни, обращаясь к Главяку, и показал ему два поднятых больших пальца.

— Хоукей! Хоукей, мистар! Встретиться меня здесь. — Главяк ответно поднял большие пальцы. — Восемь часов.

Дэнни вздохнул:

— Приду.

— Мы будем веселимся, — пообещал Главяк и хлопнул Дэнни по спине. — Может, встретим красивые женщины.

Бишоп забрался в кабинку и протянул Дэнни кружку пива.

— Единственная возможность повстречаться в этом движении с хорошенькими женщинами — похитить дочку у кого-нибудь из наших врагов.

Дэнни спросил:

— А что вы тут делаете?

— В каком смысле?

— Вы из «латышей»?

— А вы?

— Надеюсь им стать.

Бишоп пожал плечами:

— Вот уж не сказал бы, что я принадлежу к какой-то одной организации. Я просто помогаю. К тому же я давно знаю Лу.

— Лу?

— Товарища Фраину, — пояснил Натан. — Хотите с ним когда-нибудь познакомиться?

— Счел бы за честь.

Бишоп заговорщически улыбнулся:

— У вас есть какие-нибудь способности?

— Я пишу.

— И хорошо?

— Надеюсь.

— Дайте мне образец вашей писанины. Посмотрю, что смогу сделать. — Он оглядел бар. — Господи, как печально.

— Что печально? Что я познакомлюсь с товарищем Фраиной?

— Что? Нет. Главяк меня заставил-таки задуматься. Ни в одном из наших кружков нет ни единой миловидной женщины… Хотя постойте, одна есть.

— Одна есть?

Тот кивнул.

— И как я мог забыть? — Он присвистнул. — И довольно роскошная.

— Она здесь?

Натан рассмеялся:

— Будь она здесь, вы бы знали.

— Как ее имя?

Голова у Бишопа резко дернулась, и Дэнни испугался, что выдал себя. Какое-то время Натан испытующе смотрел ему в глаза. Дэнни отхлебнул пива. Бишоп снова устремил взгляд на теснившихся у бара.

— Имен у нее много.

Глава четырнадцатая

Лютер соскочил с товарняка в Бостоне. Руководствуясь кое-как нацарапанной картой, которой его снабдил дядюшка Холлис, он пересек центр города, миновал ряд одноквартирных домиков из красного кирпича, шагая по тротуару, усеянному опавшими листьями, и наконец обнаружил дом 121. Поднялся на крылечко и позвонил.

В сто двадцать первом проживал Исайя Жидро, отец Бренды, второй жены дядюшки Холлиса. Женат дядюшка был четыре раза. Первая и третья его бросили, Бренда умерла от тифа, а лет пять назад Холлис и его четвертая вроде как оба друг в друге разочаровались. Холлис говорил Лютеру, что скучает по Бренде, частенько ох как скучает, но иногда не меньше скучает по ее отцу, так-то. Еще в пятом году Исайя Жидро подался на восток, дабы присоединиться к Ниагарскому движению доктора Дюбуа ,[53] но выяснилось, что они с Холлисом поддерживают связь до сих пор.

Дверь отворил поджарый человечек в темном шерстяном костюме, в жилете и при синем галстуке в мелкий белый горошек. Его коротко стриженные волосы уже подернуло сединой; сквозь круглые очки смотрели ясные, спокойные глаза.

Он протянул руку:

— Должно быть, вы Лютер Лоуренс.

Лютер пожал ее:

— Исайя?

— Мистер Жидро, если вас не затруднит, юноша.

— Мистер Жидро, да, сэр.

При небольшом росте Исайя отнюдь не казался маленьким. Он стоял очень прямо, сложив руки на пряжке ремня, а глаза были прозрачные-прозрачные, и что в них — непонятно. Такими может смотреть ягненок, нежась в последних лучах летнего солнышка. Или лев, который ждет, пока ягненок уснет.

— Полагаю, у вашего дяди Холлиса все благополучно? — Он повел Лютера по парадному коридору.

— Точно, сэр.

— Как там его ревматизм?

— Днем ужасно ломит колени, а так он в отличной форме.

Исайя обернулся на него через плечо, подводя к широкой лестнице:

— Надеюсь, он больше не собирается жениться.

— Похоже, что так, сэр.

Лютер никогда раньше не бывал в богатых особняках. Внутри все оказалось куда красивей, чем в домах на Детройт-авеню: тяжелые люстры, балки из темного эвкалипта, французские диваны и всякие там канапе. Главная спальня помещалась у семьи Жидро на верхнем этаже, а на втором обнаружились еще три, к одной из которых Исайя и подвел Лютера, открыв дверь ровно на столько секунд, чтобы тот успел бросить на пол свою сумку. Лютер успел разглядеть бронзовую кровать, ореховый шкафчик с фарфоровым умывальным кувшином наверху, но тут Исайя заторопил его обратно.

Исайе и его жене Иветте принадлежало все это строение — три этажа да «вдовья дорожка» [54] на крыше, с которой можно озирать всю округу. Саут-Энд, как уяснил себе Лютер по описаниям Исайи, был чем-то вроде процветающего Гринвуда: негры здесь выкроили себе местечко, где в ресторанах подавали их еду, а в клубах играли их музыку. Исайя рассказал Лютеру, что весь район появился из-за необходимости где-то селить слуг богачей с холма Бикон-хилл и с залива Бэк-бей, и все здешние строения, все эти одноквартирные домики красного кирпича и пузатые шоколадные особнячки, — такие миленькие именно потому, что прислуга из кожи вон лезла, лишь бы подладиться под стиль хозяев.

Они спустились в гостиную, где их поджидал чайник.

— Ваш дядя очень вас хвалит, мистер Лоуренс.

— Да ну?

Исайя кивнул:

— Он говорит, у вас некоторое брожение в крови, но рассчитывает, что когда-нибудь вы остепенитесь и станете достойным человеком.

Лютер не смог придумать, что на это ответить.

Исайя потянулся к чайнику, налил им обоим, передал Лютеру его чашку. В свою чашку Исайя капнул капельку молока и принялся ее медленно размешивать.

— Дядя много вам обо мне рассказывал? — спросил он.

— Только про то, что вы отец его бывшей жены и что вы входили в «Ниагару» вместе с Дюбуа.

— С доктором Дюбуа. Верно.

— Вы его знаете? — спросил Лютер. — Доктора Дюбуа?

Исайя кивнул:

— Я с ним близко знаком. Когда НАСПЦН решила открыть свое отделение в Бостоне, он предложил мне его возглавить.

— Это ведь какая честь, сэр.

Исайя кивнул, лишь чуть-чуть двинув головой. Бросил кусок сахара в чашку, размешал.

— Расскажите мне о Талсе.

Лютер налил молока в чашку и сделал маленький глоток:

— Сэр?..

— Вы совершили там преступление, не правда ли? — Он поднес чашку к губам. — Холлис не соизволил уточнить, в чем это преступление заключалось.

— Тогда, при всем к вам уважении, мистер Жидро… я тоже не стану уточнять.

Исайя пошевелился в кресле, одергивая штанину, чтобы она прикрыла верхнюю часть носка.

— Ходили слухи о перестрелке в одном сомнительном ночном заведении в Гринвуде. Вам об этом, случайно, ничего не известно?

Лютер встретился с ним глазами. И ничего не ответил.

Исайя сделал еще один глоток:

— У вас был выбор?

Лютер смотрел на ковер.

— Мне повторить вопрос?

Лютер не сводил взгляда с ковра. Тот был сине-красно-желтый, все цвета переплетались. Видать, дорогая вещь. Сколько всяких узоров.

— У вас был выбор? — Голос у Исайи не дрогнул, как и чашка.

Лютер поднял на него глаза и опять ничего не сказал.

— И все же вы убили своих собратьев.

— Зло не разбирает, кто собратья, а кто нет, сэр. — Лютер опустил чашку на столик, рука у него тряслась. — Зло просто норовит все вокруг себя испоганить, пока все не пойдет наперекосяк.

— Вот, значит, как вы определяете зло?

Лютер обвел глазами комнату — такую изысканную, изысканней, чем в лучших домах на Детройт-авеню.

— Если с ним повстречаешься, сразу поймешь, что это оно и есть.

Исайя отхлебнул чаю:

— Есть мнение, что зло творят убийцы. Вы согласны?

— Согласен, есть такое мнение.

— Вы совершили убийство.

Лютер не ответил.

— Следовательно… — Исайя простер руку.

— При всем моем уважении… Я не говорил, что я что-нибудь совершил, сэр.

Какое-то время они сидели молча, за спиной у Лютера тикали настенные часы. Вдали, в нескольких кварталах, загудел автомобиль. Исайя допил чай и поставил чашку обратно на поднос.

— Позже вы познакомитесь с моей женой Иветтой. Мы недавно приобрели здание в нашем районе под контору НАСПЦН. Вы будете там работать на общественных началах.

— Как-как?

— Вы будете работать там бесплатно. Холлис говорил мне, что у вас хорошие руки, а нам нужно многое отремонтировать в этом здании, прежде чем мы сможем открыть в нем филиал. Вот вы и обратите туда свои усилия, Лютер.

«Обратите усилия». Черт. Когда этот старикашка в последний раз обращал куда-то свои усилия, кроме как на чайную чашку?! Похоже, такая же хрень, как в Талсе: богатенькие негры ведут себя так, словно их богатство дает им право тобой командовать. А этот старый пень еще и держится так, будто видит тебя насквозь, и распинается насчет зла, точно он вмиг бы его распознал, если бы зло уселось рядом и заказало ему выпить. Еще чуть-чуть — и он начнет выкрикивать что-нибудь из Библии.

Но тут Лютер напомнил себе, что дал в вагоне поезда обет — создать Нового Лютера, лучшего Лютера; поэтому сейчас он пообещал себе повременить с решением насчет Исайи Жидро. В конце концов, человек работает с Уильямом Дюбуа. Этот самый Дюбуа был одним из двух людей в стране, которых Лютер считал достойными восхищения. Вторым, понятно, был Джек Джонсон .[55] Уж Джонсон-то никому не спустит, ни черным, ни белым.

— Я знаю одно белое семейство, которому нужна прислуга по дому. Вы сумеете справиться с такой работой?

— Почему ж нет?

— Как белые — они очень хорошие люди. — Он развел руками. — Есть лишь один недостаток: речь идет о семье капитана полиции. Если вы попытаетесь назваться чужим именем, думаю, он быстро сумеет выведать ваше настоящее.

— Это незачем, — возразил Лютер. — Надо только ни слова не говорить про Талсу. Я просто Лютер Лоуренс, недавно прибыл из Колумбуса. — Лютеру хотелось почувствовать что-нибудь, кроме усталости. — Спасибо вам, сэр.

Исайя кивнул:

— Позвольте, я провожу вас наверх. К обеду мы вас разбудим.

Лютеру снилось, как он играет в бейсбол во время наводнения. Он пытался отбить поверх воды, и все смеялись каждый раз, когда его бита шлепала по мутной жиже, поднимавшейся выше пояса, уже доходившей почти до плеч, а мимо на кукурузнике пролетали Бейб Рут и Калли, сбрасывали вниз гранаты, только те не взрывались.

Он проснулся и увидел пожилую женщину, наливавшую горячую воду в кувшин, стоявший у него на шкафчике. Она посмотрела на него через плечо, и какую-то секунду он думал, что перед ним его мать. Того же роста, такая же смугловатая кожа, испещренная темными веснушками на скулах. Хотя волосы у этой женщины были седые и она была похудее, чем мать. Но от нее исходила та же теплота, та же доброта, словно душа у нее слишком хороша, чтоб ее прикрывать.

— Наверное, вы Лютер.

Лютер сел в кровати:

— Да, мэм.

— Вот и хорошо. Было бы совершенно ужасно, если бы сюда проник чужой человек и захватил ваше место. — Она положила возле кувшина бритву, тюбик крема для бритья, кисточку и чашку. — Мистер Жидро предпочитает, чтобы мужчины спускались к обеду чисто выбритыми, а стол почти накрыт. Все остальное мы приведем в порядок немного позже. Вы не против?

Лютер спустил ноги с кровати и подавил зевок:

— Нет, мэм.

Она протянула тонкую руку, совсем маленькую, точно у куклы:

— Я Иветта Жидро, Лютер. Добро пожаловать в мой дом.

Пока они ждали, чтоб этот самый капитан полиции как-то откликнулся на просьбу Исайи, Лютер отправился вместе с Иветтой Жидро в будущую контору НАСПЦН на Шомат-авеню. Здание было выстроено в имперском стиле, эдакое барочное бурое чудище с мансардой. Лютер впервые видел такой дом не на картинке. Подходя к нему по тротуару, он стал смотреть вверх. Линии у здания были прямые, никаких выступов, горбов, ничего такого. Под собственной тяжестью вся махина успела за много лет малость покоситься, но не больше, чем Лютер мог ожидать от постройки, сооруженной, как он прикинул на глазок, где-то в тридцатых годах прошлого века. Он пригляделся к углам и решил, что наклон не очень велик и, стало быть, фундамент не осел. Он сошел с тротуара и двинулся по противоположной стороне улицы, осматривая кровлю:

— Миссис Жидро…

— Да, Лютер?

— Сдается мне, тут не хватает куска крыши.

Он поглядел на миссис Жидро. Старушка крепко сжимала сумочку, держа ее прямо перед собой, и взирала на него с такой невинностью, что он сразу смекнул — это маска, не иначе.

— Если не ошибаюсь, я слышала что-то подобное, — сообщила она.

Лютер присмотрелся и обнаружил провал посреди конька. Миссис Жидро по-прежнему глядела сущей овечкой; он мягко взял старушку под локоть и повел внутрь.

На первом этаже потолок почти весь обрушился, а оставшийся протекал. Лестница была черная. Штукатурка на стенах местами обвалилась, обнажив доски и гвозди, а местами была дочерна обожжена. Половицы обуглились и прогнили. Окна все были заколочены.

Лютер присвистнул:

— Вы его на аукционе купили?

— Что-то в этом роде, — ответила она. — Какого вы мнения?

— А деньги теперь уж никак не вернуть?

Миссис Жидро слегка хлопнула его по руке, в первый раз, но уж наверняка не в последний. Он подавил в себе желание обнять ее, крепко прижать к себе, как некогда мать и сестру; ему даже нравилось, что они всегда сопротивляются и ему вечно достается тычок под ребра или в ляжку.

— Дайте-ка я угадаю, — проговорил он. — Джордж Вашингтон тут сроду не ночевал, но вот его лакей…

Она осклабилась, уперев маленькие кулачки в тощие бока:

— Вы сможете это отремонтировать?

Лютер засмеялся и услышал, как эхо скачет по пустому строению.

— Не-а.

Она подняла на него взгляд: лицо каменное, а глаза веселые.

— Похоже, вы не способны принести хоть какую-нибудь пользу, Лютер?

— Да никто не сможет его починить. Я еще удивляюсь, что городские власти его не определили под снос.

— Они пытались.

Лютер посмотрел на нее и глубоко вздохнул:

— Вы хоть знаете, сколько денег уйдет на это?

— Не беспокойтесь о деньгах. Сможете вы его починить?

— Честно, не знаю. — Он снова присвистнул: месяцы работы, если не годы. — Видать, мне тут вряд ли кто особо поможет?

— Мы будем время от времени направлять сюда добровольцев, а если вам что-нибудь понадобится, просто составляйте список. Не могу вам обещать, что вы получите все, что требуется, и что прибудет оно в срок, но мы попытаемся.

Лютер кивнул, посмотрел в ее доброе лицо:

— Вы ведь понимаете, мэм, что это прямо-таки титанический труд?

Она снова похлопала его по руке:

— Тогда лучше приступайте прямо сейчас.

Лютер вздохнул:

— Хорошо, мэм.

Капитан Томас Коглин открыл дверь в кабинет и одарил Лютера широкой радушной улыбкой:

— Видимо, вы мистер Лоуренс.

— Да, сэр, капитан Коглин.

— Нора, на этом пока все.

— Хорошо, сэр, — ответила девушка-ирландка, с которой Лютер только что познакомился. — Очень приятно, мистер Лоуренс.

— Взаимно, мисс О’Ши.

Она поклонилась и вышла.

— Входите, входите.

Капитан Коглин распахнул дверь, и Лютер шагнул в кабинет, где пахло хорошим табаком и недавно погасшим огнем камина. Капитан Коглин усадил его в кожаное кресло, обошел большой стол из красного дерева и уселся у окна.

— Вы к нам из Колумбуса, верно?

— Да, сэр.

— И чем вы там занимались?

— Работал на Оружейную корпорацию Андерсона, сэр.

— А до этого?

— Плотничал, сэр, и делал кое-какую строительную работу, и по части водопровода, и все такое прочее.

Капитан Коглин откинулся в кресле и положил ноги на стол. Он зажег сигару и смотрел сквозь пламя и дым на Лютера, пока кончик сигары не набух красным.

— Однако вы никогда не работали в домашнем хозяйстве.

— Нет, сэр, никогда.

Капитан Коглин откинул голову и стал пускать колечки в потолок.

— Но я быстро схватываю, сэр. И я все умею чинить. И у меня очень нарядный вид в бабочке и белых перчатках.

Капитан Коглин усмехнулся:

— Остроумно. Браво, юноша. В самом деле. — Он провел рукой по затылку. — Работа предлагается на неполный день. И жилья я не предоставляю.

— Понятно, сэр.

— Вы будете трудиться примерно сорок часов в неделю, главным образом возить миссис Коглин в церковь, убирать, заниматься обслуживанием дома, подавать еду. Вы готовите?

— Могу, сэр.

— Не волнуйтесь. В основном это будет делать Нора. — Еще один взмах сигары. — Та девочка, которую вы только что видели. Она живет с нами. Все эти домашние обязанности может выполнять и она, но ее почти весь день не бывает, она работает на фабрике. С миссис Коглин вы скоро познакомитесь. — Глаза у него снова блеснули. — В этом доме я, может быть, и глава семьи, но Господь позабыл ей об этом сообщить. Понимаете меня? Если она о чем-то попросит, тут же кидайтесь исполнять.

— Да, сэр.

— И еще — старайтесь держаться восточной стороны района.

— Сэр?..

Капитан Коглин снял ноги со стола:

— Восточной части, мистер Лоуренс. Западная печально известна нетерпимостью к цветным.

— Ясно, сэр.

— Хотя, конечно, все скоро проведают, что вы работаете у меня, и это предостережет большинство хулиганов, даже из числа западных, но излишняя осторожность никогда не повредит.

— Спасибо за совет, сэр.

Капитан снова посмотрел на него сквозь дым. Взгляд его словно растворялся в дыму, обволакивал Лютера, проникая ему в зрачки, в сердце, в душу. Лютер знал за копами эту способность, не зря же говорят «глаза как у легавого», но такого пронизывающего взора он никогда раньше не встречал. И надеялся больше не встретить.

— Кто вас учил читать, Лютер? — Голос тихий, вкрадчивый.

— Миссис Мартри, сэр. В школе Гамильтон, под Колумбусом.

— Чему еще она вас научила?

— Сэр?..

— Чему еще, Лютер? — Капитан Коглин снова затянулся.

— Не понимаю, сэр.

— Чему еще? — произнес капитан в третий раз.

— Никак не пойму, о чем вы, сэр.

— Вы, очевидно, выросли в бедности? — Капитан слегка наклонился к нему, и Лютер подавил желание отпрянуть вместе с креслом назад.

Лютер кивнул:

— Да, сэр.

— Были издольщиком? [56]

— Сам-то я, в общем, нет, сэр. А вот мать с отцом — да.

Капитан Коглин кивнул, сокрушенно поджав губы:

— Я тоже родился в полной нищете. Хижина в две комнатенки, соломенная крыша, мухи, крысы. Ребенку там делать нечего. А уж умному ребенку — тем более. Знаете, чему учится в таких условиях умный ребенок, мистер Лоуренс?

— Нет, сэр.

— Отлично знаете, юноша. — Капитан Коглин улыбнулся в третий раз. — Не пытайтесь меня провести, молодой человек.

— Я что-то никак не соображу, к чему вы клоните, сэр.

Капитан Коглин кивнул:

— Умный ребенок в таких условиях быстро учится очаровывать людей, Лютер. Чтобы никто не догадался, что он на самом деле думает. Или чувствует.

Он подошел к графину, стоявшему позади стола, и налил две порции янтарной жидкости в хрустальные рюмки. Обошел стол и протянул одну Лютеру. Первый раз в жизни Лютеру подавал выпивку белый человек.

— Я намерен взять вас на работу, Лютер, потому что вы меня заинтересовали. — Капитан присел на край стола и чокнулся с Лютером. Сунул руку за спину, достал откуда-то конверт и передал ему. — Эйвери Уоллис оставил это послание для того, кто его сменит. Обратите внимание, печать никто не трогал.

Лютер увидел темно-бордовое восковое пятно на обороте конверта. Перевернул. Обнаружил надпись: «Моему преемнику. От Эйвери Уоллиса».

Лютер отхлебнул виски. Получше того, что ему доводилось пить.

— Спасибо, сэр.

Капитан Коглин кивнул:

— Я проявил уважение к частной жизни Эйвери. Точно так же я буду относиться и к вашей. Но не думайте, что я вас не знаю, молодой человек. Для меня вы открытая книга.

— Да, сэр.

— Что значит «да, сэр»?

— Да, сэр, вы меня знаете.

— И что же я знаю?

— Что я смышленее, чем позволяю себе казаться.

— А что еще? — произнес капитан.

Лютер встретил его взгляд:

— Что я не такой смышленый, как вы.

Четвертая по счету улыбка. Еще одно звяканье рюмок: они снова чокнулись.

— Добро пожаловать в мой дом, Лютер Лоуренс.

Лютер прочел письмо Эйвери Уоллиса в трамвае.

Моему преемнику.

Если ты это читаешь, значит я уже умер. Если ты это читаешь, значит ты негр, потому что белые с Кей-, Эль- и Эм-стрит нанимают только негритянскую прислугу. По сравнению с прочими белыми семья Коглинов не такая уж плохая. С капитаном не стоит шутить, но он будет обходиться с тобой по-честному, если ты не станешь ему перечить. Сыновья у него, в общем, хорошие. Мистер Коннор будет на тебя время от времени покрикивать. Джо еще мальчишка, и, если его не остановить, он тебя уболтает до смерти. Дэнни — особь статья. Этот своенравный. Но похож на капитана, тоже будет относиться к тебе по-человечески. Нора тоже со своим норовом, но она никогда никого не надувает. Можешь ей доверять. Осторожней с миссис Коглин. Делай, что она просит, и ни о чем ее не спрашивай. Держись подальше от лейтенанта Маккенны, друга Капитана. Он живет на свете лишь попущением Божьим. Удачи.

С уважением, Эйвери Уоллис

Лютер оторвал взгляд от письма: трамвай катил по Бродвейскому мосту, внизу лениво серебрился канал Форт-Пойнт.

Стало быть, вот она, его новая жизнь. Вот он, его новый город.

Каждое утро, ровнехонько в шесть пятьдесят, миссис Эллен Коглин, выйдя из дверей своего дома (Кей-стрит, 221), величественно шествовала вниз по ступеням, туда, где Лютер поджидал ее у семейного авто, шестицилиндрового «оберна». Кивнув ему, миссис Коглин опиралась на его руку и устраивалась на пассажирском сиденье. После этого Лютер мягко, как учил его капитан Коглин, закрывал дверцу и вез миссис Коглин через несколько кварталов в церковь Врат Небесных на семичасовую службу. На протяжении этой самой службы он часто болтал с Клейтоном Томсом, работавшим у миссис Эми Вагенфельд, вдовы с Эм-стрит, самой фешенебельной улицы Южного Бостона. Вдова жила в особнячке, выходящем окнами на парк Индепенденс-сквер.

Миссис Эллен Коглин с миссис Эми Вагенфельд никакими подругами не были: насколько могли судить Лютер и Клейтон, у белых старух не бывает подруг, — но вот между их слугами со временем завязались тесные отношения. Оба были родом со Среднего Запада — Клейтон вырос в Индиане, неподалеку от Френч-Лика, — и оба служили у хозяев, которые не смогли бы их ни к чему толком приспособить, если б хоть на шажок ступили в двадцатый век. Каждое утро, привезя миссис Коглин обратно, Лютер должен был наколоть дров для печи, а Клейтон — натаскать угля в подвал.

— В наши-то дни? — ворчал Клейтон. — Все в стране, по крайности те, у кого на это деньжат хватает, переходят на электричество, да только миссис Вагенфельд об этом и слышать не желает.

— Миссис Коглин тоже, — подхватил Лютер. — В доме столько керосина — можно весь квартал спалить, а я полдня отчищаю сажу со стен, потому как у них газовое освещение, но капитан говорит, что она даже обсуждать не хочет никаких перемен. Говорит, у него ушло пять лет, чтоб уговорить ее провести в дом водопровод и удобства, а то бегали в сортир на двор.

— Ох уж эти мне белые женщины, — заметил Клейтон. И повторил со вздохом: — Ох уж эти белые женщины.

Когда Лютер доставлял миссис Коглин обратно на Кей-стрит и открывал ей переднюю дверцу, она негромко произносила: «Благодарю вас, Лютер», и после того, как подавал ей завтрак, он весь оставшийся день почти никогда ее не видел. Целый месяц они так и общались: она ему скажет «Благодарю вас», а он ей — «Рад служить, мэм». Она никогда не расспрашивала, где он живет, есть ли у него семья, откуда он родом, а Лютер успел сообразить: он не в том положении, чтоб затевать беседу первым.

— Ее трудно понять, — как-то раз заявила ему Нора, когда они совершали свой еженедельный поход за продуктами на рыночную площадь Хеймаркет-сквер. — Я в этом доме уже целых пять лет живу, но не уверена, что могла бы тебе рассказать о ней больше, чем рассказала бы в ту ночь, когда я только-только сюда попала.

— Если она не распекает меня, пускай себе молчит как рыба.

Нора положила дюжину картофелин в мешок.

— А с остальными ты ладишь?

Лютер кивнул:

— Похоже, славная семейка.

Она тоже кивнула, хотя Лютер не понял, соглашалась она с ним или просто сделала какой-то вывод насчет яблока, которое внимательно рассматривала.

— Джо от тебя уж точно без ума.

— Он бейсбол обожает, такое дело.

Она улыбнулась:

— Наверно, «обожает» — это еще мягко сказано.

Как только Джо выяснил, что Лютер в свое время игрывал в бейсбол, часы после уроков заполнились у них тренировками, и все это проходило у Коглинов на заднем дворе. Вечерние сумерки начинали сгущаться как раз к концу Лютеровой смены, так что последние три часа своего рабочего дня Лютер теперь отдавал главным образом игре, и капитан Коглин одобрил это: «Если благодаря этому мальчик перестанет донимать свою мать, мистер Лоуренс, то я разрешу вам собрать целую команду, если пожелаете».

Джо не был прирожденным спортсменом, зато в нем обнаружилось рвение и упорство, да и слушал он отлично — для своего-то возраста. Лютер учил его, как сгибать колено, когда посылаешь мяч низом, как следить и за своими бросками, и за движением биты. Он учил его принимать мяч-свечку — ни в коем случае не ниже головы. Он пытался научить его питчингу, но руки у мальчика для этого дела не годились, да и терпения ему не хватало. Он хотел быть бьющим и бить по-настоящему, вот и все. И за это Лютер еще больше озлился на Бейба Рута: тот обратил игру в какую-то колотьбу по мячу, в цирковое представление, так что все белые бостонские мальчишки теперь думали, что главное тут — у-уф, у-ух, и мяч в небо.

Если не считать утреннего часа с миссис Коглин и предвечерних часов с Джо, основную часть рабочего дня Лютер проводил с Норой О’Ши.

— И как тебе работа? — спросила она.

— По-моему, делать особо-то нечего.

— Может, тогда поможешь мне?

— Правда? Помогу. Я ее катаю в церковь и обратно. Завтрак ей подаю. Облизываю авто. Начищаю башмаки капитану и мистеру Коннору, и еще надо не забывать пройтись щеткой по их костюмам. Иногда полирую капитановы медали, ежели он их собирается надеть. По воскресеньям наливаю капитану и его друзьям всякие напитки, пока они сидят в кабинете. Все прочее время сметаю пыль оттуда, где ее нету, прибираю там, где и без того прибрано, мою все эти чистенькие полы. Наколю чуть-чуть дров, принесу немножко угля, запалю малюсенькую печку. Я к чему веду? На все про все два часа уходит, не больше. А остальное время пытаюсь делать вид, будто чем-то занят, пока вы не придете домой — ты или мистер Джо. Не знаю даже, зачем они меня взяли.

Она мягко положила руку ему на локоть:

— Без этого неприлично.

— Без негра?

Нора кивнула, глаза у нее заискрились.

— В этой части нашего района. Если бы Коглины тебя не наняли, им пришлось бы объяснять.

— Чего объяснять? Почему не провели себе электричество?

— Почему они не хотят соответствовать. — Нора с Лютером поднимались по Ист-Бродвею к Сити-Пойнт. — Здешние ирландцы напоминают мне англичан у меня на родине. На окнах тюлевые занавесочки, а брюки заправлены в сапоги, как будто они знают, что такое работа.

— Тут, может, и так, — отозвался Лютер. — Но в остальной округе…

— Что?

Он пожал плечами.

— Да скажи, что? — Она потянула его за руку.

Он опустил взгляд:

— На других улицах так не делай. Пожалуйста.

— А-а…

— Иначе нас обоих прикончат. И кружевные занавески не помогут, вот что я тебе скажу.

Каждый вечер он писал Лайле, и каждые несколько дней письма возвращались нераспечатанными.

Его это едва не доконало — ее молчание, его житье в чужом городе, чувство неприкаянности и неопределенности, да такое сильное, какого у него сроду не бывало, — но однажды утром Иветта выложила на стол почту и плавным движением подвинула ему два вернувшихся письма.

— Твоя жена? — Она села.

Лютер кивнул.

— Видимо, ты поступил с ней как-то жестоко.

— Так и есть, мэм, — ответил он. — Так и есть.

— Но дело не в другой женщине, верно?

— Верно.

— Тогда я тебя прощаю. — Она похлопала его по руке, и Лютер ощутил, как в кровь ему проникает тепло ее ладони.

— Спасибо, — произнес он.

— Не беспокойся. Она по-прежнему о тебе думает.

Он покачал головой: да чего там, он ее потерял, и это ему дочиста иссушило душу.

— Нет, мэм, не думает.

Глядя на него, Иветта медленно покачала головой, улыбнулась не разжимая губ:

— У мужчин много талантов, Лютер, но они совершенно не разбираются в женском сердце.

— Вот-вот, — отозвался Лютер, — теперь она больше не хочет, чтоб я знал, что у нее на сердце.

— Чтобы.

— А?

— Не хочет, чтобы ты знал.

— Точно.

Лютеру захотелось с головой укутаться в какой-нибудь плащ, спрятаться. Укрой меня, укрой.

— Позволю себе с тобой не согласиться, мой мальчик. — Миссис Жидро взяла одно из писем. — Что ты видишь?

Лютер посмотрел, но ничего особенного не увидел.

Миссис Жидро провела пальцем по краю клапана:

— Видишь, здесь словно размыто? И бумага волнится, верно?

Теперь Лютер и сам заметил:

— Да.

— Это от пара, мой мальчик. От пара.

Лютер взял конверт и уставился на него.

— Она вскрывает твои письма, Лютер, а потом отсылает их обратно, словно не распечатывала. Не знаю, любовь ли это, — она сжала его локоть, — но я бы не стала называть это безразличием.

Глава пятнадцатая

Осень уступила зиме, на прощание разразившись ливнями, вместе с бешеным ветром пронесшимися по Восточному побережью. Список имен, который прилежно составлял Дэнни, все рос и рос. Но из этого списка вовсе не следовало, что первомайское восстание состоится. В нем значились главным образом фамилии измученных рабочих, рвавшихся объединиться, да безумных романтиков, которые всерьез верили, что мир с радостью приветствует перемены.

Впрочем, Дэнни стал подозревать, что, вращаясь среди всех этих «латышей» и завсегдатаев БК, он пристрастился к самому странному, к чему можно пристраститься, — к сходкам. Разговоры и пьянки «латышей», насколько он видел, не приводили ни к чему, кроме как к новым разговорам и новым пьянкам. И все-таки в те вечера, когда не было сборищ с последующими визитами в бар, он чувствовал, что ему чего-то недостает. Тогда он сидел в своей конспиративной квартире и пил.

Однажды он попал на очередное собрание БК в Роксбери. Потом еще на одно. От сборищ «латышей» они не слишком отличались. Та же демагогия, та же ярость, та же беспомощность. Дэнни невольно дивился насмешке судьбы: эти люди, по долгу службы подавляющие забастовки, попались в ту же ловушку, что и те, кого они волокли в участок или избивали возле фабрик и заводов.

Еще один бар, еще один вечер, снова болтовня о правах трудящихся, только на сей раз с членами БК — с собратьями-полисменами, с патрульными, участковыми, рядовыми копами, ночными стражами, мастерами большой дубинки, полными вялой злости. И до сих пор никаких переговоров, никаких серьезных обсуждений достойного количества рабочих часов и достойной зарплаты, и по-прежнему никакого повышения жалованья. Ходили слухи, что совсем рядом, в Монреале, всего в трехстах пятидесяти милях к северу, городские власти прервали переговоры с полицией и пожарными, и теперь стачка неизбежна.

А почему ж нет, рассуждали парни в баре. Мы же, черт дери, голодаем. Нас все время надувают, на хрен, мы горбатимся на этой чертовой работе, как на галерах, но не можем прокормить семью, мы ее даже толком и не видим.

— Младшенький мой, — говорил Фрэнси Диган, — младшенький-то мой, парни, донашивает одежку за старшими братьями, а старшим и вовсе нечего надеть. Я поразился, когда это узнал: я-то все думал, они во втором классе, а они уж в пятом, вот я сколько вкалываю. Думал, они мне до пояса, а оказывается — уж по грудь.

И когда он снова уселся под одобрительные возгласы, заверещал Шон Гейл:

— Паршивые докеры получают в три раза больше нашего брата. Так что кому-нибудь лучше бы начать соображать, как устроить так, чтобы платить нам по-честному.

И снова крики: «Точно! Точно!» Но тут кто-то предупреждающе толкнул соседа локтем, а сосед толкнул еще кого-то, и в конце концов все подняли глаза и увидели, что у стойки в ожидании своей пинты стоит не кто-нибудь, а сам Стивен О’Мира, комиссар полиции города Бостона. В баре установилась полная тишина. Великий человек дождался, когда официант срежет опасной бритвой шапку пены, и расплатился. Бармен выбил чек и передал Стивену О’Мире сдачу. О’Мира убрал монеты в карман, оставив одну на стойке, и развернулся к залу.

Диган и Гейл пригнули головы, ожидая расправы.

О’Мира осторожно, высоко подняв стакан, чтобы пиво не расплескалось, проложил себе путь между посетителями, и занял кресло у камина, между Марти Лири и Динни Тулом. Он неторопливо обвел собравшихся своими добрыми глазами и отхлебнул пива. Пена шелковичным червем вползла ему на усы.

— Холодно на улице. — За спиной у него потрескивали поленья. — А здесь отличный огонек. — Он кивнул, всего один раз, но этим движением словно бы окутал всех присутствующих. — У меня нет для вас ответа, ребята. Платят вам несправедливо, это факт.

Никто не осмелился произнести ни слова. Те, что еще минуту назад кричали громче всех, больше всех поносили власти, сильнее всех сердились и жарче всех заявляли об ущемлении своих прав, — теперь отводили глаза.

О’Мира мрачно улыбнулся:

— Приятное местечко, а? — Он снова окинул их взором. — Молодой Коглин, это ты там под бородой?

Дэнни ощутил, как добрые глаза ощупывают его, и в груди у него что-то сжалось.

— Да, сэр.

— Насколько мне известно, ведешь агентурную работу.

— Так точно, сэр.

— Под видом медведя?

Все расхохотались.

— Не совсем так, сэр. Но почти.

Взгляд О’Миры смягчился, в нем не было никакого высокомерия, и Дэнни показалось — они в зале вдвоем, больше тут никого нет.

— Давно знаю твоего отца, сынок. Как поживает мать?

— Хорошо, сэр.

— Самая элегантная женщина на свете. Передай ей привет, ладно?

— Конечно, сэр.

— Можно поинтересоваться, что ты думаешь о замораживании зарплаты?

Все повернулись к нему, а О’Мира отхлебнул еще пива, не переставая смотреть Дэнни в глаза.

— Я понимаю… — начал Дэнни, и в горле у него пересохло.

Ему захотелось, чтобы в комнате стало темно, черным-черно, тогда он перестанет ощущать на себе их взгляды. Господи.

Он глотнул из стакана:

— Я понимаю, сэр, что рост стоимости жизни сказывается на состоянии городской казны и поэтому финансирование скудное.

О’Мира кивнул.

— И я понимаю, сэр, что мы не частные лица, что мы служим обществу и дали клятву честно исполнять свои обязанности. И что нет призвания выше, чем служение обществу.

— Ничего нет выше, — подтвердил О’Мира.

Дэнни кивнул.

О’Мира смотрел на него. И все смотрели.

— Но… — Дэнни старался говорить, не повышая голоса. — Нам дали обещание, сэр, что наши зарплаты заморозят на период войны, но затем нас вознаградят за терпение: повысят ежегодный оклад на двести долларов, как только война кончится.

У Дэнни теперь хватило смелости оглядеть зал, посмотреть в эти глаза, которые так и впивались в него. Он надеялся, что никто не видит, как у него дрожат коленки.

— Сочувствую, — проговорил О’Мира. — В самом деле сочувствую, полисмен Коглин. Но повышение стоимости жизни — вещь вполне реальная. И город находится в стесненных обстоятельствах. Все очень туманно.

Дэнни собрался было сесть, но тут обнаружил, что ноги его не слушаются. Он снова посмотрел на О’Миру и буквально почувствовал то благородство, которое было растворено в крови этого человека. Он поймал взгляд Марка Дентона, и тот кивнул ему.

— Сэр, — произнес Дэнни, — мы не сомневаемся, что вы нам сочувствуете. И мы знаем, что городу трудно. — Он перевел дух. — Но обещание есть обещание, сэр. Штука именно в этом. Вы сказали, что все очень туманно. При всем уважении к вам вынужден заявить — это ясно как божий день. Пусть нелегко. Пусть даже трудно. Но ясно. Много прекрасных, храбрых ребят не могут свести концы с концами. И обещание есть обещание.

Никто не произнес ни слова. Никто не шелохнулся. Казалось, посреди зала упала неразорвавшаяся граната.

О’Мира встал. Перед ним поспешно расступались, пока он шел вдоль камина к Дэнни. Он протянул руку. Дэнни поставил пиво на каминную полку.

Старик не встряхнул его трясущуюся кисть, а просто крепко сжал.

— Обещание есть обещание, — повторил он.

— Да, сэр, — выдавил из себя Дэнни.

О’Мира кивнул, выпустил его руку и повернулся к залу. Дэнни почувствовал, как мгновение застыло, словно боги вплетают этот миг в ткань истории: Дэнни Коглин и Великий Человек стоят бок о бок и сзади потрескивает пламя.

О’Мира поднял свой стакан:

— Вы — гордость нашего великого города, ребята. И я горжусь, что называю себя одним из вас. И обещание есть обещание, это правда.

Дэнни ощутил спиной жар огня. Почувствовал ладонь О’Миры у себя на спине.

— Вы мне доверяете? — прокричал О’Мира. — Верите в меня?

Хор голосов:

— Да, сэр!

— Я вас не подведу. Не подведу.

Дэнни увидел, как она расцветает на всех лицах: любовь. Все ясно.

— Еще немного терпения, ребята, больше я ни о чем не прошу. Конечно, я понимаю, это жестокое требование. Понимаю. Но вы ведь отпустите своему старику еще чуть-чуть времени?

— Да, сэр!

О’Мира глубоко вдохнул и поднял свой стакан еще выше:

— За ребят из Бостонского управления полиции — вы лучшие представители нашей нации.

О’Мира осушил пинту одним долгим глотком. Все взорвались радостными криками и последовали его примеру. Марти Лири заказал всем еще, и Дэнни заметил, что они вдруг словно бы опять стали мальчишками, со своим братством, которое не в силах разрушить никакие беды.

О’Мира склонился к нему:

— Ты не похож на своего отца, сынок.

Дэнни непонимающе уставился на комиссара.

— У тебя сердце чище.

Дэнни не мог произнести ни слова.

О’Мира сжал его руку чуть выше локтя:

— Не продавай свое сердце, сынок. Назад его не выкупишь.

— Да, сэр.

О’Мира еще несколько долгих секунд сверлил его взглядом, а потом Марк Дентон протянул каждому из них по пинте, и ладонь О’Миры соскользнула с руки Дэнни.

Прикончив вторую пинту, О’Мира со всеми распрощался, и Дэнни с Марком Дентоном проводили его на улицу, под проливной дождь. Его водитель, сержант Рейд Харпер, вышел из машины и раскрыл над шефом зонтик. Он кивком поздоровался с Дэнни и Марком, открывая перед О’Мирой заднюю дверцу. Облокотившись на нее, комиссар повернулся к ним:

— Завтра с самого утра я поговорю с мэром Питерсом и организую встречу с Бостонским клубом в здании городского совета. Кто-нибудь из вас возражает против того, чтобы представлять ребят на этом совещании?

Дэнни глянул на Дентона, на мгновение задумавшись, слышит ли О’Мира, как у них стучит сердце.

— Нет, сэр.

— Нет, сэр.

— Что ж, тогда… — О’Мира протянул руку. — Позвольте мне вас обоих поблагодарить. От всей души.

Они обменялись с ним рукопожатиями.

— Вы — будущее Бостонского профсоюза полицейских, джентльмены. — Он мягко улыбнулся им. — Надеюсь, вы справитесь. А теперь идите, не мокните под дождем.

Он забрался в машину:

— Домой, Рейд, а то хозяйка подумает, что я ударился в загул.

Автомобиль отъехал; О’Мира помахал им через стекло.

Вода капала у них с волос, стекала сзади по шее.

— Господи Исусе, — промолвил Марк Дентон. — Господи Исусе, Коглин.

— Я знаю.

— Что ты знаешь? Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Там, в этом баре? Ты нас спас.

— Я не…

Дентон стиснул его в объятиях и поднял над тротуаром:

— Ты нас спас, черт побери!

Он закружил Дэнни над мостовой и радостно завопил. Оба они хохотали как безумные под дождем, и Дэнни невольно спросил себя, было ли ему когда-нибудь в жизни так хорошо.

Как-то вечером он встретился с Эдди Маккенной в баре гостиницы «Бакминстер».

— Ну, что ты нарыл?

— Все больше сближаюсь с Бишопом. Но он осторожничает.

Маккенна развел руками:

— Они подозревают, что ты «крот», как по-твоему?

— Я уже говорил, им это приходило в голову.

— Идеи новые есть?

Дэнни кивнул:

— Одна. Но рискованная.

— Насколько рискованная?

Дэнни вытащил записную книжку, точно такую же, как та, которой при нем пользовался Фраина. Пришлось обойти четыре канцелярских магазина, прежде чем он нашел подходящую. Дэнни передал книжку Маккенне.

— Я над этим две недели работал.

Маккенна пролистал ее; несколько раз его брови приподнимались.

— Кое-где посадил кофейные пятна, а одну страницу прожег папиросой.

Маккенна тихонько присвистнул:

— Я вижу.

— Здесь заметки Даниэля Санте. Что скажешь?

Маккенна листал страницы.

— И о Монреале, и о спартаковцах. Неплохо. О-о, Сиэтл и Оле Хансон [57] тоже здесь есть. Хорошо, хорошо. И Архангельск… А Версальская конференция?

— Думаешь, я бы такое пропустил?

— Осторожней, — призвал Эдди, не поднимая глаз. — Тайным агентам самоуверенность вредна.

— Я уже столько недель не могу сдвинуться с мертвой точки, Эдди. Откуда у меня самоуверенность? Я смастерил эту книжку, и Бишоп меня заверил, что покажет ее Фраине, хотя и не может ничего обещать.

— Отличная штука. Ей почти веришь.

Дэнни пропустил это замечание мимо ушей и спрятал книжку обратно в карман пальто.

Эдди отщелкнул крышку часов:

— Какое-то время держись подальше от профсоюзных собраний.

— Не могу.

Эдди закрыл часы и убрал их в жилетный кармашек:

— Ах да. Ты же теперь у нас лицо БК.

— Ерунда.

— После твоей встречи с О’Мирой так говорят, можешь не сомневаться. — Он мягко улыбнулся. — Служу в этом управлении почти тридцать лет, а наш милый комиссар, готов поспорить, даже не знает моего имени.

— Да я просто оказался в нужное время в нужном месте, — заметил Дэнни.

— В ненужном месте. — Эдди нахмурился. — Гляди в оба, парень. Потому что кое-кто уже начал приглядывать за тобой. Послушайся совета дядюшки Эдди, осади чуть-чуть назад. Повсюду грядут неизбежные бури. На улицах, в заводских дворах, а теперь и в нашем собственном управлении. Власть… Власть — понятие зыбкое, Дэн. И сейчас — больше чем когда-нибудь прежде. Веди себя тихо, не светись.

— Я уже засветился.

Эдди хлопнул по столу.

Дэнни откинулся в кресле. Он никогда не видел, чтобы Эдди Маккенна прилюдно утрачивал свое обманчивое хладнокровие.

— Если твоя фотография попадет в газеты, после этого обсуждения с комиссаром… с мэром… Ты хоть задумывался, что это будет означать для моего расследования? Я больше не смогу задействовать тебя, потому что Даниэль Санте станет Эйденом Коглином, представителем БК. Мне нужен список адресатов Фраины.

Дэнни смотрел через столик на этого человека, которого знал всю жизнь и в котором теперь открыл нечто новое для себя. Он всегда подозревал, что это таится где-то внутри, но ни разу не видел, чтобы оно прорывалось наружу.

— Зачем тебе эти списки адресатов, Эдди? Мы же ищем доказательства, что разрабатываются планы майского восстания.

— Ищем и то и другое, — ответил Маккенна. — Добудь мне этот список, пока твою физиономию не напечатали во всю первую полосу. Можешь это сделать для своего дядюшки, дружок? — Он поднялся, вышел из кабинки, влез в пальто, бросил на столик несколько монет: — Вроде бы как раз.

— Мы же только пришли, — удивился Дэнни.

Лицо Эдди снова приняло привычное выражение, веселое и ласковое.

— У меня дела в Брайтоне.

— В Брайтоне?

Эдди кивнул:

— На скотобазе. Терпеть не могу это место.

Дэнни проводил его до двери:

— Ты теперь вяжешь коров, Эдди?

— Цветных. Черномазые совсем ополоумели и встречаются после работы, чтобы обсуждать свои права. Не верится, а? Куда это заведет? Не успеешь оглянуться, раскосые начнут арестовывать наше белье, которое мы им отдали в стирку.

Водитель Маккенны подвел к тротуару черный «гудзон».

— Тебя подвезти? — спросил Эдди.

— Я пройдусь.

— Правильно. Заодно и протрезвеешь, — одобрил Маккенна. — Кстати, у тебя нет знакомых по фамилии Финн? — Лицо у Эдди было открытое, беспечное.

Дэнни и на своем лице сохранил такое же выражение.

— В Брайтоне?

Эдди нахмурился:

— Я тебе сказал, что еду в Брайтон охотиться на черных. По-твоему, Финн — подходящее имя для негра?

— Скорее для ирландца.

— Вот именно. Знаешь таких?

— Никого. А что?

— Просто спросил, — ответил Эдди. — Уверен, что не знаешь?

— Я же говорю, Эдди. — Он поднял воротник: ветер был сильный. — Никого такого.

Эдди кивнул и протянул руку к дверце.

— Чем он занимается? — поинтересовался Дэнни.

— А?

— Этот твой Финн, которого ты ищешь, что он делает? — поинтересовался Дэнни.

Маккенна долго смотрел ему в лицо, не говоря ни слова.

— Спокойной ночи, Дэн, — наконец произнес он.

— Спокойной, Эдди.

Машина Эдди укатила по Бикон-стрит, и Дэнни подумал, не позвонить ли Норе из гостиничного вестибюля. Дать ей знать, что Маккенна вынюхивает что-то, касающееся ее жизни. Но потом он представил ее с Коннором, как она держит его за руку, целует его, а может быть, сидит у него на коленях, когда никто в доме не видит, — и решил, что в этом мире Финнов много. А половина из них — или в Ирландии, или в Бостоне. В конце концов, Маккенна мог иметь в виду любого из них. Кого угодно.

Глава шестнадцатая

Первое, чем Лютеру следовало заняться в доме на Шомат-авеню, это сделать так, чтоб непогода этому строению была нипочем. Получалось, начинать надо с крыши. Сущая шиферная красавица сильно пострадала от ударов судьбы и отсутствия заботы.

Как-то раз, в погожее холодное утречко, Лютер работал на коньке, в воздухе пахло заводским дымом, а небо было ясное и синее-синее. Он собрал обломки шифера, которые пожарники в свое время скинули в желоба баграми, и добавил их к тем, которые подобрал с пола. Ободрал с крыши прогнившую или обгоревшую деревянную обшивку, заменил ее новой, дубовой, и покрыл ее спасенными кусками шифера, а когда те кончились, стал брать шифер, который миссис Жидро как-то исхитрилась добыть у одной кливлендской фирмы. Он начал в субботу, на рассвете, а закончил в воскресенье, уже перед самым вечером. Сидя на крыше, весь скользкий от пота, в такую-то холодину, он вытер лоб и глянул вверх, в чистое небо. Потом стал смотреть на город, который раскинулся вокруг. В воздухе пахло близкими сумерками, хотя никаких зримых признаков их наступления его глаз не улавливал. И надо сказать, мало было запахов, которые бы он вдыхал с большим удовольствием.

В будни у Лютера складывалось такое расписание, что к тому времени, как семья усаживалась обедать, он, накрыв на стол и успев помочь Норе с готовкой, уже уходил. Но воскресные обеды считались главным событием всего дня. Чем-то они Лютеру порой напоминали трапезы у тети Марты и дяди Джеймса. Он подметил, что утренние походы в церковь и праздничность обстановки пробуждали и в белых и в неграх потребность проповедовать.

Иногда, подавая напитки в капитанском кабинете, он чувствовал, что хозяйские гости словно читают наставления ему. Он ловил взгляды, которые бросал на него один из капитановых коллег, разглагольствуя о научно доказанном интеллектуальном неравенстве рас или еще какой-то хрени, обсуждать которую хватает времени только у отъявленных лентяев.

Меньше всех говорил, но больше всех сверкал глазами как раз тот, о ком в своем письме предупреждал Эйвери Уоллис: лейтенант Эдди Маккенна, правая рука капитана. Толстый, то и дело сопящий, а улыбка — что ясное солнышко, эдакий громогласный живчик, из тех, которым, как считал Лютер, доверять нельзя. Такие всегда поглубже прячут неулыбчивую часть себя, и прячут так глубоко, что она делается все голодней, как медведь в спячке, а потом вылезает из берлоги, и уж тогда держись.

Из всех, кто собирался по воскресеньям у капитана в кабинете — а состав их всякую неделю менялся, — больше всего обращал внимание на Лютера как раз Маккенна. Поначалу могло показаться, что этот самый Маккенна к нему относится вполне по-доброму. Всегда благодарит, когда Лютер подносит ему питье или наполняет опустевшую рюмку, в то время как остальные принимают его услуги как должное и вообще редко показывают, что его замечают. Войдя в кабинет, Маккенна обычно расспрашивал Лютера о здоровье, о том, как он провел неделю, как приспосабливается к холодной погоде. «Если тебе понадобится еще одно пальто, сынок, так ты сразу дай нам знать. У нас всегда есть ненужные запасные шинели в участке. Хоть и не могу обещать, что они так уж благоухают». И хлопал по спине.

Похоже, он считал, что Лютер с Юга, и Лютеру не хотелось разрушать это его впечатление, пока однажды тема не всплыла на одном воскресном обеде.

— Кентукки? — спросил Маккенна.

Сначала Лютер не понял, что обращаются к нему. Он стоял у буфета, насыпая кусочки сахара в вазочку.

— По-моему, город Луисвилл. Я угадал? — Маккенна посмотрел прямо на него, отправляя в рот кусок свиной отбивной.

— Вы про то, где я вырос, сэр?

Глаза у Маккенны блеснули.

— Да, я об этом и спрашиваю, сынок.

Капитан глотнул вина:

— Наш лейтенант гордится своим знанием акцентов.

— Только вот от своего все никак не избавится, а? — заметил Дэнни.

Коннор и Джо расхохотались. Маккенна погрозил Дэнни вилкой:

— Он у нас с пеленок большой умник. — Повернул голову: — Так откуда ты, Лютер?

Не успел Лютер открыть рот, как капитан Коглин предостерегающе поднял ладонь:

— Пусть он сам догадается, мистер Лоуренс.

— Я уже догадался, Том.

— Но неправильно.

— А-а. — Эдди Маккенна промокнул губы салфеткой. — Значит, не Луисвилл?

Лютер покачал головой:

— Нет, сэр.

— Лексингтон?

Он снова покачал головой, на него теперь смотрела вся семья, он это чувствовал.

Маккенна откинулся на спинку стула, поглаживая рукой живот.

— Ну-с, разберемся. Для Миссисипи у тебя не хватает растяжки, э-это уж то-очно. И щтат Джуорджья тоже отметаем. Для Виргинии ты говоришь чересчур гортанно, для Алабамы — слишком быстро.

— По-моему, Бермуды, — изрек Дэнни.

Лютер поймал его взгляд и улыбнулся. Из всех Коглинов он меньше всего пока успел узнать Дэнни, но Эйвери, похоже, оказался прав: этот парень не обманет.

— Куба, — ответил он Дэнни.

— Слишком далеко на юг, — возразил тот.

Оба хихикнули.

Веселый огонек в глазах у Маккенны погас. Лицо покраснело.

— А, ребята развлекаются. — Он улыбнулся Эллен Коглин, сидевшей напротив него. — Развлекаются, — повторил он и вонзил нож в отбивную.

— И какова же твоя версия, Эдди? — Капитан Коглин насадил на вилку кусок картофелины.

Эдди Маккенна поднял глаза:

— Мне придется тщательнее обдумать вопрос о мистере Лоуренсе, прежде чем высказывать новые ошибочные предположения на сей счет.

Лютер опять повернулся к подносу для кофе, но успел поймать еще один взгляд Дэнни. Не совсем приятный взгляд: сквозила в нем какая-то жалость.

Лютер надел пальто, вышел на крыльцо и увидел, что Дэнни стоит, опершись на капот коричневого «окленда-49». Дэнни поднял какую-то бутылку, и когда Лютер перешел улицу, то увидел, что это виски, хороший, довоенный.

— Выпьете, мистер Лоуренс?

Лютер взял у него бутылку и поднес к губам. Помедлил, глянул на него, чтобы удостовериться — правда ли тот хочет разделить бутылочку с негром. Дэнни в ответ недоуменно поднял бровь, и Лютер отхлебнул.

Когда Лютер передал бутылку обратно, высокий коп не стал вытирать горлышко рукавом, а сразу приложил ко рту и выдул изрядную порцию.

— Неплохое пойло, а?

Лютер припомнил слова Эйвери Уоллиса насчет того, что этот Коглин — особь статья, своенравный. Он кивнул.

— Отличный вечерок, — добавил тот.

— Ага.

Погода была свежая, но безветренная, в воздухе веяло пылью с опавших листьев.

— Еще? — Дэнни протянул ему бутылку.

Лютер глотнул, изучая этого большого белого, его открытое, приятное лицо. Погибель всем бабам, решил Лютер, но парень не из тех, для кого это дело всей жизни. Что-то у него пряталось в глазах такое, что Лютер решил: этот слышит музыку, какую не слышат другие, и выбирает себе путь по бог знает чьим указаниям.

— Вам нравится здесь работать?

Лютер кивнул:

— Ага, нравится. У вас славная семья, сэр.

Дэнни округлил глаза и сделал еще глоток:

— Как по-вашему, сможете вы со мной забыть про эту хренотень с «сэрами», мистер Лоуренс? Как думаете, такое возможно?

Лютер даже отступил назад:

— А как же вы хотите, чтоб я вас называл?

— Здесь, на улице? Дэнни будет в самый раз. А там, внутри… — Он кивнул в сторону дома. — Там, видимо, мистер Коглин.

— А чем вам не угодил «сэр»?

Дэнни пожал плечами:

— Ублюдочно звучит.

— Что верно, то верно. Но тогда вы меня зовите Лютер.

Дэнни кивнул:

— Выпьем за это.

Лютер усмехнулся, поднимая бутылку:

— Эйвери меня предупреждал, что вы особенный.

— Эйвери специально восстал из гроба, чтобы тебе это сообщить?

Лютер покачал головой:

— Оставил записку своему преемнику.

— Вот как. — Дэнни взял у него виски. — Ну а что ты думаешь насчет моего дядюшки Эдди?

— Вроде бы тоже славный.

— Ничего подобного, — тихо возразил тот.

Лютер прислонился к машине рядом с Дэнни и повторил вслед за ним:

— Ничего подобного.

— Ты почувствовал, как он возле тебя кружил?

— Еще бы.

— У тебя безупречно чистое прошлое, Лютер?

— По мне, так чистое, как почти у всех.

— Значит, не очень.

Лютер улыбнулся:

— Что верно, то верно.

Дэнни снова передал ему бутылку.

— Мой дядя Эдди… Он понимает людей. Видит человека насквозь. Если не удается расколоть подозреваемого, вызывают моего дядюшку. И он добивается признания. Каждый раз. Правда, он для этого использует любые способы.

Лютер покатал бутылку между ладоней.

— Почему вы мне это говорите?

— Он почуял в тебе что-то, что ему не понравилось, я по его глазам вижу. А мы там, за столом, еще и завели эту шутку слишком далеко. Он подумал, что мы смеемся над ним, а это не очень хорошо.

— Питье отменное. — Лютер отошел от машины. — Никогда раньше не пил из одной бутылки с белым. — Он пожал плечами. — Но пойду-ка я лучше домой.

— Я к тебе не подкапываюсь.

— Ага, не подкапываетесь? — Лютер глянул на него. — Откуда мне знать наверняка?

Дэнни развел руками:

— В этом мире имеет смысл говорить только о двух типах людей — о тех, кто в точности такой, каким кажется, и о противоположных. По-твоему, я из каких?

Лютер чувствовал, как в жилах у него бродит виски.

— Вы из самых странных, каких я только встречал.

Дэнни сделал глоток, посмотрел вверх, на звезды:

— Эдди может следить за тобой год, а то и два. Не пожалеет на это времени, можешь быть уверен. Но когда он решит, что ты в его руках… Он не даст тебе убежать. — Дэнни посмотрел Лютеру в глаза. — Когда Эдди с отцом проделывают свои штуки с мошенниками и бандитами — ладно, я согласен. Но мне совсем не нравится, когда они охотятся на нормальных граждан. Понимаешь?

Лютер сунул руки в карманы: холодало.

— Стало быть, вы к тому, что можете эту охоту остановить, ежели понадобится? — на всякий случай уточнил он.

Дэнни пожал плечами:

— Может быть.

Лютер кивнул:

— А ваш-то какой интерес?

— Мой интерес? — улыбнулся Дэнни.

Лютер обнаружил, что и сам в ответ улыбается.

— В этот мире нет ничего бесплатного, кроме невезения.

— Нора, — произнес Дэнни.

Лютер снова взял у Дэнни бутылку.

— А что с ней такое?

— Хочу знать, как у нее с моим братом.

Лютер глотнул, поглядывая на Дэнни, а потом рассмеялся.

— Что такое? — удивился Дэнни.

— Парень влюблен в девчонку своего брата и еще спрашивает «что».

Лютер все хохотал, не мог остановиться.

Дэнни тоже засмеялся:

— У меня с Норой есть, так сказать, кое-какое общее прошлое.

— Тоже мне новость, — отозвался Лютер. — Даже мой покойный слепой дядюшка это бы заметил.

— Настолько очевидно, да?

— Почти что для всех. Уж не знаю, почему мистер Коннор не видит. Хоть он и много чего не видит, ежели уж речь про нее.

— Верно, не видит.

— А вы просто возьмите да и сделайте ей предложение. Она мигом уцепится.

— Не уцепится, поверь.

— Еще как. Такой случай прошляпить? Черта с два. Это ж любовь.

Дэнни покачал головой:

— Видел ты когда-нибудь, чтобы женщина поступала логично, когда дело касается любви?

— Не-а.

— Ну вот. И я никогда не могу понять, что они думают в ту или эту минуту.

Лютер улыбнулся и помотал головой:

— Сдается мне, у вас и без того с ними все в порядке.

Дэнни поднял бутылку:

— По последнему?

— Не откажусь. — Лютер отхлебнул, вернул бутылку, посмотрел, как Дэнни ее осушил. — Ладно, я просто не стану закрывать глаза и затыкать уши. Годится?

— Уговор. И держи меня в курсе, если Эдди будет на тебя давить.

Лютер протянул руку:

— Идет.

Дэнни обменялся с ним рукопожатием:

— Рад, что мы смогли узнать друг друга получше, Лютер.

— Взаимно, Дэнни.

Лютер перво-наперво проверил, как в доме на Шомат-авеню обстоит дело с протечками. Но с потолков не капало, и сырости на стенах не было. Он ободрал оставшуюся штукатурку и увидел, что досочки под ней, если отнестись к ним без излишней придирчивости, еще вполне сгодятся в работу. То же самое с полами и лестницей. Обычно такой дом, чертовски запущенный, да еще и пострадавший от пожара и воды, первым делом следует выпотрошить. Но с учетом ограниченных финансов и сложности со стройматериалами тут оставалось одно решение — использовать все, что здесь имеется под рукой, вплоть до старых гвоздей. Они с Клейтоном Томсом, служившим у Вагенфельдов, работали у своих южнобостонских хозяев почти в одни и те же часы, и даже выходной им давали в один и тот же день. Как-то раз, после обеда с Иветтой Жидро, бедняга Клейтон согласился подсобить с ремонтом, еще не зная, что его ожидает, так что Лютер получил наконец какого-никакого помощника. Они целый день таскали годное дерево, металл, латунные детали на третий этаж, чтобы на следующей неделе можно было уже начать тянуть водопровод и электричество.

Работенка выпала трудная, чего уж там. Пыль, пот, штукатурка. То отдираешь старые доски руками, то рвешь на себя лапчатый ломик, то выдергиваешь гвозди раздвоенным зубцом молотка. На такой работе плечи немеют, а хребет аж горит. На такой работе человек, бывает, плюхается прямо посреди грязного пола на задницу, свешивает голову к коленям и шепчет: «Ого» — и какое-то время сидит так с закрытыми глазами.

Но Лютер не променял бы эту работу на безделье в доме Коглинов. Ни на что бы не променял. Это была работа, после которой от тебя остается след; даже после того, как сам ты уже уйдешь. Мастерство, как-то раз сказал ему дядюшка Корнелиус, — это то, что бывает, когда встречаются труд и любовь.

— Черт. — Клейтон, лежа на спине в прихожей, смотрел на потолок, просматривавшийся на высоте двух этажей. — Ты хоть понимаешь, что если ей нужны удобства в доме, то только одну водопроводную трубу придется вести от подвала до крыши? Считай, четыре этажа, парень.

— Да и труба толщиной пять дюймов, — заметил Лютер. — Чугунная.

— И нам еще придется тянуть от нее отводы на каждый этаж? — Глаза у Клейтона стали как плошки. — Лютер, это ж бред.

— Точно.

— Чего ж ты тогда улыбаешься?

— А ты? — спросил Лютер.

— Ну а Дэнни что? — однажды спросил Лютер у Норы, когда они шли по Хеймаркетскому рынку.

— А что такое?

— Сдается мне, он не очень-то подходит к этой семье.

— Я не уверена, что Эйден вообще к чему-нибудь подходит.

— А почему вы все его зовете то Дэнни, то Эйден?

Она пожала плечами:

— Так уж сложилось. Я заметила, ты его не называешь «мистер Дэнни».

— И что?

— А Коннора зовешь мистером. И даже Джо.

— Дэнни сам меня попросил, чтоб я обходился без «мистера», когда мы с ним одни.

— Значит, вы подружились?

Вот черт. Лютер надеялся, что все-таки себя не выдал.

— Уж не знаю, друзья мы с ним или нет…

— Но он тебе нравится. У тебя это на лице написано.

— Он особенный. Навряд ли когда встречал белых мужчин вроде него. Да и белых женщин вроде тебя.

— Я не белая, Лютер. Я ирландка.

— Да ну? И какого ж ирландцы цвета?

Она улыбнулась:

— Цвета мерзлой картошки.

Лютер засмеялся и указал на себя пальцем:

— А я цвета размокшей глины. Рад познакомиться.

Нора слегка присела в реверансе:

— Очень приятно, сэр.

После одного из воскресных обедов Маккенна стал очень уж настаивать, чтоб подвезти Лютера до дому, а Лютер не сумел вовремя придумать отговорку.

— Холод страшный, — объявил Маккенна, — а я обещал Мэри Пэт, что вернусь засветло. — Он поднялся из-за стола, поцеловал миссис Коглин в щеку. — Не подашь мне пальто, Лютер?.. Молодчина.

Дэнни на этом обеде не было, и Лютер, оглядев комнату, увидел, что больше никто на него особого внимания не обращает.

— Ну, до скорого, ребята, — попрощался Маккенна.

— Доброй ночи, Эдди, — проговорил Томас Коглин. — Доброй ночи, Лютер.

— Доброй ночи, сэр, — отозвался Лютер.

Они сели в машину и покатили по Ист-Бродвею, затем свернули на Вест-Бродвей, где даже в стылый воскресный вечер обстановочка была не дай господи, точно в Гринвуде пятничным вечерком. Тут играли в кости прямо на улице, из окон высовывались шлюхи, навалившись грудью на подоконник, из каждого бара орала музыка, и баров этих было не сосчитать. Продвигались вперед они медленно, даже в этом огромном, тяжелом авто.

— Огайо? — произнес Маккенна.

Лютер улыбнулся:

— Да, сэр. Вы почти угадали, когда сказали — Кентукки. Я уж тогда решил, вы вот-вот назовете, да только…

— А-а, так я и знал. — Маккенна щелкнул пальцами. — Просто на другом берегу реки. А город какой?

Снаружи машину со всех сторон осаждали звуки Вест-Бродвея, его огни плавились на ветровом стекле, точно тающее мороженое.

— Жил у самого Колумбуса, на окраине, сэр.

— Бывал когда-нибудь раньше в полицейской машине?

— Никогда, сэр.

Маккенна громко фыркнул, словно выплевывал камушки:

— Ах, Лютер, может быть, тебе трудно будет в это поверить, но до того, как мы с Томом Коглином стали собратьями по дубинке, мы немало времени провели по ту сторону закона. И в полицейских фургонах посидели, и в вытрезвителях. — Он махнул рукой. — Так уж водится у иммигрантов, в молодости положено перебеситься. Вот я и подумал, может, и ты прошел через это.

— Я не иммигрант, сэр.

Маккенна глянул на него:

— Что-что?

— Я тут и родился, сэр.

— На что ты намекаешь?

— Ни на что, сэр. Просто… вы говорили, что это заведено у иммигрантов, а я сказал…

— Ты сказал, что так оно и есть, что по иммигрантам тюрьма плачет.

— Нет, сэр, я такого не говорил.

Маккенна потянул себя за мочку уха:

— Значит, у меня уши залиты воском.

Лютер ничего не ответил, просто пялился в ветровое стекло; они остановились перед светофором, на углу Ди-стрит и Вест-Бродвея.

— Ты что-то имеешь против иммигрантов? — спросил Эдди Маккенна.

— Нет, сэр. Ничего.

— Думаешь, мы еще не заработали себе место за общим столом?

— Не думаю я ничего такого.

— И мы должны подождать, пока наши внуки заслужат эту честь, так?

— Сэр, я сроду не имел в виду…

Маккенна погрозил ему пальцем и громко расхохотался:

— Вот я тебя и поймал, Лютер. С ручками и с ножками, уж поверь мне.

Он хлопнул Лютера по колену; на светофоре зажегся зеленый, и Маккенна снова от души рассмеялся.

— Славно, сэр. Вот уж точно, поймали.

— Еще как! — Маккенна хлопнул по приборной доске. Они въехали на Бродвейский мост. — Нравится тебе работать у Коглинов?

— Да, сэр, нравится.

— А у Жидро?

— Сэр?..

— У Жидро, сынок. По-твоему, я про них не знаю? Исайя в наших краях прямо-таки негритянская знаменитость, черная-пречерная. Говорят, он главный советчик у Дюбуа. Мечтает установить в нашем богоспасаемом городе расовое равенство, не что-нибудь. Вот выйдет штука, а?

— Да, сэр.

— О, это будет просто великолепно. — Он задушевно улыбнулся. — Конечно, кое-кто станет утверждать, что эти Жидро — никакие не друзья твоему народу. Более того, что они ему враги. Что их мечта о равенстве будет иметь пагубные последствия, что кровь представителей вашей расы зальет здешние улицы. Так скажут некоторые. — Он приложил ладонь к груди. — Кое-кто. Не все, не все. Какая жалость, что в этом мире никуда не деться от разногласий, ты не находишь?

— Да, сэр.

— Какая жалость. — Маккенна покачал головой и сокрушенно поцыкал, сворачивая на Сент-Ботольф-стрит. — А твоя семья?

— Сэр?..

Маккенна посматривал по сторонам, пока они медленно катились по улице.

— Семья у тебя осталась там, в Кантоне? [58]

— В Колумбусе, сэр.

— Да-да, в Колумбусе.

— Нет, сэр. Я один.

— Что же тебя тогда занесло в такую даль, в Бостон?

— Вот он.

— Что?

— Дом Жидро, сэр, вы его только что проехали.

Маккенна нажал на тормоз.

— Ну ладно, — проговорил он. — До следующего раза.

— Буду с нетерпением ждать, сэр.

— Не мерзни, Лютер! Закутывайся потеплее!

— Обязательно. Спасибо, сэр.

Лютер вылез из машины. Он обогнул ее и подошел к тротуару, но тут услышал, как Маккенна опускает стекло.

— Ты о нем прочел, — сказал Маккенна.

Лютер повернулся:

— О чем это, сэр?

— О Бостоне! — Маккенна смотрел на него, радостно подняв брови.

— Не совсем так, сэр.

Маккенна кивнул, точно для него все это было понятно и логично.

— Восемьсот миль.

— Что?

— Расстояние, — пояснил Маккенна. — От Бостона до Колумбуса. Спокойной ночи, Лютер.

— Спокойной ночи, сэр.

Стоя на тротуаре, Лютер смотрел, как отъезжает Маккенна. Он посмотрел на свои руки. Дрожат, но не очень-то. Совсем слабо. Особенно ежели учесть обстоятельства.

Глава семнадцатая

Дэнни в воскресенье встретился со Стивом Койлом в таверне «Заповедник» с намерением пропустить стаканчик. Стив отпустил несколько шуточек насчет его бороды и все расспрашивал о деле, которое Дэнни ведет. Тому приходилось, извиняясь, повторять, что он не имеет права обсуждать незавершенное расследование с частным лицом.

— Но это же я, не кто-нибудь, — проговорил Стив, но тут же поднял ладонь: — Шучу, шучу. Я понимаю. — Он улыбнулся Дэнни широкой беспомощной улыбкой. — Понимаю.

Так что они просто поболтали о старых делах и старых деньках. Пока Дэнни выпивал одну кружку, Стив успевал осушить три. Стив жил сейчас в Вест-Энде, в подвале доходного дома, разбитом на шесть закутков без окон.

— Внутри, между прочим, никаких удобств, — рассказывал Стив. — Представляешь? Всё во дворе в сарайчике, как в десятом году. Словно мы в негритянской лачуге. — Он покачал головой. — А если не явишься до одиннадцати, старый хрыч запирает двери, и ты ночуешь на улице. Хорошенькая жизнь. — Снова такая же широкая и робкая улыбка; он отхлебнул из кружки. — Но как только я раздобуду себе тележку… Тогда все изменится, вот увидишь.

Очередной план Стива по собственному трудоустройству заключался в установке фруктовой тележки-лотка на рыночной площади у Фэнл-холла. Его пыл не охлаждало даже то, что там уже имелось около дюжины подобных лотков, принадлежавших весьма злобным, а то и откровенно свирепым владельцам. А то, что оптовики с недоверием косились на новых торговцев и первые полгода отпускали им товар по непомерно высоким «пробным» ценам, Стив пренебрежительно называл «басней». Не тревожился он и о том, что городской совет уже два года как перестал выдавать торговые лицензии в этом районе. «Да я, между прочим, столько народу знаю в совете, — говорил он Дэнни. — Черт побери, да они мне еще приплатят, лишь бы я открыл лавочку».

Дэнни не стал напоминать, как две недели назад Стив признался ему, что он, Дэнни, — единственный человек из старых добрых времен, кто поддерживает с ним отношения. Он просто кивнул и улыбнулся. Что оставалось делать?

— Еще по одной? — спросил Стив.

Дэнни посмотрел на часы. В семь обедать с Натаном Бишопом. Он покачал головой:

— Не могу.

Стив, уже махнувший бармену, скрыл разочарование, мелькнувшее у него в глазах, за своей широкой улыбкой и лающим смешком:

— Мы всё, Кевин.

Бармен нахмурился и убрал руку с крана:

— Ты мне задолжал доллар двадцать, Койл. Лучше будет, если на этот раз деньги у тебя найдутся, пьянчуга.

Стив захлопал по карманам, но Дэнни остановил его:

— У меня есть.

— Точно?

— Еще бы. — Дэнни вылез из кабинки и подошел к стойке. — Эй, Кевин. На минутку!

Бармен подошел с таким видом, словно делал ему великое одолжение.

— Чего там?

Дэнни положил на стойку доллар и четыре пятицентовые монетки.

— Держи.

— У меня сегодня прямо праздник.

Когда он потянулся к деньгам, Дэнни схватил его за запястье и дернул на себя:

— Улыбайся, а то сломаю.

— Чего?

— Улыбайся, как будто мы треплемся про «Сокс», а то переломлю, на хрен.

Бармен улыбнулся, стиснув зубы.

— Еще раз услышу, что ты называешь моего друга пьянчугой, вышибу все зубы и засуну тебе же в задницу.

— Я…

Дэнни чуть крутанул ему сустав:

— А ну кивни, черт дери, больше от тебя ничего не надо.

Кевин прикусил нижнюю губу и кивнул четыре раза подряд.

— Следующий его заказ — за счет заведения, — сказал Дэнни и отпустил бармена.

Они брели по Хановер-стрит под гаснущим светом дня. Дэнни рассчитывал заглянуть к себе и взять кое-какую теплую одежду, которой не было у него на конспиративной квартире, а Стив заявил, что ему просто хочется пройтись по старым местам. У дома Дэнни они увидели толпу людей, окружившую черный шестицилиндровый «гудзон-супер».

— Полисмен Дэнни! Полисмен Дэнни! — Миссис ди Масси отчаянно махала ему с крыльца.

Дэнни опустил голову. Недели агентурной работы пошли насмарку: старушка его узнала — в бороде и во всем прочем, с расстояния двадцать ярдов. Через просветы между людскими телами Дэнни разглядел водителя и пассажира — в соломенных шляпах.

— Они хотят увозить мою племянницу, — сообщила миссис ди Масси, когда они со Стивом до нее добрались. — Они хотят увозить Арабеллу.

Дэнни увидел, что за рулем сидит не кто иной, как Рейм Финч. Агент гудел в клаксон, но ему не давали отъехать. Люди вопили, воздевали стиснутые кулаки, выкрикивали проклятия по-итальянски. С краю толпы Дэнни заметил двух бандитов из «Черной руки».

— Она в машине? — спросил Дэнни.

— Сзади, — плакала миссис ди Масси. — Они ее брали.

Дэнни, ободряя старушку, слегка потянул ее за руку, потом отпустил и стал прокладывать себе дорогу к машине. Финч встретился с ним взглядом, глаза у агента сузились, а секунд через десять на его лице появилось выражение узнавания. Он не глушил мотор, упрямо пытаясь двигаться вперед.

Кто-то толкнул Дэнни, и он едва не упал, но две бабищи средних лет пихнули его в обратном направлении. На фонарь вскарабкался мальчишка, в руке он держал апельсин. Если у парня меткая рука, тут быстро начнется заварушка.

Дэнни долез до машины, и Финч чуть опустил стекло. Арабелла свернулась на заднем сиденье: глаза широко распахнуты, пальцы сжимают крестик, губы шевелятся, неслышно бормоча молитву.

— Выпустите ее, — сказал Дэнни.

— Отгоните толпу, — ответил Финч.

— Вы хотите, чтобы тут началось восстание?

— А вы хотите, чтобы на улице валялись мертвые итальянцы? — Финч стукнул по кнопке гудка кулаком. — Уберите их, на хрен, с дороги, Коглин.

— Девушка ничего не знает об анархистах, — произнес Дэнни.

— Ее видели с Федерико Фикарой.

Дэнни заглянул в машину, посмотрел на Арабеллу. Она ответила ему взглядом, в котором не отражалось ничего, кроме нарастающей ярости толпы. Кто-то задел Дэнни локтем по пояснице, и его плотно прижали к машине.

— Стив! — крикнул он. — Ты там, сзади?

— Футах в десяти от тебя.

— Можешь мне расчистить немного места?

— Придется тростью.

— В самый раз.

Дэнни прижал лицо к окну.

— Вы ее видели с Федерико?

— Да.

— Когда?

— С полчаса назад. У хлебозавода.

— Лично вы?

— Нет. Другой агент. Федерико от него ушел, но мы точно опознали девушку.

Чей-то лоб врезался Дэнни в спину. Он не глядя двинул локтем и угодил в невидимый подбородок.

— Финч, если вы с ней уедете, а потом привезете обратно в этот район… Ее растерзают. Слышите? Вы ее убиваете. Отпустите ее. Предоставьте это мне. — Еще кто-то пихнул его в спину, какой-то мужчина залез на капот. — Я тут едва дышу.

— Назад пути нет, — произнес Финч.

На капот забрался еще один человек, и машина стала раскачиваться.

— Финч! Вы уже бросили на нее тень, посадив к себе в машину. Решат, что она ваш информатор, и разбираться не будут. Но мы сможем поправить дело, если вы ее сейчас выпустите. Иначе… — На Дэнни опять навалились сзади. — Господи, Финч! Да откройте эту чертову дверь!

— Нам с вами еще придется поговорить.

— Отлично. Поговорим. Открывайте.

Финч одарил его долгим взглядом, дающим понять, что этим все не кончится, потом протянул руку и отпер заднюю дверцу. Дэнни обернулся к толпе:

— Это была ошибка. Ci è stato un errore. Отойдите. Sostegno! Sostegno! Она выходит. Sta uscendo. Назад. Sostegno!

К его удивлению, толпа подалась назад, и Дэнни вытащил трясущуюся девушку. Некоторые заулюлюкали, некоторые захлопали, и Дэнни покрепче обнял Арабеллу и пошел с ней к тротуару. Ладони она прижимала к груди, и Дэнни почувствовал под ее руками что-то твердое и четырехугольное. Он заглянул ей в глаза, но увидел в них только страх.

Дэнни шагал, притянув к себе Арабеллу и признательно кивая людям, расступавшимся перед ними. Он послал Финчу прощальный взгляд и мотнул головой в сторону верхней части улицы.

Толпа вокруг машины начала редеть. Автомобиль Финча прополз несколько футов, люди отступили еще, колеса буксовали. Тут в машину попал первый апельсин. Фрукт был подмерзший, и звук получился как от камня. Вслед за ним полетело яблоко, картофелина, и вот уже машину всю забросали фруктами и овощами. Но она все-таки неуклонно ползла по Салем-стрит. Уличные мальчишки с воплями бежали рядом с ней, на их лицах сияли улыбки, а в издевательских выкриках толпы слышалось что-то залихватски-праздничное.

Дэнни добрался до тротуара, миссис ди Масси приняла у него свою племянницу и повела ее к лестнице. Он наблюдал, как удаляются габаритные огни «гудзона» Финча. Стив Койл стоял рядом с ним, вытирая лоб платком и озирая улицу, всю усеянную мерзлыми фруктами.

— Между прочим, самое время подкрепиться, а? — Он протянул Дэнни фляжку.

Дэнни глотнул, но ничего не ответил. Он смотрел на Арабеллу Моску, съежившуюся в объятиях тети. И размышлял, на чьей же он теперь стороне.

— Мне надо с ней поговорить, миссис ди Масси.

Миссис ди Масси подняла на него взгляд.

— Сейчас же, — добавил он.

Арабелла Моска была хрупкая, с большими миндалевидными глазами и коротко подстриженными иссиня-черными волосами. По-английски она могла сказать разве что «привет», «до свидания» и «спасибо». Она сидела на диване в гостиной, не снимая пальто.

Дэнни обратился к миссис ди Масси:

— Не могли бы вы у нее спросить, что она прячет под пальто?

Миссис ди Масси нахмурилась. Указала пальцем на пальто племянницы, попросила расстегнуть.

Однако Арабелла прижала подбородок к груди и отчаянно замотала головой.

— Пожалуйста, — произнес Дэнни.

Но миссис ди Масси была не из тех, кто говорит «пожалуйста» молодым родственницам. Она просто отвесила племяннице пощечину. Арабелла на это почти никак не отреагировала. Она лишь опустила голову еще ниже и снова ею помотала. Миссис ди Масси откинулась назад и снова замахнулась.

Дэнни успел втиснуть между ними плечо.

— Арабелла, — произнес на ломаном итальянском, — они вышлют вашего мужа.

Она оторвала подбородок от груди.

Он кивнул:

— Эти люди в соломенных шляпах. Вышлют.

Изо рта Арабеллы потоком хлынули итальянские слова: девушка тараторила так быстро, что даже тете, судя по всему, почти не удавалось ее понять. Она повернулась к Дэнни:

— Говорит, они так делать не могут. Он имеет работу.

— Он нелегал, — возразил Дэнни.

— Чепуха, — заявила она. — Здесь половина округи нелегальные. Они вышлют всех?

Дэнни покачал головой:

— Только тех, кто им мешает. Скажите ей.

Миссис ди Масси взяла Арабеллу за подбородок:

— Dammi quel che tieni sotto il cappotto, o tuo marito passerà’ il prossimo Natale a Palermo .[59]

— Нет, нет, нет, — отозвалась Арабелла.

Миссис ди Масси заговорила быстро, как сама Арабелла:

— Questi Americani ci trattano come cani. Non ti permetteròdi umiliarmi dinanzi ad uno di loro. Apri il cappotto, o te lo strappo di dosso! [60]

Что бы она ни сказала (Дэнни разобрал только «американские собаки» и «не позорь меня»), это подействовало. Арабелла расстегнула пальто и вынула из-под него белый бумажный пакет. Передала его миссис ди Масси, а та передала пакет Дэнни.

Дэнни заглянул внутрь и увидел пачку бумаги. Вытащил верхний лист:

Пока вы отдыхаете и молитесь, мы работаем. Мы делаем дело.

Это начало, а не конец. Конца не будет.

Ваш глупый бог и ваша глупая кровь растворятся в море.

За ними последует ваш глупый мир.

Дэнни показал записку Стиву и спросил у миссис ди Масси:

— Когда она собиралась это распространять?

Миссис ди Масси заговорила с племянницей. Арабелла прошептала всего одно слово, и старуха повернулась к Дэнни:

— На закате.

Он повернулся к Стиву:

— В скольких церквах тут служат вечерню?

— В Норт-Энде? Здесь таких две. Может, три. А что?

Дэнни указал на листовку:

— «Пока вы отдыхаете и молитесь». Ясно?

Стив покачал головой:

— Нет.

— Отдыхают в конце недели, — пояснил Дэнни. — А где молятся? В церкви. А потом кровь растворяется в море. Значит, какой-то храм у берега.

Стив подошел к телефону.

— Я вызову. Как ты думаешь, где это?

— Подходят две церкви. Святой Терезы и Святого Фомы.

— В Святом Фоме не бывает вечерней службы.

Дэнни направился к выходу:

— Ты меня догонишь?

Стив улыбнулся:

— Конечно. Вместе с тросточкой. — Он махнул Дэнни: — Ступай, ступай. И вот что, Дэн…

Дэнни помедлил в дверях:

— Что?

— Стреляй первым, — посоветовал Стив. — И стреляй почаще.

Церковь Святой Терезы — на углу Флит-стрит и Атлантик-авеню, напротив пристани Льюиса, — один из старейших храмов Норт-Энда, маленький, уже ветхий. Дэнни сбавил шаг, перевел дух; рубашка насквозь пропотела. Выхватил из кармана часы: пять сорок восемь. Служба скоро кончится. Если, как на Салютейшн, бомба в подвале, тогда остается разве что вбежать в храм и велеть всем выйти. Стив позвонил, так что саперы скоро будут. Но если бомба в подвале, почему она еще не рванула? Прихожане внутри уже больше сорока пяти минут.

Тут Дэнни услышал вдалеке сирену: патрульная машина отъезжает от здания 1-го участка, а за ней наверняка и другие.

Перекресток тихий, пустой, перед церковью — несколько драндулетов, недалеко ушедших в своей эволюции от телеги, хотя парочку из них, видимо, с гордостью обихаживают, поддерживают в должном порядке. Дэнни оглядел крыши домов на другой стороне улицы: почему именно церковь? Даже для анархистов это политическое самоубийство, особенно здесь, в Норт-Энде. Потом он вспомнил: вечерние службы в окрестных церквах проводились лишь для рабочих, которые во время войны считались столь ценными специалистами, что им не давали выходных. А все «ценные специалисты» связаны, прямо или косвенно, с военным делом, с вооружением, сталью, резиной, техническим спиртом. Значит, церковь — не храм, а военный объект. Мишень.

Внутри десятки голосов запели гимн. Выбора нет: надо выводить людей. Неизвестно, почему бомба еще не сработала. Может, он пришел неделей раньше. Может, у бомбиста трудности с подрывом, у анархистов бывает. Есть масса причин, почему пока не грохнуло, и ни одна из этих причин гроша ломаного не стоит, если он даст прихожанам погибнуть. Выведи их в безопасное место, а потом уж озадачивайся вопросами или красней со стыда, опасайся, что в тебя швырнут тухлым яйцом. А пока вытащи их, на хрен.

Он начал переходить улицу и тут заметил: одна из старых машин припаркована во втором ряду. С чего бы это? По обеим сторонам улицы полно места. Места нет лишь напротив входа в церковь. И именно там эту таратайку и приткнули. Старый «рамблер-63»-купе, одиннадцатого или двенадцатого года. Дэнни замер посреди улицы, застыл, спину залило потом. Он выдохнул и бросился к машине. Приблизившись, он увидел, что водитель в надвинутой на лоб темной шляпе скрючился за рулем. Сирена выла все громче, к ней подключились другие. Водитель выпрямился. Левая рука на руле. Правой не видно.

В церкви допели гимн. Водитель поднял голову.

Федерико. В волосах уже нет седины, усы сбриты, черты лица заостренные, хищные.

Он увидел Дэнни, но не узнал, взгляд выразил лишь любопытство: смотри-ка, большевик с косматой бородищей переходит улицу в Норт-Энде.

Двери церкви открылись.

Ближайшая сирена, похоже, в квартале отсюда. Из лавки за четыре дома от церкви выходит мальчик, на голове твидовая кепка, что-то держит под мышкой.

Дэнни сунул руку в пальто. Федерико встретился с ним глазами. Дэнни выхватил пистолет; Федерико нашаривал что-то на сиденье. На ступеньки вышли первые прихожане. Дэнни крикнул:

— Идите обратно!

Похоже, никто не понял, что он обращается к ним. Дэнни шагнул влево, резко поднял руку и выстрелил в ветровое стекло Федерико.

С крыльца церкви послышались крики.

Дэнни выстрелил еще, стекло разбилось.

— Назад, внутрь!

Над ухом просвистело что-то горячее: мальчик в кепке пальнул в него из пистолета. Федерико распахнул дверцу, поднял динамитную шашку с искрящимся фитилем. Дэнни обхватил локоть ладонью и выстрелил Федерико в левое колено. Тот вскрикнул и откинулся назад, уронив динамит на сиденье.

Дэнни стоял близко и увидел: на заднем сиденье еще динамит, две или три связки.

От мостовой отскочил кусок булыжника: мальчишка продолжал палить. Дэнни пригнулся и пальнул в ответ. Мальчик упал, покатился под машину, кепка слетела, из-под нее — длинные волосы цвета жженого сахара. Тесса. Боковым зрением Дэнни заметил движение в «рамблере», снова выстрелил, пуля отрикошетила от приборной панели — скверно. Щелчок: патроны кончились. Нашел запасные в кармане, высыпал стреляные гильзы на мостовую. Пригнувшись, перебежал к фонарному столбу, оперся плечом, трясущимися руками пытался перезарядить револьвер; пули звонко отскакивали от машин, стоявших возле него, били по столбу.

Жалобным, отчаянным голосом Тесса звала Федерико, потом закричала:

— Scappa, scappa, amore mio! Mettiti in salvo! Scappa! [61]

Федерико, извиваясь, сполз с переднего сиденья, грохнулся уцелевшим коленом о мостовую. Дэнни снова выстрелил. Первая пуля угодила в дверцу, но вторая вошла Федерико в зад. Снова этот странный вскрик, и по его штанам стало расползаться темное пятно. Скрючившись, он заполз обратно в машину. Дэнни вдруг вспомнил, как они сидели в квартире у Федерико, как Федерико смотрел на него со своей теплой и победоносной улыбкой. Он прогнал от себя эту картинку. Тесса утробно взвыла. Держа пистолет обеими руками, она принялась стрелять. Дэнни бросился на мостовую и покатился влево. Пули били по булыжнику, а он все катился, пока не уперся в машину на другой стороне улицы, пока не услышал, как револьвер Тессы сухо щелкает. Федерико опять выполз из «рамблера». Выгнул спину, повернулся. Оттолкнул дверцу машины. Дэнни выстрелил ему в живот. Федерико откинулся назад на сиденье. Дверца закрылась, ударив его по ногам.

Дэнни выстрелил туда, где перед этим видел Тессу, но ее там больше не было. Она уже бежала прочь от церкви, прижимая ладонь к бедру, и рука была красная. По лицу у нее текли слезы, рот был открыт в беззвучном вое. Как только первая патрульная машина показалась из-за угла, Дэнни в последний раз взглянул на Тессу и рванул к полицейскому автомобилю, размахивая руками, пытаясь остановить их, пока те не подъехали слишком близко.

Взрыв грянул глухо, словно из-под воды. Первая волна сшибла Дэнни с ног. Приземлившись в канаве, он увидел, как автомобиль Федерико подскочил на четыре фута вверх и рухнул на то же место. Стекла вылетели, колеса смялись, крышу задрало, точно вскрыли гигантскую консервную банку. Ступени церкви расщепились, выбросив тучу известкового праха. Тяжелые деревянные двери сорвало с петель. Витражи брызнули осколками. В воздух поднялись обломки и белая пыль. Из машины вырывались языки пламени. Огонь, густой черный дым. Дэнни встал. Он чувствовал, что из ушей у него течет кровь.

Перед глазами маячило чье-то лицо. Знакомое. Губы почти беззвучно произнесли его имя. Дэнни поднял руки, одна еще сжимала револьвер. Коп — теперь Дэнни вспомнил, это коп, Глен, как бишь его… Глен Патчетт — покачал головой: нет, оставь при себе.

Дэнни опустил револьвер, убрал в пальто. Лицо опалило жаром огня. Он видел, что там внутри Федерико, привалился к пассажирской дверце, словно дремлет, словно уснул в пути. С закрытыми глазами он напомнил Дэнни тот первый вечер, когда они вместе преломили хлеб, когда Федерико, судя по всему совершенно захваченный музыкой, смежил веки и делал вид, что дирижирует мелодией, льющейся из фонографа. Люди начали выходить из церкви, обтекать их с боков, и Дэнни вдруг услышал их голоса, словно доносящиеся со дна глубоченного колодца.

Он повернулся к Глену:

— Слышишь меня — кивни.

Патчетт озадаченно глянул на него, но кивнул.

— Разошлите всем службам. Тесса Фикара. Двадцать лет. Итальянка. Рост пять футов пять дюймов, волосы длинные каштановые. Ранена в правое бедро, кровотечение. Глен… Одета мальчиком. Твидовые штаны, клетчатая рубашка, подтяжки, коричневые рабочие башмаки. Понял?

Глен нацарапал что-то в своей книжке. Кивнул.

— Вооружена и очень опасна, — добавил Дэнни.

Вдруг у него с треском открылся левый ушной канал, по шее опять потекла кровь, зато он снова слышал, звуки прорвались внезапно и мучительно. Он прикрыл ухо ладонью:

— Черт!

— Теперь слышишь меня?

— Да, Глен. Да.

— Кто этот жмурик в машине?

— Федерико Фикара. Несколько ордеров на арест. С месяц назад тебе могли про него сообщать на летучке. Бомбист.

— Мертвый бомбист. Это ты его?

— Три раза, — ответил Дэнни.

Глен посмотрел на всю эту белую пыль и крошку, оседавшую им на лица, покрывавшую волосы.

— Надо же так испоганить воскресенье.

Эдди Маккенна прибыл на место примерно через десять минут после взрыва. Дэнни сидел на том, что осталось от церковного крыльца, и слушал, как его крестный беседует с Фентоном, сержантом из саперного отдела.

— Вот что можно предположить, Эдди, — говорил тот. — У них был план подорвать динамит в машине, как только все люди окажутся снаружи и соберутся у входа, обычно ведь они еще минут десять не расходятся, болтают между собой. И вот итальяшки стали выходить из церкви, а тут сынок Коглина кричит им: назад, вернитесь внутрь! И производит выстрел, чтобы на них сильнее подействовало. Все опрометью бегут назад в храм, а Коглин принимается палить по этому ублюдку в машине. Тут еще кто-то — ребята сказали мне, что это женщина, представляете? — начинает стрелять в Коглина. Но черта с два, он все равно не дает ублюдку выбраться из машины. И тот подрывается на своих же шашках.

— Теперь дело переходит к Службе особых отрядов, сержант, — сказал Маккенна.

— Намекните тактическому отделу.

— Обязательно. Будьте уверены. — Фентон уже собирался уйти, но тут Маккенна положил ему руку на плечо. — Как ваше профессиональное мнение, сержант, что бы произошло, если бы бомба сработала в тот момент, когда прихожане собрались на улице?

— Минимум двадцать погибших. А то и тридцать. Остальные — раненые, искалеченные и прочее в том же роде.

— И прочее… — повторил Маккенна. Он подошел к Дэнни, улыбаясь и покачивая головой. — А у тебя опять ни царапины?

— Похоже на то, — ответил Дэнни. — Хотя чертовы уши болят зверски.

— Сначала история на Салютейшн, потом трудился на гриппе, а теперь вот это. — Маккенна уселся на ступеньку церкви и поддернул штанины. — Всегда у тебя так: еще бы чуть-чуть — и… Сколько раз человеку может везти, мой мальчик?

— Видно, я и проверяю сколько.

— Говорят, ты ее зацепил. Эту сучку Тессу.

Дэнни кивнул:

— Попал в правое бедро. Может, сам попал, а может, рикошет.

— У тебя примерно через час обед, верно? — спросил Маккенна.

Дэнни удивленно поднял голову:

— Ты правда хочешь, чтобы я пошел?

— А почему нет?

— Тот тип, с которым я должен обедать, сейчас, скорее всего, заштопывает Тессу.

Маккенна покачал головой:

— Она у нас боец закаленный, уж поверь мне. Не станет паниковать и не потащится через весь город, пока у нее идет кровь. До темноты никуда не полезет, где-то отлежится. — Глаза его обшарили окрестные здания. — Думаю, она по-прежнему где-то в здешнем районе. Вечером выставлю усиленные патрули на этой улице, она не посмеет высунуться. Во всяком случае, не посмеет отправиться далеко. И потом, для этих ребят твой друг Натан — не единственный подпольный эскулап. Так что, думаю, ваш обед должен пройти по плану. Конечно, риск, но риск рассчитанный, дело стоит того.

Дэнни вгляделся ему в лицо: не шутит ли?

— Ты подошел очень близко, — заметил Маккенна. — Бишоп попросил твою писанину. Ты ему дал. Теперь он пригласил тебя пообедать. Голову даю на отсечение, там будет и Фраина.

— Мы точно не знаем, придет ли…

— Знаем, — прервал тот. — Во всяком случае, можно с уверенностью это предположить. А если звезды сойдутся и Фраина проведет тебя в редакцию «Революционной эпохи»…

— Тогда что? Ты хочешь, чтобы я вот так, запросто, ему сказал: «Раз уж мы на такой короткой ноге, дайте-ка мне списочек адресатов вашей организации»?

— Укради, — произнес Маккенна.

— Что?

— Если проникнешь к ним в контору, просто, черт побери, выкради список, парень.

Дэнни встал, все еще слегка покачиваясь; одно ухо у него по-прежнему было заложено.

— Да что такого вселенски важного в этих списках?

— Они позволяют вести слежку.

— Слежку, ну-ну.

Маккенна кивнул.

— И сколько же в тебе дерьма, на целый амбар хватит. — Дэнни сошел со ступенек. — И я к их редакции сегодня даже близко не подойду. Мы встречаемся в ресторане.

Маккенна кивнул:

— Ладно, ладно. Моя служба тебе обеспечит кое-какое прикрытие, чтобы большевики на тебя не косились. Порадует тебя это?

— Что за прикрытие?

— Ты ведь знаешь моего Гамильтона?

Дэнни кивнул. Как же, Джерри Гамильтон. Джерсийский Джерри. Сущий головорез. От тюремной камеры его защищает лишь полицейский значок.

— Знаю.

— Сегодня вечером смотри в оба и будь готов.

— К чему?

— Когда это случится, ты поймешь к чему, уж поверь мне. — Маккенна встал и отряхнул пыль с брюк. После взрыва она без конца сеялась и сеялась откуда-то сверху. — А теперь пойди приведи себя в божеский вид. У тебя на шее струйки крови засохли. И ты весь в пыли. Что волосы, что лицо. Как бушмен, из тех, которых я видел в книжках с картинками.

Глава восемнадцатая

Подойдя к ресторану, Дэнни обнаружил, что дверь заперта, а окна закрыты ставнями.

— Он не работает по воскресеньям. — Натан Бишоп выступил из полутемного дверного проема под слабый желтый свет ближайшего фонаря. — Я забыл.

Дэнни окинул взглядом пустую улицу:

— Где товарищ Фраина?

— Там, куда мы сейчас направляемся.

— А-а…

— Вы от рождения тугодум или с недавних пор?

— От рождения.

Бишоп вытянул руку:

— На той стороне машина.

Дэнни теперь и сам увидел: «олдсмобиль», за рулем Петр Главяк, взгляд устремлен прямо перед собой. Вот он повернул ключ зажигания, и рокот тяжелого мотора разнесся по улице, эхом отражаясь от стен.

Подходя к автомобилю, Натан оглянулся через плечо:

— Вы идете?

Дэнни надеялся, что люди Маккенны где-то рядом, а не надираются в каком-нибудь баре за углом, прежде чем отправиться в ресторан. Он представил себе картину: Джерсийский Джерри и еще какой-нибудь громила с оловянным значком рядового торчат возле темного ресторана, один пялится в адрес, который вывел на собственной ладони, и потом качает головой с озадаченностью пятилетнего ребенка.

Дэнни сошел с тротуара и двинулся к машине.

Они миновали несколько кварталов, а когда свернули на Харрисон-авеню, начался легкий дождик. Петр Главяк включил «дворники». Как и вся машина, они были тяжеленные, и их шлепанье, туда-сюда, болезненно отдавалось у Дэнни в груди.

— Не вижу сегодня оживления, — произнес Натан.

Дэнни посмотрел на Харрисон-авеню, на пустые тротуары:

— Ну да. Так ведь воскресенье.

— Я говорил о вас.

Ресторан назывался «Октябрь» — это единственное слово было написано на двери красными буковками, такими мелкими, что Дэнни, за последние два месяца проходивший мимо заведения несколько раз, даже не замечал их. В зальчике три столика, но накрыт был только один. Натан подвел к нему Дэнни.

Петр запер входную дверь на щеколду и уселся рядом с ней, положив на колени свои большие руки.

Луис Фраина стоял у крошечной стойки и быстро говорил в телефонную трубку по-русски. Он кивал и что-то яростно царапал в блокноте. Официантка, полная женщина лет шестидесяти, подала Натану с Дэнни бутылку водки и корзинку с черным хлебом. Натан налил по рюмке и поднял свою; Дэнни последовал его примеру.

— Будьте здоровы, — произнес Бишоп.

— Как? Тост не по-русски?

— Боже милостивый, конечно нет. Знаете, кем русские считают западных людей, которые умеют говорить по-русски?

Дэнни покачал головой.

— Шпионами. — Натан снова наполнил рюмки. Похоже, он прочел мысли Дэнни: — А знаете, почему Луис — исключение?

— Почему?

— Потому что он — Луис. Попробуйте хлеб. Очень вкусный.

Русская речь у стойки зазвучала громче, затем раздался неожиданно сердечный хохот, и Луис Фраина повесил трубку, подошел к столику и налил себе.

— Добрый вечер, джентльмены. Рад, что вы сумели прийти.

— Вечер добрый, товарищ, — отозвался Дэнни.

— Вы тот писатель. — Фраина протянул руку.

Дэнни пожал ее. Пожатие у Фраины было крепкое, но не настолько, чтобы казалось, будто он пытается что-то доказать.

— Рад познакомиться, товарищ, — произнес Дэнни.

Фраина сел и налил себе еще водки.

— Давайте пока избегать обращения «товарищ». Хотя я прочел вашу работу и в вашей идейной убежденности не сомневаюсь.

— О’кей.

Фраина улыбнулся. Вблизи он излучал тепло, на которое не было и намека в его выступлениях в зале «Свиного брюха», среди восторженных почитателей и приверженцев.

— Западная Пенсильвания, верно?

— Верно, — подтвердил Дэнни.

— Что привело вас в Бостон? Путь неблизкий. — Он оторвал кусочек хлеба и бросил его в рот.

— У меня здесь жил дядя. Но он уже куда-то уехал.

— Он был революционером?

Дэнни помотал головой:

— Сапожником.

— Значит, он мог уехать в хороших сапогах.

Дэнни наклонил голову и улыбнулся.

Фраина откинулся на спинку кресла и помахал барменше. Она улыбнулась и исчезла в задней комнате.

— Давайте есть, — предложил Фраина. — О революции поговорим после.

Они съели салат с уксусом и подсолнечным маслом, который Фраина называл «сведжие овошчи». Затем последовали «драники» — картофельные оладьи, и «жаркое» — говядина, опять-таки с картошкой. Дэнни не знал, чего ожидать, но еда оказалась довольно вкусной, куда вкуснее, чем похлебка, которую каждый вечер подавали в «Свином брюхе».

Ему с трудом удавалось сосредоточиваться на разговоре из-за звона в ушах. Он слышал лишь половину из того, что говорилось, а на другую половину реагировал улыбками или покачиванием головы, когда это казалось уместным. Однако его сильнее отвлекала не частичная потеря слуха: у него, в который раз за последнее время, возникло ощущение, что такая работа ему не по душе.

Сегодня из-за него погиб человек. Он заслуживал смерти, но Дэнни волновало не это. А то, что убил его — он. Два часа назад. Стоял посреди улицы и палил в него, как в дичь. В голове у Дэнни до сих пор звучали визгливые вскрики Федерико Фикары. Он до сих пор видел, как пули входят в его тело: одна — в колено, другая — в зад, третья — в живот. Любое ранение мучительно, но первое и третье — особенно.

И вот прошло всего два часа, а он снова на службе, и служба эта заключается в том, чтобы сидеть за столом с двумя людьми, главное преступление которых, похоже, состоит в чрезмерной горячности.

Вспоминая раненного в зад Федерико (эта картина беспокоила его сильнее всего какой-то своей непристойностью), похожего на затравленного зверя, он на секунду задумался: что привело к тому, что три человека палят друг в друга на улице, рядом с машиной, под завязку набитой динамитом? Бог не мог уготовить подобное даже самым презренным своим тварям. Почему Федерико стал таким? А Тесса? Бог тут ни при чем. Это все человек.

«Я убил тебя, — подумал Дэнни. — Но причины я не убил».

Тут он понял, что Фраина обращается к нему.

— Простите?..

— Я говорил, по вашим манерам не скажешь, что в вас таится такой полемический пыл.

Дэнни улыбнулся:

— Я предпочитаю изливать его на бумагу.

— Разумно. Но почему именно Общество латышских рабочих?

— Не уверен, что понял ваш вопрос.

— Вы американец, — пояснил Фраина. — Вам стоит пройти полмили по вашему городу, и вы найдете ячейку Коммунистической партии товарища Рида. И все-таки вы предпочли оказаться среди восточноевропейцев. Вам что же, неуютно среди ваших соплеменников?

— Уютно.

— Тогда почему?

— Я хочу писать, — заявил Дэнни. — А товарищ Рид и товарищ Ларкин, как известно, не позволяют новичкам пробиться в свою газету.

— А я позволяю?

— Так говорят, — ответил Дэнни.

— Вы откровенны, — похвалил Фраина. — Мне это по душе. Кстати, у вас попадаются неплохие места. Я о ваших размышлениях.

— Спасибо.

— Но есть и излишне вычурные. Так сказать, напыщенные.

Дэнни пожал плечами:

— Я писал по велению сердца, товарищ Фраина.

— Революции нужны люди не с сердцем, а с головой. Ум и точность — вот самые ценные качества для нашей партии.

Дэнни кивнул.

— Значит, вы хотели бы сотрудничать в нашей газете. Верно я понимаю?

— Очень хотел бы.

— В этой работе мало романтического. Да, время от времени вы будете писать, но главным образом — работать в типографии, раскладывать корреспонденцию, печатать на конвертах фамилии и адреса. Сумеете?

— Конечно, — ответил Дэнни.

Фраина снял с языка табачную крошку и бросил в пепельницу.

— Приходите в контору в следующую пятницу. Посмотрим, как у вас будет получаться.

«Как все просто, — подумал Дэнни. — Как все просто».

Выйдя из «Октября», он увидел, что Луис Фраина и Петр Главяк шагают перед ним, а Натан Бишоп спешит по мостовой, чтобы открыть заднюю дверцу «олдсмобиля». И тут по пустынной улице разнесся звук выстрела. Петр Главяк сбил Фраину с ног и прикрыл своим телом. Очки Фраины отлетели в канаву. Стрелявший показался из подъезда соседнего дома. Дэнни сорвал крышку с мусорного бака, выбил у него пистолет и ударил его в лоб. Завыли сирены. Дэнни еще раз врезал ему крышкой, и тот сел на задницу.

Он повернулся: Главяк запихивал Фраину на заднее сиденье, стоя на подножке. Натан Бишоп запрыгнул в переднюю дверцу и отчаянно замахал Дэнни:

— Сюда!

Но тут стрелявший схватил Дэнни за лодыжку и дернул на себя. Дэнни грохнулся на тротуар так сильно, что даже подпрыгнул.

Патрульная машина свернула на Колумбус-авеню.

— Газуйте! — крикнул Дэнни.

— Узнай, он из белых? — завопил Главяк, и «олдсмобиль» с визгом сорвался с места и скрылся из виду.

Два копа из первой патрульной машины ринулись в ресторан, затолкав обратно официантку и двоих мужчин, вышедших на шум. Захлопнули за собой дверь. Тут же появилась еще одна патрульная машина, резко затормозила, въехав передними колесами на тротуар. Из нее, ухмыляясь, вылез Маккенна. Джерри Гамильтон выпустил лодыжку Дэнни. Они поднялись на ноги. Вместе с Маккенной к ним подскочили двое патрульных и оттащили их к машине.

— Вполне натурально получилось, как по-твоему? — осведомился Маккенна.

Гамильтон потер лоб:

— У меня кровь идет, сукин ты сын.

— Я старался не бить в лицо, — заметил Дэнни.

Гамильтон сплюнул на мостовую кровь:

— Да я тебе порву…

Дэнни навис над ним:

— Я могу тебя прямо отсюда отправить в больницу, черт дери. Хочешь, бандюга?

— Эй, почему это он думает, что может со мной так разговаривать?

— Потому что имеет право. — Маккенна похлопал их по плечам. — По местам, джентльмены.

— Я не шучу, — произнес Дэнни. — Как, хочешь со мной схватиться?

Гамильтон отвел взгляд:

— Я так просто сказал.

— Ты так просто сказал, — повторил Дэнни.

— Господа, — призвал Маккенна.

Дэнни и Джерри положили руки на капот патрульной машины, и Маккенна торжественно их обыскал.

— Бред, — шепнул Дэнни. — Они поймут, что дело нечисто.

— Ерунда, — возразил Маккенна. — Позор вам, о маловеры.

Маккенна надел на них расстегнутые наручники и затолкал на заднее сиденье машины. Сел за руль и повез их по Харрисон-авеню.

Гамильтон сказал:

— Знаешь чего? Если я хоть раз тебя встречу не по службе…

— Тогда что? — осведомился Дэнни. — Заплачешь о своей глупости?

Маккенна привез Дэнни к его конспиративной квартире в Роксбери, остановившись на обочине в полуквартале от здания.

— Как себя чувствуешь?

Честно говоря, Дэнни чувствовал, что ему хочется плакать. Не по какой-то определенной причине, а от общей, всепоглощающей усталости. Он потер лицо ладонями:

— Все в порядке.

— Ты своей стрельбой выбил потроха из террориста-макаронника всего четыре часа назад, а потом под чужим именем отправился на встречу с другим возможным террористом и…

— Черт дери, Эдди, они не…

— Что ты сказал?

— …не террористы, черт возьми. Они коммунисты. Они бы с удовольствием посмотрели, как правительство рушится. Согласен. Но они не бомбисты.

— Ты наивен, мой мальчик.

— Пусть так. — Дэнни потянулся к ручке дверцы.

— Дэн.

Маккенна положил ему руку на плечо.

Дэнни ждал.

— За эти два месяца от тебя требовали слишком многого, это верно, Господь свидетель. Но ты уже скоро, совсем скоро получишь свой золотой значок. И все будет замечательно.

Дэнни кивнул, чтобы Эдди отпустил его плечо. Эдди так и сделал.

— Не будет, — произнес Дэнни и вылез из машины.

На другой день в исповедальне храма, куда он никогда раньше не заходил, Дэнни встал на колени и перекрестился.

— От тебя пахнет спиртным, — заметил священник.

— Потому что я пил, отче. Я бы поделился, но бутылка осталась у меня в квартире.

— Ты пришел исповедаться, сын мой?

— Не знаю.

— Как ты можешь этого не знать? Либо ты грешил, либо нет.

— Вчера я стрелял в человека, и он умер. Возле церкви. Думаю, вы об этом уже слышали.

— Да, я слышал. Этот человек был террорист.

— Да. Я попал в него три раза. Пытался попасть пять, — уточнил Дэнни, — но два раза промазал. Вот в чем штука, отче… Вы ведь мне скажете, что я поступил правильно. Да?

— Лишь Господь…

— Тот человек хотел взорвать церковь.

— Ты поступил правильно.

— Но он мертв. Я стер его с лица земли. И я не могу избавиться от ощущения…

Последовало долгое молчание, оно казалось еще более долгим, потому что это была церковная тишина, здесь пахло ладаном и мылом, здесь все было обито толстым бархатом и темным деревом.

— От какого ощущения?

— Что мы, я и этот парень, которого я убил, мы с ним в одной лохани. Понимаете?

— Ты выражаешься туманно.

— Простите, — сказал Дэнни. — Я о большой лохани дерьма, черт побери. Ясно? И в ней…

— Выбирай выражения.

— …в ней не живут ни богатые, ни власть имущие, так ведь? Туда они скидывают все отбросы, о которых не желают думать. И суть в том…

— Ты в храме Божьем.

— …суть в том, отче… От нас требуется, чтобы мы вели себя как паиньки и просто уходили, когда надобность в нас отпадает. Принимали то, что они нам дают, пили это, ели это, ходили ради этого на лапках и повторяли: «Ммм, еще, пожалуйста. Спасибо». И знаете, отче, с меня хватит, черт дери.

— Сейчас же уходи.

— Ухожу. Вы со мной?

— Полагаю, тебе следует протрезветь.

— А я полагаю, что вам следует вылезти из этого мавзолея и увидеть, как на самом деле живет ваша паства. Вы давно это делали, отче?

— Я…

— Хоть когда-нибудь делали?

— Садитесь, пожалуйста, — произнес Луис Фраина.

Было едва за полночь. С инсценировки покушения прошло три дня. Около одиннадцати Петр Главяк позвонил Дэнни и назвал ему адрес одной пекарни в Маттапане. Когда Дэнни прибыл, он вышел из машины и махнул рукой, указывая в переулок между пекарней и портновским ателье. Дэнни двинулся за ним; они обогнули дом, вошли в него с заднего хода и вскоре попали в складское помещение. Луис Фраина ждал их, сидя в деревянном кресле; напротив стояло точно такое же.

Дэнни сел, оказавшись настолько близко к этому невысокому темноглазому человеку, что мог бы протянуть руку и коснуться его аккуратно подстриженной бороды. Фраина не сводил глаз с лица Дэнни. Это были не сверкающие глаза фанатика. Это были скучающие глаза зверя, который давно привык, что за ним охотятся. Он скрестил ноги и откинулся в кресле.

— Расскажите мне, что случилось после того, как мы уехали.

Дэнни ткнул большим пальцем за спину:

— Я уже рассказал ему и Натану.

Фраина кивнул:

— Теперь расскажите мне.

— А кстати, где Натан?

Фраина повторил:

— Расскажите мне, что случилось. Кто был этот человек, который пытался меня убить?

— Я не узнал, как его зовут. Даже не говорил с ним.

— О да, судя по всему, он прямо-таки призрак.

Дэнни произнес:

— Я попытался выяснить. На нас сразу же напала полиция. Нас бросили в машину и отвезли в участок.

— В какой?

— На Роксбери-кроссинг.

— И по пути вы не обменялись с ним парой любезностей?

— Пробовал. Он отмалчивался. А потом фараон велел мне заткнуть поддувало.

— Так он и сказал? Заткнуть поддувало?

Дэнни кивнул:

— Грозился, что сам заткнет его своей дубинкой.

Глаза Фраины блеснули.

— Яркая картина.

Пол усыпан мукой. Пахнет дрожжами, сахаром, плесенью. Вдоль стен — большие жестянки, иные в человеческий рост; между ними свалены мешки муки и зерна. Голая лампочка покачивается на свисающей с потолка цепочке, освещая центр комнаты и оставляя большие участки тени, где попискивали грызуны. Печи, видимо, выключили еще в середине дня, но в помещении до сих пор жарко и душно.

Фраина произнес:

— Зайца ноги носят, так?

Дэнни сунул руку в карман и нашарил среди монет пуговку. Вжал ее в ладонь и наклонился вперед:

— Товарищ?..

— Я о неудавшемся убийце. — Он взмахнул рукой. — Человек растаял в воздухе. Его не видел никто, даже товарищ, проведший ту ночь в камере на Роксбери-кроссинг. Ветеран первой русской революции, настоящий «латыш», как и наш товарищ Петр.

Здоровяк стоял, прислонившись к дверце большого холодильника, скрестив руки на груди и ничем не показывая, что услышал свое имя.

— Вас он там тоже не видел, — добавил Фраина.

— Меня и не сажали, — объяснил Дэнни. — Они повезли меня в Чарлстаун. Я уже говорил товарищу Бишопу.

Фраина улыбнулся:

— Что ж, тогда вопрос решен. Все отлично. — Он хлопнул в ладоши. — Эй, Петр! Что я тебе сказал?

Главяк не сводил взгляда с полок над головой Дэнни.

— Все тлично.

— Отлично, — повторил Фраина.

Дэнни сидел в кресле, жар добрался до его ступней, проник внутрь черепа.

Фраина подался к нему, уперев локти в колени:

— Только вот этот человек стрелял с расстояния всего семь или восемь футов. Как можно промахнуться с такой близи?

— Нервы? — предположил Дэнни.

Фраина погладил бороду и кивнул:

— Вначале я тоже так подумал. Но потом засомневался. Мы шли втроем, тесной кучкой. Даже вчетвером, если вспомнить, что тыл прикрывали вы. А за нами — большой, массивный автомобиль. Как вы думаете, товарищ Санте, куда подевались пули?

— Наверное, упали на тротуар.

Фраина щелкнул языком и покачал головой:

— К сожалению, нет. Мы проверяли. Мы осмотрели все. Это несложно было сделать, ибо полиция ничего не осматривала. Ничего. Применение огнестрельного оружия в черте города. Два выстрела. А полицейские отнеслись к этому так, словно речь идет всего-навсего о нанесении словесного оскорбления.

— Ммм, — промычал Дэнни. — Тогда…

— Вы из федералов?

— Товарищ?..

Фраина снял очки и протер их платком.

— Министерство юстиции? Иммиграции? БР?

— Я не…

Тот встал и снова надел очки. Опустил взгляд на Дэнни:

— Или из местных? Из той агентурной сети, которой, как нам сообщили, охватили город? Насколько я знаю, у анархистов в Ревере [62] появился новый член, заявляет, что он с севера Италии, хотя акцент и интонации у него южноитальянские. — Он зашел за спину Дэнни. — Это вы и есть, Даниэль? Кто вы?

— Я Даниэль Санте, механик из Харлансбурга. Я не шпик. Не агент правительства. Я уже сказал вам, кто я.

Фраина присел на корточки за его спиной. Нагнулся и прошептал Дэнни в ухо:

— Никакого другого ответа?

— Никакого. — Дэнни наклонил к нему голову, увидел острый профиль Фраины. — Потому что это правда.

Фраина положил ладони на спинку кресла:

— Человек пытается меня убить и случайно промахивается, стреляя с близкого расстояния. Вы приходите мне на выручку только потому, что случайно покидаете здание одновременно со мной. Полиция случайно прибывает через считаные секунды после выстрела. Все, кто находился в ресторане, задержаны, но никто не допрошен. Нападавший исчезает из-под ареста. Вы отпущены без предъявления обвинений и, вот уж чудо из чудес, случайно оказываетесь писателем не без таланта. — Он снова обошел кресло, встал перед Дэнни, коснулся пальцем виска: — Видите, какое это редкое стечение счастливых обстоятельств?

— Значит, так уж сошлось.

— Я не верю в везение, товарищ. Я верю в логику. А в этой вашей истории ее нет. — Он опустился перед Дэнни на корточки: — Ступайте. Доложите своему буржуазному начальству, что Общество латышских рабочих ведет себя безукоризненно и не нарушает никаких законов. И пусть они не присылают второго такого же увальня.

Дэнни услышал за спиной шаги.

— Я говорил вам правду, — повторил он. — Я не уйду. Никто не смеет сомневаться в том, кто я.

Фраина поднялся:

— Идите.

— Нет, товарищ.

Петр Главяк оттолкнулся локтем от дверцы холодильника. Другую руку он держал за спиной.

— Говорю в последний раз, — сказал Фраина. — Уходите.

— Не могу, товарищ. Я…

Раздалось четыре щелчка: это щелкнули взводимые курки четырех пистолетов. Три — у Дэнни за спиной, один — в руке у Петра Главяка.

— Встать! — заорал Главяк; эхо запрыгало, отражаясь от каменных стен тесной каморки.

Дэнни встал. Главяк зашел ему за спину.

Фраина скорбно улыбнулся:

— Для вас это единственный выбор, но вы и его можете лишиться. — Он махнул рукой, указывая на дверь.

— Вы не правы.

— Нет, — возразил Фраина. — Я прав. Спокойной ночи.

Дэнни не ответил. Прошел мимо Фраины. Прямо перед ним на стене лежали четыре тени. У него яростно зачесалась шея — сзади, у основания черепа. Он открыл дверь и вышел.

В ванной Дэнни сбрил бороду: это было последнее, что он сделал в съемной квартире, где обитал в качестве Даниэля Санте. Основную часть растительности он состриг ножницами, кидая клочья в бумажный пакет; затем намочил остатки бороды горячей водой и обильно смазал их кремом для бритья. С каждым движением бритвы он чувствовал себя стройнее и легче. Смыв последнее пятнышко крема и последний волосок, он улыбнулся.

В субботу днем Дэнни и Марк Дентон встретились с комиссаром О’Мирой и мэром Эндрю Питерсом в кабинете последнего.

На Дэнни мэр произвел впечатление человека не на своем месте: он никак не сочетался с этим большим столом, с этой накрахмаленной рубашкой со стоячим воротничком, с этим твидовым костюмом. Он то и дело поглаживал телефон, стоявший на столе, и все время поправлял настольный блокнот.

Они уселись, и мэр улыбнулся:

— Вот он, цвет бостонской полиции, не так ли, джентльмены?

Дэнни улыбнулся в ответ.

Стивен О’Мира встал у стола. Еще не произнеся ни слова, он, казалось, полностью завладел положением.

— Мы с мэром Питерсом рассмотрели бюджет на предстоящий год и увидели отдельные позиции, по которым можно наскрести для вас дополнительные доллары. Этого недостаточно, однако это лишь начало, джентльмены, и, более того, это признание того, что ваши претензии обоснованны. Я прав, господин мэр?

Питерс поднял взгляд:

— Да-да, безусловно.

— Мы договорились с городскими медицинскими службами, с тем чтобы они провели исследование санитарных условий в участках. Они согласились приступить в течение первого месяца нового года. — О’Мира встретился взглядом с Дэнни. — Вас устраивает такое начало?

Дэнни посмотрел на Марка, потом снова на комиссара.

— Вполне, сэр.

Питерс произнес:

— Мы все еще выплачиваем задолженность по госзаймам на проведение канализации по Коммонуэлс-авеню, джентльмены. Не говоря уж о затратах на расширение трамвайной сети, отопительном кризисе, который произошел во время войны, и существенном дефиците финансирования государственных школ в белых районах. При этом рейтинг наших облигаций весьма низок и продолжает падать. К тому же теперь стоимость жизни резко возросла, так что мы очень понимаем вашу озабоченность. Но нам требуется время.

— И вера, — добавил О’Мира. — Чуть-чуть побольше веры. Не желаете ли вы, джентльмены, опросить ваших коллег? Составить сводку их претензий? Не хотите ли изложить те факты, которые говорят о злоупотреблении руководства властью?

— Не опасаясь возмездия? — уточнил Дэнни.

— Совершенно не опасаясь, — ответил О’Мира. — Заверяю вас.

— Тогда, разумеется, хотим, — произнес Марк Дентон.

О’Мира кивнул:

— Предлагаю встретиться здесь же примерно через месяц. А до этого давайте воздержимся от высказываний в печати и вообще от раскачивания лодки. Согласны?

Дэнни и Марк кивнули.

Мэр Питерс встал и пожал им руки:

— Возможно, я и новичок на своем посту, джентльмены, но я надеюсь оправдать ваше доверие.

О’Мира вышел из-за стола и указал на двери кабинета:

— Как только мы откроем дверь, здесь окажутся журналисты. Начнут сверкать фотовспышками, выкрикивать вопросы, в общем, все как обычно. Кто-нибудь из вас ведет сейчас агентурную работу под чужим именем?

Дэнни сам удивился, какое облегчение он почувствовал, отвечая:

— Уже нет, сэр.

В одной из задних кабинок таверны «Заповедник» Дэнни передал Эдди Маккенне коробку, в которой находилась одежда Даниэля Санте, ключ от его съемной квартиры, различные заметки и литературу, которую он изучал.

Эдди показал на гладко выбритое лицо Дэнни:

— Значит, все.

— Все.

Маккенна перебрал содержимое коробки, отодвинул ее в сторону:

— Нет шансов, что Даниэль Санте передумает, если хорошенько отоспится?

Дэнни послал ему взгляд, начисто исключающий такую возможность.

— Полагаешь, они могли тебя убить? — поинтересовался Маккенна.

— Не думаю. Но когда слышишь, как у тебя за спиной четверо здоровенных быков взводят четыре курка…

Маккенна кивнул:

— Конечно, от такого бы и сам Христос усомнился в мудрости Своего учения.

Некоторое время они молчали, каждый был занят собственным стаканом и собственными мыслями.

— Я мог бы придумать тебе новую маску, заслать в другую ячейку. Есть такая…

— Хватит. Я даже не знаю, за каким хреном мы это делали. Я не знаю, почему…

— Не нам рассуждать о том, почему.

— Не мне. Это твое детище.

Маккенна пожал плечами.

— Чем я занимался? — Дэнни посмотрел на свои раскрытые ладони. — Чего добился? Разве что составлял списки ребят из профсоюзов да беззубых большевиков…

— Беззубых красных не бывает.

— Чего ради?

Эдди Маккенна отхлебнул пива, зажег сигару, скосился на дым.

— Мы тебя потеряли.

— Что? — переспросил Дэнни.

— Да, да, — произнес Маккенна негромко.

— Не понимаю, о чем ты. Это я. Дэнни.

Маккенна устремил взгляд в потолок:

— В детстве я одно время жил у дядюшки, только не помню, с какой стороны, — с материнской или отцовской. Он был типичный угрюмый ирландец. Ни музыки, ни любви, ни веселья. И у него был пес. Простой дворовый пес, глупый-преглупый, но прямо-таки источавший любовь и веселье. Он так и приплясывал на месте, когда видел, что я поднимаюсь на холм, так и вилял хвостом, просто от радости, что я его приласкаю, стану с ним бегать, буду чесать его пестрое брюхо. — Эдди затянулся и медленно выдохнул. — И вот он захворал. Начал чихать кровью. И дядюшка мне велел стащить его в океан. Избил меня, когда я отказался. Я стал плакать, а он исколотил меня еще сильнее. Ну, я и понес пса в океан. Дотащил его до места, где мне было по подбородок, и отпустил. Дядя велел держать его под водой и считать до шестидесяти, но он был больной, слабый и вялый и сразу камнем ухнул на дно. Я вылез на берег, и тут дядюшка опять принялся меня колошматить. Я кричу: «За что?» А он показывает: гляди, бедный глупый пес плывет обратно. Плывет ко мне. И в конце концов добирается до берега. Весь дрожит, тяжело дышит, с шерсти каплет. Просто чудо. Романтик, герой. Только он успел на меня глянуть, как дядюшка всадил ему в спину топор и разрубил пса пополам.

Маккенна откинулся назад. Взял из пепельницы сигару. Официантка убрала полдюжины кружек с соседнего столика, вернулась к стойке, и в зале стало совсем тихо.

— На черта ты мне такое рассказываешь? — зло спросил Дэнни. — Рехнулся?

— Это ты рехнулся, мальчик. Помешался на «справедливости». Не отрицай. Ты думаешь, она есть. Я же вижу.

Дэнни резко наклонился вперед, так что пиво выплеснулось из стакана, уже поднесенного ко рту.

— Чему ты меня хочешь научить этой собачьей историей? Что жизнь — трудная штука? Что без обмана не будет талана? По-твоему, это для меня новость? Думаешь, я верю, что у профсоюзов, или у большевиков, или у БК есть хоть один паршивый шанс получить то, за что они бьются?

— Тогда зачем ты это делал? Мы все беспокоимся, Дэн. Твой отец, твой брат, я. Мы страшно беспокоимся. Ты ведь специально шел на провал.

— Нет.

— Однако ж ты говоришь мне, что никакая разумная власть — местная ли, на уровне ли штата, на федеральном ли уровне — никогда не допустит советизации нашей страны. Никогда. И все же продолжаешь возюкаться с этим чертовым БК и все больше отдаляться от тех, кому ты дорог. Почему? Ты ведь мой крестник, Дэн. Почему?

— Перемены болезненны.

— Таков твой ответ?

Дэнни встал:

— Перемены болезненны, Эдди, но они грядут, можешь мне поверить.

— Ты ошибаешься.

— Они неизбежны.

Эдди покачал головой:

— Бывают настоящие сражения, мой мальчик, а бывают забавы. И боюсь, скоро ты поймешь, в чем между ними разница.

Глава девятнадцатая

Во вторник вечером они были в кухне, Нора только-только вернулась с обувной фабрики, Лютер резал овощи для супа, Нора чистила картошку. И вдруг она возьми да и спроси:

— А у тебя девушка есть?

— Ммм?

Она поглядела на него своими светлыми глазищами, в них блеснула искра — как от спички.

— Ты же слышал. У тебя есть где-нибудь девушка?

Лютер помотал головой:

— Нет, мэм.

Она засмеялась.

— Что в этом смешного?

— Врешь же.

— А? С чего ты решила?

— Я ее у тебя в голосе слышу.

— Кого слышишь?

Она гортанно рассмеялась:

— Любовь.

— Ежели я кого люблю, это ж не значит, что она моя.

— Вот это правда так правда. Если кого-то любишь, это еще не значит, что…

— Она не докончила фразу и продолжила чистить картошку, при этом негромко напевая с закрытым ртом, такая уж у нее была привычка. Лютер думал, что вряд ли она сама замечает это свое мурлыканье.

Тупой стороной ножа Лютер счистил нарезанный сельдерей с доски в кастрюлю. Обойдя Нору, взял морковь из дуршлага, положил ее на разделочный стол, отхватил верхушки, выровнял сами морковки и стал их резать, по четыре сразу.

— Она как, хорошенькая? — спросила Нора.

— Еще бы, — подтвердил Лютер.

— Высокая? Маленькая?

— Довольно маленькая, — ответил он. — Как ты.

— А я маленькая?

Она обернулась на него через плечо, и Лютер уже в который раз ощутил тот вулканический жар, который исходит от нее даже в самой невинной ситуации. Он знавал не так уж много белых женщин, а ирландок так и вовсе не знал, но он давно чуял, что с Норой надо бы держать ухо востро.

— Ну, не очень-то большая, — заметил он.

Она еще какое-то время глядела на него.

— Мы с вами знакомы уже несколько месяцев, мистер Лоуренс, и сегодня на фабрике мне вдруг пришло в голову, что я о вас почти ничегошеньки не знаю.

Лютер хмыкнул:

— Чья бы корова мычала, или как там говорят?

— Ты на что-то намекаешь?

— Я-то? — Лютер покачал головой. — Я знаю, что ты из Ирландии, но без понятия, откуда точно.

— А ты что, хорошо изучил Ирландию?

— Не-а, совсем не изучал.

— Тогда какая разница?

— Я знаю, что ты тут появилась пять лет назад. Что у тебя вроде как амуры с мистером Коннором, но ты, похоже, особо про это не думаешь. Я…

— Прошу прощения, мальчик?

Лютер давно смекнул, что, когда ирландцы говорят негру «мальчик», они подразумевают под этим совсем не то, что белые американцы. Он снова хмыкнул:

— Видать, попал в самую середку, лапочка?

Она расхохоталась. Поднесла мокрую кисть к губам, пальцы сжимали ножик.

— А ну-ка еще.

— Что?

— Да этот ирландский акцент.

— Уж куда там, я и знать не знаю, о чем вы толкуете, мисс.

Она прислонилась к раковине и воззрилась на него:

— Да это же просто голос Эдди Маккенны, даже тембр такой же.

Лютер пожал плечами:

— Неплохо получается, а?

Лицо Норы посерьезнело.

— Только не вздумай при нем.

— По-твоему, я спятил?

Она положила ножик на разделочный стол.

— Ты по ней скучаешь. По глазам вижу.

— Скучаю.

— Как ее зовут?

Лютер покачал головой:

— Я бы покамест не стал уточнять, мисс О’Ши.

Нора вытерла руки о передник.

— От чего ты бежишь, Лютер?

— А ты?

Она улыбнулась, глаза у нее снова заблестели, но на этот раз — потому что они у нее стали влажные.

— От Дэнни.

Лютер кивнул:

— Это я и сам понял. А еще ты кое от чего другого сбежала. Только оно пораньше было. И подальше.

Она отвернулась, взяла кастрюлю с водой и картошкой, отнесла ее к раковине.

— Интересная мы с вами парочка, мистер Лоуренс, правда? Все свое чутье тратим на других, а не на себя.

— А стало быть, оно только нам на пользу, — заметил Лютер.

— Так она и сказала? — спросил Дэнни. — Она от меня убегает?

— Так и сказала. — Лютер сидел у телефона в прихожей Жидро.

— Она это говорила так, словно устала убегать?

— Нет, — ответил Лютер. — Словно к этому очень даже привыкла.

— Вот как.

— Уж простите.

— Да нет. Наоборот, спасибо. Эдди на тебя еще не кинулся?

— Он мне дал знать, что вышел на охоту. Хоть и не объяснил, что да как.

— Ладно. Если начнет…

— Я вам сообщу.

— Что ты о ней думаешь?

— О Норе?

— Да.

— По-моему, она слишком для вас хороша.

Хохотал Дэнни оглушительно. Можно было подумать, что у тебя бомба под ногами взрывается.

— Ты так считаешь?

— Просто личное мнение.

— Доброй ночи, Лютер.

— Доброй ночи, Дэнни.

Одной из Нориных тайн было то, что она курит. Лютер застукал ее за этим делом вскорости после того, как попал к Коглинам, и с тех пор они повадились потихоньку дымить вместе, пока миссис Эллен Коглин в ванной прихорашивалась к обеду, но задолго до того, как со службы вернутся мистер Коннор или капитан.

И вот однажды, среди дня, когда они покуривали, Лютер снова у нее спросил про Дэнни.

— А что Дэнни?

— Ты говорила, что ты от него бежишь.

— Я так сказала?

— Ага.

— Я была трезвая?

— Тогда, на кухне.

— О-о. — Она пожала плечами, выдыхая дым. — Ну, может, это он убежал от меня.

— А?

Глаза у нее сверкнули.

— Хочешь узнать кое-что про своего Эйдена? Такое, о чем никогда бы не догадался?

Лютер отлично понимал, что в таких случаях лучший друг — молчание.

Нора выпустила еще одну струю дыма, на сей раз — быстро и как-то ожесточенно.

— С виду он настоящий бунтарь, да? Такой независимый, такой свободомыслящий, правда ведь? — Она покачала головой, затянулась. — Но это не так. Оказалось, он вовсе, вовсе не такой. — Она посмотрела на Лютера, на лице у нее забрезжила вымученная улыбка. — Как выяснилось, он не может ужиться с моим прошлым, с тем, которым ты так интересуешься. Ему нужна «респектабельность» — кажется, именно это слово он употребил. Ну а со мной о ней, конечно, пришлось бы позабыть.

— Но мистер Коннор, сдается мне, совсем не из тех…

Она покачала головой:

— Мистер Коннор ничегошеньки не знает о моем прошлом. Только Дэнни знает. Сам видишь, это знание нас обоих сожгло. — Она с усилием улыбнулась и затоптала папиросу; подняла окурок с крыльца, спрятала в карман фартука. — На сегодня достаточно вопросов, мистер Лоуренс?

Он кивнул.

— Как ее зовут? — тут же спросила она.

Он встретился с ней взглядом:

— Лайла.

— Лайла, — повторила она, голос у нее смягчился. — Красивое имя.

Лютер с Клейтоном Томсом в субботу — холоднющую, даже пар изо рта, — занимались разборкой перекрытий в доме на Шомат-авеню. Это позволило согреться, работенка оказалась не из легких, пришлось вовсю поорудовать ломом и кувалдой, так что в первый же час они разделись до маек.

Ближе к полудню устроили перерыв, закусили сэндвичами, которыми их обеспечила миссис Жидро, выпили по паре пива.

— А потом что, пол латать? — поинтересовался Клейтон.

Лютер кивнул, закурил, выпустил дым — долгим, усталым выдохом.

— Зато на той неделе и на следующей сможем уже заняться проводкой, а там и до твоих обожаемых труб, глядишь, доберемся.

— Черт. — Клейтон покачал головой, звучно зевнул. — И все труды — просто заради идеалов? Нам обеспечат местечко в ниггерском раю, это уж как пить дать.

Лютер улыбнулся ему, но ничего не стал говорить. С некоторых пор ему стало неприятно слово «ниггер». Джесси и Декан Бросциус то и дело его употребляли, и Лютер чувствовал: он похоронил это словечко там, в клубе «Владыка», вместе с ними. Лучшего объяснения он бы дать не сумел, просто у него теперь как-то язык не поворачивался его выговаривать, это самое слово. Чувство пройдет, думал он, так почти всегда бывает, но покамест…

— Поди, мы могли бы…

Он замолчал, увидев, как в парадную дверь преспокойно входит Маккенна, словно он хозяин строения. Остановился в прихожей, глянул вверх, на полуразрушенную лестницу.

— Черт, — шепнул Клейтон. — Полиция.

— Знаю. Он друг моего босса. С виду дружелюбный, но нам-то он не друг.

Клейтон кивнул, потому как в жизни они навидались белых, которые подходили под такое описание. Маккенна шагнул в комнату, где они работали: большую, примыкавшую к кухне, лет пятьдесят назад тут, видно, помещалась столовая.

— Кантон? — первое, что изрек Маккенна.

— Колумбус, — поправил Лютер.

— А-а, точно. — Маккенна улыбнулся Лютеру, повернулся к Клейтону: — Похоже, мы незнакомы. — Протянул мясистую руку: — Лейтенант Маккенна, БУП.

— Клейтон Томс.

Маккенна стиснул ему руку, улыбка застыла на лице, глаза обшаривают лица Клейтона и Лютера, заглядывают в самое сердце.

— Работаешь у миссис Вагенфельд, вдовы с Эм-стрит. Верно?

Клейтон кивнул:

— Э-э, да, сэр.

— Ну что ж. — Маккенна выпустил руку Клейтона. — Ходят слухи, что под угольным ящиком она хранит небольшое состояние в испанских дублонах. Есть в этом хоть доля правды, Клейтон?

— Я бы все равно о таком ничего не знал, сэр.

— А знал бы, так все равно никому бы не сказал!

Маккенна расхохотался и с такой силой хлопнул Клейтона по спине, что бедняга качнулся и сделал два шажка вперед.

— А тебя что сюда привело? — обратился Макенна к Лютеру.

— Вы ж знаете, я проживаю у Жидро. А тут будет их штаб-квартира.

Маккенна, задрав брови, уставился на Клейтона:

— Штаб-квартира чего?

— НАСПЦН, — ответил Лютер.

— А-а, серьезная штука, — протянул Маккенна. — Я свой дом однажды тоже весь перестраивал. Вот уж где головная боль. — Он подвинул ногой лом. — Вы сейчас на стадии разборки, как я понимаю.

— Да, сэр.

— Продвигается успешно?

— Да, сэр.

— Как я вижу, почти доделали. Во всяком случае, на том этаже, где мы сейчас. Но мой вопрос, Лютер, не имел отношения к твоей работе здесь. Когда я спрашивал, что привело тебя сюда, я имел в виду Бостон. Например, вот ты, Клейтон Томс, откуда родом, сынок?

— Вест-Энд, сэр. Тут родился, тут и вырос.

— Вот-вот, — отозвался Маккенна. — Наши цветные обычно местного разлива, Лютер, уж поверь мне. Мало кто приезжает сюда без веской причины. Что же тебя сюда привело?

— Работа, — ответил Лютер.

Маккенна кивнул:

— Проделать восемьсот миль, чтобы возить Эллен Коглин в церковь и обратно? Забавно.

Лютер пожал плечами:

— Ну да, сэр, так оно, конечно, с виду забавно.

— Еще как, еще как, — произнес Маккенна. — Девушка?

— Сэр?..

— Ты девушкой в наших краях обзавелся?

— Нет.

Маккенна потер щетину на подбородке, снова глянул на Клейтона, будто они эту игру вели вместе:

— Я бы еще поверил, если бы ты проехал все эти восемьсот миль ради юбки. Тогда была бы понятная история. А так…

Он еще какое-то время глядел на Лютера, обратив к нему это свое беспечное, открытое лицо.

Затянувшееся молчание прервал Клейтон, вымолвив:

— Пора бы нам дело делать, Лютер.

Голова Маккенны медленно повернулась, и он воззрился на Клейтона, но тот поскорей отвел глаза.

Маккенна снова поглядел на Лютера:

— Не стану вас задерживать. Мне и самому надо вернуться к работе. Спасибо за напоминание, Клейтон.

Клейтон покачал головой, точно дивясь собственной глупости.

— Вернуться обратно в мир, — провозгласил Маккенна с тяжелым вздохом. — Ох уж времена. Те, кто хорошо зарабатывает, считают, что это в порядке вещей — кусать руку, которая их же и кормит. Известно ли вам, что такое становой хребет капитализма, джентльмены?

— Нет, сэр.

— Понятия о нем не имеем, сэр.

— Становой хребет капитализма, джентльмены, — это производство товара с целью его продажи. Вот и все. Вот на чем зиждется наша страна. Потому-то истинные герои нашей страны — не воины, не спортсмены и даже не президенты. Истинные герои — те, кто создал наши железные дороги, наши автомобили, наши заводы и фабрики. А следовательно, те, кто у них работает, должны быть благодарны за то, что участвуют в процессе, формирующем самое свободное общество в мире. — Он похлопал Лютера по обоим плечам. — Но в последнее время они ведут себя как неблагодарные свиньи. Можете в такое поверить?

— У нас, цветных, смутьянство не в заводе, сэр.

Глаза Маккенны расширились.

— Да откуда ты свалился, Лютер? В Гарлеме сейчас полным-полно левых движений. Ваши смуглые братья получили кое-какое образование, и тут же начали читать своего Маркса, своего Букера, своего Фредерика Дугласа, и выдвинули своих Дюбуа и Гарви ,[63] которые, по мнению отдельных лиц, не менее опасны, чем Голдмен и Рид. — Он поднял палец: — По мнению отдельных лиц. Кое-кто даже утверждает, что НАСПЦН — лишь фасад для подрывных и подстрекательских идей. — Рукой в перчатке Маккенна мягко похлопал Лютера по щеке. — Кое-кто. — Он отвернулся и поднял взгляд на обожженный потолок. — Ну что ж, работы у вас непочатый край, парни. Не буду вам мешать.

Маккенна заложил руки за спину и двинулся к выходу; Лютер с Клейтоном перевели дух, лишь когда он вышел из прихожей и спустился по ступенькам.

— Беда, Лютер, — произнес Клейтон.

— Сам знаю.

— Уж что ты там ему сделал, не знаю, но надо бы тебе переделать это обратно.

— Ничего я ему не сделал. Он со всеми такой.

— Какой? Белый-пребелый?

Лютер кивнул.

— И мерзкий, — добавил он. — Такие жрут и жрут тебя, пока одни косточки не останутся.

Глава двадцатая

Уйдя из особого отряда, Дэнни снова начал патрулировать свою прежнюю территорию, подотчетную 1-му участку, здание которого располагалось на Хановер-стрит. В напарники ему дали Неда Уилсона, которому оставалось два месяца до пенсии и на службу было начхать уже пять лет как. Почти всю свою смену Нед проводил в «Костелло» за выпивкой и картами. Обычно они с Дэнни видели друг друга только сразу после того, как заступали (минут двадцать), и перед самым окончанием вахты (минут пять). Все прочее время Дэнни был предоставлен самому себе. Если выпадало трудное задержание, он звонил в «Костелло» с уличного полицейского телефона, и Нед поспевал как раз вовремя, чтобы отвести задержанного вверх по ступенькам участка. А так Дэнни бродил один. Он обошел весь город, заглядывая во все участки, до каких только мог добраться за день: во 2-й, что на Корт-сквер, потом в 4-й, на Лагранж, потом в 5-й, что в Саут-Энде, и так далее и так далее. Три участка — в Западном Роксбери, Гайд-парке и на Джамайка-плейн — поручили Эммету Стрэку; 7-й, на востоке, — Кевину Макрею, а Марк Дентон занимался Дорчестером, Югом и брайтонским участком — номер 14. Дэнни же взял на себя остальные — в центре, в Норт-Энде, в Саут-Энде и в основной части Роксбери.

Перед ними стояла задача вербовать сторонников и получать свидетельства. Дэнни вовсю строил из себя рубаху-парня, улещал, уговаривал и в итоге убедил многих написать отчеты о своих расходах в сравнении с доходами и об условиях работы. Он привлек также шестьдесят восемь человек на собрания Бостонского клуба.

Работая под прикрытием, он испытывал такое острое отвращение к себе, что теперь даже поражался, как ему вообще удавалось с этим заданием справляться. Между тем время, которое он уделял клубу в надежде создать профсоюз, наделенный действенной переговорной силой, порождало в нем чувство страстной, едва ли не проповеднической целеустремленности.

Вернувшись однажды днем к себе в участок с тремя новыми свидетельствами патрульных из 10-го, он решил: вот оно, то, до чего он пытался доискаться со времен Салютейшн-стрит, та причина, по которой судьба его пощадила.

Среди своей почты он обнаружил записку: отец просил заглянуть вечером после смены. Дэнни знал по опыту, что такие отцовские вызовы обычно ничего хорошего не предвещают, но все же сел на трамвай и отправился в Южный Бостон. За окнами сыпал легкий снежок.

Дверь открыла Нора, и Дэнни сразу понял, что она его не ожидала. Она одернула на себе свитер домашней вязки и отступила назад:

— Дэнни.

— Добрый вечер.

После гриппа он ее почти не видел, да и своих родных почти не видел, если не считать того воскресного обеда несколько недель назад, где он познакомился с Лютером Лоуренсом.

— Заходи.

Он переступил порог и размотал шарф:

— А где мама и Джо?

— Уже легли, — ответила она. — Повернись.

Он послушался, и она щеткой отряхнула снег у него с плеч и со спины.

— Вот так. Теперь давай его мне.

Он снял пальто и уловил слабый аромат ее духов, которыми она пользовалась очень редко. Розы, чуть-чуть апельсина.

— Как ты? — Дэнни посмотрел в эти светлые глаза, думая: «А ведь я умереть за нее готов».

— Отлично. А ты?

— Все в порядке.

Она повесила его пальто и аккуратно разгладила шарф рукой. Это было для нее необычно, и у Дэнни на секунду перехватило дыхание, он стоял и смотрел на нее. Она повесила шарф на отдельный крючок, снова повернулась к нему и почти сразу же опустила глаза, словно ее поймали на чем-то постыдном.

Я все сделаю, хотел сказать Дэнни. Что угодно. Я был дурак. И с тобой, и уже после тебя, и теперь, когда вот так стою перед тобой. Дурак дураком.

Он произнес:

— Я…

— Ммм?

— Прекрасно выглядишь.

Она снова встретилась с ним глазами, и взгляд у нее был ясный и почти теплый.

— Не надо.

— Что не надо?

— Ты знаешь, о чем я. — Она глядела в пол, сложив руки на груди и обхватив ладонями локти.

— Я…

— Что?

— Виноват.

— Я знаю. — Она кивнула. — Ты уже достаточно наизвинялся. Более чем достаточно. Ты пекся, — она подняла на него глаза, — о респектабельности. Разве не так?

Господи, только не это слово, опять это слово, и прямо ему в лицо. Если бы он мог, то изъял бы это словцо из своего лексикона, безвозвратно уничтожил, чтобы оно никогда не приходило ему в голову, а следовательно, никогда не слетало с губ. Он был пьян, когда его произнес. Пьян и к тому же поражен ее ужасными откровениями об Ирландии. О Квентине Финне.

«Респектабельность». Вот черт.

Он развел руками, словно ему не хватало слов.

— Теперь моя очередь, — проговорила она. — Респектабельной стану я.

Он покачал головой:

— Нет.

И по гневу, залившему ее лицо, он почувствовал, что она снова неправильно его поняла. Он имел в виду, что респектабельность — недостойная для нее цель. Но она, как видно, решила, что он хотел сказать — она и респектабельность две вещи несовместимые.

Прежде чем он успел объяснить, она проговорила:

— Твой брат сделал мне предложение.

Сердце у него застыло. И легкие. И мозг. И кровь в жилах.

— И?.. — спросил он придушенно, как будто горло ему оплели какие-то лианы.

— Я ответила, что подумаю, — сообщила она.

— Нора.

Он протянул к ней руку, но она отступила назад.

— Твой отец в кабинете.

Она ушла. Дэнни знал, что снова ее разочаровал. Он должен был прореагировать иначе. Быстрее? Не так быстро? Не так предсказуемо? А как? Если бы он упал на колени и сделал предложение сам, могло ли случиться чудо и она не убежала бы? Но он чувствовал, что ему следовало совершить что-то безумное, хотя бы для того, чтобы дать ей шанс это безумство отвергнуть. И тогда чаши весов уравновесились бы.

Дверь в кабинет открылась, отец стоял на пороге.

— Эйден.

— Дэнни, — поправил он сквозь стиснутые зубы.

За окнами отцовского кабинета падал снег, белый на черном фоне. Дэнни сел в одно из кожаных кресел напротив стола. В камине горел огонь, наполняя комнату приглушенным теплым сиянием.

Томас Коглин еще не снял форму — ворот кителя расстегнут, капитанские нашивки блестят на синих рукавах. Дэнни же был в штатском, и ему казалось, что нашивки издевательски скалятся. Отец протянул ему виски и присел на угол стола.

Коглин-старший выпил. Налил из графина еще. Покатал стакан между ладонями, глядя на сына.

— Эдди мне сказал, ты обратился в другую веру.

Дэнни поймал себя на том, что тоже катает стакан в ладонях.

— Эдди сгущает краски.

— В самом деле? А то в последнее время я уж думал, Эйден, не подхватил ли ты большевистскую заразу. — Он мягко улыбнулся и сделал глоток. — Видишь ли, Марк Дентон — большевик. Как и половина членов БК.

— Господи, папа, мне кажется, они больше смахивают на копов.

— Они большевики. Эти люди говорят о забастовке, Эйден? О забастовке?

— Ни один из них не произносил этого слова в моем присутствии, сэр.

— Следует чтить один важный принцип, мой мальчик.

— И что же это за принцип?

— Для всех, кто носит полицейский значок, общественная безопасность — превыше всего.

— Но существует еще один принцип, сэр: надо, чтобы на столе у человека была еда.

Отец отмахнулся от этого заявления, точно от дыма:

— Ты сегодня читал газеты? В Монреале восстание, хотят сжечь город дотла. И нет полиции, чтобы защитить имущество и людей, нет пожарных, чтобы потушить огонь, потому что все они бастуют. Прямо Петербург в чистом виде.

— Может, это все-таки Монреаль, — заметил Дэнни. — И Бостон.

— Мы не наемные рабочие, Эйден. Мы служим обществу. Мы стоим на страже его интересов.

Дэнни позволил себе улыбнуться. Ему редко случалось видеть, чтобы старик так кипятился, и знать при этом, как его утихомирить. Он затушил окурок, и усмешка исчезла с его губ.

— Смеешься?

Дэнни успокаивающе поднял ладонь:

— Папа, папа. У нас тут не будет Монреаля. Правда.

Отец прищурился:

— Почему так?

— Что ты, собственно, слышал?

Отец полез в ящичек и извлек оттуда сигару.

— Ты пошел против Стивена О’Миры. Мой сын. Коглин. Нарушил субординацию. А теперь ты ходишь по участкам, собираешь свидетельства? В служебное время вербуешь людей в ваш так называемый профсоюз?

— Он меня поблагодарил.

— Кто?

— Комиссар О’Мира поблагодарил меня, папа, и сам попросил меня и Марка Дентона собрать эти свидетельства. Он считает, что скоро мы разрешим эту проблему.

— О’Мира?

Дэнни кивнул. Волевое лицо отца вдруг сделалось белым как мел. Чего-чего, а этого Коглин-старший никак не ожидал. Дэнни прикусил губу, чтобы не расплыться в улыбке. «Я тебя уел, — подумал он. — Двадцать семь лет живу на свете, и вот наконец я тебя уел».

Но отец продолжал его удивлять: он встал и протянул ему руку. Пожатие у отца было крепкое; он притянул Дэнни к себе и хлопнул по спине.

— Бог ты мой, а ведь мы можем тобой гордиться. Еще как гордиться, черт побери. — Он хлопнул сына по плечам и снова уселся на стол. — Еще как гордиться, — повторил отец со вздохом. — Я рад, что все это закончилось, вся эта нервотрепка.

Дэнни сел:

— Я тоже.

Отец потрогал настольный блокнот, и Дэнни видел, как его лицо вновь обретает свое обычное, волевое и сметливое выражение. Итак, в недалеком будущем — новый порядок ведения дел. Отец, судя по всему, уже начал к нему применяться, обдумывать планы.

— Скажи, как тебе предстоящее бракосочетание Норы и Коннора?

Дэнни выдержал взгляд отца и ответил недрогнувшим голосом:

— Отлично, сэр. Красивая пара.

— Верно, верно, — откликнулся отец. — Даже выразить тебе не могу, каких трудов нам с твоей матерью стоит удерживать его вдали от ее комнаты по ночам. Ну просто как дети.

Он обошел стол и стал смотреть в окно на снег. Дэнни видел в стекле и отцовское, и свое отражение. Отец тоже его увидел и улыбнулся.

— Ты — вылитый дядюшка Подрик, — произнес он. — Я тебе когда-нибудь говорил?

Дэнни покачал головой.

— Самый здоровенный мужик был в Клонакилти, — сказал отец. — А как налижется — начинал колобродить. Однажды хозяин кабака отказался его обслуживать — так Подрик проломил стойку. А стойка-то из крепкого дуба, Эйден. Он вырвал из нее кусок, пошел и сам нацедил себе еще пинту. Легендарный был человек, скажу я тебе. Женский пол его обожал. И в этом вы очень похожи. Все ведь тебя любят, сынок, верно? Женщины, дети, шелудивые итальянцы и шелудивые псы… Нора.

Дэнни поставил стакан на стол:

— Что ты сказал?

Коглин-старший отвернулся от окна:

— Мой мальчик, я же не слепой. Кона она, видно, любит по-другому. И может быть, это «по-другому» — лучше. — Отец пожал плечами. — Но ты…

— Сэр, вы ступаете на зыбкую почву.

Отец воззрился на него, приоткрыв рот.

— Я просто предупреждаю, — сказал Дэнни и сам услышал, какой у него напряженный голос.

Наконец Коглин-старший кивнул. Это был мудрый кивок отца, означающий, что он принимает одну сторону характера сына, но одновременно размышляет над недостатками другой. Он взял стакан Дэнни, налил ему и себе.

— Знаешь, почему я тебе разрешил боксировать?

— Потому что не смог бы меня остановить, — ответил Дэнни.

Они чокнулись.

— Именно. Еще когда ты был мальчишкой, я понял, что иногда тебя можно пошлифовать, но нельзя из тебя ничего лепить. Ты все равно не поддашься. Так было с тех пор, как ты научился ходить. Ты знаешь, что я тебя люблю, мой мальчик?

Дэнни встретился с ним взглядом и кивнул. Он знал. Всегда знал. Под всеми личинами, которые отец показывал миру в зависимости от обстоятельств, Дэнни всегда видел его сердце.

— Разумеется, я люблю Кона, — продолжал отец. — Люблю всех своих детей. Но тебя я люблю по-особому, потому что в моей любви много горечи.

— Горечи?

Отец кивнул:

— Я не могу быть в тебе уверен, Эйден. Я не могу вылепить из тебя то, что мне хотелось бы. Нынешняя история с О’Мирой — отличный тому пример. В этот раз сработало. Но ты поступил опрометчиво. Ты мог поплатиться карьерой. И на такой шаг я бы сам никогда не отважился и тебя бы не благословил. Вот чем ты отличаешься от других моих детей: я не могу предсказать твою судьбу.

— А судьбу Кона?

— Кон рано или поздно станет окружным прокурором, — сказал отец. — Несомненно. И наверняка сделается мэром. Возможно, губернатором. Я надеялся, что ты дослужишься до начальника полиции, но в тебе этого нет.

— Во мне этого нет, — согласился Дэнни.

— А уж представить тебя в роли мэра вообще смешно.

Дэнни улыбнулся.

— Таким образом, — продолжал Томас Коглин, — свое будущее ты строишь собственными руками. Что ж, я готов признать поражение. — Он улыбнулся. — Но будущее Кона я взращиваю, как любимый сад. — Глаза у него вспыхнули и влажно заблестели: верный признак, что близится страшный суд. — Нора когда-нибудь говорила с тобой об Ирландии, о том, что ее сюда привело?

— Со мной?

— Да, с тобой.

Он что-то знает.

— Нет, сэр.

— Никогда не рассказывала о своей прошлой жизни?

Может быть, знает всё.

Дэнни покачал головой:

— Мне — нет.

— Забавно, — произнес отец.

— Забавно?

Отец пожал плечами:

— По-видимому, у вас были не такие близкие отношения, как мне казалось.

— Вы на зыбкой почве, сэр. На очень зыбкой.

Отец беззаботно улыбнулся:

— Как правило, люди рассказывают о своем прошлом. В особенности… близким друзьям. Однако Нора никогда этого не делает. Ты заметил?

Дэнни попытался сформулировать ответ, но тут зазвонил телефон. Громко, пронзительно. Отец посмотрел на часы, стоявшие на каминной полке. Почти десять.

— Звонить мне после девяти вечера? — вскинулся Коглин-старший. — Кто это подписал себе смертный приговор? Господи помилуй.

— Папа. — Дэнни слышал, как Нора взяла трубку в коридоре. — Почему ты…

Нора тихо постучала в дверь, и Коглин произнес:

— Открыто.

Она толкнула створку:

— Эдди Маккенна, сэр. Говорит, срочно.

Нахмурившись, Томас вышел в коридор.

Дэнни, не поворачиваясь к Норе, попросил ее:

— Подожди.

Он встал с кресла; они встретились с Норой в дверях.

— Что? — спросила Нора. — Дэнни, я устала.

— Он знает, — произнес Дэнни.

— Что знает? Кто?

— Отец. Он знает.

— Что? Что он знает? Дэнни?..

— Думаю, про тебя и Квентина Финна. Может, и не все, но что-то. Месяц назад Эдди меня спросил, нет ли у меня знакомых с фамилией Финн. Я решил, это просто совпадение. Фамилия довольно частая. Но мой старик только что…

Он не увидел замаха и, когда пощечина влепилась ему в щеку, почувствовал, что ноги у него подгибаются. Росту всего-то пять футов пять дюймов, а чуть не сшибла его на пол.

— Ты ему сказал. — Она почти выплюнула эти слова ему в лицо.

Она уже отворачивалась, но он схватил ее за руку.

— Ты что, рехнулась? — выговорил он хриплым шепотом. — Думаешь, я мог бы тебя продать, Нора? Даже под страхом смерти? И нечего отводить глаза. Смотри на меня. Даже под страхом смерти?

Она поглядела ему в глаза, и глаза у нее были как у загнанного зверя, взгляд заметался по комнате, словно она искала, где бы спрятаться. Чтобы прожить хоть еще одну ночь.

— Дэнни, — прошептала она, — Дэнни…

— Ты же не можешь в такое поверить, — сказал он, и голос у него сорвался. — Не можешь.

— Я и не верю, — ответила она. Прижалась лицом к его груди. — Не верю, не верю. — Она подняла голову и посмотрела на него. — Что мне делать, Дэнни? Что?

— Не знаю.

Он услышал, как отец кладет трубку на рычаг.

— Он знает?

— Что-то знает, — ответил Дэнни.

Из коридора донеслись приближающиеся шаги, и Нора отпрянула от него. Посмотрела потерянным взглядом и повернулась навстречу Томасу Коглину:

— Сэр…

— Нора, — проговорил Коглин.

— Вам что-нибудь понадобится, сэр? Чаю?

— Нет, милая. — Голос у него дрожал, лицо было бледное, губы тряслись. — Спокойной ночи, милая.

— Спокойной ночи, сэр.

Томас Коглин закрыл дверь. Прошел к столу, осушил стакан и тут же налил себе еще. Что-то пробормотал.

— Что такое? — спросил Дэнни.

Отец повернулся, словно удивившись, что он здесь:

— Кровоизлияние в мозг. Свалился на пол и отправился в рай еще до того, как жена успела добежать до телефона. Господи боже ты мой.

— О ком ты?..

— Комиссар О’Мира умер, Эйден. Боже, помоги нашему управлению.

Глава двадцать первая

Стивена О’Миру похоронили на бруклайнском [64] кладбище Холихуд белым безветренным утром. Оглядывая небо, Дэнни не обнаружил на нем ни птиц, ни солнца. Смерзшийся снег покрывал землю, верхушки деревьев отливали мраморно-белым, над могилой стоял пар от дыхания людей. В морозном воздухе прозвучало эхо прощального салюта почетного караула.

Изабелла, вдова О’Миры, сидела рядом с тремя дочерьми и мэром Питерсом. Всем дочерям было за тридцать, слева от них разместились их мужья, а дальше — внуки О’Миры, дрожащие и беспокойно ерзающие. В самом конце этой длинной цепочки расположился новый комиссар — Эдвин Аптон Кёртис, невысокий человек с лицом, напоминавшим засохшую апельсиновую корку, и уныло-безжизненными глазами.

Еще когда Дэнни под стол пешком ходил, Кёртис уже был мэром, самым молодым в истории города. Теперь он уже не был ни молодым, ни мэром, но тогда, в 1896 году, этого наивного белобрысого республиканца скормили оголтелым демократам из районных боссов, пока «брамины» подыскивали более подходящую кандидатуру. Он покинул главный кабинет ратуши уже через год после того, как его занял; далее последовала череда все менее значительных должностей, и два десятилетия спустя он служил всего лишь мелким таможенным чиновником. И тут уходящий губернатор Макколл назначил его комиссаром вместо О’Миры.

— Не могу поверить, что у него хватило духу явиться, — позже заметил Стив Койл в Фэй-холле. — Между прочим, он ненавидит ирландцев. И ненавидит полицию. Ненавидит католиков. И что же, он станет с нами поступать по справедливости?

Стив по-прежнему относил себя к «полиции». И по-прежнему ходил на собрания. Больше ему податься было некуда.

На трибуну в передней части сцены поместили мегафон, чтобы сотрудники полиции могли поделиться теми воспоминаниями и чувствами, которые всколыхнула в них смерть комиссара, в то время как остальной личный состав толпился у кофейников и пивных бочонков. Капитаны, лейтенанты и инспекторы устроили отдельные поминки в другом конце города, в «Лок-Обере», с французскими яствами на тонком фарфоре, а рядовые собрались здесь, в Роксбери, пытаясь выразить скорбь — скорбь по человеку, которого они едва знали. Речи постепенно сливались одна с другой: каждый считал нужным поведать небольшую историю о случайной встрече с Великим Человеком, с руководителем «строгим, но справедливым». Сейчас на трибуне стоял Милти Маклоун, вспоминая о требовательности О’Миры к полицейской форме, о его способности углядеть неначищенную пуговицу за двадцать ярдов в служебной комнате, набитой людьми.

Потом все окружили Дэнни и Марка Дентона. За прошедший месяц цены на уголь подскочили. Люди возвращались с работы в ледяные спальни, где висел пар от дыхания. А на носу Рождество. Женам надоело вечно штопать старые вещи, подавать все более жидкий суп, они злились, что рождественские распродажи в «Реймонде», «Джилкристе», «Хоутоне и Даттоне» — не для них. А ведь другие-то могут себе это позволить — жены водителей трамваев и грузовиков, портовых грузчиков, докеров. Почему же это не по карману супруге полисмена?

— Мне до смерти надоело, что меня вечно вырывают из моей собственной постели, — жаловался один из патрульных. — Я в ней сплю всего-то два раза в неделю.

— Они наши жены, — вещал еще кто-то. — Получается, они живут в бедности только потому, что за нас вышли.

Те, кто брал мегафон, уже начали говорить о том же. Речи в память О’Миры постепенно сошли на нет. Снаружи набирал силу ветер, на стеклах все четче вырисовывались узоры.

На трибуну поднялся Доум Ферст, закатал рукав, чтобы все увидели его руку:

— Вот как меня сегодня ночью искусали клопы в нашем участке, парни. Они прыгают к нам в кровать, когда им надоедает кататься на крысах. И теперь эти отвечают на все наши жалобы тем, что дают нам Кёртиса? Он же с ними одного поля ягода! — Ферст указал куда-то в сторону холма Бикон-хилл голой рукой, усеянной красными точками. — Есть много таких, кем они могли бы заменить Стивена О’Миру и тем самым сказать: «Нам нет до вас дела». Но, выбрав Зазнайку Кёртиса, они все равно что сказали: «Идите на хрен!»

Некоторые начали колотить стульями по стенам. Другие швыряли в окна стаканчиками с кофе.

— Надо бы что-нибудь сделать, — заметил Дэнни, обращаясь к Марку Дентону.

— Давай, вперед, — отозвался Дентон.

— «Идите на хрен»? — прокричал Ферст. — А я говорю — пускай они идут на хрен! Слыхали? Пусть идут на хрен!

Дэнни еще пробирался сквозь толпу к мегафону, когда весь зал принялся скандировать:

— Пусть идут на хрен! Пусть идут на хрен!

Он улыбнулся и кивнул Доуму, а потом встал позади него, поближе к мегафону.

— Джентльмены, — начал он, но его заглушили крики.

— Джентльмены! — попробовал он снова.

Он увидел, что Марк Дентон глядит на него из толпы, изогнув губы в улыбке, приподняв бровь.

Еще раз:

— Джентльмены!

Кое-кто посмотрел в его сторону. Остальные кричали, месили кулаками воздух, выплескивая друг на друга пиво и кофе.

— Заткнитесь на хрен! — проорал Дэнни в мегафон; перевел дух и обвел взглядом зал. — Мы — представители вашего профсоюза. Так? Я, Марк Дентон, Кевин Макрей, Доули Форд. Дайте нам переговорить с Кёртисом.

— Когда? — крикнул кто-то в толпе.

Дэнни посмотрел на Марка Дентона.

— В Рождество, — ответил тот. — У нас назначена встреча у мэра.

Дэнни сказал:

— Похоже, он принимает нас всерьез, раз уж встречается утром в Рождество, как по-вашему, парни?

— Видать, он наполовину жид, — выкрикнул кто-то, и все захохотали.

— Может быть, — отозвался Дэнни. — Но встреча эта — важный шаг в нужном направлении, парни. Акт доброй воли. А пока давайте отнесемся к мужику непредвзято.

Дэнни оглядел эти сотни лиц; люди явно прониклись идеей не до конца. В задних рядах снова завопили: «Пусть идут на хрен!», но Дэнни указал на фотографию О’Миры, висевшую на стене слева от него. Десятки глаз проследили за его пальцем, и в этот миг он вдруг нечто осознал — и устрашающее, и одновременно наполняющее восторгом:

«Они хотят, чтобы я повел их за собой. Не важно куда».

— Этот человек, — провозгласил он, — сегодня упокоился в могиле!

В зале притихли, больше никто не кричал. Все уставились на Дэнни, гадая, к чему он клонит. Он сам не знал к чему.

Дэнни понизил голос:

— Он умер, но его мечта осталась неисполненной.

Несколько человек опустили головы.

Господи, как он собирается выпутаться из этого дурацкого словоблудия?

— Эта мечта была и нашей мечтой. — Вытянув шею, Дэнни обозрел собравшихся. — Где Шон Мур? Шон, я же тебя видел. Объявись.

Шон Мур вытянул вверх вялую руку.

Дэнни пристально посмотрел на него:

— Ты был там в тот вечер, Шон. В баре, накануне его смерти. Ты был со мной. Ты его видел. И что он сказал?

Шон заозирался по сторонам, переминаясь с ноги на ногу. Он бледно улыбнулся Дэнни и покачал головой.

— Он сказал… — Дэнни окинул зал взглядом. — Он сказал: «Обещание есть обещание».

Половина зала захлопала. Кое-кто засвистел.

— Обещание есть обещание, — повторил Дэнни.

Новые аплодисменты, отдельные выкрики.

— Он спросил, верим ли мы в него. И как мы верим? Это ведь была не только наша мечта, но и его.

«Вот чушь, — подумал Дэнни, — но гляди-ка, работает». По всему залу стали приподниматься головы. Гордость сменила гнев.

— Он поднял свой стакан… — И Дэнни повторил этот жест. Похоже, он бессознательно применял отцовские приемы: лесть, призыв к чувствам, нарочитая театральность. — И он сказал: «За ребят из Бостонского управления полиции — вы лучшие представители нашей нации». Выпьем за это, парни?

Все выпили и разразились приветственными возгласами.

Дэнни заговорил тише:

— Если Стивен О’Мира знал, что мы лучшие, то Эдвин Аптон Кёртис скоро это узнает.

Все снова начали что-то скандировать, и Дэнни не сразу разобрал слово, которое они выкрикивают, а когда разобрал, кровь бросилась ему в лицо. Они кричали:

— Ког-лин! Ког-лин! Ког-лин!

Он отыскал среди толпы лицо Марка Дентона, разглядел на нем мрачную усмешку — словно теперь тот в чем-то убедился: может, в верности своих давних подозрений, а может, в том, что от судьбы не уйдешь.

— Ког-лин! Ког-лин! Ког-лин!

— За Стивена О’Миру! — крикнул Дэнни, снова поднимая стакан. — И за его мечту!

Когда он отошел от микрофона, его просто осадили. Некоторые даже пытались его качать. Он сумел добраться до Марка Дентона только минут через десять; тот сунул ему в руку стакан с пивом и, склонившись к нему, заорал в ухо, перекрикивая толпу:

— Ну ты и дал.

— Спасибо, — крикнул Дэнни в ответ.

— Не за что. — Марк принужденно улыбнулся. Снова наклонился к нему: — А что будет, если у нас не получится, Дэн? Ты об этом подумал?

Дэнни посмотрел на этих людей, их лица лоснились от пота, кто-то тянул руку через Марка, чтобы похлопать Дэнни по плечу, чтобы поднять стакан в его честь. Восторг? Елки-палки, да он сейчас чувствует то же самое, что должны чувствовать короли. Короли, генералы, львы.

— У нас получится.

— Чертовски на это надеюсь.

Несколько дней спустя Дэнни выпивал с Эдди Маккенной в баре отеля «Паркер-хаус». Им посчастливилось найти свободные кресла у очага в этот промозглый вечер с мрачными порывами ветра, от которых дрожали оконные рамы.

— Есть что-нибудь о новом комиссаре?

Маккенна повертел стакан:

— А-а, лакей этих долбаных «браминов», уж поверь мне. Прожженная шлюха, которая нарядилась девственницей, вот он кто. Ты знаешь, что в прошлом году он наехал на самого кардинала О’Коннела?

— Что?

Маккенна кивнул:

— На последнем съезде республиканцев внес законопроект — полностью лишить приходские школы государственного финансирования. Принялись за нашу религию. Для этих богатеев нет ничего святого.

— Так что повышение зарплаты…

— О повышении зарплаты я бы даже и не заикался.

Дэнни подумал обо всех этих людях, несколько дней назад скандировавших в Фэй-холле его имя, и подавил в себе желание ударить по чему-нибудь кулаком. Они же почти добились своего. Почти добились.

Он сказал:

— В ближайшие три дня я встречусь с Кёртисом и мэром.

Маккенна покачал головой:

— При смене режима один выход — пригнуть голову.

— А если я не могу?

— Тогда готовься к тому, что в ней появится еще одна дырка.

Дэнни увиделся с Марком Дентоном, чтобы обсудить предстоящую встречу с мэром Питерсом и комиссаром Кёртисом. Они расположились за столиком в баре на Конгресс-стрит. В этой забегаловке, столь любимой полицейскими, их быстро оставили в покое, чувствуя, что в руках у Марка и Дэнни — ключи к их будущей судьбе.

— Повышения на двести в год уже недостаточно, — заметил Марк.

— Знаю, — отозвался Дэнни; за последние полгода стоимость жизни так резко возросла, что эта прибавка, обещанная еще до войны, теперь дотянет ребят лишь до уровня бедности, с которого они скатились. — А если мы попросим триста?

Марк потер лоб:

— Рискованно. Они могут встретиться с прессой раньше нашего и обвинить нас в жадности. А события в Монреале не укрепляют наши позиции.

Дэнни перебрал многочисленные бумаги, которые Дентон высыпал на стол:

— Но цифры же на нашей стороне.

Он показал статью из «Трэвелера», которую вырезал на прошлой неделе: о том, как подскочили цены на уголь, масло, молоко, общественный транспорт.

— А если мы попросим триста, а они упрутся на двухстах?

Дэнни вздохнул и тоже потер лоб.

— Мы с ходу выдвинем им предложение. А когда они заартачатся, можем съехать до двухсот пятидесяти для ветеранов и двухсот десяти для новичков. Установим шкалу.

Марк глотнул пива, худшего в городе, зато самого дешевого. Тыльной стороной кисти стер пену с верхней губы и снова взглянул на вырезку из «Трэвелера»:

— Может и сработать, может и не сработать. А если они просто откажут? Заявят, что денег нет ни цента?

— Тогда поднимем вопрос о ведомственном магазине. Спросим, нормально это — что полисмен вынужден сам платить за свой китель, шинель, оружие, пули? Каким образом, по их мнению, патрульный-первогодок может получать зарплату на уровне девятьсот пятого года, покупать на свои деньги экипировку да еще и кормить детей?

— Про детей мне нравится. — Марк улыбнулся. — Сыграем на этом, если попадутся репортеры.

Дэнни кивнул:

— И вот еще что. Надо сократить среднюю рабочую неделю на десять часов и платить надбавку за экстренные вызовы. В ближайший месяц через наши края поедет президент, верно? Прибудет из Франции, сойдет с корабля и торжественно двинется по этим улицам. И ты ведь знаешь, они сгонят на мероприятие всех копов до единого, не глядя на то, отработали они свою неделю или нет. Давай потребуем, чтобы за экстренные вызовы платили надбавку.

— Этим мы их страшно разозлим.

— Именно. А пока они будут злиться, мы объявим, что воздержимся от всех этих требований, если они просто обеспечат нам обещанную прибавку плюс компенсацию за повышение прожиточного минимума.

Марк попивал пиво, глядя в сереющие окна, за которыми шел снег.

— А еще — нарушение санитарных норм, — произнес он. — Вчера вечером я видел в Девятом участке крыс, которых, по-моему, даже пуля не возьмет. Думаю, ты прав. — Он чокнулся с Дэнни. — Только имей в виду, они не скажут «да» завтра же. Когда мы встретимся с прессой, будем вести себя осторожно. Мол, есть некоторые подвижки. Заметим, что Питерс и Кёртис — отличные ребята, которые честно пытаются помочь нам решить вопрос с ведомственным магазином. Тут журналисты спросят…

— «Что за вопрос с ведомственным магазином?» — Дэнни улыбнулся.

— Именно. То же самое — со стоимостью жизни. Мы, мол, знаем, что мэр Питерс твердо намерен заняться сокращением разрыва между тем, что зарабатывают наши люди, и высокими ценами на уголь.

— Неплохо, — согласился Дэнни, — но наш козырь — дети.

Марк усмехнулся:

— Вот ты и начал схватывать.

— Не забывай, — Дэнни поднял стакан, — я все-таки сын своего отца.

Утром он надел свой единственный костюм, тот самый, который ему выбрала Нора в семнадцатом году, во время их тайного романа. Костюм был темно-синий, двубортный, в мелкую полоску; теперь он оказался ему великоват, поскольку Дэнни похудел, изображая голодного большевика. Но когда он надел шляпу и провел пальцами по ее окантованному краю, чтобы придать полям нужный изгиб, то увидел, что выглядит вполне элегантно, даже франтовато. Покрутив головой и поправив узел галстука, чтобы не было видно, что воротничок не прилегает к шее, он поупражнялся перед зеркалом в хмурых и значительных взглядах. Он даже забеспокоился, не слишком ли у него щеголеватый вид. Примут ли его всерьез Кёртис и Питерс? Он снял шляпу, задумчиво наморщил лоб. Расстегнул и застегнул пиджак, и так несколько раз. Решил, что пиджак лучше выглядит застегнутым. Снова попрактиковался в наморщивании лба. Еще раз смазал волосы фиксатуаром и опять надел шляпу.

До площади Пембертон-сквер, где располагалось здание управления полиции, он дошел пешком. Утро было чудесное, холодное, но безветренное; небо над крышами — как яркая сталь, в воздухе пахнет каминным дымом, тающим снегом, раскаленным кирпичом, жареной птицей.

Он столкнулся с Марком Дентоном, шагавшим по Скул-стрит. Оба улыбнулись. Кивнули друг другу и пошли на Бикон-хилл вместе.

— Волнуешься? — спросил Дэнни.

— Есть немного, — признался Марк. — В рождественское утро оставил Эмму с детьми дома одних, надеюсь — не зря. А ты как?

— А я решил об этом не думать.

— Мудрое решение.

Перед управлением было пусто, никаких репортеров на ступеньках. Не видно было даже шоферов мэра или Кёртиса.

— С той стороны, — произнес Дентон многозначительно. — Наверняка уже тянут из своих фляжек.

— Очень может быть, — откликнулся Дэнни.

Они прошли через парадный вход, сняли шляпы и пальто. Оказалось, их поджидает человечек в темном костюме и красном галстуке с небольшим портфелем. Он был не старше Дэнни, но уже наполовину облысел, и обнажившаяся кожа нежно розовела, словно все эти волосы у него выпали только сегодня ночью.

— Стюарт Николс, личный секретарь комиссара Кёртиса. Следуйте за мной.

Он не протянул им руку, не посмотрел в глаза. Просто поднялся со скамьи и пошел наверх по широкой мраморной лестнице. Они двинулись за ним.

— С Рождеством, — сказал Марк Дентон ему в спину.

Стюарт Николс быстро оглянулся на них через плечо, но сразу же отвернулся.

Марк посмотрел на Дэнни. Тот пожал плечами.

— Вас также с Рождеством, — проговорил Дэнни.

— Спасибочки, мистер полисмен. — Марк едва сдерживал улыбку: Дэнни это напомнило те времена, когда они с Коннором подвизались в качестве алтарных служек. — И с Новым годом, сэр.

Стюарт Николс не обращал на них внимания. Он провел их по коридору и остановился перед дверью с матовым стеклом. На золоченой табличке четко выделялась надпись: «Комиссар БУП». Он открыл дверь, ввел их в небольшую приемную и потянулся к телефону.

— Они здесь, комиссар… Хорошо, сэр.

Он положил трубку:

— Садитесь, джентльмены.

Марк с Дэнни сели на кожаный диван напротив стола. Дэнни пытался избавиться от ощущения, что здесь что-то не так. Они просидели минут пять; Николс за это время успел открыть свой портфельчик, достал из него записную книжку в кожаной обложке и начал что-то заносить в нее ручкой с серебряным пером. Кончик пера скреб по бумаге.

— Мэр уже пришел? — спросил Дентон, но тут зазвонил телефон.

Николс поднял трубку, послушал, опустил ее.

— Вас ждут.

Он вернулся к своей записной книжке, а Дэнни с Марком встали перед дубовой дверью, ведущей в кабинет. Марк повернул бронзовую ручку, Дэнни следом за ним переступил порог и оказался в кабинете Кёртиса.

Эдвин Аптон Кёртис восседал за своим столом. Каждое ухо у него было, казалось, размером с полголовы, мочки напоминали лопасти весел. Лицо покрывал какой-то нездоровый пятнистый румянец, а воздух выходил у него из ноздрей с довольно громким свистом. Он кинул на них взгляд:

— Сын капитана Коглина, если не ошибаюсь?

— Да, сэр.

— Тот самый, который в прошлом месяце ликвидировал бомбиста. — Он кивнул, словно планировал эту ликвидацию самолично. Посмотрел в бумаги, разложенные на столе. — Дэниэл, не так ли?

— Эйден, сэр. Но все зовут меня Дэнни.

Кёртис ответил на это гримасой.

— Присаживайтесь, джентльмены.

Позади него почти всю стену занимало овальное окно. За ним простирался город, неподвижный в это рождественское утро: белые поля, красный кирпич, булыжник и голубая полоска залива, и струи печного дыма, колеблясь, поднимаются в небо.

— Патрульный Дентон, — произнес Кёртис. — Сотрудник Девятого участка. Правильно?

— Да, сэр.

Кёртис нацарапал что-то в блокноте и не поднимал глаз, пока Дэнни усаживался рядом с Марком.

— И патрульный Коглин, Первый участок?

— Да, сэр.

Снова скрип пера.

— Мэр уже едет, сэр? — спросил Дэнни.

— Мэр сейчас находится в штате Мэн. — Кёртис сверился с каким-то листком и снова принялся писать в блокноте. — Сегодня Рождество. Он проводит его со своей семьей.

— Но, сэр… — Марк посмотрел на Дэнни. Потом снова на Кёртиса. — Сэр, на десять утра у нас назначена встреча с вами и мэром Питерсом.

— Сегодня Рождество, — повторил Кёртис и выдвинул ящик. Порывшись в нем, он извлек еще один лист бумаги и положил его слева от себя. — Христианский праздник. Полагаю, мэр Питерс заслужил выходной в день рождения Господа.

— Но встреча была назначена…

— Патрульный Дентон, до моего сведения дошло, что вы пропустили несколько поверок ночной смены Девятого участка.

— Сэр?..

Кёртис поднял бумагу, лежавшую слева:

— Это следует из докладной начальника вашей смены. В течение девяти недель вы опоздали или не явились на девять поверок.

Он впервые встретился с ними взглядом.

Марк заерзал в кресле:

— Сэр, я здесь не как патрульный. Я здесь как старшина Бостонского клуба. И в этом качестве я, с вашего позволения, хотел бы заявить…

— Злостное нарушение должностных обязанностей. — Кёртис помахал бумагой. — Государство рассчитывает, что его стражи порядка будут честно отрабатывать свое жалованье. Тем не менее вы этого не делаете. Где вы находились, если пропустили девять поверок?

— Сэр, я не думаю, что это сейчас главный вопрос. У нас нет…

— Это главнейший вопрос, патрульный. Вы подписали контракт. Вы давали клятву защищать народ нашего великого государства, служить этому народу. Вы давали клятву неукоснительно исполнять все обязанности, возлагаемые на вас Бостонским управлением полиции. Одна из этих обязанностей четко прописана в седьмой статье: явка на поверки личного состава. Между тем у меня есть принесенные под присягой показания начальника смены и дежурного сержанта Девятого участка, согласно которым вы предпочли уклоняться от исполнения этой важнейшей обязанности.

— Сэр, позвольте мне заметить, что я действительно не сумел прийти на несколько поверок из-за своих обязанностей по БК, но это…

— У вас не может существовать никаких обязанностей в БК.

— Я получил разрешение и от начальника смены, и от дежурного сержанта.

Кёртис кивнул:

— Можно мне закончить?

Лицо Марка окаменело.

— Можно мне закончить? — повторил Кёртис. — Могу я говорить, не опасаясь, что меня прервут? Я нахожу это грубым, патрульный. А вы не находите грубым, когда вас перебивают?

— Да, сэр. Вот почему я…

Кёртис поднял ладонь:

— Позвольте мне развеять убеждение, будто вы занимаете какую-то высокую в нравственном отношении позицию, патрульный, ибо в действительности это не так. Ваш начальник смены и ваш дежурный сержант оба признали, что смотрели сквозь пальцы на ваши опоздания и неявки на поверки, поскольку они оба являются членами того же клуба. Однако они не имеют полномочий принимать такие решения. — Он развел руками. — Это вне их компетенции. Лишь офицер в чине капитана и выше может разрешить подобное.

— Сэр, я…

— Таким образом, патрульный Дентон…

— Сэр, если мне…

— Не будете ли вы столь любезны позволить мне закончить? — Кёртис оперся локтем о стол и наставил палец на Марка. Его пятнистое лицо затряслось. — Проявили ли вы преступное пренебрежение своими должностными обязанностями в качестве патрульного полицейского?

— Сэр, мне казалось, что…

— Отвечайте на вопрос.

— Сэр, я считаю…

— Да или нет, патрульный. Вы полагаете, что люди в этом городе желают слышать ваши оправдания? Я уже говорил с ними, сэр. Они не желают. Вы не сумели явиться на поверки, так или нет?

Он подался вперед, не опуская наставленного на Дентона пальца. Дэнни счел бы все это сущим балаганом, если бы так вел себя любой другой человек, в любой другой день, в любой другой стране. Кёртис не постеснялся прибегнуть к приему, давно, с их точки зрения, отжившему: он предстал перед ними олицетворением абсолютной фундаментальной правоты. Ужас в том, что перед такой правотой ощущаешь себя маленьким, незначительным, беззащитным. Как бороться с праведным гневом, если твое единственное оружие — логика и здравый рассудок?

Дентон достал бумаги, над которыми работал уже несколько недель.

— Сэр, если позволите, я хотел бы напомнить вам о повышении зарплаты, которое нам обещали в…

— «Нам»? — переспросил Кёртис.

— Да, Бостонскому управлению полиции, сэр.

— И вы имеете наглость заявлять, будто представляете этих замечательных людей? — Кёртис нахмурился. — Заняв нынешнюю должность, я переговорил со многими сотрудниками, и могу вас заверить, они не объявляли вас своим лидером, патрульный Дентон. Они устали оттого, что вы постоянно вкладываете собственные слова в их уста и представляете их недовольными. Да я только вчера беседовал с одним рядовым из Двенадцатого участка — и знаете, что он мне сказал? Он сказал: «Комиссар Кёртис, мы, полицейские из Двенадцатого, гордимся тем, что служим нашему городу во времена невзгод, сэр. Скажите всем, мы не станем бунтовать, как большевики. Мы сотрудники полиции».

Марк вынул собственную ручку и записную книжку:

— Если бы я узнал его имя, сэр, я бы с радостью обсудил с ним любые его претензии ко мне.

Кёртис отмахнулся:

— Я говорил с десятками наших людей по всему городу, патрульный Дентон. С десятками. И никто из них, заверяю вас, не является большевиком.

— Как и я, сэр.

— Патрульный Коглин. — Кёртис перевернул еще один лист. — Насколько я понимаю, вы недавно выполняли специальное задание. Расследовали деятельность террористических ячеек в нашем городе?

Дэнни кивнул.

— И каких результатов вы добились?

— Отличных, сэр.

— Отличных? — Кёртис потянул себя за складку кожи над отложным воротничком. — Я прочел докладные лейтенанта Маккенны. Они ужасно путанны и далеки от реальности. Это заставило меня изучить данные по предыдущим агентурным группам, которые он формировал, но и там я не нашел даже намека на то, что указанная деятельность оправдывала затраченные на нее общественные деньги. Нет, полисмен Коглин, я считаю это суетней, лишь отвлекающей сотрудника полиции от тех обязанностей, которые он поклялся исполнять. Не могли бы вы конкретно описать мне, каких именно успехов вы добились с этими — как они называются? — латышскими рабочими?

— С Обществом латышских рабочих, сэр, — поправил Дэнни. — Успехи не так просто оценить. Я вел агентурную работу, пытался сблизиться с Луисом Фраиной, их лидером.

— С какой целью?

— Есть основания считать, что они планируют нанести удар по нашему городу.

— Когда?

— Вероятнее всего, операция намечена на первое мая, но ходили слухи, что…

— Слухи, — повторил Кёртис. — У меня вообще возникают сомнения, существует ли у нас проблема терроризма как таковая.

— Сэр, при всем моем уважении к вам…

Кёртис кивнул:

— Да, одного вы застрелили, мне это известно, и я уверен, что об этом в свое время станет известно и вашим праправнукам. Но это лишь один человек. На мой взгляд, больше в нашем городе подобных действий не предпринимал никто. Вы пытаетесь отпугнуть от города предпринимателей? Вы думаете, если пойдут разговоры, что мы проводим широкомасштабную операцию по выявлению террористической сети, хоть одна здравомыслящая компания откроет здесь свой бизнес? Нет, они убегут от нас в Нью-Йорк, господа! В Филадельфию! В Провиденс!

— Лейтенант Маккенна и несколько служащих Министерства юстиции, — заметил Дэнни, — считают, что на первое мая намечено общенациональное восстание.

Кёртис не отрывал взора от стола, и Дэнни не мог понять, слышал ли тот его слова.

— Пара анархистов делала бомбы под самым вашим носом. Так?

Дэнни кивнул.

— Во искупление ошибок вы взялись за это задание и сумели убить одного из них.

Дэнни ответил:

— Что-то в этом роде, сэр.

— Вы жаждете крови подрывных элементов, полисмен?

— Мне не нравятся те, кто совершает насилие, сэр, но жаждой крови я бы это не назвал.

Кёртис кивнул:

— А как насчет подрывного элемента непосредственно здесь, в нашем собственном полицейском управлении? Как насчет людей, сеющих недовольство среди сотрудников, людей, которые готовы раздуть подобие русской революции в этой цитадели, защищающей общественные интересы? Людей, затевающих стачки? Людей, которые свои ничтожные интересы ставят выше общего блага?

Марк встал:

— Пойдем, Дэн.

Кёртис сощурился. Глаза у него стали как мутное стекло.

— Если вы не сядете, я сейчас же отстраню вас от службы, и можете добиваться возвращения на работу через суд.

Марк сел:

— Вы совершаете ошибку, сэр. Когда журналисты услышат…

— Сегодня они все дома, — сообщил Кёртис.

— Что?

— Вчера их проинформировали, что мэр Питерс на встрече присутствовать не будет и что вопросы, которые на ней предполагается обсудить, имеют чрезвычайно мало отношения к клубу, который вы именуете профсоюзом, они решили провести время со своими родными. Может быть, вы знакомы с кем-нибудь из них достаточно близко, чтобы иметь его домашний телефон, патрульный Дентон?

По телу Дэнни побежали мурашки и разлилось болезненное тепло, когда Кёртис снова обратил на него внимание:

— Патрульный Коглин, у меня сложилось ощущение, что вы способны на большее, чем патрулировать участок. Я бы предпочел, чтобы вы перешли под начало детектива-сержанта Стивена Харриса в отдел внутренней безопасности.

Дэнни покачал головой:

— Нет, сэр.

— Вы отказываетесь выполнять распоряжение своего комиссара? После того, как вы спали с бомбисткой? Которая, насколько нам известно, до сих пор скрывается где-то на здешних улицах?

— Да, сэр, отказываюсь, при всем уважении к вам.

— Не вижу никакого уважения в том, чтобы не подчиняться требованию руководства.

— Жаль, что вы так это воспринимаете, сэр.

Кёртис откинулся в кресле:

— Стало быть, вы — друг рабочих, большевиков и прочих подрывных элементов.

— Я считаю, что Бостонский клуб представляет сотрудников БУП, сэр.

— А я так не считаю. — Кёртис хлопнул ладонью по столу.

— Ясно, сэр.

На сей раз встал Дэнни.

Кёртис позволил себе скупую улыбку, когда Марк тоже поднялся. Дэнни и Марк надели свои пальто, а Кёртис снова откинулся на спинку кресла.

— Миновали дни, когда этим управлением негласно распоряжались такие люди, как Эдвард Маккенна и ваш отец. Дни, когда управление капитулировало перед требованиями большевиков, также давно канули в прошлое. Патрульный Дентон, встаньте смирно, будьте любезны, сэр.

Марк повиновался.

— Вы переведены в Пятнадцатый участок, в Чарлстаун. Вы должны явиться туда незамедлительно. Ваша смена с полудня до полуночи, с небольшим перерывом.

Марк сразу понял, что это означает: теперь он никак не сможет проводить собрания в Фэй-холле, поскольку с двенадцати до двенадцати будет торчать в Чарлстауне.

— Полисмен Коглин, смирно. Вы также переведены.

— Куда, сэр?

— На спецзадание. Вы с такими, судя по всему, уже знакомы.

— Слушаю вас, сэр.

— Вплоть до дальнейших распоряжений вы назначаетесь ответственным по забастовкам. Везде, где рабочий люд откажется трудиться на доброго человека, который считает нужным ему платить, вы будете следить за тем, чтобы не доходило до насильственных действий. В случае необходимости вас на временной основе прикомандируют к тому или иному полицейскому управлению в нашем штате. До дальнейших распоряжений, полисмен Коглин, вы занимаетесь забастовщиками.

Кёртис уперся локтями в стол и вперил взгляд в Дэнни, ожидая его отклика.

— Как прикажете, сэр, — произнес Дэнни.

— Добро пожаловать в новое Бостонское управление полиции, — провозгласил Кёртис. — Вы можете быть свободны, джентльмены.

Дэнни выходил из кабинета такой ошеломленный, что ему казалось: уже ничто не может долбануть его сильнее, но тут он увидел, кто ждет своей очереди в приемной:

Трескотт, секретарь-протоколист БК.

Макрей, казначей.

Слэттерли, вице-президент.

Фентон, пресс-секретарь.

Как раз Макрей и встал им навстречу:

— Что творится, черт побери? Полчаса назад мне позвонили и велели немедленно явиться в Пембертон. Дэн? Марк? Что это такое?

У Дентона был такой вид, словно его контузило. Он положил ладонь на руку Макрея.

— Кровавая баня, — прошептал он.

Выйдя на лестницу, они закурили.

— Не могут они так поступить, — вымолвил Дентон.

— Только что поступили.

— Временно, — произнес Марк. — Я позвоню нашему адвокату Кларенсу Раули. Он начнет бить во все колокола. Добьется судебного запрета.

— Какого запрета? — удивился Дэнни. — Он же нас не отстранил от работы, Марк. Он нас просто перевел. Это в его власти. Иск не предъявишь.

— Когда журналисты узнают, они… — Он умолк и затянулся папиросой.

— Может быть, — согласился Дэнни. — Если выпадет денек, небогатый на новости.

— Господи, — негромко проговорил Марк. — Господи.

Дэнни посмотрел на пустые улицы, потом вверх, в пустое небо. Прекрасная погода: свежо, безветренно, ясно.

Глава двадцать вторая

Дэнни, его отец и Эдди Маккенна собрались в кабинете Коглина-старшего. Эдди не мог остаться на рождественский обед: его ждало собственное семейство. Он сделал глоток бренди из бокала.

— Том, этот человек просто-напросто объявил крестовый поход. И неверные для него — мы. Вчера вечером он распорядился провести переподготовку всех моих людей, кто занимается надзором за массовыми мероприятиями и акциями неповиновения. Более того, он желает, чтобы я из них сформировал конные отряды. А теперь он взялся за клуб?

Томас Коглин наполнил ему бокал:

— Мы выстоим, Эдди. Нам и в худшие времена удавалось выстоять.

Эдди кивнул. Томас Коглин одобрительно похлопал его по спине и обратился к Дэнни:

— Этот твой Дентон, он связался с адвокатом БК?

— Да, обратился к Раули, — ответил Дэнни.

Томас сел, прислонившись спиной к столу, потер ладонью затылок и нахмурился: признак усиленной работы мысли.

— Комиссар все ловко разыграл. Перевод на другую должность — против этого не попрешь. И он подловил тебя с этой террористкой, с которой ты путался.

Дэнни вновь наполнил собственный бокал, заметив, что предыдущий ушел довольно быстро.

— От кого он узнал? Я думал, это секретная информация.

Глаза отца расширились.

— Не от меня, если ты на это намекаешь. А ты что скажешь, Эдди?

Эдди произнес:

— Я слышал, несколько недель назад ты повздорил с какими-то агентами Минюста. Вроде бы на Салем-стрит? Вытащил какую-то девушку из машины?

Дэнни кивнул:

— Через нее я и вышел на Федерико Фикару.

Маккенна пожал плечами:

— Так ведь Минюст — это тебе не девственница, Дэн, в нем полно дырок.

— Черт. — Дэнни хлопнул по боковине кресла.

— Для Кёртиса пришел час расплаты, джентльмены, — проговорил Томас. — За все издевательства, которые он претерпел в бытность мэром — и от Мартина Ломасни ,[65] и от других районных боссов. За все ничтожные должности, которые он получал во всевозможных захолустьях. За все обеды, на которые его не приглашали. Он «брамин» до мозга костей, джентльмены. А еще неделю назад был «брамином» опальным. — Он поболтал бренди в бокале и потянулся за сигарой. — На его месте любой захотел бы поквитаться.

— Что же нам делать, Томас?

— Просто тянуть время. Не высовываться.

— Такой же совет я дал нашему мальчику не далее как на прошлой неделе. — Эдди улыбнулся, взглянув на Дэнни.

— Я говорю серьезно. Тебе, Эдди, придется в ближайшие месяцы частенько подавлять в себе гордость. Я капитан, но за некоторые огрехи он и меня может вызвать на ковер, но мой корабль хорошо держится на плаву, и на моем участке, с тех пор как я его возглавил, уровень тяжких преступлений снизился на шесть процентов. Именно здесь, — он показал в пол, — здесь, в Двенадцатом, а эти места с давних времен считались одним из самых криминальных районов города. Он мало что сможет мне сделать, если только я сам не предоставлю ему шанс, а я уж постараюсь его не предоставлять. Но в тебя он вцепится, дружок, не сомневайся. Вцепится мертвой хваткой.

— Значит?..

— Значит, если он хочет, чтобы ты взнуздал лошадок и держал своих ребят на парадах до второго пришествия, изволь с радостью это исполнять. А ты, — обратился он к Дэнни, — держись подальше от БК.

— Нет. — Дэнни осушил бокал и встал, чтобы наполнить его снова.

— Ты не слышал, что я тебе…

— Я буду работать под его началом и не собираюсь жаловаться. Начищу пуговицы и башмаки, на здоровье. Но БК не подставлю.

— Тогда он тебя уничтожит.

Раздался негромкий стук в дверь.

— Томас?

— Да, дорогая?

— Обед через пять минут.

— Спасибо, дорогая.

Шаги Эллен Коглин затихли; Эдди снял с вешалки пальто.

— Похоже, нам предстоит веселенький Новый год, джентльмены.

— Выше нос, Эдди, — отозвался Томас. — Видишь ли, мы — районная власть, а этот город контролируют именно районы. Не забывай.

— Не буду. Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества.

— И тебе также, Дэн.

— Счастливого Рождества, Эдди. Наши самые лучшие пожелания Мэри Пэт.

— Она будет очень рада это услышать, очень рада.

Он вышел из кабинета. Дэнни глотнул и почувствовал на себе отцовский взгляд.

— Кёртис выбил у тебя почву из-под ног, мой мальчик?

— Ничего, я ее верну назад.

Какое-то время оба молчали. До них доносилось громыхание передвигаемых стульев и стук тяжелых чаш и тарелок, которые ставили на обеденный стол.

— Фон Клаузевиц говаривал, что война — это продолжение политики другими средствами. — Томас улыбнулся и поднял бокал. — Мне всегда казалось, что на самом деле все наоборот.

Коннор вернулся с работы меньше часа назад. Ему поручили дело о поджоге, и от него до сих пор пахло сажей и дымом. Пожар четвертой степени, сообщил он, передавая Джо картошку, двое погибших. И видимо, все ради страховки, нескольких жалких добавочных сотен к тем, которые владельцы могли бы выручить при законной продаже своей недвижимости. Поляки, пояснил он, закатывая глаза.

— Тебе следует быть осторожнее, — заметила мать. — Ведь теперь ты живешь не только для себя.

Дэнни увидел, как при этих словах Нора покраснела, а Коннор улыбнулся и подмигнул ей.

— Я знаю, мам. Знаю. Буду. Обещаю.

Дэнни посмотрел на отца, сидевшего справа от него, во главе стола. Глаза Коглина-старшего ничего не выражали.

— Я пропустил официальное оповещение? — спросил Дэнни.

Коннор покосился на мать, поглядел на Нору, потом на Дэнни:

— Она согласилась, Дэн. Нора. Она мне сказала «да».

Нора подняла голову и встретилась взглядом с Дэнни. Глаза у нее так и светились гордостью и тщеславием, которые показались ему отвратительными.

А вот улыбка у нее вышла слабенькая.

Дэнни глотнул из рюмки, отрезал кусок ветчины. Он чувствовал на себе взгляды всех, кто сидел за столом. От него ждали каких-то слов. Коннор смотрел на него с полуоткрытым ртом. Мать взирала на него озадаченно. Вилка Джо замерла на тарелке.

Дэнни растянул губы в улыбке, и она, судя по всему, получилась широкой и сияющей. Улыбка до ушей, черт побери. Он увидел, как Джо расслабился, как во взгляде матери погасло смущение. Он загнал улыбку и в глаза, ощутив, как они расширяются в глазницах. Теперь подними рюмку.

— Это же прекрасно! — Подними повыше. — Поздравляю вас обоих. Я так за вас рад.

Коннор засмеялся и вскинул вверх собственную рюмку.

— За Коннора и Нору! — загрохотал Дэнни.

— За Коннора и Нору! — Все подняли рюмки и, потянувшись друг к другу, чокнулись над центром стола.

Нора встретила его, когда он выходил из отцовского кабинета, налив себе очередную порцию скотча.

— Я пыталась тебе сказать, — произнесла она. — Вчера три раза звонила тебе.

— Меня не было до шести.

— А-а.

Он хлопнул ее по плечу:

— Да нет, все отлично. Потрясающе. Уж как мне приятно.

Она потерла плечо:

— Я рада.

— Когда церемония?

— Мы думаем, семнадцатого марта.

— День святого Патрика. Елки-палки, да у тебя к следующему Рождеству уже может поспеть ребенок!

— Может.

— Да что там — близнецы! — продолжал он. — Вот будет здорово, а?

Он осушил рюмку. Она смотрела ему в лицо, словно что-то пытаясь в нем отыскать. Он понятия не имел, что именно. Что там теперь искать? Все решения явно уже приняты.

— А ты… — начала она.

— Что?

— Ты не хочешь… не знаю, как сказать…

— Тогда не говори.

— Не хочешь что-нибудь спросить?

— Не хочу, — ответил он. — Пойду еще налью. А тебе?

Он прошел в кабинет, разыскал графин, отметил, как в нем мало осталось с тех пор, как он прибыл сюда днем.

— Дэнни.

— Не надо. — Он с улыбкой повернулся к ней.

— Что не надо?

— Произносить мое имя.

— Почему я не могу?..

— Так, словно оно что-то значит, — уточнил он. — Смени тон. Ладно? Больше ничего. Произноси его другим тоном.

Она обхватила рукой запястье, крутанула, потом уронила руки.

— Я…

— Что? — Он приложился к рюмке.

— Я не выношу людей, которые сами себя жалеют.

Он пожал плечами:

— Господи помилуй. Как это по-ирландски.

— Ты пьян.

— Я только начал.

— Мне жаль.

Он рассмеялся.

— Правда жаль.

— Можно у тебя спросить… Ты знаешь, что старик принюхивается к твоей давней истории, еще той, заокеанской. Я тебе говорил.

Она кивнула, не сводя глаз с ковра.

— Поэтому ты торопишься со свадьбой?

Она подняла голову, поймала его взгляд, но ничего не ответила.

— Ты в самом деле думаешь, что, если семья узнает о твоем ирландском замужестве после свадьбы, это уже не страшно?

— Я думаю… — Она говорила так тихо, что он с трудом разбирал слова. — Я думаю, что, если я выйду за Коннора, твой отец от меня не отречется. Он сделает все, что в его силах, все, что необходимо.

— А ты так боишься, что от тебя отрекутся?

— Я боюсь, что останусь одна, — произнесла она. — Что опять буду голодать. Что буду… — Она покачала головой.

— Что?

Она снова опустила взгляд на ковер:

— Беспомощной.

— Господи, Нора, ты так здорово умеешь приспосабливаться, — он фыркнул, — что от тебя аж блевать охота.

— От меня… что? — переспросила она.

— Хочется заблевать весь ковер.

Она рванулась к графинам, так что юбка со свистом взметнулась, и налила себе ирландского виски. Проглотила половину рюмки и повернулась к нему:

— Мальчик, кто же ты на хрен после этого?

— Вот это ротик, — восхитился он. — Очаровательно.

— Тебя от меня тошнит, Дэнни?

— Сейчас — да.

— И почему же?

Он подошел к ней. Ему хотелось схватить ее за эту гладкую белую шею. Хотелось выесть ей сердце, чтобы оно больше никогда не выглядывало из ее глаз.

— Ты его не любишь, — произнес он.

— Люблю.

— Не так, как ты любила меня.

— Кто сказал, что любила?

— Ты сама.

— Это ты говоришь.

— Нет, ты. — Он сжал руками ее плечи.

— Отпусти сейчас же.

— Ты говоришь.

— Отпусти. Убери руки.

Он прижался лбом к ямочке между ее ключицами. Он чувствовал себя более одиноким, чем когда взрывом пробило пол участка на Салютейшн-стрит:

— Я тебя люблю.

Она оттолкнула его:

— Ты любишь себя, мальчик. Ты…

— Нет…

Она схватила его за уши и посмотрела на него в упор:

— Да. Ты любишь себя. Всю эту бравурную музыку. А у меня нет слуха, Дэнни. Я не могу с тобой это разделить.

Он выпрямился, с силой втянул воздух сквозь ноздри:

— Так его ты любишь? Любишь?

— Я научусь, — ответила она и допила свою рюмку.

— Со мной тебе учиться не приходилось.

— И ты сам видишь, куда это нас завело. — С этими словами она вышла.

Они только-только уселись за десерт, как в дверь позвонили.

Дэнни чувствовал, как выпитое чернит ему кровь, обездвиживает конечности, мстительно и злобно громоздится в мозгу.

Открывать отправился Джо. Прошло некоторое время; холодный ночной воздух начал проникать из прихожей в столовую, и Томас крикнул:

— Джо, кто это? Закрой дверь.

Дверь захлопнулась, и они услышали приглушенный разговор. Голос Джо и еще чей-то: негромкий и басовитый, слов разобрать не удавалось.

— Пап?.. — В дверях столовой показался Джо.

За ним вошел мужчина. Высокий, сутулый, с длинным голодным лицом, заросшим черной свалявшейся бородой с седыми клочками на подбородке. Глаза темные и маленькие, навыкате. Волосы на темени выбриты до белой щетины. Одежда дешевая и изодранная; Дэнни даже с другого конца комнаты почувствовал вонь этих лохмотьев.

Вошедший улыбнулся; зубы желтели у него во рту, точно подмокшая папироса.

— Ну как ваши делишки, богобоязненный народ? Надеюсь, хорошо?

Томас Коглин встал:

— Это еще что?

Глаза мужчины нашарили Нору.

— А у тебя как дела, милочка?

Казалось, Нора буквально помертвела, она сидела положив ладонь на чашку; глаза у нее были пустые и неподвижные.

Незнакомец поднял руку:

— Уж простите, что я вас беспокою. Вы, должно быть, капитан Коглин, сэр.

Джо осторожно отошел от него и пробрался по стеночке к противоположному концу стола, где и сел возле матери и Коннора.

— Я Томас Коглин. Вы в моем доме, и сегодня Рождество, так что лучше побыстрее выкладывайте, в чем дело.

Незнакомец поднял испачканные землей ладони:

— Зовут меня Квентин Финн. Похоже, тут за столом сидит моя жена, сэр.

Коннор вскочил, грохнув стулом:

— Что за?..

— Коннор, — оборвал отец, — сдерживай себя, мой мальчик.

— Ага, — произнес Квентин Финн. — Да вот она, это ж так же ясно, как то, что нынче Рождество. Ты скучала по мне, лапочка?

Нора открыла рот, но из него не вылетело ни звука. Дэнни видел, как она все больше съеживается, расставаясь с последней надеждой. Губы ее шевелились, но слов не было. Та ложь, которую она преподнесла им пять лет назад, сидя полуголая, бледная, дрожащая в их кухне, та ложь, на которой она воздвигала каждый день своей последующей жизни, раскрылась. Раскрылась, распалась, разлетелась по всей комнате, и из обломков заново родилась ее противоположность — правда.

«И какая ужасная правда, — подумал Дэнни. — Этот тип в два раза старше ее. И она целовала этот рот? Просовывала язык сквозь эти зубы?»

— Я спрашиваю — ты скучала по мне, лапочка?

Томас Коглин поднял ладонь:

— Извольте выражаться яснее, мистер Финн.

Квентин Финн, сощурившись, зыркнул на него:

— Чего яснее, сэр? Я женился на этой вот женщине. Имя свое ей дал. Поделился правом на землицу в Донеголе. Она моя супруга, сэр. И я пришел забрать ее домой.

Нора слишком долго молчала, Дэнни отчетливо видел это — по глазам матери, по глазам Коннора. Если у нее и была надежда отпереться, этот момент она упустила.

Коннор произнес:

— Нора.

Нора закрыла глаза.

— Это правда? — осведомилась мать. — Нора? Посмотри на меня. Это правда?

Нора не открывала глаз. Она помахивала рукой, словно отгоняя наваждение.

Дэнни рассматривал человека, стоявшего в дверях. Ему хотелось вслух спросить: вот это? Ты трахалась вот с этим? Он чувствовал, что спиртное бурлит у него в крови, вытесняя все, что в нем было хорошего. Сейчас он ощущал в себе лишь того, кто совсем недавно сказал ей, что любит ее. На что она ответила: ты любишь себя.

Отец проговорил:

— Мистер Финн, присядьте, сэр.

— Да я уж лучше постою, капитан, если вам все равно.

— На что вы рассчитывали? — спросил Томас.

— Полагал, что выйду отсюда вместе со своей женой, вот так. — Он кивнул.

Томас посмотрел на Нору:

— Подними голову, девочка.

Нора открыла глаза, взглянула на него.

— Это правда? Этот человек — твой муж?

Нора отыскала взглядом глаза Дэнни. Как она сказала тогда в кабинете? «Не выношу людей, которые сами себя жалеют». И кто же теперь себя жалеет, а?

Дэнни опустил глаза.

— Нора, — произнес отец. — Ответь мне на вопрос. Это твой муж?

Она взялась за чашку, но та задрожала у нее в руке, и она поставила ее обратно.

— Бывший.

Мать перекрестилась.

— Господи боже ты мой! — Коннор топнул.

— Джо, — негромко сказал отец, — отправляйся в свою комнату. И не вздумай спорить, сынок.

Джо открыл было рот, но решил, что лучше не возражать, и вышел из столовой.

Дэнни хотелось закричать: этот? Ты вышла за это посмешище, за этого омерзительного, грязного типа? И ты еще смела меня поучать?

Он выпил еще; Квентин Финн в это время сделал два шага по направлению к Норе.

— Нора, — сказал отец, — ты говоришь, что он твой бывший муж. Значит, логично предположить, что брак признали недействительным?

Нора снова взглянула на Дэнни. Глаза у нее блестели, и при иных обстоятельствах можно было бы решить, что блестят они от счастья.

Дэнни опять посмотрел на Финна; тот скреб бороду.

— Нора, — повторил Томас, — ты получила постановление о расторжении брака? Отвечай, девочка.

Нора покачала головой.

— Квентин, как вы нас нашли? — спросил Дэнни.

Квентин Финн посмотрел на него. Вскинул брови:

— Да, мой юный сэр?

— Как вы нас нашли?

— Уж способы-то есть, — ответил Финн. — Я эту цыпочку уже порядочно времени ищу.

Дэнни кивнул:

— Значит, вы человек со средствами.

— Эйден.

Дэнни взглянул на отца и потом снова повернулся к Квентину:

— Выследить женщину на другом берегу океана — это подвиг, мистер Финн. И подвиг дорогостоящий.

Квентин ухмыльнулся, глядя на отца Дэнни:

— А ведь мальчонка-то набрался, нет?

Дэнни зажег папиросу от свечи:

— Еще раз назовешь меня мальчонкой, ирлашка, и я…

— Эйден! — прикрикнул на него отец и повернулся к Норе: — Можешь что-нибудь сказать в свою защиту, девочка? Он лжет?

Нора ответила:

— Он мне не муж.

— Он говорит, что муж.

— Уже нет.

Томас навалился на стол:

— Но в католической Ирландии разводов не дают.

— Я не говорила, что получила развод, сэр. Я только сказала, что он мне больше не муж.

Квентин Финн рассмеялся: громкое «хо-хо» так и разорвало воздух.

— Господи, — все шептал Коннор. — Господи.

— Собирай-ка вещички, лапочка.

Нора смотрела на него. В ее взгляде была ненависть. Страх. Отвращение. Позор.

— Он меня купил, — сказала она, — когда мне было тринадцать. Он мне двоюродный. Ясно? — Она обвела взглядом всех Коглинов. — В тринадцать лет. Как корову покупают.

Томас потянулся к ней через стол.

— Печальная история, — заметил он. — Но все же он твой муж, Нора.

— Вот правда так правда, мать твою, — сказал Финн.

Эллен Коглин осенила себя крестным знамением и положила ладонь на грудь.

Томас не сводил глаз с Норы.

— Мистер Финн, если вы еще раз позволите себе непристойное выражение… В моем доме, при моей жене, сэр… — Он повернул голову и улыбнулся Квентину Финну. — То ваш путь домой, обещаю, станет куда менее предсказуемым.

Квентин Финн опять почесал бороду.

Томас слегка потянул руки Норы на себя и прикрыл их своими пятернями, а потом взглянул на Коннора. Коннор сидел, прижав ладони к векам. Томас повернулся к жене — та покачала головой. Томас кивнул. И перевел взгляд на Дэнни.

Дэнни посмотрел отцу в глаза, по-детски ясные и голубые. В них так и видишь безупречный ум, безупречные намерения.

Нора прошептала:

— Пожалуйста, не заставляйте меня уезжать с ним.

Коннор издал звук, похожий на смешок.

— Пожалуйста, сэр.

Томас сжал ее кисти:

— Но тебе придется уйти.

Она кивнула, со щеки у нее сорвалась слезинка.

— Но не сейчас? Не с ним?

— Хорошо, детка, — ответил Томас. — Мистер Финн.

— Да, капитан.

— Ваши права приняты к сведению.

— Благодарствую.

— Теперь вы уйдете. Встретимся завтра утром в здании Двенадцатого участка, Четвертая Восточная. Там мы должным образом рассмотрим этот вопрос.

Квентин Финн начал качать головой уже на середине речи Томаса:

— Я пересек этот паршивый океан не затем, чтобы мне морочили голову всякими отговорками. Нет уж, я забираю свою женушку сейчас же.

— Эйден.

Дэнни встал, оттолкнув стул.

Квентин заявил:

— У меня имеются супружеские права. Имеются.

— И к ним отнесутся с уважением. Но пока…

— А с ребеночком как, сэр? Что он станет думать про…

— У нее ребенок? — Коннор поднял голову, оторвав ладони от глаз.

Эллен Коглин вновь перекрестилась:

— Пресвятая Дева!

— А как же, есть у нее дома паренек, — ответил Квентин Финн.

— Ты оставила свое собственное дитя? — спросил Томас.

Дэнни увидел, как она метнула на него взгляд, как поникли ее плечи. Она прижала к себе сложенные руки: жертва, всегда жертва, вечно приходится искать выход, что-то придумывать, сжиматься, чтобы потом совершить отчаянный бросок.

Ребенок? Она ему ни слова не говорила.

— Это не мой, — сказала она. — Это его.

— Ты бросила ребенка? — произнесла мать Дэнни. — Ребенка?

— Не своего, — ответила Нора и потянулась к ней, но Эллен Коглин опустила руки на колени. — Не своего, не своего, не своего.

Квентин улыбнулся:

— Парнишка-то пропадает без матери. Ох пропадает.

— Он не мой, — сказала она, обращаясь к Дэнни и Коннору. — Не мой.

— Хватит, — отозвался Коннор.

Отец встал, провел рукой по волосам, почесал в затылке, тяжело вздохнул.

— Мы тебе доверяли, — произнес он. — Доверяли тебе нашего сына. Нашего Джо. Как ты могла поставить нас в такое положение? Обмануть нас? Мы доверяли тебе нашего ребенка.

— И я к нему хорошо относилась, — сказала Нора, найдя в себе что-то такое, что Дэнни встречал у боксеров, особенно у маленьких, в последние раунды боя: что-то куда важнее размеров или физической мощи. — Я к нему хорошо относилась, и к вам, сэр, и ко всей вашей семье.

Томас взглянул на нее, потом на Квентина Финна, потом снова на нее, потом на Коннора:

— Ты собиралась выйти замуж за моего сына. И довести нас до такого стыда? Опозорить мое имя? Этот дом, где тебе давали кров, пищу, обращались с тобой так, словно ты — часть нашей семьи? Как ты посмела?

Нора посмотрела ему прямо в глаза, у нее наконец потекли слезы.

— Как я посмела? Да этот дом — гробница для мальчика. — Она показала в сторону комнаты Джо. — Он это каждый день чувствует. Я о нем заботилась, потому что он даже собственную мать толком не знает. Она…

Эллен Коглин встала из-за стола и осталась стоять, положив руку на спинку стула.

— Замолчи, — велел Томас Коглин. — Замолчи, нечисть.

— Шлюха, — бросил Коннор. — Грязная шлюха.

— О господи, — проговорила Эллен Коглин. — Перестаньте. Перестаньте!

В столовую вошел Джо. Непонимающе посмотрел на всех.

— Что? — спросил он. — Что такое?

— Сейчас же покинь этот дом, — приказал Томас Норе.

Финн улыбнулся.

— Папа, — произнес Дэнни.

Но отец уже дошел до такого состояния, в каком его редко кто видел. Он указал пальцем на Дэнни, даже не глядя на него:

— Ты пьян. Иди домой.

— Что случилось? — хрипло спросил Джо. — Почему все орут?

— Отправляйся в постель, — распорядился Коннор.

Эллен Коглин указала младшему сыну на дверь, но тот проигнорировал ее жест. Он посмотрел на Нору:

— Почему все орут?

— Идем, женщина, — проговорил Квентин Финн.

Нора обратилась к Томасу:

— Не делайте этого.

— Я сказал — замолчи.

— Пап, — не унимался Джо, — почему все орут?

— Слушайте… — проговорил Дэнни.

Квентин Финн решительными шагами подошел к Норе и сдернул ее со стула за волосы.

Джо взвыл, Эллен Коглин запричитала, а Томас произнес:

— Успокойтесь все.

— Она моя жена. — Квентин волок Нору по полу.

Джо кинулся к нему, но Коннор поймал его, и Джо заколотил его кулаками по груди и плечам. Мать упала на стул и громко зарыдала, вознося молитвы Пресвятой Деве.

Квентин подтащил Нору к себе, прижал ее щеку к своей и буркнул:

— Собрал бы кто ее вещички, а?

Отец выставил ладонь и крикнул: «Нет!» — пытаясь остановить Дэнни, который в секунду обогнул стол и обрушил стакан со скотчем на затылок Квентина Финна.

Кто-то еще завопил: «Дэнни!» — может быть, мать, или Нора, или даже Джо, но он уже подцепил Квентина Финна за надбровные дуги и со всей силы жахнул его темечком о притолоку столовой. Кто-то повис на нем сзади, но тут же его отпустил, когда он вышвырнул Финна в коридор и поволок его к входной двери. Джо ее, видимо, оставил незапертой, потому что она широко распахнулась, когда в нее угодила голова Квентина, и тот вылетел в ночь. Проехав грудью по ступенькам, он смел с них свежевыпавший снег и грохнулся на тротуар, на который быстро падали крупные снежинки. Сотрясение было знатное, и Дэнни удивился, как еще этот тип, поднявшись на ноги, сумел сделать несколько шагов, размахивая руками, прежде чем поскользнулся и растянулся на мостовой, подвернув колено.

Дэнни спустился по ступенькам, осторожно, потому что крыльцо было железное, а снег — рыхлый и скользкий. На тротуаре виднелись полосы жидкой грязи, там, где у Финна разъехались ноги, и Дэнни поймал его взгляд: Финн уже поднимался.

— А теперь повеселимся, — сказал Дэнни. — Беги.

Отец схватил его за плечо, развернул к себе, и Дэнни увидел в глазах отца то, чего никогда не видел раньше: неуверенность, даже страх.

— Оставь его, — произнес отец.

Мать оказалась у двери как раз в тот момент, когда Дэнни поднял отца за лацканы и отнес к ближайшему дереву.

— Господи, Дэнни! — донесся голос Коннора с крыльца, а башмаки Квентина Финна уже шлепали по снежному месиву посреди Кей-стрит.

Дэнни посмотрел отцу в лицо, слегка прижав его спиной к дереву:

— Ты дашь ей собрать вещи.

— Эйден, тебе нужно прийти в себя.

— Позволишь ей взять все, что ей надо. Это не обсуждается, сэр.

Отец долго смотрел на него и наконец прикрыл глаза, что Дэнни счел знаком согласия.

Дэнни поставил отца на землю. В дверях появилась Нора, на виске у нее была царапина от ногтей Квентина Финна. Она встретилась взглядом с Дэнни. Он отвернулся.

Он издал смешок, удививший его самого, и припустил по Кей-стрит. У Финна была фора квартала в два, но Дэнни побежал ему наперерез, перепрыгивая через заборы, как мальчишка-сорванец. Он знал, что Финну нет другого пути, кроме как к трамвайной остановке. Вылетел из переулка и накинулся на него посреди Восточной Пятой.

Над улицей сверкали рождественские гирлянды, в окнах горели свечи. Квентин силился отбиваться, но Дэнни нанес ему серию боковых в обе скулы, потом — шквал прямых в корпус и под конец с хрустом сломал ему два ребра, справа и слева. Квентин попытался убежать, но Дэнни снова поймал его за пальто и, раскрутив вокруг себя, треснул о фонарный столб. Затем уселся на рухнувшего навзничь Квентина верхом, несколькими ударами сломал ему челюсти, нос и еще парочку ребер.

Финн скулил. Финн умолял. Финн повторял: «Больше не надо, больше не надо».

Только почувствовав, что у самого руки уже разбиты до боли, Дэнни остановился и вытер костяшки пальцев о пальто поверженного противника. Потом начал втирать ему снег в лицо, пока у Финна не раскрылись глаза.

Дэнни продышался.

— Я не выходил из себя с восемнадцатилетнего возраста. Восемь лет. Почти девять…

Он вздохнул и стал смотреть на улицу, на снег, на огни.

— Я… тебя… не буду… бешпокоить, — произнес Квентин разбитым ртом.

Дэнни рассмеялся:

— Что-что?

— Я… прошто хочу… ж-жабрать… швою… ж-жену.

Дэнни взял Финна за уши и слегка постучал головой о булыжную мостовую.

— Как только выпишешься из больницы для бедных, сядешь на корабль и покинешь мою страну, — сказал он. — А если останешься, я оформлю нападение на сотрудника полиции. Видишь эти окошки? За половиной из них живут копы. Хочешь сцепиться с Бостонским управлением полиции, Квентин? Просидеть десять лет в американской тюрьме?

Глаза у Квентина поплыли влево.

— Смотри на меня.

Глаза Финна застыли, и его вырвало.

Дэнни помахал рукой, отгоняя вонь.

— Хочешь, чтобы тебя обвинили в нападении?

— Нет.

— И ты уедешь домой, как только выйдешь из больницы?

— Ага.

— Вот и молодец. — Дэнни встал. — Потому что, если не уедешь, Господь свидетель, Квентин, я отправлю тебя за океан негодным калекой.

Когда Дэнни вернулся, Томас стоял на крыльце. Невдалеке задние габаритные фары отцовской машины зажглись красным: его водитель Марти Кенелли затормозил на перекрестке, в двух кварталах отсюда.

— Марти ее куда-то везет?

Отец кивнул:

— Я не желаю знать куда.

Дэнни посмотрел на окна родительского дома:

— Ну а там как?

Коглин-старший окинул оценивающим взглядом окровавленную рубашку Дэнни, его разбитые костяшки пальцев.

— Ты оставил что-нибудь для «скорой»?

Дэнни привалился бедром к черным железным перилам:

— Оставил немало. Я уже их вызвал из автомата на Джей-стрит.

— Уж ты ему внушил страх божий, не сомневаюсь.

— Хуже.

Он достал папиросы. Предложил отцу, и тот взял.

— Не видел, чтобы ты так заводился, с тех пор, как я запирал тебя дома подростком.

Дэнни выпустил струю дыма в холодный воздух, чувствуя, что пот на груди и шее начинает высыхать.

— Давненько это было.

— Ты бы мог меня ударить? — спросил отец.

Дэнни пожал плечами:

— Никто не знает.

— Ударить собственного отца…

Дэнни хмыкнул:

— Ты меня преспокойно колотил, когда я был маленький.

— Это для дисциплины.

— Вот и здесь было бы то же самое. — Дэнни поглядел на него.

Томас медленно покачал головой и выпустил в ночь струйку дыма.

— Я не знал, что она там оставила ребенка, пап. Понятия не имел.

Отец кивнул.

— А ты знал, — добавил Дэнни.

Отец посмотрел на него, дым сочился у него из уголка рта.

— Это ты привел сюда Квентина. Насыпал дорожку из хлебных крошек, чтобы он нашел путь к нашей двери.

— Ты меня переоцениваешь, — заметил Томас Коглин.

Дэнни решил пойти ва-банк и солгал:

— Он признался, папа.

Отец вздохнул и посмотрел в небо:

— Иначе ты никогда не перестал бы ее любить. И Коннор тоже.

— А как насчет Джо? Насчет того, что он только что увидел?

— Каждый должен когда-то повзрослеть. — Отец пожал плечами. — И я, дитя мое, больше обеспокоен не взрослением Джо, а твоим.

Дэнни кивнул и щелчком отправил окурок на улицу.

— Можешь успокоиться, — сказал он.

Глава двадцать третья

В Рождество, еще до того, как Коглины уселись за стол, Лютер отправился на трамвае в Саут-Энд. Утро было ясное, но к полудню воздух помутнел, а небо закуталось в пелену и осело на землю. При этом улицы, серые и притихшие, казались такими милыми, точно город отмечал праздник сам с собой, потихоньку. Вскоре пошел снег, снежинки поначалу были небольшие и парили по ветру, словно крошечные воздушные змеи, но, когда трамвай заполз на Бродвейский мост, снег уже валил огромными хлопьями.

Лютер, единственный пассажир в отделении для цветных, случайно поймал взгляд белого, сидевшего со своей девушкой через два ряда от него. Мужчина, в залихватски надвинутом на правый глаз дешевеньком шерстяном берете, сидел усталый, но довольный. Он кивнул, словно они с Лютером думали об одном и том же. Девушка свернулась, прижавшись к его груди, глаза у нее были закрыты.

— Настоящая рождественская погодка, а? — Мужчина слегка двинул подбородком, проведя им над головой девушки, ноздри у него раздулись — видно, ловя запах ее волос.

— Точно, — отозвался Лютер.

— Домой?

— Ну да.

— К семье?

Белый опустил папиросу, поднеся ее к губам девушки, и она открыла рот, чтобы затянуться.

— К жене и сыну, — ответил Лютер.

Тот на секунду закрыл глаза, кивнул:

— Это хорошо.

— Да, сэр, так и есть. — Лютера вдруг охватило такое чувство одиночества, что он едва с ним совладал.

— Счастливого Рождества, — произнес мужчина, вынул папиросу изо рта у девушки и вставил в свой собственный.

— Вам также, сэр.

В прихожей у Жидро он снял пальто и шарф, повесил их сушиться на батарею. Из столовой доносились голоса; он пригладил волосы, засыпанные снегом, и вытер ладони о пальто.

Открывая дверь в коридор, он услышал смех и разговоры: похоже, смеялись и говорили все одновременно. Звенело столовое серебро, звенели рюмки, и он учуял жареную индейку и запах корицы от горячего сидра. По лестнице навстречу ему сбежали четверо ребятишек, трое цветных, один белый; расхохотались, потом ринулись по коридору на кухню.

Он раздвинул двери столовой, и гости повернулись к нему. Тут сидели в основном женщины, несколько пожилых мужчин и двое парней Лютерова возраста — надо полагать, сыновья миссис Грауз, экономки семьи Жидро. В общей сложности чуть больше дюжины, половина — белые; Лютер узнал женщин, помогавших в НАСПЦН, и сообразил, что пожилые — их мужья.

— Франклин Грауз, — представился молодой негр, пожал руку Лютеру и протянул ему стакан эггнога .[66] — А вы, должно быть, Лютер. Мать мне о вас рассказывала.

— Рад познакомиться, Франклин. С Рождеством. — Лютер взял стакан и глотнул.

Обед был знатный, чего уж там. Исайя накануне вечером вернулся из Вашингтона и обещал не говорить о политике до самого десерта, так что они просто ели, и пили, и журили детей, если те начинали слишком уж шуметь, и разговор перескакивал с последних кинокартин на всякие популярные книги и песни, на слухи о том, что скоро радио начнут продавать в магазинах и по нему — только представьте! — можно будет слушать новости, голоса, спектакли, песни со всего мира. Лютер не мог себе представить, как это пьесу можно играть через ящик, но Исайя сказал, что это будет. Кругом телефонные линии, телеграфные провода, «сопвич-кэмелы» ,[67] и вообще будущее мира — воздух. Воздушные путешествия, воздушные коммуникации, идеи, распространяющиеся по воздуху. Земля уже исчерпана, океан — тоже, но воздух — словно рельсы, которые никогда не упрутся в море. Скоро мы научимся говорить по-испански, а иностранцы — по-английски.

— Это хорошо, мистер Жидро? — спросил Франклин Грауз.

Исайя покачал головой:

— Зависит от того, как это использует человек.

— Белый человек или черный? — уточнил Лютер.

Все так и закатились.

Чем ему было лучше, чем уютнее, тем сильней он чувствовал грусть. Это могла быть — должна была быть — его жизнь с Лайлой, и сидеть бы ему за столом не гостем, а главой большого семейства. Он заметил, что миссис Жидро ему улыбается, и он ответил ей улыбкой; она подмигнула, и он снова увидел ее душу — во всей ее нежности и доброте, и душа эта, казалось, так и лучится голубым светом.

Под конец вечера большинство гостей разошлись, а Исайя с Иветтой стали пить бренди с четой Партанов, потому как дружили с ними еще с тех времен, когда мистер Жидро учился в Морхаус-колледже ,[68] а Иветта — в баптистской школе Атланты.

Лютер извинился и поднялся с бокалом бренди на крышу, вышел на «вдовью дорожку». Снегопад уже прекратился, но снег успел толстым слоем засыпать все окрестные кровли. От бухты доносились гудки; огни города желтой полоской тянулись вдоль горизонта. Он закрыл глаза, впитывая запах ночи, и снега, и холода, и дыма, и сажи, и кирпичной пыли. Казалось, он втягивает в себя небо, лежащее над самым краем земли. Он зажмурился и постарался изгнать из себя смерть Джесси и боль в груди, имевшую одно имя: Лайла. Хотя бы на одну минуту вытеснить их этим воздухом, который чуть не до разрыва заполнил его легкие, его тело, его мозг.

Но все тщетно. Джесси ворвался в сознание Лютера со словами: «Вот потеха, а?» — и тут же его голова раскололась, и он упал на пол. И следом за Джесси из памяти выплыл Декан, который тянул к нему руки, хрипя: «Сделай как надо», а когда Лютер ткнул ему ствол под подбородок, его выпученные глаза молили: «Не убивай. Я не готов к смерти. Подожди».

Только вот Лютер не стал ждать. И теперь Декан где-то вместе с Джесси, а Лютер тут, на земле. Всего одна секунда — и твоя дорога пересекается с чьей-то другой, и твоя жизнь меняется, да так, что назад не переменишь. Всего-то одна секунда.

— Чего это ты мне не пишешь, женушка? — прошептал Лютер в беззвездное небо. — У тебя внутри мой ребенок, и я не хочу, чтоб он рос без меня. Не хочу, чтоб он знал, каково это. Нет-нет, девочка, — шептал он, — есть только ты. Только ты.

Он взял бокал с кирпичного выступа и сделал глоток, который обжег ему горло, согрел грудь, расширил ему зрачки.

— Лайла, — прошептал он и глотнул еще.

— Лайла. — Он сказал это желтой дольке луны, черному небу, запаху ночи, крышам, заваленным снегом.

— Лайла. — Он пустил это слово по ветру, точно ему хотелось, чтобы оно долетело до Талсы.

— Лютер Лоуренс, познакомьтесь, это Элен Грейди.

Лютер пожал руку пожилой женщине. У Элен Грейди было такое же крепкое рукопожатие, как у капитана Коглина, и она была такая же подтянутая, и волосы у нее так же отливали сталью, и взгляд был такой же бесстрашный.

— Отныне она будет работать с вами, — сообщил капитан.

Лютер кивнул, заметив, что она вытерла руку о белоснежный фартук, едва окончив пожатие.

— Капитан, сэр, а где же?..

— Нора больше здесь не работает, Лютер. В этом доме о ней больше не упоминают. — Капитан опустил жесткую руку на плечо Лютеру и изогнул губы в не менее жесткой улыбке. — Вам ясно?

— Ясно, — ответил Лютер.

Лютер подкараулил Дэнни как-то вечером, когда тот возвращался к себе на квартиру. Лютер отделился от стены дома и заорал:

— Что ты, черт дери, натворил?!

Правая рука Дэнни нырнула в пальто, но тут он узнал Лютера и опустил руку.

— Без всяких «здрасте»? — спросил Дэнни. — Без всяких «с Новым годом»? Вот так, сразу?

Лютер не ответил.

— Ладно. — Дэнни пожал плечами. — Во-первых, это не самый подходящий район для цветных, ты не заметил?

— Заметил. Я тут уже битый час торчу.

— Во-вторых, — продолжал Дэнни, — ты охренел — так говорить с белым? Да еще и с копом?

Лютер сделал шаг назад:

— Права она была.

— Кто?

— Нора. Говорила, ты только прикидываешься бунтарем. А теперь указываешь мне, куда ниггеру можно ходить в этом городе, поучаешь, как мне разговаривать с вашим братом белым. Где Нора?

Дэнни развел руками:

— Откуда я знаю? Почему бы тебе не пойти к ней на обувную фабрику? Тебе же известно, где это?

— Потому что мы работаем в одни и те же часы.

Лютер надвинулся на Дэнни и заметил, что на них стали обращать внимание прохожие. Кто-нибудь вполне может двинуть его по затылку тростью или просто подстрелить, только за то, что он вот так наезжает на белого в итальянском квартале. Да и в любом квартале, чего уж там.

— С чего ты взял, что Норин уход связан со мной?

— Потому что она тебя любила, и тебе это было невмоготу.

— Лютер, отойди.

— Сам отойди.

— Лютер.

Лютер набычился.

— Я серьезно, — произнес Дэнни.

— Серьезно? Всякий, кто к ней приглядится, увидит, что на нее уже обрушилось цельное море страданий. А ты, ты… Теперь еще и ты ей добавил? Ты и вся твоя семейка?

— Моя семейка?

— Она самая.

— Если тебе не нравится моя семья, Лютер, обсуди это с моим отцом.

— Не могу.

— Почему нет?

— Потому что мне нужна эта чертова работа.

— Тогда лучше ступай-ка домой. Надеюсь, утром она у тебя еще будет.

Лютер чуть-чуть отступил назад:

— Как там твой профсоюз?

— Что?

— Твоя мечта о всеобщем рабочем братстве? Как она поживает?

Лицо у Дэнни стало плоское, словно по нему проехались катком.

— Иди домой, Лютер.

Лютер кивнул и пошел.

— Эй! — окликнул его Дэнни.

Лютер оглянулся.

— Зачем ты сюда явился? Чтобы пристыдить белого человека?

Лютер покачал головой и отвернулся.

— Эй! Я задал тебе вопрос.

— Потому что она лучше, чем вся твоя вшивая семейка. — Лютер отвесил поклон, стоя посреди тротуара. — Понял, белый мальчик? Валяй, хватай веревку, вздерни меня, как тут у вас, у янки, принято. Я помру, но хоть буду знать, что помер, говоря правду супротив твоего паршивого вранья. Она лучше всей твоей семейки. — Он ткнул пальцем в Дэнни: — А особенно — лучше тебя.

Губы у Дэнни шевелились.

Лютер шагнул к нему:

— Ну чего? Чего еще?

Дэнни положил ладонь на ручку двери:

— Я сказал, что ты, наверно, прав.

Он вошел в дом, а Лютер остался один на улице, где постепенно темнело, и обтрепанные итальянцы сверлили его своими миндалевидными глазищами, когда проходили мимо.

Он хмыкнул:

— Черт. Хорошенько же я этому говнюку задал! — Он улыбнулся какой-то сердитой старой даме, пытавшейся прошмыгнуть мимо него. — Это ж высший класс, как по-вашему, мэм?

Как только он пришел к Жидро, его позвала Иветта. Он вошел в гостиную, даже не сняв пальто, потому что ее голос звучал просто устрашающе. Но, войдя, он увидал, что Иветта улыбается, точно у нее какая-то невероятная радость.

— Лютер!

— Мэм? — Одной рукой он стал расстегивать пальто.

Она прямо-таки сияла. Исайя зашел в гостиную.

— Добрый вечер, Лютер, — сказал он.

— Добрый вечер, мистер Жидро, сэр.

Исайя слегка улыбнулся каким-то своим мыслям, садясь в кресло.

— Что? — спросил Лютер. — Что такое?

— Для тебя хорошо прошел нынешний год, тысяча девятьсот восемнадцатый? — осведомился Исайя.

Лютер отвел глаза от Иветты, увидел сдержанную улыбку Исайи.

— Н-ну, сэр, если уж на то пошло, год у меня выдался не очень. Малость хлопотный, если уж правду сказать, сэр.

— Что ж, он закончился. — Исайя взглянул на часы, стоящие на каминной полке: десять сорок три. — Почти сутки назад. — Он взглянул на жену: — И не тяни, Иветта. Уже даже мне от этого дурно. — Он посмотрел на Лютера — «ох, женщины, женщины» — и произнес: — Ну-с, дай его нашему мальчику.

Иветта подошла к Лютеру; тот только сейчас заметил, что руки она все время держала за спиной. По телу у нее словно бежала рябь, и улыбка будто ползла вверх по ее лицу.

— Это тебе.

Она наклонилась, поцеловала его в щеку и вложила ему в руку конверт.

Лютер поглядел на конверт: простенький, самый обыкновенный, кремового цвета. В центре он увидел свое имя. Внизу — адрес Жидро. Почерк он узнал: буквы стоят плотно, только вот каким-то образом в них умещаются петельки. Узнал штамп на марке: Талса, шт. Окл. Руки у него затряслись.

Он заглянул Иветте в глаза:

— А ежели это прощание? — Он почувствовал, как губы у него сжались.

— Нет-нет. Она уже с тобой прощалась, сынок. Ты говорил, что она закрыла свое сердце. Но закрытые сердца не пишут мужчинам, которые их любят. Так не бывает.

Лютер кивнул.

— Я наверху прочту, — выдавил из себя он.

Иветта похлопала его по руке:

— Только обещай, что не бросишься вниз.

Лютер засмеялся, звук получился тоненький, словно внутри у него что-то лопнуло.

— Я… я не брошусь, мэм.

Когда он поднимался по лестнице, его вдруг охватил ужас. Иветта ошибается. На свете полно женщин, которые пишут, чтобы сказать «прощай». Он подумывал сунуть письмо в карман и какое-то время не читать. Но он знал, что скорее уж завтра утром проснется белым, чем с нераспечатанным конвертом.

Он вышел на крышу и постоял там, опустив голову. Он не молился. Хотя нет, не то чтобы совсем уж не молился. Он не поднимал голову, он закрыл глаза и позволил омыть себя этому страху, этой жуткой боязни, что он всю жизнь теперь будет без нее.

«Пожалуйста, не делай мне больно, — подумал он, осторожно вскрыл конверт и так же осторожно вытащил письмо. — Пожалуйста, не надо». Он держал листок двумя руками, дожидаясь, чтоб ночной ветерок высушил ему глаза. Потом развернул.

Дорогой Лютер!

Тут холодно. Я теперь стираю на тех кто сюда посылает белье с Детройт-авеню в больших серых мешках. За это спасибо тете Марте потому что я знаю тут у людей хватает всяких других способов отправить белье в стирку. Тетя Марта и дядя Джеймс стали моим спасением и я знаю это Господь действует через них. Они просили передать что желают тебе всего хорошего…

Тут Лютер улыбнулся: вот уж сомнительно.

…и надеются что у тебя все благополучно. Живот у меня уже огромный. Тетя Марта говорит у меня будет мальчик потому что живот смотрит вправо. Я и сама чувствую что мальчик. Ножки у него большие и брыкаются. Он будет на тебя похож и ему будет нужен папа, то есть ты. Тебе надо бы найти дорогу домой.

Лайла. Твоя жена

Лютер перечел это еще шесть раз, прежде чем сумел перевести дух. Он много раз закрывал и открывал глаза, надеясь, что она приписала внизу «с любовью», но слово «любовь» на листке так и не появилось.

И все-таки… «Тебе надо бы найти дорогу домой», и «ему будет нужен папа, то есть ты», и «дорогой Лютер», и самое важное… «Твоя жена».

Твоя жена.

Бейб Рут и белый мяч

Глава двадцать четвертая

Пятнадцатого января 1919 года, в полдень, в бостонском Норт-Энде взорвался резервуар с черной патокой-мелассой, принадлежавший Американской индустриальной алкогольной компании. Беспризорного ребенка, стоявшего рядом с резервуаром, мгновенно разорвало в клочья, а затем патока покатилась высоченной волной на трущобы. Дома валились. В эстакаду надземки, проходящую вдоль Коммершел-роуд, врезался кусок металла размером с грузовик. Середина эстакады обвалилась. Домик пожарного депо протащило по площади и перевернуло. Один пожарный погиб, дюжина получила ранения. Причина взрыва оставалась неясной, однако мэр Эндрю Питерс, первым из политиков прибывший на место, заявил, что сомневаться не приходится: виновны террористы.

Бейб Рут читал все газетные статьи об этой истории, набрасываясь на них, словно на летящий мяч. Он пропускал все длинные предложения, нашпигованные словами вроде «муниципальный» или «инфраструктура», но, несмотря на это, его пробрало до глубины души. Ошеломило. Черная патока! Два миллиона галлонов! Волна в пятьдесят футов высотой! Улицы Норт-Энда закрыты для машин и для гужевого транспорта, улицы похищают башмаки у всех, кто пытается по ним пройти. Мухи сражаются за участки мостовой, собираясь громадными темными клубками, похожими на печеные яблоки. На площадке позади конюшен десятки лошадей были покалечены металлическими заклепками, которые вылетали из взорвавшегося резервуара, точно пули. Животных нашли бьющимися в липкой массе. В середине дня их страдания оборвали сорок пять полицейских выстрелов. Трупы лошадей подняли кранами, погрузили на грузовики и отправили в Сомервилл, на клееварочный завод. Через три дня патока затвердела, превратившись в черное стекло, и местные жители пробирались по улицам, хватаясь руками за стены и фонарные столбы.

Официально сообщалось, что погибших — семнадцать, раненых — сотни.

Господи помилуй, можно представить, какое у них было выражение лица, когда они увидели катящую на них черную волну, сверкающую на солнце. Бейб сидел у стойки с газировкой в аптеке-закусочной «У Айго», поджидая своего агента — Джонни Айго. Джонни торчал в задней комнате, прихорашиваясь перед встречей с Э. Л. Алмертоном, которая им предстояла, и наверняка злоупотребляя фиксатуаром, одеколоном, туалетной водой и прочим. Э. Л. Алмертон был большой шишкой в фирме, выпускавшей сигареты «Олд голд» («С нами вы никогда не будете кашлять в вагоне!»), и ему хотелось обсудить с Бейбом рекламные контракты. А теперь они, чего доброго, опоздают из-за Джонни, который наводит красоту, точно девчонка из варьете.

Но Бейб не сердился, потому что благодаря этому успел пролистать еще кое-какие рассказы о потопе и о первой реакции на него властей: они тут же пошли атакой на все радикальные группировки, какие могли быть к нему причастны. Агенты Бюро расследований и сотрудники Бостонского управления полиции врывались в штаб-квартиры Общества латышских рабочих, бостонского отделения ИРМ и Левого социалистического движения Джека Рида и Джима Ларкина. Они забили под завязку камеры предварительного заключения по всему городу, а непоместившихся отправили в тюрьму на Чарльз-стрит.

В окружном суде Саффолка шестьдесят пять человек, заподозренных в подрывной деятельности, предстали перед судьей Уэнделлом Траутом. Тот приказал полиции отпустить всех, кому не предъявлено формальных обвинений в совершении преступления, но подписал восемнадцать ордеров на депортацию тех, кто не смог подтвердить свое американское гражданство. Еще десятки были задержаны до выяснения их иммиграционного статуса и прошлых прегрешений. Бейб считал это вполне разумным, хотя кое-кто придерживался иного мнения. Джеймс Вэй, адвокат, дважды выдвигавшийся в губернаторы штата от Демократической партии, заявил перед федеральным судьей, что интернирование людей без обвинения в преступлении противоречит конституции, однако его подвергли порицанию за недопустимо резкий тон, а слушания продлили до февраля.

В утреннем «Трэвелере» поместили фотоочерк, занявший несколько страниц — с четвертой по седьмую включительно. Хотя Бейб пришел в бешенство оттого, что власти до сих пор не отчитались в поимке виновных, ярость его быстро погасла, сменившись щекочущим чувством в затылке, которое вызвало у него зрелище разрушений: целый район, буквально раздавленный, залитый этой черной жижей. За снимками искореженного пожарного депо следовали фото трупов, сложенных вдоль Коммершел, точно буханки ржаного хлеба, и еще — фотография двух санитаров Красного Креста, прислонившихся к карете «скорой помощи», один закрыл лицо рукой, во рту папироса. А вот пожарные, вытянувшись цепочкой, разбирают завалы, чтобы добраться до своих коллег. Дохлая свинья посреди площади. Старик сидит на крыльце, подпирает голову кулаком, с которого капает темная жижа. Тупик, где черный поток доходит до дверных молотков, на его поверхности плавают камни, доски, осколки стекла. И люди, люди. Копы, пожарные, врачи, иммигранты — женщины в платках, мужчины в котелках, — и у всех одно и то же выражение на лице: как такое могло случиться?

В последнее время Бейб у многих видел это выражение лица. И часто вызвано оно было не каким-то конкретным несчастьем, а жизнью вообще. Словно люди брели по здешнему безумному миру, пытаясь не отставать, идти с ним в ногу, хотя знали, что им это не удастся, никогда не удастся. Поэтому у них было такое чувство, что мир вот-вот накатит на них сзади, подомнет их под себя и в конце концов отправит их в мир грядущий. В мир иной.

Через неделю состоялся очередной раунд переговоров с Гарри Фрейзи.

В кабинете у Фрейзи пахло духами, как в борделе. Духи принадлежали Кэт Лоусон, актриске, игравшей в одном из шоу, которые Фрейзи ставил сейчас в Бостоне. Это был водевиль под названием «Не унывай, дружище», демонстрируемый вечер за вечером в переполненных залах («Остались билеты только на стоячие места»). Рут на нем даже побывал, Элен затащила его на представление вскоре после начала нового года, хотя Фрейзи, сообразно своей еврейской, если верить слухам, натуре, пожидился прислать контрамарки. Рут испытывал смешанные чувства, держа жену за руку и при этом наблюдая, как другая женщина, с которой он тоже спал (более того, трижды), скачет по сцене в роли целомудренной поломойки, страстно мечтающей выступать в кордебалете. Осуществлению этих мечтаний препятствует ее муж-ирландец, никчемный пустомеля по имени Шеймас, тот самый «дружище» из заглавия. В финале поломойка начинает-таки выступать в кордебалете на одной из сцен Новой Англии, а ее «дружище» примиряется с фантазиями жены и даже сам находит себе работенку. После завершающего номера Элен встала и зааплодировала: в этом номере все артисты пели «Сияй, моя любовь, и пол твой засияет», — и Рут тоже захлопал, хотя был почти уверен, что в прошлом году подцепил от Кэт Лоусон лобковых вошек. Вообще его задевало, что такая чистая женщина, как Элен, рукоплещет такой испорченной дамочке, как Кэт, и он до сих пор был обижен, что не получил контрамарок.

И вот сейчас Кэт Лоусон сидела на кожаном диване под большой картиной, изображавшей каких-то охотничьих собак. На коленях у нее лежал журнал, она вынула пудреницу и подкрашивала губы. Гарри Фрейзи считал, что очень ловко надувает свою жену, однако на самом деле Кэт являлась имуществом, которое он делил с Рутом и другими ребятами из «Сокс» (почти каждый из них переспал с ней хотя бы один раз). Гарри Фрейзи был идиот — для подтверждения этого Руту вполне хватало того, что он не выставил свою любовницу за дверь на время переговоров о контракте.

Рут и Дженни Айго ждали, когда Фрейзи шуганет Кэт из кабинета, но тот ясно дал понять, что она никуда отсюда не уйдет.

— Тебе что-нибудь принести, дорогая, прежде чем мы с этими господами начнем обсуждать наши дела? — спросил он у нее.

— Да нет. — Кэт причмокнула и защелкнула пудреницу.

Фрейзи кивнул и уселся за стол. Покосился на Рута и Джонни Айго, поддернул рукава, высвобождая манжеты.

— Итак, насколько я могу судить…

— Лапуля, — проговорила Кэт, — не мог бы ты мне раздобыть лимонада?

Лимонада. В начале февраля, в самый холодный день самой холодной недели зимы. Жуткий мороз, Рут даже слышал, что ребятишки в Норт-Энде катаются на коньках по замерзшей патоке. А этой идиотке, видите ли, хочется лимонада.

Гарри Фрейзи нажал на кнопку внутренней связи:

— Дорис, ты не пошлешь Чаппи за лимонадом?

Кейт дождалась, пока он не отключит связь и не откинется не спинку стула.

— И еще ту штучку с луком и яйцами.

Гарри Фрейзи снова наклонился вперед:

— Дорис? Пожалуйста, скажи Чаппи, пусть прихватит сэндвич с луком и яйцами.

Он глянул на Кэт, но та уже опять углубилась в свой журнальчик. Он подождал несколько секунд. Отпустил кнопку.

— Итак, — изрек он.

— Итак, — откликнулся Джонни Айго.

Фрейзи выжидающе положил руки на стол, изогнув бровь, как знак вопроса.

— Вы обдумали наше предложение? — спросил Айго.

Фрейзи взял со стола контракт Рута.

— Насколько могу судить, с этим документом вы оба знакомы. Мистер Рут, вы поставили под ним свою подпись, согласившись получить семь тысяч долларов за ближайший сезон. Именно так. Цепь выкована. И я вправе ожидать, что вы будете крепко держаться за свой конец цепи.

Джонни Айго возразил:

— Учитывая то, как Милашка провел предыдущий сезон, а также, позволю себе добавить, резкий скачок стоимости жизни после конца войны, мы решили, что будет справедливо пересмотреть соглашение. Иными словами, семь тысяч — это несколько маловато.

Фрейзи со вздохом положил контракт на стол.

— В конце сезона я выплатил вам премию, мистер Рут. Я не обязан был этого делать и тем не менее сделал. Вам этого недостаточно?

Джонни Айго начал загибать пальцы:

— Вы продали Льюиса и Шора в «Янкиз» .[69] Кливленду вы уступили Датча Леонарда. Вы отпустили Уайтмена.

Бейб выпрямился:

— Уайтмен ушел?

Джонни кивнул.

— Вы купаетесь в деньгах, мистер Фрейзи, — продолжал он. — Все ваши шоу идут с аншлагами, и вы…

— И поэтому я должен пересматривать уже подписанный контракт, добросовестно заключенный между взрослыми людьми? На основании каких этических норм, мистер Айго? Если вы не следите за новостями, то извольте: я веду битву с Беном Джонсоном. Я сражаюсь за то, чтобы нам отдали медали Мировой серии, принадлежащие нам по праву. Вручение этих медалей отменено, так как этот ваш мальчик счел нужным забастовать перед матчем номер пять.

— Я здесь ни при чем, — возразил Бейб. — Я даже не знал, что там творится.

Джонни призвал его к молчанию, положив руку ему на колено.

Кэт подала голос с дивана:

— Лапуля, а не попросишь Чаппи принести мне еще…

— Чш-ш, — сказал ей Фрейзи. — Мы говорим о делах, глупышка. — Он снова повернулся к Руту; а Кэт затянулась и с силой выпустила дым своими пухлыми губами. — Ты подписал контракт на семь тысяч. Таким образом, ты являешься одним из самых высокооплачиваемых игроков. И чего же ты теперь хочешь?

Фрейзи в раздражении простер руки к стеклу, за которым суетился город — Тремонт-стрит и Театральный район.

— Хочу того, чего заслуживаю, — проговорил Бейб, отказываясь уступать этому рабовладельцу, этой якобы-большой-шишке, этому театральному заправиле.

В прошлый четверг в Сиэтле тридцать пять тысяч кораблестроителей вышли на забастовку. А пока город пытался сообразить, что к чему, еще двадцать пять тысяч рабочих отказались трудиться, присоединившись к бастующим в знак солидарности. Жизнь в Сиэтле замерла — ни трамваев, ни развозчиков льда, ни молочников, никто не приезжал вывезти мусор, никто не убирался в конторах, не орудовал рычагами лифтов.

Бейб подозревал: это лишь начало. Сегодня утром в газетах написали, что судья, рассматривавший дело о разрушении резервуара с патокой, принадлежавшего АИАК, пришел к выводу, что причиной взрыва стали не анархисты, а халатность самой компании и недостаточно строгие процедуры контроля, утвержденные городскими властями. АИАК, перерабатывавшая черную патоку для промышленности, торопилась начать ее переработку для бытовых нужд, вследствие чего налила слишком много мелассы в поспешно сконструированную емкость, не учитывая, что аномально высокие для середины января температуры заставят патоку разбухнуть. Руководство АИАК, разумеется, с гневом отвергло эти первоначальные итоги расследования, заявив, что террористы, ответственные за взрыв, по-прежнему на свободе, а значит, все расходы по устранению последствий аварии, в том числе и по расчистке улиц, следует возложить на город и его налогоплательщиков. О-о-о, у Бейба даже вспотела шея. Ох уж эти боссы, эти рабовладельцы. Может, и правы были те парни, которые несколько месяцев назад устроили потасовку в баре отеля «Касл-сквер»: рабочие устали говорить «да, сэр». Глядя через стол на Фрейзи, Рут чувствовал солидарность с трудовым людом всей планеты. Большим Деньгам пора дать отчет народу.

— Я хочу, чтобы вы платили мне то, чего я заслуживаю, — повторил он.

— И сколько же именно?

На сей раз уже Бейб положил ладонь на ногу Джонни:

— Пятнадцать за один или тридцать за три.

Фрейзи рассмеялся:

— Ты хочешь пятнадцать тысяч за один год?

— Или тридцать за три, — кивнул Бейб.

— А если вместо этого я тебя продам?

У Бейба что-то дрогнуло внутри. Продать? Господи Исусе. Все знают, Фрейзи сдружился с полковником Руппертом и полковником Хастоном, владельцами «Янкиз». Но «Янкиз» мелко плавают, они и близко не подошли к тому, чтобы состязаться с приличными командами. А если не в «Янкиз», тогда куда? В Кливленд? В Балтимор? В Филадельфию?

Бейбу не хотелось переезжать. Он только-только снял квартиру на Гавернорс-сквер. Все устроилось отлично: Элен в Садбери, он в центре. Он настоящий хозяин в этом городишке. Когда он идет по улице, его окликают по имени, детишки пускаются бежать за ним, женщины хлопают глазами. А вот Нью-Йорк… Он же затеряется в этом море. Но когда он вспомнил о рабочих, о мертвых бедняках, плавающих в патоке, он понял, что по сравнению со всем этим его страхи — пустяк.

— Так продайте, — сказал он.

Его удивили собственные слова. И они явно удивили Джонни Айго и Гарри Фрейзи. Бейб уставился Фрейзи в лицо: пусть тот видит, какая в нем (надеялся Бейб) твердая решимость.

— И знаете что? — добавил Бейб. — Может, я просто выйду в отставку.

— И чем займешься? — Фрейзи покачал головой и округлил глаза.

— Джонни, — произнес Бейб.

Джонни Айго кашлянул:

— К нашему Милашке уже неоднократно обращались представители различных компаний, полагающие, что его ждет большое будущее в области театра или кинематографа.

— Тоже мне, актер, — отозвался Фрейзи.

— Или боксер, — заметил Джонни Айго. — Из этой епархии мы тоже получаем немало заявок, мистер Фрейзи.

Фрейзи рассмеялся. Да-да, рассмеялся. Короткий ослиный взвизг.

— Если бы мне платили хотя бы по никелю каждый раз, когда актер пытается втереть мне байки про «другие предложения», я бы давно скупил всю страну. — Темные глаза его блеснули. — Будешь неукоснительно соблюдать свой контракт. — Он вынул сигару из ящичка, лежащего на столе, отстриг у нее кончик и ткнул ею в Рута: — Будешь работать на меня.

— За нищенские гонорары — не буду. — Бейб встал, снял свою бобровую шубу с крючка на стене, а заодно снял и шубу Джонни, бросил ему ее через всю комнату.

Фрейзи зажег сигару и смотрел на него. Бейб надел шубу. Застегнулся. Склонился над Кэт Лоусон и взасос чмокнул ее в ротик.

— Всегда приятно повидать тебя, куколка.

У Кэт сделался такой вид, словно он пошарил рукой у нее между ног.

— Пошли, Джонни.

Джонни направился к двери; вид у него был такой же потрясенный, как у Кэт.

— Если ты выйдешь в эту дверь, — предупредил Фрейзи, — в следующий раз я тебя увижу в суде, Милашка.

— В суде так в суде. — Бейб пожал плечами. — Знаешь, в чем ты меня не увидишь, Гарри? В форме «Ред Сокс».

Двадцать второго февраля на Манхэттене сотрудники саперного отдела Нью-Йоркского управления полиции и агенты Секретной службы арестовали четырнадцать испанских радикалов из «Grupo pro prensa» ,[70] обвинив их в заговоре с целью убийства президента Соединенных Штатов. Как сообщали, убийство планировалось на следующий день в Бостоне, куда президент Вильсон прибудет из Франции.

Мэр Питерс объявил общегородской выходной, дабы отметить прибытие главы государства, и собирался провести праздничное шествие, хотя президентский маршрут от пристани Штата до отеля «Копли-плаза» Секретная служба не разглашала. После арестов в Нью-Йорке в бостонских домах приказали закрыть окна, а федеральные агенты с винтовками усеяли крыши вдоль Саммер-стрит, Бикон-стрит, Чарльз-стрит, Арлингтон-стрит, Коммонуэлс-авеню и Дартмут-стрит.

В воздухе роились бесчисленные предположения: уверяли, что «секретный» парад в честь президента пройдет возле ратуши, или на Пембертон-сквер, или на Садбери-сквер, или на Вашингтон-стрит, но Рут отправился к зданию сената. Не каждый день выпадает шанс увидеть живого президента. Кортеж Вильсона покатил по Парк-стрит с двенадцатым ударом часов и затем свернул к сенату. По другую сторону улицы, на лужайке парка Коммон, кучка рехнувшихся дамочек-суфражисток жгла корсеты и даже несколько бюстгальтеров, выкрикивая: «Нет права голосования — нет гражданства!» — но Вильсон не смотрел на них. Он был меньше ростом, чем представлял себе Рут; ехал на заднем сиденье открытого седана и механически махал толпе: качнет запястьем влево, потом вправо, потом снова влево, но глазами скользит лишь по окнам верхних этажей да по кронам деревьев. И это его счастье: у парка Коммон Рут заприметил плотно сгрудившихся мужчин довольно-таки зверского вида, сдерживаемых на месте полицией. Этих суровых ребят тут собрались тысячи, не меньше. Они держали плакаты, из которых явствовало, что они — «демонстрация бастующих города Лоуренс», и выкрикивали оскорбления в адрес президента и оттесняющей их полиции. Рут фыркнул, увидев, как суфражистки устремились вслед за кортежем, продолжая вопить что-то о праве голоса и сверкая голыми, красными от холода икрами, потому что свои панталоны они тоже отправили в костер. Он перешел улицу; между тем кортеж двинулся по Бикон. Невдалеке от парка он услышал вопли и увидел, что забастовщики сцепились с копами, кто-то спотыкался и падал, кто-то отвешивал неуклюжие удары, и голоса звучали все громче, все исступленнее.

«Проклятье, — подумал Рут. — Весь мир бастует».

Кортеж приблизился к нему, медленно катя по Чарльз-стрит. Бейб, шагая лениво и неспешно, проследовал вместе с толпой за вереницей машин; она змеей обвилась вокруг Городского сада, заскользила по Коммонуэлс-авеню. По пути он раздал несколько автографов, пожал несколько рук, но его слава явно померкла рядом с сиянием более крупной звезды. А что, даже мило. Люди сегодня меньше липли и приставали к нему, и в тени Вильсоновой известности, сверкавшей как ясное солнышко, Бейб ощущал себя одним из простых людей. Может, он и знаменитость, но винтовки в их головы сегодня нацелены не из-за него. У того слава — мерзкого вкуса. А у него слава дружелюбная, простонародная.

Но к тому времени, как Вильсон достиг Копли-сквер и вскарабкался на сцену, Бейбу стало скучно. Может, президент и большой умник, но он явно не умеет выступать на публике. Ты должен выдать им шоу, рассказать парочку анекдотов, создать у них впечатление, будто тебе в их обществе так же приятно, как им — в твоем. Но Вильсон выглядел усталым, старым, голос у него оказался тонкий и визгливый; он вещал что-то насчет Лиги Наций, нового мирового порядка, великой ответственности, которая неотделима от великой мощи и великой свободы. Несмотря на все эти громкие слова, от него веяло духом поражения, затхлости, изможденности, безнадежности. Рут выбрался из толпы, дал еще два автографа, а потом стал искать, где бы перехватить бифштекс.

Спустя несколько часов он вернулся к себе и обнаружил, что Гарри Фрейзи ожидает его в вестибюле дома. Рут, нажав кнопку, встал возле латунных дверей лифта.

— Заметил вас на выступлении президента, — проговорил Фрейзи. — Не смог пробиться к вам через толпу.

— Народу было полно, — согласился Рут.

— Жаль, что наш дорогой президент не умеет обращаться с прессой так, как вы, мистер Рут.

Бейб подавил улыбку, которая грозила расплыться по всему лицу. Тут уж надо отдать должное Джонни Айго: он таскал Бейба по сиротским приютам, больницам и домам престарелых, и газеты на такие приемчики охотно ловились. Люди прилетали из самого Лос-Анджелеса, чтобы снять Бейба для кинопроб, а Джонни повсюду трезвонил о выгодных предложениях, поступающих Бейбу от бесчисленных магнатов экрана. Едва ли не единственным, что сумело-таки на этой неделе вытеснить Бейба с первых полос газет, стал приезд Вильсона. Даже убийство баварского премьер-министра ушло на внутренние страницы, когда объявили о том, что Бейб заключил контракт на съемки в короткометражной ленте «Воздушный поцелуй». Когда журналисты спрашивали, собирается ли он начать весенние тренировки, Рут неизменно отвечал: «Начну, если мистер Фрейзи сочтет нужным платить мне по справедливости».

А до весенних тренировок оставалось три недели.

Фрейзи прокашлялся:

— Я согласен на вашу цену.

Бейб повернулся и встретился глазами с Фрейзи. Тот холодно кивнул.

— Все документы составлены. Вы можете подписать их у меня в конторе завтра утром. — Фрейзи улыбнулся, не разжимая губ. — Вы выиграли этот раунд, мистер Рут. Что ж, радуйтесь.

— О’кей, Гарри.

Фрейзи придвинулся к нему. От него исходил приятный запах, ассоциировавшийся в сознании Рута с настоящим богатством, с теми, кто знает вещи так, как ему не дано их узнать, во всей их подноготной. Люди вроде Фрейзи правят миром, поскольку понимают то, что недоступно пониманию Бейба и ему подобных: они понимают деньги. Перемещают их с места на место. Умеют предсказать, когда те перейдут из одних рук в другие. Разбираются они и в других вещах, неведомых Бейбу, например — в книгах, в искусстве, в истории Земли. Но деньги важнее всего, в них-то эти люди и вцепились мертвой хваткой.

Но иногда этих людей все-таки удается обыграть.

— Приятных весенних тренировок, — пожелал Фрейзи, когда двери лифта открылись. — Наслаждайтесь Тампой.

— Обязательно, — отозвался Бейб, сразу представив себе Тампу: жара, томные женщины.

Лифтер ждал.

Гарри Фрейзи достал пачку денег, схваченную золоченым зажимом. Отсчитал несколько двадцаток; в это время по мраморному полу простучала каблучками хорошенькая дамочка, жившая на шестом этаже.

— Насколько я знаю, вам нужны деньги.

— Мистер Фрейзи, — произнес Бейб, — я могу подождать до подписания нового контракта.

— И слышать не желаю, сынок. Если у кого-то из моих ребят финансовые затруднения, я всегда рад выручить.

Бейб поднял ладонь:

— У меня сейчас полно наличности, мистер Фрейзи.

Рут попытался отступить, но замешкался, и Гарри Фрейзи запихнул купюры во внутренний карман его пальто прямо на глазах у лифтера, и хорошенькая женщина с шестого тоже это видела.

— Вы заслужили каждый цент из этой суммы, — заверил его Гарри Фрейзи, — и мне в высшей степени невыносима мысль, что вы пропустите хоть одну трапезу.

Бейб вспыхнул и полез в карман, чтобы вернуть деньги.

Фрейзи вышел за дверь, на прощание коснувшись шляпы, и исчез в вечерней тьме.

Рут поймал взгляд дамочки. Та наклонила голову и вошла в лифт.

— Шутка, — объяснил Рут, тоже шагая в кабину. Лифтер закрыл двери и повернул рычаг. — Просто шутка.

Она улыбнулась и кивнула, но он видел, что ей его жалко.

Поднявшись к себе, Рут позвонил Кэт Лоусон. Он уговорил ее выпить с ним в гостинице «Бакминстер» и после четвертой рюмки отвел ее в номер и оттрахал до беспамятства. Через полчаса он трахнул ее снова, на сей раз по-собачьи, шепча ей на ушко самую грязную брань, какую мог изобрести. Потом она заснула.

Он встал и оделся. Под окном тянулась река, за ней — огни Кембриджа, подмигивающие, наблюдающие. Кэт негромко храпела, когда он надевал пальто. Он сунул руку в карман, достал деньги Гарри Фрейзи, положил их на туалетный столик и вышел из комнаты.

Балтимор. Вест-Кэмден-стрит.

Рут стоял на тротуаре против того места, где некогда был отцовский бар. Теперь он закрыт, заброшен, за пыльным окном криво висит жестяная реклама с надписью «Пабст» .[71] Над баром размещалась квартира, где он жил вместе с родителями и сестрой Мейми, которая едва начала ходить, когда Рут уже отбыл в приют Святой Марии.

Дом родной, так это называется.

Но Рут почти не вспоминал о нем как о родном доме. Вот у этой стены он когда-то учился бросать кости. Он помнил запах пива, никогда не выветривавшийся из бара и располагавшейся над ним квартиры, поднимавшийся по канализации и водопроводу, обитавший в щелях пола, в стене.

На самом-то деле его домом была Святая Мария. А это место на Вест-Кэмден-стрит — лишь голая идея. Бэттерский круг, куда встаешь, готовясь отбивать.

«Я пришел сюда, — думал Бейб, — чтобы сказать тебе: я этого добился. Я стал большой шишкой. В этом году я заработаю десять тысяч долларов, и Джонни говорит, что он выбьет для меня еще десять на рекламных контрактах. Мое лицо появится на всяких жестянках, вроде тех, что ты вывешивал у себя в окне. Но мое изображение ты бы туда не повесил, правда? Гордость не позволила бы тебе признать, что у тебя есть сын, который в год зашибает больше, чем ты мог бы заработать за десять лет. Сын, которого ты постарался забыть. Джордж-младший. Помнишь его?»

Нет, не помню. Я мертв. Как и твоя мать. Оставь нас в покое.

Бейб кивнул.

«Я направляюсь в Тампу, Джордж-старший. На весенние тренировки. Просто решил заглянуть к тебе, чтобы ты увидел — я кое-чего достиг».

Кое-чего достиг? Ты и читаешь-то с трудом. Ты трахаешь потаскух. Тебе платят потаскушье жалованье, чтобы ты играл в потаскушью игру. В игру. Это не работа для мужчины. Это всего-навсего игра.

«Я Бейб Рут».

Ты Джордж Герман Рут-младший, я бы и теперь не доверил тебе стоять за стойкой. Ты будешь пропивать выручку, оставлять незапертой дверь. Никто тут не хочет выслушивать твои хвастливые россказни, парень. Иди, забавляйся своими играми. Теперь это больше не твой дом.

А когда он им был?

Бейб поднял глаза. Ему захотелось плюнуть на тротуар, тот самый, на котором отец умер от мозгового кровоизлияния. Но он не стал плевать. Он словно бы скатал все это — отца, мать, сестру Мейми, с которой не говорил уже полгода, мертвых братьев, свою жизнь здесь, — скатал все это, как ковер, и забросил за плечо.

«Прощай».

Как будешь выходить, смотри, чтобы тебе не прихлопнуло дверью твою жирную задницу.

«Я ухожу».

Ну и давай.

«Ухожу».

Шевелись.

Он так и поступил. Сунул руки в карманы и пошел по направлению к такси, которое оставил ждать на углу. У него было такое чувство, будто он покидает не только Вест-Кэмден-стрит, не только Балтимор. Будто он уносится прочь от всей страны, от родины, которая дала ему это имя, эту натуру, а теперь стала совершенно незнакомой, чужой и чуждой.

Плант-филд, поле в Тампе, окружали беговые дорожки, которые не использовались уже много лет, но до сих пор воняли лошадиным навозом; сюда-то и приехали «Джайантс» сыграть показательный матч с «Ред Сокс», и именно здесь впервые было применено «правило белого мяча».

Введение этого правила стало большим сюрпризом. Даже тренер Барроу не знал, что это произойдет так скоро. Говорили, что новшество не вступит в силу до открытия чемпионата, но Хавьер Лонг, главный судья, подошел к их скамейкам перед самой игрой и объявил, что правило начинает действовать уже сегодня.

— По распоряжению самого мистера Бена Джонсона. Он даже лично предоставил первую сумку мячей.

Когда судьи высыпали содержимое сумки, половина ребят, в том числе и Бейб, поднялись со скамеек и подошли полюбоваться на эдакое чудо: яркая кремово-белая кожа, красные стежки. Такие чистенькие, беленькие.

Раньше в Главной лиге требовали, чтобы мячи для каждого матча обеспечивала принимающая команда, но в правилах не указывалось, в каком состоянии должны находиться эти мячи. Считалось, что, если на них нет больших вмятин, ими можно играть. И ими играли, пока они не потеряются или не порвутся.

На открытии сезона Рут иногда видел белые мячи: они сохраняли свой цвет первые несколько иннингов, но к концу игры делались привычно бурыми.

В прошлом году эти мячи чуть не убили двух ребят: Хонус Сукаловски получил таким в висок и с тех пор не может нормально говорить. Бобби Кестлер тоже схлопотал таким шариком по башке и теперь уже никогда не сможет взмахнуть битой. Уит Оуэнс, питчер, попавший в Сукаловски, тоже перестал выступать, так как чувствовал свою вину. Трое парней ушли в один год, к тому же в год военный.

Стоя на левом фланге, Рут смотрел, как к нему несется настоящая звезда, жертва собственного сияния. Он аж присвистнул, перехватывая мяч. Когда он бежал обратно, в сторону скамеек, у него возникло чувство, будто его груди коснулись пальцы Господа.

Это новая игра, дружок.

Сразу понятно.

Теперь игра — твоя, Бейб. С потрохами.

Знаю. Видел, какой он белый? Белый-белый.

Его может отбить слепой, Бейб.

Знаю. Слепой малыш. Слепая малышка.

Теперь, Бейб, это не соревнование ловкачей. Теперь это соревнование тяжеловесов.

Тяжеловес. Отменное слово, шеф. Мне оно всегда было по вкусу.

Меняй игру, Бейб. Меняй игру и освободись.

От чего?

Ты сам знаешь.

Бейб не очень-то знал, но ответил: «Ладно».

— С кем это ты разговариваешь? — спросил Стаффи Макиннис, когда он добежал до скамеек.

— С Богом.

Стаффи сплюнул табачную жвачку на землю.

— Передай Ему, что я хочу поиметь Мэри Пикфорд в отеле «Бельвью».

Бейб поднял биту.

— Постараюсь замолвить за тебя словечко.

— Во вторник вечером.

Бейб протер биту.

— Это как раз выходной.

Стаффи кивнул:

— Часиков в шесть.

Бейб пошел к зоне бьющего.

— Милашка!

Бейб глянул на него:

— Зови меня Бейб, ладно?

— Конечно, конечно. Попроси Господа, пускай Он велит Мэри захватить подружку.

Бейб вошел в зону.

— И пива! — крикнул Стаффи.

От «Джайантс» на питчерской горке стоял Колумбия Джордж Смит; его первая подача пошла низко, и Бейб подавил смешок, когда мяч пролетел над носком его левой ноги. Господи боже ты мой, можно даже стежки на швах сосчитать! Лью Маккарти бросил мяч обратно своему питчеру; Колумбия Джордж послал мяч по дуге, и тот просвистел у самых бедер Бейба. Бейб именно этого и ждал: похоже, Колумбия играл на повышение. Следующий будет на уровне пояса и уже нацелен в него, так что при замахе надо будет малость отступить, и при этом промахнуться, чтобы потом Колумбия Джордж бросил высокий. Он попытался промазать, но задел мяч, и получился фол. Бейб ненадолго вышел из зоны, и Хавьер Лонг взял у Маккарти мяч и осмотрел его. Протер ладонью, потом рукавом, явно нашел в нем какой-то дефект, потому что сунул его в сумку, болтавшуюся у пояса и вытащил новенький сверкающий шарик. Передал его Маккарти, и Маккарти метнул его Колумбии Джорджу.

Вот это страна!

Бейб вернулся в зону бьющего. Он старался пригасить насмешливый блеск в глазах. Колумбия Джордж скривился в характерной гримасе; она всегда появлялась у него на лице, когда он подавал высокие мячи. Бейб сонно улыбался.

И он не услышал одобрительных криков, когда запульнул этот свеженький белый мячик прямо в тампийское солнце. Ни криков, ни охов, ни ахов.

Тишина. Тишина, нарушаемая одним-единственным звуком — эхом удара его биты о мяч. Все запрокинули головы, чтобы проследить за полетом этого чудесного посланца, который унесся ввысь так быстро, что даже не успел отбросить тень.

Он опустился футах в пятистах от домашней базы и, высоко подпрыгнув над беговой дорожкой, покатился дальше.

После этого матча один из спортивных журналистов сообщил Бейбу и тренеру Барроу, что они, журналисты, произвели замеры и обнаружили, что мяч преодолел расстояние в пятьсот семьдесят девять футов, прежде чем окончательно замер в траве. Пятьсот семьдесят девять футов. Почти два футбольных поля, черт возьми.

Но в те секунды, когда мяч летел, не отбрасывая тени, прямо в голубое небо и в белое солнце, а Бейб не спеша семенил по линии первой базы, следя за его полетом, мысленно подгоняя его, — он увидел нечто потрясающее: верхом на мяче сидел его отец. Стиснув ладонями швы, прижав колени к коже мяча, вертясь в пространстве вместе с этим шаром. Ох, как он выл, папаша. Лицо его так и сморщилось от страха. Из глаз лились слезы, огромные и, как подумалось Бейбу, очень горячие. А потом он исчез вместе с мячом.

Пятьсот семьдесят девять футов, сказали Бейбу.

Рут улыбнулся, представив себе не мяч, а отца. Все теперь миновало. Похоронено среди травы. Похоронено на поле Плант-филд в городе Тампа.

И никогда не оживет.

Глава двадцать пятая

Хотя Дэнни и не мог сказать почти ничего хорошего о новом комиссаре, он вынужден был, по крайней мере, признать, что этот человек умеет держать слово. Когда хлынул паточный потоп в район, где жил Дэнни, он сам работал в сорока милях отсюда, поддерживая порядок среди бастующих на заводе в Хэверхилле. Когда же тамошних пролетариев удалось приструнить, он отправился на десять дней в Чарлстаун, где проходила стачка рыбаков. Затем Дэнни «одолжили» полицейскому управлению Лоуренса, где уже три месяца бастовали текстильщики и где погибли уже двое, в том числе — активист, которому выстрелили в рот, когда он выходил из парикмахерской.

И везде в Дэнни плевали, на него орали, его обзывали бандюгой, лакеем, продажной тварью. Его толкали, царапали, забрасывали яйцами, колотили палками, а один раз, во Фремингеме, он даже получил в плечо кирпичом. В Рослиндейле механики добились повышения жалованья, но не оплаты медицинской страховки. В Эверетте обувщики отвоевали половину обещанной прибавки, но без пенсии. Во Фремингеме забастовке был положен конец натиском полиции и прибытием грузовиков с новыми рабочими. После того как копы навалились в последний раз, а штрейкбрехеры исчезли в воротах, Дэнни посмотрел вокруг. Кто-то скрючившись лежал на земле, кто-то сумел приподняться и сесть, кто-то вскидывал в воздух бессильные кулаки, выкрикивал потерявшие смысл слова. Эти люди вдруг оказались перед новой реальностью: запросив больше, они остались вообще ни с чем. Пора возвращаться к семьям и решать, что делать дальше.

Дэнни увидел фремингемского копа, пинавшего рабочего, который даже не отбивался. Коп уже не вкладывал в удары силы, да и рабочий, скорее всего, давно потерял сознание. Дэнни положил руку копу на плечо, тот сразу замахнулся своей дубинкой, но разглядел полицейскую форму.

— Что?

— Хватит, — сказал ему Дэнни. — Достаточно.

— Достаточно не бывает, — ответил тот и удалился.

Дэнни ехал обратно в Бостон на служебном автобусе вместе с другими бостонскими копами. Небо было тяжелое и серое. Комья смерзшегося снега вцеплялись в кожу земли, точно крабы.

— Вечером собрание, ты как, Дэн? — спросил его Кенни Трескотт.

Дэнни чуть не забыл. Теперь, когда Марку Дентону почти не удавалось посещать собрания БК, Дэнни фактически стал лидером профсоюза. Но теперь это был уже по сути не профсоюз. Это снова был клуб.

— Обязательно, — пообещал Дэнни, хотя и знал, что такие собрания — пустая трата времени. Они снова бессильны, и им это известно, но какая-то ребяческая надежда заставляет их снова и снова приходить туда, чтобы по-прежнему говорить, по-прежнему вести себя так, словно их голос что-то значит.

А иначе пойти будет некуда.

Дэнни посмотрел в глаза Трескотту и похлопал его по руке.

— Обязательно, — повторил он.

Однажды капитан Коглин простудился, вернулся домой в середине дня и отпустил Лютера.

— Беру управление на себя, — объявил он. — Иди отдыхай.

Стоял один из тех коварных дней, какие случаются в конце зимы: весна пытается раньше срока вступить во владение землей. В канавах бурлил тающий снег; в окнах и на черном асфальте вспыхивали маленькие радуги. Но Лютер не позволил себе праздно шататься по улицам. Он сразу же направился в Саут-Энд и добрался до обувной фабрики, где работала Нора, как раз к окончанию ее смены. Она вышла, куря с подружкой одну папиросу на двоих, и Лютер поразился, какая она стала бледная. Бледная и исхудавшая.

— Вы только поглядите. — Она улыбнулась. — Молли, это Лютер, я с ним когда-то вместе работала.

Молли помахала Лютеру и затянулась.

— Как дела? — спросила Нора.

— Отлично, девочка. — Лютеру хотелось оправдаться. — Я раньше сюда никак не мог попасть. Честно. Потому как эти смены…

— Лютер.

— И я не знал, где ты живешь. И я…

— Лютер. — Она взяла его под руку. — Все в порядке. Все я понимаю. — Она взяла папиросу у Молли, затянулась, отдала обратно. — Вы не проводите меня домой, мистер Лоуренс?

Он слегка поклонился:

— Буду очень рад, мисс О’Ши.

Она жила все-таки не на самой худшей улице в городе, в меблирашках на Грин-стрит, в Вест-Энде, возле площади Сколли-сквер, в квартале, где комнаты частенько сдают морякам на полчаса.

Когда они пришли, она сказала:

— Обойди вокруг. Там будет зеленая дверка. Я тебя буду ждать.

Было еще только четыре часа дня, но улица уже вовсю гуляла: разбилась бутылка, потом внезапный взрыв хохота и следом кто-то забренчал на расстроенном пианино. Когда Лютер добрался до зеленой двери, Нора его уже поджидала. Он быстро вошел и двинулся за ней по коридору в ее комнату.

Видно, раньше это был стенной шкаф. В самом что ни на есть буквальном смысле. Сюда влезала только детских размеров кроватка да столик, на котором мог поместиться разве что цветок в горшке. Вместо цветка она держала на нем старую керосиновую лампу, которую и зажгла, прежде чем закрыть дверь. Она села в головах кровати, а Лютер — в ногах. На полу была сложена ее одежда, и ему приходилось быть внимательным, чтобы на нее не наступить.

— Ну вот, Лютер, — она торжественно простерла руки, словно они находились в каком-то дворце, — мы просто в обители роскоши, иначе не скажешь.

Лютер попытался выдавить из себя улыбку, но у него не вышло. Он вырос в бедности, чего уж там, но это… Это ж просто дыра.

— Я слыхал, на фабриках женщинам платят не так, чтоб хватало на прожитье…

— Да, — отозвалась она. — И еще, говорят, нам урежут часы.

— Когда?

— Скоро. — Она пожала плечами.

— И куда ты подашься?

Она погрызла ноготь и снова пожала плечами; глаза у нее были странно веселые.

— Не знаю.

Лютер огляделся в поисках плитки:

— А готовишь где?

— Мы каждый вечер едим за общим столом у нашей хозяйки. Ровно в пять. Обычно дают свеклу. Иногда картошку. В прошлый вторник у нас даже было мясо. Уж не знаю, какое именно, но самое настоящее мясо, клянусь тебе.

На улице кто-то взвизгнул — не поймешь, от боли или от радости.

— Не потерплю я такого, вот чего, — произнес Лютер.

— Что?

Он повторил:

— Я такого не потерплю. Ты да Клейтон — единственные друзья, какими я обзавелся в этом самом городе. Не примирюсь я с такими делами. — Он помотал головой.

— Лютер, ты же не можешь…

— Знаешь, что я человека убил?

Она вытаращила глазищи.

— Вот я почему сюда притопал, мисси. Пальнул мужику прямо в черепушку. Пришлось мне там бросить жену, а она беременная, у нее от меня будет ребенок. Так что мне пришлось кой-чего пережить. И черт меня подери, если кто-то станет меня учить, чего я могу, а чего не могу, даже и ты. Жратвы я тебе добыть могу. Чтоб ты опять мясо нарастила. Это я могу.

Она глядела на него. Снаружи доносились свистки, автомобильные гудки.

Он сказал:

— Эй, мисси? — И она засмеялась и заплакала одновременно, и он ее обнял, первый раз в жизни обнял белую женщину.

Она и пахнет по-белому, подумал он: крахмалом. Он чувствовал ее косточки, когда она плакала ему в рубашку, и он ненавидел Коглинов. Их всех, с головы до пят. Всех до единого.

Однажды, уже ранней весной, Дэнни пошел за Норой, возвращавшейся с работы. Он всю дорогу держался за ней на расстоянии квартала, и она ни разу не обернулась. Он смотрел, как она входит в меблированные комнаты возле Сколли-сквер: возможно, худшее место в городе, где только может жить женщина.

Он двинулся пешком в сторону Норт-Энда. Его вины тут нет. Ведь она просто не должна была лгать, верно?

В марте Лютер получил еще одно письмо от Лайлы. Оно пришло в конверте восемь на одиннадцать дюймов, а внутри лежал конверт поменьше, белый, совсем небольшой, уже открытый, и вырезка из газеты.

Письмо было такое:

Дорогой Лютер!

Тетя Марта говорит что ребенок в животе переворачивает голову женщины вверхтормашками вот женщина и видит и чувствует всякие вещи в которых нету никакого смысла. Но всетаки я правда видала одного мужчину уже много много раз не сосчитать. У него улыбка Сатаны и он ездит на черном окленде восьмерке. Два раза я его видала возле нашего дома потом еще раз в городе и два раза у почты. Вот почему я тебе сколькото времени не буду писать потому что в тот последний раз заметила как он пытается рассмотреть письма которые у меня в руке. Он мне никогда ни слова не сказал кроме здрасте и доброе утро но мне кажется Лютер мы с тобой знаем кто это. Я думаю это он оставил эту статью из газеты в конверте возле нашей двери. Другую статью я сама вырезала. Сам поймешь почему. Если тебе со мной надо будет связаться пожалуйста пиши на адрес тетимартиного дома. Живот у меня стал совсем громадный и ступни все время ноют и по лестнице забираться такой труд но я счастлива. Пожалуйста будь осторожен и пусть у тебя все будет спокойно.

Люблю. Лайла

Хотя письмо нагнало на него ужас, и он уже заранее боялся этих газетных вырезок, Лютер уткнулся глазами в одно слово, самое главное: «люблю».

Он закрыл глаза. Спасибо тебе, Лайла. Спасибо Тебе, Господи.

Развернул первую вырезку. Небольшая заметка из газеты «Талса стар»:

ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР

СНИМАЕТ ОБВИНЕНИЕ С НЕГРА

Ричард Поулсон, чернокожий бармен клуба «Владыка» в Гринвуде, отпущен из тюрьмы предварительного заключения после того, как окружной прокурор Хонус Штродт отказался поддержать обвинение против негра Поулсона в незаконном применении огнестрельного оружия. Негр Поулсон — единственный уцелевший после кровавой перестрелки, устроенной Кларенсом Болтуном в клубе «Владыка» в ночь с 17 на 18 ноября прошлого года. В этой перестрелке погибли Джексон Бросциус и Монро Дендифорд, оба — гринвудские негры, по слухам промышлявшие наркоторговлей и сутенерством. Кларенс Болтун, также негр, был убит негром Поулсоном, после того как Поулсон, в свою очередь, был ранен выстрелившим в него Болтуном. Прокурор Штродт заявил: «Вполне очевидно, что негр Поулсон стрелял в порядке самообороны, опасаясь за собственную жизнь, и ранения, нанесенные ему негром Болтуном, едва не окончились для Поулсона летальным исходом. Народ удовлетворен». Негр Поулсон приговорен к трем годам условного заключения за незаконное хранение оружия.

Стало быть, Дымарь на свободе. Притом не слишком искалечен. Лютер в который раз прокрутил все у себя в голове: Дымарь валяется на полу, и под ним лужа крови. Даже теперь, уже зная, чем это обернулось, он все равно сомневался, что нажал бы тогда на спуск. Декан Бросциус — дело другое. Но мог ли Лютер выпалить в затылок человеку, который, как он думал, и без того подыхает? Нет. Хоть и знал, что все-таки надо было бы.

Он перевернул конверт поменьше: размашистым мужским почерком написано его имя, больше ничего. Открыл, вынул другую вырезку. И решил, что надо было его пристрелить. Без всяких там «бы».

Фотография, которую 22 января перепечатала «Талса сан», рядом описание великого паточного потопа, вверху заголовок: «Катастрофа в бостонских трущобах».

Ничего особенного вроде не было в этой статейке: еще одна трагедия в Норт-Энде, над которой вся остальная страна, кажется, лишь потешалась. Ничего особенного, кроме одного: повсюду, где в статье употреблялось слово «Бостон» (в общей сложности — девять раз), кто-то обвел его красным.

Рейм Финч нес очередную коробку к своей машине, когда обнаружил, что его поджидает Томас Коглин. Машина была служебная, а поскольку службу недофинансировали, то и автомобиль являл собой кучу хлама. Уходя, он оставил машину на холостом ходу не только потому, что зажигание не всегда соглашалось включаться, но и в тайной надежде, что ее кто-нибудь наконец угонит. Но если бы сегодня утром его желание сбылось, он бы все-таки огорчился: хлам или нет, но пока это для него единственное транспортное средство, позволяющее вернуться в Вашингтон.

Впрочем, сейчас машину никто не стал бы угонять: около нее, опираясь на капот, стоял капитан полиции. Финч дернул головой, приветствуя капитана Коглина и одновременно запихивая коробку со служебными принадлежностями в багажник.

— Сматываем удочки?

— Боюсь, что так.

— Позорище, — заметил Томас Коглин.

Финч пожал плечами:

— Бостонские радикалы оказались смирнее, чем мы предполагали.

— Если не считать того, которого убил мой сын.

— Да, если не считать Федерико. А вы?

— Простите?

— Как ваше-то расследование? До нас мало что доходит из БУП.

— А у нас рассказывать почти не о чем. Они крепкие орешки в этих кружках.

Финч кивнул:

— Несколько месяцев назад вы уверяли меня, что легко их расколете.

— Вынужден признать, что я был чрезмерно самонадеян.

— Никто из ваших людей не добыл улик?

— Ничего существенного.

— Трудно поверить.

— Отчего же? Да если бы О’Мира, упокой господи его душу, не покинул нас, то мы с вами, Рейм, вели бы эту приятную беседу, глядя, как в Италию отплывает корабль, а в трюме у него — Галлеани в кандалах. — Томас Коглин поднес руку к шляпе. — Счастливого пути.

Стоя рядом с машиной, Финч смотрел, как капитан идет по улице. Ему пришло в голову: вот один из тех людей, чей главный дар — умение скрывать свои мысли. Безусловно, это делает его человеком опасным, но и весьма полезным, даже бесценным.

«Мы еще встретимся, капитан. — Финч вошел в здание и поднялся по лестнице, чтобы забрать последнюю коробку: в кабинете больше ничего не оставалось. — Ничуть не сомневаюсь, мы встретимся снова».

Дэнни, Марка Дентона и Кевина Макрея вызвали к комиссару в середине апреля. Стюарт Николс, секретарь комиссара, провел их в его пустой кабинет и оставил одних.

Они сели в жесткие кресла перед необъятным столом Кёртиса. Было девять вечера. Для рутинного вызова — можно считать, почти ночь.

После десяти минут ожидания они поднялись. Макрей подошел к окну. Марк с негромким зевком потянулся. Дэнни принялся расхаживать по кабинету. К девяти двадцати у окна уже стояли Дэнни с Марком, а Макрей мерил комнату шагами. Время от времени они с затаенным раздражением переглядывались, но не говорили ни слова.

В девять двадцать пять они снова уселись. И как раз в этот момент дверь открылась и в комнату вступил Эдвин Аптон Кёртис; за ним следовал Герберт Паркер, его главный советник. Пока комиссар занимал свой пост за столом, Герберт Паркер быстро прошелся перед тремя сотрудниками, положив каждому на колени по листу бумаги.

Дэнни опустил взгляд на этот документ.

— Подпишите, — бросил Кёртис.

— Что это? — спросил Кевин Макрей.

— Поймете, когда прочтете, — заметил Герберт Паркер, обошел стол и встал за спиной Кёртиса, сложив руки на груди.

— Это ваша надбавка, — изрек Кёртис и наконец уселся. — Как вы и желали.

Дэнни проглядел документ:

— Двести в год?

Кёртис кивнул:

— Что касается других ваших пожеланий, то мы примем их к сведению, но я на вашем месте не очень бы рассчитывал. В большинстве из них высказано стремление к роскоши, а не к необходимому.

Казалось, на несколько мгновений Марк Дентон лишился дара речи. Он поднял бумагу к уху, снова опустил на колени.

— Теперь этого уже недостаточно.

— Прошу меня извинить, патрульный?

— Этого недостаточно, — повторил Марк. — И вы это знаете. Двести долларов — цифра тринадцатого года.

— Вы именно такую и просили, — возразил Паркер.

Дэнни покачал головой:

— Об этом просили на переговорах шестнадцатого года. Но стоимость жизни возросла на…

— Ах, стоимость жизни, подумать только! — воскликнул Кёртис.

— На семьдесят четыре процента, — произнес Дэнни. — За семь месяцев, сэр. Поэтому дополнительные двести долларов в год… без оплаты медицинской страховки… без улучшения санитарных условий в служебных помещениях…

— Как вы знаете, я создал комиссии для рассмотрения данных вопросов. А теперь…

— Эти комиссии, — перебил Дэнни, — составлены из капитанов — начальников участков, сэр.

— И что же?

— И у них есть личный интерес — не найти никаких изъянов в помещениях, которыми они сами же распоряжаются.

— Насколько я понимаю, вы подвергаете сомнению честность вашего руководства?

— Нет.

— Вы подвергаете сомнению субординацию в данном управлении?

Марк Дентон не дал Дэнни ответить:

— Это предложение неприемлемо, сэр.

— Очень даже приемлемо, — отозвался Кёртис.

— Нет, — упорствовал Марк Дентон. — Думаю, нам нужно рассмотреть…

— Сегодня, — заявил Герберт Паркер, — первый и единственный день, когда это предложение в силе. Если вы его не примете, то, вернувшись позже, обнаружите, что двери закрыты, дверные ручки сняты, а вокруг холодно и пусто.

— Мы не можем на это согласиться. — Дэнни помахал листком в воздухе. — Нам дают слишком мало и слишком поздно.

Кёртис покачал головой:

— А я говорю, что это не так. И мистер Паркер говорит, что это не так. Следовательно, это не так.

— Потому что вы так сказали? — подал голос Кевин Макрей.

— Совершенно верно, — отозвался Герберт Паркер.

Кёртис провел ладонями по столу.

— В прессе мы вас попросту уничтожим.

Паркер кивнул.

— Мы дали вам то, о чем вы просили, а вы отказались.

— Это не так, — проговорил Дэнни.

— Но мы преподнесем это так, сынок.

Дэнни, Кевин и Марк переглянулись.

Наконец Марк снова повернулся к комиссару Кёртису:

— Предложение не принято, черт подери.

Кёртис откинулся в кресле:

— Доброй ночи, джентльмены.

Лютер спускался по ступенькам дома Коглинов, собираясь направиться к трамвайной остановке, но тут заметил ярдах в десяти Эдди Маккенну: тот опирался о капот своего «гудзона».

— Ну, как реставрация вашего чудесного здания? Продвигается? — Маккенна отделился от автомобиля и подошел к нему.

Лютер изобразил на лице улыбку:

— Очень даже неплохо продвигается, лейтенант, сэр. Очень даже неплохо.

Кстати, это была сущая правда. Они с Клейтоном в последнее время пахали как одержимые. Иногда, случалось, им помогали мужики из филиалов НАСПЦН, раскиданных по всей Новой Англии, мужики, которых миссис Жидро умудрялась затащить в Бостон в выходные дни, а иногда и вечера; разбор они закончили несколько недель назад, затем протянули проводку по всему дому и сейчас занимались водопроводными трубами, которые шли из кухни и ванных к главной трубе, керамической красотке, проведенной ими месяц назад от подвала до крыши.

— Когда, думаешь, оно откроется?

Лютер в последние дни и сам над этим задумывался. Ему еще оставалось протянуть массу труб, к тому же он ждал, когда доставят материалы, чтобы начать штукатурить стены.

— Трудно сказать, сэр. Похоже, через несколько месяцев. От многих вещей зависит, сэр.

— Не сомневаюсь. Эти Жидро наверняка планируют торжественно разрезать ленточку, устроить сбор собратьев, уж поверь мне.

— Ну, сэр, я думаю управиться эдак к концу лета, где-то так.

Маккенна опустил локоть на изогнутые перила из кованого железа, сбегавшие с крыльца Коглинов.

— Мне нужно, чтобы ты выкопал яму.

— Яму?

Маккенна кивнул, теплый весенний ветер трепал полы его тренчкота.

— Скорее даже погреб. И он обязательно должен быть защищен от непогоды. Я бы рискнул предложить пористый бетон.

— И где вы хотите, чтоб я устроил этот погреб? — спросил Лютер. — У вас в доме, сэр?

Губы Маккенны искривила странная усмешка.

— Я бы никогда не пустил вашего брата в свой дом, Лютер. Боже сохрани. — Он до того удивился, что с него слетела личина, которую он носил ради Лютера. Этот тип приоткрыл ему свою сущность. Даже с гордостью. — Черномазый на Телеграф-хилл? Ха! Нет-нет, Лютер, погреб не для моего дома. Он для той «штаб-квартиры», которую ты с таким рвением возводишь.

— Вы хотите, чтоб я сделал погреб в НАСПЦН?

— Да. По-моему, когда я в последний раз туда заходил, ты еще не настелил полы в задней комнате, той, что в восточном углу. Видимо, когда-то там была кухня?

В последний раз, когда ты туда заходил?

— И что с ней сотворить? — спросил Лютер.

— Выкопай там яму. Скажем, в рост человека. Сделай изоляцию, накрой каким хочешь покрытием, но убедись, что этот кусок пола легко поднимается. Я не намерен учить тебя, но тебе, возможно, захочется приспособить туда петли и какую-нибудь незаметную ручку.

Лютер, уже стоявший на тротуаре, ожидал, пока тот доберется до сути:

— Что-то я в толк никак не возьму, сэр.

— Ты знаешь, кто служит мне самым ценным и незаменимым агентурным источником? Знаешь?

— Нет, — ответил Лютер.

— Компания «Эдисон». Они великолепно умеют отслеживать перемещения частных лиц, уж поверь мне. — Маккенна раскурил наполовину выкуренную сигару, стал помахивать ею перед собой. — К примеру, в сентябре ты перестал пользоваться услугами энергокомпании в Колумбусе. Моим друзьям из «Эдисона» потребовалось кое-какое время, чтобы выяснить, где и когда ты начал пользоваться их услугами снова, но в конце концов мы получили результат. Ответ: город Талса, штат Оклахома, октябрь. Электричество продолжают поставлять по твоему талсинскому адресу, поэтому могу предположить одно: ты оставил там женщину. Может быть, родственницу? Ты в бегах, Лютер. Я это понял, как только тебя увидел, но мне приятно было получить подтверждение. А когда я поинтересовался в Талсинском управлении полиции, нет ли у них примечательных нераскрытых дел, они упомянули ночной клуб в ниггерском районе. В клубе кто-то открыл ужасную пальбу. Трое убитых. Кто-то на славу потрудился.

— Не понимаю, о чем вы, сэр, — сказал Лютер.

— Конечно, конечно. — Маккенна кивнул. — В талсинской полиции мне пояснили, что народ у них не очень-то переживает, если их черные начинают пулять друг в друга, особенно когда полиции удается свалить вину на кого-то из дохлых негритосов. Для тамошних копов это просто еще одно закрытое дело. В могиле трое черномазых, по которым никто рыдать не станет. Так что в этом отношении ты чист. — Маккенна поднял указательный палец. — Если только я не перезвоню в талсинскую полицию и не попрошу их, в качестве одолжения коллеге, допросить единственного, кто выжил в этом побоище, и если в ходе допроса не всплывет имя некоего Лютера Лоуренса, недавно обитавшего в Талсе, а ныне жителя нашего Бостона. — Его глаза блеснули. — И тогда я вынужден буду задаться вопросом, много ли у тебя осталось мест, чтобы спрятаться.

Лютер почувствовал, что в нем умерло всякое желание сражаться. Выдохлось.

— Чего вы от меня хотите-то? — спросил он.

— Я хочу погреб. — Глаза у него сверкнули. — Да, и еще я хочу список получателей «Кризиса».

— Что?

— Есть такой «Кризис». Информационный бюллетень Национальной ассоциации содействия прогрессу шимпанзе.

— Знаю я, что это такое. Откуда я вам возьму список получателей?

— Ну, Исайя Жидро наверняка имеет к нему доступ, уж поверь мне. И копия наверняка лежит где-то в ниггерском буржуйском дворце, который ты зовешь своим домом. Найди.

— А если я сделаю вам погреб и отыщу вам список?

— Не говори со мной таким тоном, как будто у тебя есть выбор, Лютер.

— Ладно. Что вы хотите положить в этот погреб? — спросил Лютер.

— Ты все продолжаешь задавать вопросы? — Маккенна приобнял Лютера за плечи. — Может быть, тебя.

Выйдя с очередного бесполезного собрания БК, измотанный Дэнни направился к платформе надземки на Роксбери-кроссинг, и за ним, конечно, увязался Стив Койл. Стив по-прежнему таскался на собрания. Уже через каких-то четыре часа Дэнни предстояло явиться на дежурство, и у него сейчас было одно желание — положить голову на подушку и поспать.

— Между прочим, она еще здесь, — произнес Стив Койл, когда они поднимались по ступенькам к платформе.

— Кто?

— Тесса Фикара, — пояснил Стив. — Не притворяйся, будто ты ее забыл.

— Ничего я не притворяюсь, — буркнул Дэнни. Получилось довольно резко.

— Я разговаривал с людьми, — поспешно добавил Стив. — С теми, кто мне многим обязан еще с тех пор, когда я патрулировал окрестности.

Дэнни задумался, кто же эти люди. У копов часто возникает ошибочное впечатление, что окружающие испытывают к ним чувство благодарности. Но обычно люди злятся на копов, если только те не спасают им жизнь или кошелек.

— Говорить с людьми немного опасно, — заметил он. — Особенно в Норт-Энде.

— Я же тебе сказал, — возразил Стив, — мои источники мне обязаны. Они мне доверяют. Да и вообще она, между прочим, не в Норт-Энде. Она здесь, в Роксбери.

Появился поезд, завизжал тормозами, остановился, и они уселись в пустой вагон.

— В Роксбери? — переспросил Дэнни.

— Именно. Где-то между Колумбус-авеню и Уоррен-стрит, и готовит вместе с Галлеани что-то масштабное.

— Масштабнее, чем территория между Колумбус и Уоррен?

— Послушай, — сказал Стив, когда они вырвались из туннеля. — Этот тип, между прочим, обещал, что добудет мне точный адрес за пятьдесят баксов.

— Пятьдесят баксов?

— Да что ты все за мной повторяешь?

— Я устал. Прости. Знаешь, Стив, у меня нет пятидесяти баксов.

— Знаю, знаю.

— Это больше, чем моя зарплата за две недели.

— Я же сказал, я знаю. Господи.

— Три доллара еще могу наскрести. В крайнем случае четыре.

— Ну да, конечно. Сделай что можешь. Я к тому, что мы же хотим добраться до этой сукиной дочери, верно?

На самом деле, хотя Дэнни и застрелил Федерико, о Тессе он совсем не думал. Он не мог объяснить, почему это так, но так оно и было.

— Если мы до нее не доберемся, Стив, — ответил он, — то доберется кто-нибудь еще. Она — забота федералов. Ты же понимаешь.

— Я буду осторожен. Не волнуйся.

Дэнни не это имел в виду, но он уже привык, что в последнее время Стив не всегда улавливает суть. Он закрыл глаза, прислонившись затылком к окну; поезд, трясясь и грохоча, шел вперед.

— Как по-твоему, ты скоро мне сможешь раздобыть эти четыре бакса? — спросил Стив.

Дэнни, не открывая глаз, кивнул.

На станции Бэттеримарч он отказался от предложения Стива выпить с ним, и дороги их разошлись. К тому времени, как Дэнни добрался до Салем-стрит, перед глазами у него уже плавали радужные пятна. Он представлял себе кровать, белые простыни, прохладную подушку…

— Как жизнь, Дэнни?

Нора перешла на его сторону улицы, проскользнув между конным фургоном и чихающим «фордом», который изрыгал из выхлопной трубы чернильного цвета дым. Оба остановились, она — у края тротуара, он — на тротуаре лицом к ней. Взгляд у нее был ненатурально оживленный. Из-под тоненького, не по погоде, пальтишка выглядывала бледно-серая блузка, которую Дэнни всегда любил, и голубая юбка по щиколотку. Скулы ее выдавались, глаза сильно запали.

— Нора.

Она протянула ему руку, комично-официально, как ему показалось; он пожал ее, словно мужчине.

— Ну и? — спросила она, усиленно сохраняя живость во взгляде.

— Что — ну и? — повторил Дэнни.

— Как жизнь?

— Порядок, — ответил он. — А ты как?

— Лучше не бывает, — ответила она.

— Прекрасные новости.

— Ага.

Даже в восемь вечера улицы Норт-Энда кишели народом. Дэнни надоело, что его все время толкают, он взял Нору под руку и повел в кафе. Кафе было почти пустое. Они сели у окна.

Нора сняла пальто; из задней комнаты появился хозяин, на ходу повязывая фартук. Он поймал взгляд Дэнни.

— Due caffè, per favore.

— Si, signore. Venire a destra in su.

— Grazie .[72]

Нора улыбнулась:

— Я и забыла, какое мне это доставляло удовольствие.

— Что именно?

— Да твой итальянский. Эти звуки, понимаешь? — Она оглядела кафе, посмотрела на улицу. — По-моему, ты здесь как дома, Дэнни.

— Я и есть дома. — Он подавил зевок. — И так всегда было.

— Ну а как ваш паточный потоп? — Она сняла шляпку и положила на стул. Пригладила волосы. — Говорят, это наверняка вина компании?

Дэнни кивнул:

— Вроде бы так и есть.

— Но вонь по-прежнему жуткая.

Еще бы. На каждом кирпиче, в каждой канаве, в каждой щели между булыжниками Норт-Энда остались частицы патоки. И чем теплее становилось, тем хуже все это пахло. Численность насекомых и грызунов утроилась, детская заболеваемость резко взлетела вверх.

Вернувшись из задней комнаты, хозяин поставил перед ними два кофе:

— Qui andate, signore, signora.

— Grazie così tanto, signore.

— Siete benvenuti. Siete per avere così bello fortunato una moglie, signore .[73]

Он хлопнул в ладоши, одарил их широкой улыбкой и снова исчез за стойкой.

— Что он сказал? — поинтересовалась Нора.

— Сказал, что сегодня вечером хорошая погодка. — Дэнни опустил в чашку кусок сахара и стал размешивать. — Что тебя сюда привело?

— Вышла прогуляться.

— Далеко тебя занесло, — заметил он.

Она потянулась к вазочке с сахаром, стоявшей между ними.

— Откуда тебе знать, далеко или нет? Ты разве знаешь, где я живу?

Он положил на стол пачку «мюрадов». Черт побери, ну и вымотался же он.

— Давай оставим, — предложил он.

— Что оставим?

— Эти выяснения.

Она положила себе в чашку два куска сахара, добавила сливок.

— Как Джо?

— Отлично, — сказал Дэнни, невольно задумавшись, так ли это: он уже давно к своим не заходил. Мешала работа, собрания в клубе, но и что-то еще, что-то такое, во что ему не хотелось вникать.

Она отпила кофе, глядя на него своими неестественно блестящими запавшими глазами.

— Я подумала, ты давно уже мог бы меня навестить.

— Вот как?

Она кивнула. С ее лица начала сползать наигранная веселость, черты стали смягчаться.

— Зачем, Нора?

Ее лицо вновь стало фальшиво-радостным, напряженным.

— Ах, не знаю. Так, просто надеялась.

— Надеялась. — Он кивнул. — Кстати, как зовут твоего сына?

Она поиграла ложечкой, провела пальцами по клетчатой скатерти.

— Зовут его Гэбриэл, — ответила она, — и он не мой сын. Я тебе это уже говорила.

— Ты мне много чего говорила, — возразил Дэнни. — И ни разу не упоминала этого сына, который не сын, пока Квентин Финн про него не объявил.

Она подняла глаза, они больше не блестели, но в них не было ни злости, ни обиды. Казалось, она уже больше ничего ни от кого не ждет.

— Я не знаю, чей сын Гэбриэл. Он просто уже находился там, в тот день, когда Квентин привел меня в свою лачугу, которую он называет домом. Гэбриэлу было тогда восемь лет, и он был дикий, хуже волчонка. Квентин — жалкое подобие человека, ты сам видел, но Гэбриэл… Это просто дьявольское отродье. Он мог часами сидеть на корточках возле камина и смотреть в огонь, словно разговаривая с ним, а потом без единого слова выйти из дома и выколоть козе глаза. Такой он был в девять лет. Хочешь, я тебе расскажу, каким он стал в двенадцать?

Дэнни больше не хотел ничего знать ни о Гэбриэле, ни о Квентине, ни о Норином прошлом. Сомнительном, позорном прошлом. Она замарана, он никогда не сможет смотреть в глаза людям, если введет эту женщину к себе в дом.

Нора отпила еще кофе; она смотрела на него, а он чувствовал, как умирает все, что между ними было. Он вдруг понял: они оба заблудились, оба плывут прочь друг от друга, навстречу своим новым жизням, отдельным жизням. Когда-нибудь они случайно встретятся в толпе и каждый притворится, будто не заметил другого.

Нора надела пальто; они не произнесли больше ни слова, но оба понимали, что произошло. Она взяла со стула шляпку. Потрепанное пальтишко, и шляпка такая же потрепанная. Он заметил, как у Норы выпирают ключицы.

Он опустил взгляд.

— Тебе деньги не нужны?

— Что? — прошептала она. Не шепот, а какой-то писк.

Он поднял голову. Глаза у нее были мокрые. Она плотно сжала губы и покачала головой.

— Тебе…

— Ты этого не говорил, — произнесла она. — Не говорил. Ты не мог.

— Я просто хотел…

— Ты… Дэнни?.. Господи, да нет же.

Он потянулся к ней, но она отступила назад. Глядя на него, она продолжала мотать головой. И потом бросилась вон из кафе.

Дэнни позволил ей уйти. После избиения Квентина Финна он сказал отцу, что теперь готов повзрослеть. И это была правда. Он устал бодаться со сложившимся порядком вещей. Кёртис за один час вразумил его, объяснил ему, что это бессмысленно. Мир построен и поддерживается такими людьми, как отец и его приятели. Дэнни посмотрел в окно и решил, что этот мир все-таки хорош. Пускай другие сражаются против миропорядка. Сам он с этим покончил. Нора с ее ложью и пакостной историей оказалась просто еще одной фантазией, глупой и детской. Пускай отправляется на все четыре стороны и лжет какому-нибудь другому мужчине, возможно богатому, и ее лживость постепенно выцветет и сменится респектабельностью матроны.

А Дэнни найдет женщину по себе, с которой не стыдно будет показаться в обществе. Мир хорош. И он, Дэнни, будет его достоин. Взрослый человек, истинный гражданин.

Его пальцы стали искать в кармане пуговку, но ее там не оказалось. На секунду его охватил острый приступ страха, словно бы побуждавший к немедленным действиям. Он выпрямился и подобрал под себя ноги, точно готовясь к прыжку. Но тут вспомнил, что сегодня утром видел пуговку среди мелочи, рассыпанной на туалетном столике. Значит, она там. В безопасности. Он откинулся на спинку стула и глотнул кофе, хотя тот уже остыл.

Двадцать девятого апреля на Балтиморском сортировочном участке Почты США заметили жидкость, сочащуюся из коричневой картонной коробки, адресованной судье Апелляционного суда США Уилфреду Эннистону. Инспектор поставил в известность балтиморскую полицию, которая тут же отправила на место происшествия саперную группу и связалась с Министерством юстиции.

К ночи было обнаружено в общей сложности тридцать четыре бомбы. Они находились в коробках, отправленных тридцати четырем адресатам — генеральному прокурору Митчеллу Палмеру, судье Кенисо Маунтину Лэндису, Джону Рокфеллеру и другим. Все тридцать четыре объекта нападения имели отношение к промышленным или правительственным структурам, чья политика влияет на иммиграционное законодательство.

В тот же вечер в Бостоне Луис Фраина и Общество латышских рабочих обратились к властям за разрешением провести шествие в честь Первого мая — от здания Оперы на Дадли-сквер до парка Франклина.

Заявка была отклонена.

Мятежное лето

Глава двадцать шестая

Первого мая Лютер завтракал в закусочной «У Соломона», перед тем как отправиться работать к Коглинам. Вышел он в половине шестого и успел добраться до площади Колумбус-сквер, когда черный «гудзон» лейтенанта Эдди Маккенны отделился от тротуара на той стороне улицы и медленно развернулся перед ним. Лютер никакого удивления не испытал. Или там тревоги. Он вообще особо ничего не ощутил, по правде сказать.

Лютер уже заглянул в «Стэндард», лежавшую в закусочной на стойке, и в глаза ему сразу бросился заголовок: «Красные планируют убийства на Первомай». Отправляя в рот яичницу, он прочел о том, что в Почте США в посылках обнаружено тридцать четыре бомбы. На второй полосе напечатали список предполагаемых жертв, и Лютер, вообще-то не большой поклонник белых судей и белых чиновников, все-таки почувствовал холодок в жилах. А за холодком явился взрыв патриотической ярости. Лютер сроду бы не подумал, что такое живет у него в душе — эта вот ярость за страну, которая всегда относилась к его брату без доброжелательства и без всякой справедливости. И все равно он волей-неволей представлял себе этих чужаков, которые хотят учинить насилие в его стране, порушить его страну, и ему хотелось растереть их в порошок, хотелось попросить кого-нибудь: «Вы мне просто дайте ружье».

В газете писали, что красные замышляют устроить день общенационального восстания и что перехват тридцати четырех бомб означает — где-то может лежать еще сотня, готовая взорваться. На прошлой неделе на фонарных столбах по всему городу появились листовки:

Высылайте нас. И вы, дряхлые окаменелости, правящие Соединенными Штатами, узреете красное! Буря уже на пороге, очень скоро она обрушится на вас и уничтожит вас, зальет кровью и пламенем. Мы сметем вас динамитом!

Во вчерашнем «Трэвелере», еще до того, как просочилась новость о тридцати четырех бомбах, в одной из статей приводились недавние подстрекательские высказывания американских радикалов, в том числе призыв Джека Рида «свергнуть капитализм и установить социализм с диктатурой пролетариата» и заявление, с которым в прошлом году выступила Эмма Голдмен, убеждая всех рабочих «последовать примеру России».

Примеру России? Лютер подумал: ежели вы так обожаете Россию, то уматывайте туда на хрен. И заберите с собой свои бомбы и вонь лукового супа, которым у вас разит изо рта. На несколько часов, странно приятных, Лютер перестал чувствовать себя цветным, даже вообще перестал чувствовать, что есть такая штука — цвет кожи; он ощущал главное, то, что было превыше всего: он — американец.

Но все это, ясное дело, мигом изменилось, едва он заметил Маккенну. Здоровяк вылез из своего «гудзона» и улыбнулся. Поднял экземпляр «Стэндард» и спросил:

— Видел?

— Видел, — ответил Лютер.

— Нам предстоит очень серьезный день, Лютер. — Он пару раз хлопнул Лютера сложенной газетой по груди. — Где список получателей?

— Мои — не из красных, — заявил Лютер.

— Ах, вот как, теперь они твои?

Черт, хотелось сказать Лютеру, да так оно всегда и было.

— Ты выкопал погреб? — спросил Маккенна.

— Копаю.

Маккенна кивнул:

— Тебе ведь ни к чему врать?

Лютер покачал головой.

— Где же мой список?

— Он в сейфе.

Маккенна произнес:

— Я от тебя добиваюсь одного — чтобы ты мне раздобыл один-единственный список. Это что, так трудно?

Лютер пожал плечами:

— Я не умею сейфы вскрывать.

Маккенна кивнул, точно счел это замечание очень даже разумным. И тут же сказал:

— Принесешь его сегодня вечером. Встречаемся у «Костелло». Это возле пристани. В шесть.

Лютер возразил:

— Но я ж не умею брать сейфы.

Хотя на самом-то деле сейфа никакого и не было. Миссис Жидро держала список в ящике стола. И ящик она не запирала.

Маккенна похлопал газетой по ноге, точно размышляя над словами Лютера.

— Тебе нужно вдохновение, я понимаю. Что ж, ничего страшного, Лютер. Всякой творческой личности требуется муза.

Лютер понятия не имел, о чем толкует лейтенант, но ему не понравилось, как тот говорит — с эдакой бравадой.

Маккенна опустил руку ему на плечо:

— Кстати, поздравляю.

— С чем это?

Лицо Маккенны так и озарилось радостью.

— С законным бракосочетанием. Как я понимаю, прошлой осенью ты женился в городе Талса, штат Оклахома, на женщине по имени Лайла Уотерс из Колумбуса, штат Огайо. Семья — великий общественный институт.

Лютер ничего на это не ответил, хотя ненависть в его глазах читалась ясно, это уж наверняка. Сначала Декан, потом этот самый лейтенант Эдди Маккенна. Видать, теперь куда ни пойди — будешь встречать на пути таких вот бесов. Испытание Господне.

— И вот что забавно: когда я начал ворошить все эти дела насчет Колумбуса, то обнаружил, что имеется ордер на арест твоей невесты.

Лютер рассмеялся.

— По-твоему, это смешно?

— Ежели б вы знали мою жену, мистер Маккенна, вы б тоже посмеялись.

— Безусловно, Лютер. — Маккенна несколько раз кивнул. — Но проблема в том, что этот ордер — самый что ни на есть настоящий, уж поверь мне. Судя по всему, твоя жена и парень по имени Джефферсон Риз — тебе это имя ни о чем не говорит? — подворовывали у своих нанимателей, семейства Хаммонд. Очевидно, они занимались этим несколько лет, а потом твоя возлюбленная отправилась в Талсу. Но тут мистера Риза арестовали, после чего он быстро свалил все это дело на твою жену. Видимо, решил, что наличие соучастника избавит его от сурового срока. Впрочем, он все равно в тюрьме, но обвинение висит и над твоей женой. Над беременной женой, насколько я слышал. И вот она сидит там, дай-ка припомню адрес… Талса, Элвуд-стрит, семнадцать. Я сомневаюсь, что она очень уж активно передвигается с таким-то брюхом. — Маккенна потрепал Лютера по щеке: — Видел когда-нибудь, какие акушерки служат в окружных тюрьмах?

Лютер не решался заговорить. Маккенна, продолжая улыбаться, вмазал ему по скуле:

— Они не самые добросердечные создания на свете, уж поверь мне. Они покажут матери личико младенца и сразу заберут — разумеется, если он негритенок — и отправят в окружной сиротский приют. Конечно, этого не случится, если рядом отец, но ты же не рядом? Ты здесь.

Лютер произнес:

— Скажите, что мне нужно сделать…

— Я тебе уже говорил, Лютер. Сколько можно повторять? — Он сжал щеку Лютера и притянул его к себе. — Ты достаешь этот список и приносишь его к «Костелло» сегодня вечером, в шесть. И никаких отговорок. Ясно?

Лютер закрыл глаза и кивнул. Маккенна разжал пальцы и отступил назад.

— Сейчас-то ты меня ненавидишь. Я это вижу. Но сегодня мы намерены расплатиться по счетам в нашем городишке. Сегодня красные — да, все без исключения красные, даже цветные, — получат предписание о выселении из нашего чудесного города. — Он развел руками. — А завтра ты мне еще скажешь спасибо, потому что у нас тут снова будет приятно и радостно жить.

Он опять похлопал себя газетой по ляжке, строго глянул на Лютера и зашагал обратно к своему «гудзону».

— Вы делаете ошибку, — проговорил Лютер.

Маккенна обернулся:

— Что-что?

— Вы делаете ошибку.

Маккенна не торопясь подошел к нему и ударил кулаком под дых. Воздух мигом вышел из его легких, казалось насовсем. Лютер упал на колени, открыл рот и какое-то время не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он был уверен, что вот сейчас так и помрет тут, на коленях, с посиневшим, точно от гриппа, лицом.

Когда Лютер наконец задышал, у него было ощущение, что в трахею ему вонзили гарпун. Поначалу воздух входил и выходил со скрипом, но постепенно звук опять стал нормальным, разве что чересчур высоким.

Маккенна терпеливо стоял над ним.

— Что ты там говорил? — спросил он негромко.

— Люди из НАСПЦН — не красные, — ответил Лютер. — И они не собираются устраивать взрывы.

Маккенна хлопнул его по виску:

— Кажется, я тебя не расслышал.

Лютер видел два своих отражения в зрачках Маккенны.

— Вы что думаете? Думаете, куча цветных спит и видит, как бы выбежать на эти самые улицы с пушками? Чтоб у вас и у прочей белой швали в этой стране нашелся повод всех нас поубивать? По-вашему, мы хотим, чтоб нас всех перебили? — Он смотрел на Маккенну снизу вверх, на уровне его глаз висел здоровенный сжатый кулак. — У вас под носом орудует банда сукиных сынов, которые родились где-то за границей и сегодня пытаются разжечь революцию. Так валяйте, Маккенна, хватайте их. Прибейте их, как собак. У меня к этим людям нежности нету. И у других цветных нету. Это и наша страна тоже.

Маккенна с кривой ухмылкой посмотрел на него:

— Что ты там вякнул?

Лютер сплюнул на землю и перевел дух:

— Сказал — это и наша страна тоже.

— Это не так, сынок. — Маккенна покачал своей массивной головой. — И никогда так не будет.

Он оставил Лютера, забрался в свою машину и отъехал. А Лютер поднялся с колен, вздохнул несколько раз, и тошнота почти прошла.

— Нет, это так, — шептал он снова и снова, пока не увидел, как задние огни Маккенны повернули направо, на Массачусетс-авеню. — Нет, это так, — повторил он еще раз и сплюнул в кювет.

В это утро с 9-го участка в Роксбери стали поступать сообщения, что перед Оперой на Дадли-сквер собирается толпа. Всем подразделениям было приказано выслать людей на место, а конный отряд собрался в конюшнях.

Сотрудников свезли со всех участков к зданию 9-го; командовал ими лейтенант Эдди Маккенна. Все сгрудились на первом этаже, в широком вестибюле, и Маккенна обратился к ним с лестницы, дугой поднимавшейся на второй этаж:

— Джентльмены, «латыши» организуют незаконное массовое сборище перед Оперой. Что вы об этом думаете?

Никто не ответил.

— Патрульный Уотсон!

— Я!

— Что вы думаете об этом незаконном сборище?

Уотсон, семья которого некогда взяла эту фамилию вместо своей польской, совершенно непроизносимой, расправил плечи:

— Я бы сказал, что они выбрали для этого неподходящий денек.

Маккенна поднял руку:

— Все мы поклялись защищать американцев вообще и бостонцев в частности, служить им. А «латыши», — он фыркнул, — «латыши» ни к тем ни к другим не относятся, джентльмены. Будучи варварами, они решили проигнорировать недвусмысленный запрет властей города устраивать шествие. Они планируют пройти маршем от здания Оперы по Дадли-стрит и далее к Апхемс-корнер, что в Дорчестере. Оттуда они намерены повернуть направо, на Колумбия-роуд, и двигаться до парка Франклина, где желают провести митинг в поддержку своих товарищей — да, товарищей — в Венгрии, Баварии, Греции и, разумеется, в России. Есть среди нас русские?

Кто-то выкрикнул: «Черта с два!» — и другие радостно подхватили.

— А большевики есть?

— Черта с два!

— А испитые, крючконосые безбожники, которые нюхают кокаин, трахают собак и ненавидят Америку?

Все расхохотались:

— Черта с два!

Маккенна склонился к ним, навалившись на перила и вытирая лоб платком.

— Три дня назад мэру Сиэтла пришла по почте бомба. К счастью для него, первой до посылки добралась его экономка. Бедняжке оторвало кисти рук, теперь она в больнице. А позавчера вечером, как все вы наверняка знаете, Почтовая служба США перехватила тридцать четыре бомбы, которые предназначались генеральному прокурору нашей великой страны, а также некоторым достойнейшим судьям и ведущим промышленникам. Радикалы всех мастей, но главным образом язычники-большевики обещали сегодня устроить день общенациональной революции в главных городах нашей славной родины. Джентльмены, я обращаюсь к вам: разве в такой стране мы хотим жить?

— Черта с два!

Вокруг Дэнни все шевелились, переминались с ноги на ногу.

— Неужели вы хотите отдать страну на растерзание орде бунтовщиков?

— Черта с два!

Дэнни стоял среди толкающихся мужиков, от которых несло потом, перегаром и еще чем-то странным, вроде паленого волоса: едким запахом гнева и страха.

— Или же, — гремел Маккенна, — вы хотите вновь взять эту страну в свои руки?

Все уже до того привыкли орать «черта с два!», что и теперь некоторые повторили то же самое.

Маккенна глянул на них, подняв бровь:

— Я спрашиваю: хотите вы, сукины дети, снова взять эту страну в свои руки?

— Да, черт возьми!

Десятки этих людей ходили на собрания БК вместе с Дэнни; буквально накануне вечером они жаловались на скотское обращение начальства, заявляли о своем братстве с рабочими всего мира. Но сейчас все это на время сменилось бодрым чувством единения и общей цели.

— Мы сейчас же направляемся к Опере Дадли, — прокричал Маккенна, — и прикажем этим смутьянам, этим коммунистам, анархистам и бомбистам разойтись ко всем чертям!

Радостные вопли, рев взбудораженной толпы.

— Мы решительно заявим: «Только не в мое дежурство!» — Маккенна свесился над перилами, вытянув шею, выпятив нижнюю челюсть. — Скажем это хором, джентльмены?

— Только не в мое дежурство! — заорали все.

— Хочу услышать это еще раз.

— Только не в мое дежурство!

— Вы со мной?

— Да!

— Вы боитесь?

— Черта с два!

— Вы — бостонская полиция?

— Да, черт возьми!

— Самая лучшая, самая уважаемая полиция во всех сорока трех штатах?

— Да, черт возьми!

Маккенна глядел на них, медленно поворачивая голову, озирая то один фланг толпы, то другой, и Дэнни не видел в его глазах ни единой искорки юмора, ни единого проблеска иронии. Лишь уверенность в своей правоте. Маккенна подождал, пока установится тишина; люди чуть покачивались, вытирая потные руки о штанины, стирая пот со своих дубинок.

— А раз так, — громким свистящим шепотом произнес Маккенна, — пошли отрабатывать наше жалованье.

Все начали жизнерадостно пихаться. Что-то рявкали друг другу в лицо. Потом кто-то наконец сообразил, где выход, и все это людское море устремилось в задний коридор и вылилось из двери черного хода полицейского участка наружу, растеклось по переулку. Кто-то уже колотил дубинками по стенам, по крышкам металлических мусорных баков.

Марк Дентон отыскал Дэнни в толпе и сказал:

— Я тут подумал…

— Что?

— Подумал: мы охраняем порядок или наоборот?

Дэнни глянул на него:

— Хороший вопрос.

Когда они повернули за угол и двинулись по улице к площади Дадли-сквер, Луис Фраина, стоя на верхних ступеньках здания Оперы, вещал в мегафон перед толпой сотни в две человек:

— Они уверяют нас, что мы имеем право…

Он опустил мегафон, увидев, как полицейские вступают на площадь, потом снова поднес его ко рту:

— И вот они явились, армия правящего класса.

Вся толпа повернулась и увидела, что на них движутся по улице люди в голубой форме.

— Смотрите же, товарищи, смотрите собственными глазами, что делает это растленное общество. Они называют эту страну Землей свободы, но здесь нет свободы. А если и есть, то не для нас. Мы хотели провести шествие, мы подали заявку в установленном порядке, но получили отказ. Почему? — Фраина обвел взглядом толпу. — Потому что они нас боятся.

На ступенях, чуть выше Фраины, Дэнни увидел Натана Бишопа. Казалось, за прошедшее время тот стал меньше ростом. Бишоп тоже увидел его. Дэнни выдержал его взгляд, пытаясь смотреть гордо, хотя никакой гордости не ощущал. Узнав его, Натан Бишоп сощурился. В его глазах мелькнула печаль, сменившаяся, как это ни странно, черным отчаянием.

Дэнни опустил взгляд.

— Посмотрите, вот они, в своих круглых шлемах. Со своими дубинками и пистолетами. Это не силы закона. Это силы подавления. И они боятся, товарищи. Ибо мы нравственно выше их. Мы правы. Мы трудовой народ, и нас не отправят по домам.

Когда между полицейскими и демонстрантами оставалось тридцать ярдов, Маккенна поднял мегафон:

— Вы нарушаете распоряжения городских властей. Приказываю разойтись. — Голос Маккенны гремел в утреннем воздухе. — В противном случае вас удалят силой.

При приближении полицейских демонстранты начали рассредоточиваться в шеренгу. Лица у них были суровые и решительные; Дэнни попытался отыскать страх в их глазах, но ничего похожего не увидел.

— Сила — вот все, что у них есть! — кричал Фраина. — Сила — любимое оружие всех тиранов с начала времен. Сила — неразумный ответ на разумные действия. Мы не преступили никаких законов!

«Латыши» двинулись копам навстречу.

— Вы нарушили постановление городских властей номер…

— Вы нарушили наши права, сэр. Наши конституционные права.

— Я приказываю…

— Я не признаю вашего права командовать.

— Вы нарушаете закон!

Две толпы встретились.

В первые мгновения никто, казалось, не знал, что делать. Копы смешались с «латышами», «латыши» — с копами, и мало кто понимал, как такое случилось. На карнизе ворковал голубь, в воздухе до сих пор висела рассветная влага. Над крышами вдоль Дадли-сквер курились остатки тумана. Даже с близкого расстояния Дэнни трудно было разобрать, кто здесь коп, а кто «латыш». Но тут кучка бородатых «латышей» вышла из-за угла Оперы — каждый с топорищем в руке. Крупные ребята, по виду русские, в глазах отчаянная решимость.

Первый взмахнул своей деревяшкой.

Фраина крикнул: «Нет!» — но одновременно раздался треск удара по шлему Джеймса Хинмена, патрульного из 14-го участка. Шлем взлетел над толпой. Потом со звоном упал на улицу, и Хинмен исчез.

Ближайший к Дэнни «латыш» был тощий итальянец с подкрученными усами и в твидовой кепке. Не успел он сообразить, что стоит слишком близко от копа, как Дэнни двинул ему локтем в зубы, и парень рухнул на мостовую, взглянув на Дэнни так, словно тот разбил ему сердце, а не рот. Соседний «латыш» налетел на Дэнни. Дэнни выхватил дубинку, но тут Макрей схватил парня за волосы, ухмыльнулся и, протащив его по мостовой, треснул о кирпичную стену.

Несколько минут Дэнни обменивался ударами с каким-то маленьким лысоватым русским. Стервец, даром что маленький, хорошо владел техникой, к тому же на нем были подходящие для кулачного боя утяжеленные перчатки. Дэнни так сосредоточился на том, чтобы достать его лицо, что не успевал заслонять корпус. Парень попался верткий, но неожиданно он споткнулся и упал на спину. Дэнни наступил ему на живот и пнул в лицо. Парень скорчился, и его вырвало.

Раздались свистки: конная полиция пыталась ворваться в толпу, но лошади артачились. На площади царил полный хаос: мятежники размахивали палками, обрезками труб, даже пешнями для колки льда. Но и копы начали звереть, выдавливать им глаза, впиваться зубами в уши и носы, дубасить их головой о мостовую. Кто-то выстрелил из пистолета, и одна из лошадей встала на дыбы и сбросила седока, а потом завалилась на бок, яростно лягаясь.

Двое «латышей» схватили Дэнни за руки, и кто-то двинул ему в челюсть. Они поволокли его по булыжнику к металлической решетке магазина, и он выронил дубинку. Один из них ударил его в глаз. Дэнни изловчился и саданул ему коленом в промежность. Из парня, казалось, выпустили воздух, и Дэнни впечатал его в решетку и высвободил одну руку. Но в этот момент другой повис у него на загорбке, впившись зубами ему в плечо. Дэнни крутанулся и врезался спиной в кирпичную стену. Зубы разжались. Он отступил от стены и снова наскочил на нее задом, с еще большей силой. Висевший на нем тип кулем полетел вниз. Дэнни подобрал свою дубинку и, размахнувшись, сломал ему челюсть.

Он попрощался с ним пинком в ребра и повернулся к дерущимся. Один из «латышей» разъезжал на полицейской лошади, обрушивая трубу на все попадавшиеся ему под руку полицейские шлемы. Еще несколько лошадей бродили без всадников. На дальней стороне улицы двое патрульных затаскивали Фрэнси Стоддарда, сержанта из 10-го, на погрузочную платформу. Стоддард хватал ртом воздух, ворот рубашки у него был распахнут, ладонь прижата к груди.

Рядом грянули выстрелы, и Пол Уэлч, сержант из 6-го, схватился за бедро и ухнул вниз. Дэнни услышал за спиной топот и вовремя повернулся, чтобы пригнуться: «латыш» занес над ним пешню для колки льда. Дэнни ткнул ему дубинкой в солнечное сплетение. Парень кинул на него взгляд, полный укоризны и жалости к себе, и начал пускать слюни. Когда он грянулся о мостовую, Дэнни поднял его пешню и зашвырнул на ближайшую крышу.

Кто-то схватил за ногу «латыша», сидевшего верхом, и тот, кувырнувшись с лошади, свалился в толпу. Лошадь галопом помчалась вверх по Дадли-стрит к эстакаде надземки. По спине Дэнни текла кровь, подбитый глаз распух и плохо видел, голова раскалывалась. В том, что «латыши» в конце концов проиграют, Дэнни не сомневался, но эту битву они, черт возьми, пока выигрывали с большим преимуществом. Копы один за другим падали.

Дэнни влез в самую гущу, размахивая дубинкой, пытаясь убедить себя, что ему все это противно, что его сердце не наполняется радостью оттого, что сам он крупнее, сильнее и проворнее большинства этих людей и почти каждого из них может опрокинуть одним ударом дубинки или кулака. Он быстро свалил четырех «латышей», но тут увидел наставленный на него пистолет. Держал его почти мальчик, максимум девятнадцати лет. Пистолет трясся у него в руке, но для Дэнни это было слабым утешением, потому что разделяли их всего футов пятнадцать, и толпа расступилась, образовав коридор, чтобы не мешать мальчишке. Дэнни не стал тянуться за своим револьвером, он все равно бы не успел.

Палец мальчишки на спусковом крючке побелел. Барабан повернулся. Дэнни хотел было закрыть глаза, но тут рука мальчишки взлетела, и пистолет выпалил в небо.

Натан Бишоп стоял рядом с парнем, потирая запястье. Судя по его виду, сражение его почти не коснулось: костюм слегка помят, но почти не испачкан. Светлый кремовый костюм, в этом море черноты и синевы, мелькания кулаков. Одна из линз в очках разбита. Он смотрел на Дэнни. Оба тяжело дышали. Дэнни, конечно, чувствовал облегчение. И благодарность. Но главное — стыд. Сильнее всего — стыд.

В пространство между ними влетела лошадь, ее огромное черное тело дрожало, гладкий бок вздымался. В толпу ворвалась еще одна лошадь, за ней — еще две, на всех — всадники. А позади — целое море синих кителей, еще свежих и чистых. Стена людей вокруг Дэнни, Натана Бишопа и юнца с пистолетом рассыпалась. Они пустились наутек, и Дэнни потерял из вида Натана Бишопа. Не прошло и минуты, как площадь вдруг оказалась запружена людьми в синей форме, и побывавшие в схватке копы только переглядывались, словно хотели сказать: неужели все это случилось на самом деле?

Однако на мостовой и у стен лежали раненые, и вновь прибывшие копы обрабатывали дубинками тех, кто был в штатском, независимо от того, шевелились они или нет. На дальнем краю толпы небольшую кучку демонстрантов, судя по всему последнюю из оставшихся, уже отсекли конные полицейские. У многих копов были разбиты лбы и колени, многим рассекли плечи, руки, бедра, и из ран текла кровь; у кого-то на головах красовались шишки, кому-то подбили глаз, сломали руку, расквасили губы. Дэнни увидел Марка Дентона, силящегося подняться на ноги; он подошел к нему, дал руку. Марк встал, поморщился.

— Сломал ногу? — спросил Дэнни.

— Думаю, вывих. — Марк оперся о плечо Дэнни, и они двинулись через улицу к погрузочной платформе. Марк со свистом всасывал воздух.

— Точно?

— Может, и потянул, — сказал Марк. — Вот черт, Дэн, я шлем потерял.

По лбу у него шла длинная царапина, запекшаяся и почерневшая; свободной рукой он хватался за ребра. Дэнни прислонил его к стене и заметил двух копов, стоявших на коленях над сержантом Фрэнси Стоддардом. Один из них встретился взглядом с Дэнни и покачал головой.

— Что с ним? — спросил Дэнни.

— Умер. С концами, — ответил тот.

— Что-что?! — вскричал Марк. — Нет. Как, черт дери…

— Просто за грудь схватился, — объяснил коп. — Посреди всей этой заварухи. Схватился за грудь, весь покраснел, стал воздух ртом хватать. Мы его сюда притащили, да только… — Коп пожал плечами. — Сердечный приступ, черт побери. Верите, нет? Тут? Во всей этой каше? — Он поглядел на улицу.

Его напарник держал Стоддарда за руку и плакал.

— Черт, почти тридцать лет отслужил, и чтобы вот так закончить?

— Господи помилуй, — пробормотал Марк. — Мы пять лет вместе прослужили в Десятом участке, что на Роксбери-кроссинг.

— Уэлчу они бедро прострелили, — сообщил первый коп. — Армстронгу — руку. Эти ублюдки били пешнями для льда, каково?

— Они за это поплатятся, — мрачно сказал Марк.

— Ты чертовски прав, — проговорил плачущий коп. — Чтоб мне лопнуть.

Дэнни отвел взгляд от трупа Стоддарда. По Дадли-стрит неслись «скорые». На другой стороне площади полицейский, шатаясь, поднялся на ноги, стер кровь с глаз и тут же упал снова. Дэнни видел, как другой коп опорожняет металлический мусорный бак на распростертого перед ним «латыша», а потом бросает на него и сам бак. Дэнни встрепенулся, только узнав светло-кремовый костюм. Он подоспел, когда полицейский так наподдал лежащему, что аж сам подпрыгнул.

Лицо Натана Бишопа напоминало раздавленную сливу. Выбитые зубы рассыпались по мостовой возле его подбородка. Одно ухо было наполовину оторвано. Все пальцы на руках вывихнуты.

Дэнни положил руку на плечо Генри Темпла, громилы из Службы особых отрядов.

— Думаю, ты его уже успокоил, — произнес Дэнни.

Темпл уставился на Дэнни, словно подыскивая остроумный ответ. Пожал плечами и двинулся прочь.

Мимо проходили двое санитаров, и Дэнни окликнул их:

— Тут человек.

Один из санитаров скривился:

— Без коповского значка? Ему повезет, если мы его до заката подберем.

Натан Бишоп открыл левый глаз, казавшийся ослепительно-белым на фоне той бесформенной массы, что осталась от его лица.

Дэнни хотел сказать: «Мне очень жаль». Он хотел сказать: «Простите меня». Но он ничего не сказал.

Губы Натана были рассечены, но все-таки сложились в горькую усмешку.

— Мое имя Натан Бишоп, — пробормотал он. — А ваше как?

Он закрыл глаз, и Дэнни опустил голову.

На обед Лютеру давался час, и он рванул к дому Жидро, который в эти дни служил штаб-квартирой бостонского отделения НАСПЦН. Миссис Жидро работала там вместе с дюжиной других женщин почти каждый день. В подвале печатали «Кризис», а потом рассылали его по стране.

Лютер вошел в пустой дом. Так он и рассчитывал: в хорошую погоду девочки брали с собой обед и уходили в Юнион-парк, который был в нескольких кварталах отсюда, а сегодня выдался самый погожий денек в нынешнюю весну. Он пробрался в кабинет миссис Жидро. Сел за ее стол. Выдвинул ящик. Извлек гроссбух. Он ждал целых полчаса, пока не вернулась миссис Жидро.

Она сняла пальто и шарф.

— Лютер, родной, что ты здесь делаешь?

Лютер постучал по гроссбуху пальцем:

— Ежели не дам этот список полисмену, арестуют мою жену и заберут нашего ребенка, едва он у нее родится.

Улыбка застыла на лице у миссис Жидро, потом исчезла вовсе.

— Не поняла…

Лютер повторил.

Миссис Жидро села в кресло напротив него:

— Расскажи мне все подробно.

Лютер рассказал ей про все, кроме погреба: пока он не разузнает, для чего этот погреб нужен Маккенне, он не станет про него говорить. Когда он договорил, на добром старом лице миссис Жидро не осталось ни следа доброты, да и признаков возраста тоже. Оно сделалось гладким и неподвижным, точно надгробная плита.

Когда он закончил, она произнесла:

— Ты не давал ему ничего? Ни разу не доносил?

Лютер уставился на нее, открыв рот.

— Отвечай, Лютер. Это не детские игры.

— Нет, — сказал Лютер. — Я ему сроду ничего такого не давал.

— Тогда не сходится.

Лютер промолчал.

— Он не стал бы давить на тебя, прежде не замарав. Полиция так не действует. Он бы заставил тебя что-нибудь сделать здесь или в новом здании.

Лютер покачал головой.

Она смотрела на него, дыша тихо и размеренно. Лютер снова помотал головой.

— Лютер.

Он рассказал ей про погреб.

Она взглянула на него так, что ему захотелось выпрыгнуть в окно.

— Почему ты просто не пришел к нам и не рассказал, как только он тебя попросил?

— Не знаю, — ответил Лютер.

Она покачала головой:

— Ты что же, никому не доверяешь, сынок? Ни единому человеку?

Лютер помалкивал.

Миссис Жидро потянулась к телефону на столе, нажала рычаг, заправила прядь волос за ухо, поднося к этому уху трубку.

— Эдна? Девочка моя, попроси всех машинисток, которые у тебя там сидят, подняться на первый этаж. Собери их в гостиной. Немедленно. И пусть захватят свои машинки. Да, и вот еще что, Эдна. У вас ведь там, внизу, есть наши телефонные справочники? Нет, бостонский не годится. Есть Филадельфия? Хорошо. Пусть его тоже принесут.

Она повесила трубку и слегка побарабанила пальцами по губам. Когда она снова посмотрела на Лютера, гнева в ее взгляде уже не было, его сменил возбужденный блеск. Но потом лицо у нее снова помрачнело, пальцы замерли.

— Что такое? — спросил Лютер.

— Ты можешь принести ему что угодно, но он все равно устроит так, чтобы тебя арестовали или застрелили.

— Почему? — не понял Лютер.

Она смотрела на него расширенными глазами.

— Во-первых, потому что он это может. — Она слегка покачала головой. — Он сделает это, Лютер, потому что ты достанешь ему список. А из тюрьмы ты о своих подвигах никому поведать не сможешь.

— А если не принесу?

— Тогда он просто убьет тебя, — спокойно ответила она. — Выстрелит в спину. Нет, придется принести.

Она вздохнула. Лютер все не мог прийти в себя после этого «убьет тебя».

— Я должна кое-кому позвонить. Прежде всего — доктору Дюбуа. — Теперь пальцы ее барабанили по подбородку. — И в наше юридическое управление в Нью-Йорк, это обязательно. И нашим юристам в Талсу.

— В Талсу?

Она глянула на него, словно забыв, что он в комнате.

— Если все это сорвется, Лютер, и арестуют твою жену… Мы договоримся, чтобы адвокат ждал ее на ступеньках окружной тюрьмы — еще до того, как ее туда доставят. Думаешь, с кем ты тут имеешь дело?

Лютер произнес:

— Я… я…

— Ты, ты, — передразнила миссис Жидро и улыбнулась. — Лютер, у тебя доброе сердце. Ты не предал свой народ, ты сидел здесь и ждал меня, а человек помельче душой уже летел бы сейчас по улице с этой книжкой в руках. Да, родной, я это ценю. Но ты еще ребенок, Лютер. Дитя. Если бы ты доверился нам четыре месяца назад, ты не угодил бы в эту переделку. Как и мы. — Она потянулась через стол и похлопала его по руке. — Ничего. Ничего страшного. Каждый медведь когда-то был медвежонком.

Она вывела его из кабинета в гостиную, куда как раз входили женщины, держа в оттянутых тяжестью руках пишущие машинки. Половина — цветные, другая половина — белые, по большей части студентки, в основном из богатых семейств, и эти последние поглядывали на Лютера с некоторой опаской и еще с кое-каким чувством, о котором ему сейчас не хотелось слишком уж задумываться.

— Девочки, проходите и берите с собой телефонный справочник.

— А чего мы хочем с ним делать, миссис Жидро?

Миссис Жидро строго взглянула на девушку:

— Что мы, Регина, хотим с ним делать, Регина.

— Что мы хотим с ним делать, миссис Жидро? — запинаясь, спросила девушка.

Миссис Жидро улыбнулась Лютеру:

— Мы разделим его на двенадцать частей, девочки, а затем перепечатаем заново.

Полицейские, которые могли передвигаться самостоятельно, добрались до 9-го участка, и там санитары занялись ими. Уходя с площади, Дэнни видел, как водители «скорой» швыряют Натана Бишопа и пятерых других покалеченных демонстрантов в фургон: так рыбу кидают на лед. Потом они захлопнули дверцы и укатили.

В участке Дэнни промыли и зашили плечо и дали мешочек со льдом для глаза, хотя было, пожалуй, уже поздновато. Выяснилось, что полдюжины копов, решивших было, что они в полном порядке, заблуждались, и теперь им помогали подняться по лестнице и выйти на улицу, где их забирали «скорые» и увозили в Массачусетскую больницу. Явилась группа из отдела снабжения с новой формой, но капитан Вэнс с некоторым смущением объявил, что стоимость формы, как всегда, вычтут у них из зарплаты, но он попробует добиться единовременной скидки, учитывая сложившиеся обстоятельства.

Потом на возвышение поднялся лейтенант Эдди Маккенна. На шее у него виднелась рана, промытая и обработанная, но не забинтованная, и его воротник, когда-то белый, почернел от крови. Заговорил он чуть ли не шепотом, и сидевшие подались вперед на своих складных стульях.

— Сегодня мы потеряли одного из наших, ребята. Истинного полисмена, копа из копов. Нам будет его не хватать. Его будет не хватать всему нашему миру. — Он опустил голову. — Сегодня они забрали одного из наших, но они не отняли у нас честь. — Он посмотрел на них немигающим взором, глаза у него стали холодные и ясные. — Не отняли нашу честь. Не отняли наше мужество. Они лишь отняли одного из наших братьев… Сегодня вечером мы вернемся. Мы с капитаном Вэнсом поведем вас. Мы будем разыскивать четырех человек. Это Луис Фраина, Вышек Олавский, Петр Раздоров и Луиджи Бронкона. У нас есть фотоснимки Фраины и Олавского, а также рисованные портреты двух других. Мы сокрушим нашего общего врага без всякого снисхождения. Все вы знаете, как этот враг выглядит. Они носят форму — такую же заметную, как наша. У нас — голубая форма, у них — грубая одежда, бороденка и круглая шапочка на голове. И глаза их блестят фанатическим блеском. Мы выйдем на эти улицы и вернем их себе. — Он обвел взглядом помещение. — В этом не может быть никаких сомнений. У нас нет сомнений, у нас есть лишь решимость. — Он оглядел собравшихся. — Сегодня вечером, братья, не существует чинов и званий. Сегодня не существует различий между патрульным-первогодком и тем, кто уже двадцать лет носит золотой значок. Ибо сегодня всех нас сплотили багрянец нашей пролитой крови и синева нашего профессионального облачения. И помните, мы, солдаты. Как сказал поэт: «Путник, пойди возвести нашим гражданам, что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли» .[74] Пусть это станет для вас благословением, ребята. Вашим боевым кличем.

Он сошел с трибуны, отдал честь, и все как один повскакали с мест и тоже отсалютовали ему. Еще утром их переполнял гнев и страх. Теперь ничего похожего Дэнни в своих товарищах не находил. В полном согласии с пожеланиями Маккенны, эти люди преисполнились решимостью по-спартански отважно принести пользу отечеству и настолько слились со своим чувством долга, что оно стало неотделимо и неотличимо от них самих.

Глава двадцать седьмая

Когда первая команда полицейских появилась в дверях редакции «Революционной эпохи», Луис Фраина уже поджидал их вместе с двумя адвокатами. Ему надели наручники, вывели наружу и усадили в фургон; адвокаты поехали с ним.

К этому времени вечерние газеты уже разлетелись по городу; возмущение утренним нападением на полицию нарастало по мере того, как фонари на улицах наливались желтым. Отряд, в который кроме Дэнни входили еще девятнадцать сотрудников полиции, высадился на углу Уоррен-стрит и Сент-Джеймс-авеню; командовавший операцией сержант Стэн Биллапс приказал им рассредоточиться группами по четыре человека. Дэнни прошел несколько кварталов на юг по Уоррен-стрит вместе с Мэттом Марчем, Биллом Харди и незнакомым парнем из 12-го по имени Дэн Джеффрис, который почему-то очень радовался, что встретил тезку. На тротуаре цепочкой выстроилось с полдюжины мужчин в рабочей одежде — в твидовых кепках и потрепанных спецовках: видимо, докеры, которые явно уже прочли вечерние газеты, заливая новость спиртным.

— Врежьте этим большевикам! — выкрикнул кто-то, и остальные радостно загомонили.

Затем воцарилась неловкая тишина, как бывает, когда участников вечеринки знакомят с чужаками, которые вовсе не жаждали приходить. И тут из ближайшего кафе вышли три человека. Двое из них — в очках и с книгами. На всех — одежда иммигрантов-славян. Один из них обернулся, и двое докеров указали на него пальцами. Мэтт Марч окликнул:

— Эй, вы трое!

Большего не потребовалось.

Они бросились бежать, докеры устремились в погоню, а Харди с Джеффрисом помчались за ними. Через полквартала славян догнали и повалили на мостовую.

Образовалась куча-мала, Харди с Джеффрисом присоединились к ней. Харди оттащил какого-то докера, и его полицейская дубинка блеснула в свете фонаря, обрушиваясь на голову одного из славян.

Дэнни крикнул «Эй!», но Мэтт Марч поймал его за локоть:

— Погоди, Дэн.

— Ты что?

Марч многозначительно глянул на него:

— Это за Стоддарда.

Дэнни выдернул руку.

— Мы даже не знаем, может, они не большевики.

— А может, большевики.

Марч крутанул дубинкой и улыбнулся. Дэнни покачал головой и двинулся по улице.

— Узко мыслите, полисмен, — произнес Марч ему в спину.

Когда Дэнни подошел, докеры уже собирались уходить. Двое избитых ползли по улице, а третий лежал на мостовой в крови, прижимая к груди вывернутое запястье.

— Господи, — вымолвил Дэнни. — Черт вас дери, парни, что вы стоите? Вызывайте неотложку.

— Хрен с ним, — изрек Джеффрис и плюнул на лежащего. — И с его друзьями тоже. Неотложку тебе? Отыщи телефонную будку да сам вызови.

Появился сержант Биллапс. Он переговорил с Марчем, поймал взгляд Дэнни и направился к нему. Докеры уже исчезли. Невдалеке, в одном-двух кварталах отсюда, раздавались крики, били стекло.

Биллапс посмотрел на лежащего, потом на Дэнни:

— Проблемы, Дэн?

— Этому нужна «скорая», — ответил Дэнни.

Биллапс бросил на раненого еще один взгляд:

— По-моему, он в полном порядке, полисмен.

— Ничего подобного.

Биллапс встал над незнакомцем:

— У тебя что-то болит, золотко?

Тот ничего не ответил, лишь крепче прижал к груди покалеченное запястье.

Биллапс опустил каблук на лодыжку мужчины. Тот скорчился и застонал сквозь стиснутые зубы.

— Не слышу тебя, Борис, — произнес сержант. — Что ты сказал?

Дэнни попытался удержать Биллапса за локоть, но тот оттолкнул его руку.

Хрустнула кость, и человек на мостовой недоуменно охнул.

— Теперь лучше, дружок? — осведомился Биллапс, убирая ногу с его лодыжки.

Бедняга перекатился на живот и, лежа ничком на булыжнике, жадно хватал ртом воздух. Биллапс приобнял Дэнни и отвел его на несколько футов.

— Послушай, сержант, я понимаю, — начал Дэнни. — Всем нам хочется заехать кому-то по башке. Мне тоже. Но сначала мы должны выбрать нужную башку, согласен? Мы даже не…

— Говорят, Дэн, сегодня днем ты очень опекал большевистскую тварь. Так что теперь ты меня послушай. — Биллапс ухмылялся. — Может, ты и сынок Томми Коглина, за это тебе кое-какие грешки списывают, ладно. Только вот если ты станешь себя вести как прихвостень красных, тогда… Сынок ты Томаса Коглина или нет, но я такое поведение, черт дери, приму на свой счет. — Он слегка стукнул Дэнни дубинкой по плечу. — Я отдаю тебе приказ: сделай больно этим ублюдкам. Или убирайся с глаз моих.

Дэнни повернулся и обнаружил, что рядом стоит Джеффрис и тихонько хихикает. Дэнни прошел мимо него и двинулся дальше: мимо Харди, мимо Марча, который проводил его пожатием плеч. Он свернул за угол и увидел в конце квартала три фургона, куда его коллеги запихивали всех попадавшихся им на глаза бородачей.

Дэнни миновал несколько кварталов и наткнулся на копов, которые при помощи своих новых помощников — работяг теснили людей, которые расходились с собрания Социалистического содружества Нижнего Роксбери. Они прижали их к дверям здания, откуда те только что вышли. Социалисты пытались отбиваться, но тут двери за их спинами распахнулись. Потеряв опору сзади, кто-то упал навзничь, удержавшиеся на ногах силились сдерживать натиск, размахивая руками. Одна створка слетела с петель, и толпа, накатив на сопротивляющихся, хлынула в здание. Дэнни смотрел на это здоровым глазом, понимая, что ничего не может сделать. Ничего. Эта чудовищная низость людей была выше его, выше всего на свете.

Лютер подошел к заведению «Костелло» на Торговой пристани и стал ждать снаружи, потому как заведение было только для белых. Он долго стоял. Целый час.

Маккенна не появлялся.

В правой руке Лютер держал бумажный пакет с фруктами, которые стянул у Коглинов, чтоб принести Норе, ежели только Маккенна решит сегодня вечером его не сажать и не расстреливать. Подложный список, составленный машинистками из пятидесяти тысяч филадельфийских владельцев телефонов, он зажал под мышкой.

Прошло два часа.

Маккенны не было.

Лютер двинулся в сторону Сколли-сквер. Может статься, Маккенна пострадал при исполнении. Может, у него сердечный приступ. Может, его пристрелили какие-нибудь бандиты, чтобы отомстить.

Лютер насвистывал. Лютер надеялся.

Дэнни бродил по улицам, пока не обнаружил, что движется в сторону Вашингтон-стрит. Он решил, что с Вашингтон-стрит повернет направо, пересечет город и доберется до Норт-Энда. Он вовсе не намеревался заходить в помещение 1-го участка и отчитываться о выполнении задания. И форму он переодевать не стал. Он шел через Роксбери. Воздух полнился ароматами близкого лета, а кругом жесткой рукой водворялся порядок: каждому, кто походил на большевика или анархиста, славянина, итальянца или еврея, показывали, как дорого обходится это сходство. Они лежали на тротуарах. Асфальт был залит кровью, усыпан осколками зубов. Какой-то человек выбежал на перекресток, и полицейская машина подшибла его. Он взлетел, цепляясь за воздух. Когда он упал, трое копов, вылезя из машины, прижали ему руку к земле, а тот, что оставался за баранкой, ее переехал.

Дэнни захотелось вернуться к себе на Салем-стрит и посидеть там, зажав дуло служебного револьвера между зубами, чувствуя языком металл. На войне умирали миллионами. За чьи-то чужие владения. А теперь, на улицах всего мира, эта битва продолжается. Сегодня в Бостоне. Завтра — еще где-нибудь. Бедняки сражаются с бедняками. Как всегда и было. Он вдруг осознал: это никогда не изменится.

Он посмотрел вверх, на черное небо, усыпанное блестками. Блестки, ничего больше. А если за ними и скрывается Господь, значит Он лгал. Он обещал кротким, что они наследуют землю .[75] Но это не так. Они наследуют лишь маленький клочок земли, который унавозят собой.

Вот ведь штука.

Он как наяву увидел перед собой Натана Бишопа, обращающего к нему избитое ногами лицо, спрашивающего, как его зовут, и он вспомнил свой стыд, свое отвращение к себе. Он прислонился к фонарному столбу. «Я больше не могу этого делать, — сказал он, обращаясь к небу. — Этот человек мой брат, если не по крови, то по сердцу, он спас мне жизнь, а я даже не помог ему. Я дерьмо. Я недостоин жить, черт побери».

На другой стороне улицы толпа полицейских и рабочих задирала местных жителей. Но они, по крайней мере, проявили некоторое милосердие, позволив пройти какой-то беременной женщине. Она заспешила по тротуару, ссутулив плечи, волосы у нее были покрыты темным платком, и мысли Дэнни вернулись к его комнате на Салем-стрит, к пистолету в кобуре, к бутылке скотча.

Женщина прошла мимо, свернула за угол, и он отметил: со спины никогда не догадаешься, что она беременна. У нее походка молодой женщины, свободной, еще не отягощенной семейными заботами, детьми, разбитыми надеждами. У нее…

Это Тесса.

Он точно знал — это она. Он пошел за ней, держась в отдалении. Миновал полицейскую телефонную будку, потом еще одну, но ему и в голову не пришло позвонить, вызвать помощь. Все равно в участках никого сейчас нет, они все на улицах, мстят. Он снял шлем, стянул китель, скатал его, сунул все это себе под мышку, перебежал на противоположный тротуар. Дойдя до Шомат-авеню, женщина обернулась, но он уже был на другой стороне, так что она его не заметила, зато его догадка подтвердилась. Да, перед ним Тесса. Та же смуглая кожа, те же пухлые губы.

Она повернула направо, и он приостановился: улица была широкая, поэтому если он окажется на углу слишком рано, то она его обязательно засечет, надо быть слепой, чтобы не засечь. Он подождал и снова двинулся вперед. Дошел до угла и увидел ее в квартале от себя, она уже сворачивала на Хаммонд-стрит.

Трое мужчин на заднем сиденье большого открытого автомобиля обернулись, провожая ее глазами, а те, что сидели впереди, воззрились на него, и машина замедлила ход. Видимо, они обратили внимание на его голубые форменные брюки и китель под мышкой. Бородач на переднем пассажирском сиденье прищурился, и Дэнни его узнал: Петр Главяк, богатырь, который в баре мог перепить всех скопом, а при случае и перебить всех поодиночке. Человек, когда-то считавший Дэнни своим товарищем, собратом по оружию в битве против капиталистического угнетения.

Дэнни давно заметил, что порой предчувствие или близость опасности как бы замедляют течение жизни, и происходящее доходит до тебя, словно через толщу воды. Но иногда случается, что опасность налетает стремглав, никакой секундной стрелке не угнаться. Так вышло и сейчас. Как только они с Главяком узнали друг друга, машина затормозила, все пассажиры высыпали наружу. Дэнни попытался выхватить револьвер, но ему помешал зажатый под мышкой китель. Главяк сграбастал Дэнни, прижав его руки к бокам, поднял, перенес через тротуар и шмякнул спиной о каменную стену.

Удар палкой пришелся по подбитому глазу.

— А ну говори! — Главяк плюнул ему в лицо.

Дэнни просто плюнул в ответ в заросшее лицо великана и заметил в своей слюне кровь.

Главяк боднул Дэнни в переносицу. В голове взорвалась желтая вспышка, тени опустились на окруживших его людей, словно небо упало на землю. Кто-то треснул его палкой по голове.

— Ты знаешь, что с товарищем Натаном? — Главяк затряс Дэнни так, словно тот весил не больше ребенка. — Он потерял ухо. А может, потерял и глаз.

Чьи-то пальцы схватились за его пистолет. Кулаки молотили его по груди, животу, по спине, по шее, а он чувствовал полнейшее спокойствие. Чувствовал, что рядом стоит Смерть и голос Смерти негромок. Смерть сказала: все в порядке. Пора. Передний карман оторвался от штанины, мелочь просыпалась на тротуар. И пуговка тоже. Дэнни с необъяснимым чувством утраты смотрел, как она катится по мостовой и падает в решетку водостока.

«Нора», — подумал он. — «Пропади все пропадом. Нора».

Когда они покончили с делом, Петр Главяк отыскал в канаве револьвер Дэнни, швырнул ему на грудь. Петр вспомнил всех, кого он убил за минувшие годы лицом к лицу, — четырнадцать человек. Это не считая целого подразделения царских гвардейцев, которых они окружили посреди горящего поля пшеницы и не давали вырваться. Семь лет спустя он до сих пор чуял этот запах, до сих пор слышал, как они плачут, словно дети малые, когда пламя подступило к их волосам, к их глазам. Невозможно было изгнать этот запах из ноздрей, эти звуки — из ушей. Сделанного не воротишь. И не смоешь. Он устал убивать. Потому-то и приехал в Америку. Потому, что страшно устал. За смертью всегда следовала новая смерть.

Главяк еще пару раз плюнул в копа-предателя, потом все сели в автомобиль и укатили.

Лютер навострился незаметно проскальзывать к Норе и так же незаметно выбираться. Он давно понял: больше всего шума производишь, когда пытаешься вести себя потише, так что он с должным старанием прислушался, прижав ухо к ее двери, но, как только убедился, что снаружи пусто, быстро и плавно повернул дверную ручку, вышел и толкнул дверь назад. Еще до того, как она защелкнулась, Лютер уже открывал дверь в переулок. Теперь все чисто: негр, выходящий из дома на Сколли-сквер, — эка невидаль, а вот негр, выходящий из комнаты белой женщины, — за такое негра убивают, братец.

В этот первомайский вечер он оставил пакет с фруктами у нее в комнате, с полчасика посидел, глядя, как она засыпает. Он забеспокоился: хоть ей и урезали часы, она уставала больше, а не меньше, и он знал, что дело тут в питании. Чего-то ей не хватает, а он же не доктор, чтобы сказать, чего именно. Она все время была усталая, это он видел. И делалась все бледнее, и зубы у нее начинали шататься. Вот почему сегодня Лютер притащил ей от Коглинов фрукты. Он вроде бы слыхал, что фрукты — это хорошо для зубов и для цвета лица.

Он оставил ее спящей и пошел по переулку, а потом увидал, что в его сторону через Грин-стрит ковыляет Дэнни. Нет, не то чтобы совсем уж Дэнни. Какой-то другой Дэнни. Этот брел весь в крови. Ну или пытался брести.

Лютер встретил его посреди улицы в тот момент, когда Дэнни упал на одно колено.

— Эй, — негромко окликнул он. — Это ж я, Лютер.

Дэнни поглядел на него. Ну и лицо, на нем словно кувалды испытывали. Один глаз почернел. Но это бы еще ничего. Второй так заплыл, точно его зашили. Губы раздулись, стали вдвое больше, и Лютер уж хотел насчет этого пошутить, но решил, что время неподходящее.

— Ну что, — произнес Дэнни, — ты на меня еще злишься?

Да уж, эту непринужденность, видно, из парня не выбьешь. Его отдубасили по полной, стоит на коленях посреди паршивой улочки и болтает как ни в чем не бывало, словно такое с ним раз в неделю проделывают.

— Вот сейчас — нет, — ответил Лютер. — А если вообще, то да.

— Не ты один. — Дэнни вырвало кровью.

Лютеру что-то не понравилось ни это зрелище, ни эти звуки. Он ухватил Дэнни за руку и стал тянуть, чтоб поднять на ноги.

— Нет-нет, — остановил его Дэнни. — Не надо. Дай мне тут малость постоять на четвереньках. Вернее, поползти. Я хочу доползти до этого тротуара, Лютер.

Дэнни и вправду пополз. Добравшись до тротуара, вскарабкался на него, прополз еще несколько футов и лег. Лютер сел рядом. В конце концов Дэнни, упираясь руками, принял сидячее положение. Он обхватил колени, словно только они его и удерживали от падения навзничь.

— Черт, — вымолвил он наконец. — Неплохо меня обработали. — Он улыбнулся разбитыми губами; перед каждым вдохом в груди у него посвистывало. — У тебя, случайно, платка не найдется?

Лютер полез в карман, дал ему платок.

— Спасибо.

— На здоровье, — ответил Лютер, и что-то в этой фразе их страшно развеселило: оба одновременно захохотали.

Дэнни промокал кровь на лице, пока вконец не загубил платок.

— Я к Норе шел. Мне надо ей кое-что сказать.

Лютер положил руку ему на плечо, раньше он никогда бы не осмелился проделать такое с белым, но при нынешних обстоятельствах это казалось очень даже естественным.

— Ей надо поспать, а тебе надо в больницу.

— Мне надо ее увидеть.

— Выблюй кровь и повтори.

— Нет, мне надо…

Лютер наклонился к нему:

— Знаешь, какой звук получается, когда ты дышишь?

Дэнни мотнул головой.

— Как у канарейки, у которой в груди дробина. Ты тут подохнешь.

Дэнни снова покачал головой. Согнулся, вздохнул. Никаких особых звуков. Снова вздохнул. На этот раз послышался тот самый звук, который описывал Лютер, — свист помирающей пташки.

— Далеко отсюда до Массачусетской? — Дэнни снова вырвало кровью. — А то я немного не в себе, ни черта не соображаю.

— Где-то кварталов шесть, — ответил Лютер.

— Ясно. Причем длинных кварталов. — Дэнни сморщился и при этом рассмеялся, потом сплюнул кровь на тротуар. — По-моему, у меня ребра сломаны.

— Которые?

— Да все, — сказал Дэнни. — Что-то мне совсем паршиво, Лютер.

— Знаю. — Лютер повернулся, согнулся, пролез Дэнни за спину. — Я тебя могу поднять.

— Попробуй.

— На счет «три»?

— Идет.

— Раз, два, три.

Лютер уперся плечом в спину этому верзиле, Дэнни заорал, но оказался на ногах. Шатался, но стоял. Лютер встал рядом с ним и положил левую руку Дэнни себе на плечи.

— Массачусетская наверняка сегодня будет битком, — заметил Дэнни. — Вот черт. Да и все больницы. Мои ребята уж постараются их наполнить.

— Кем наполнить-то?

— По большей части русскими. И евреями.

— Тут поблизости есть клиника для цветных, — сказал Лютер. — Не возражаешь, если тобой займется черный доктор?

— Да хоть одноглазая китаянка.

— Так я и думал, что ты согласишься, — проговорил Лютер; они двинулись дальше. — Будешь сидеть в кровати и просить, чтобы тебя не звали «сэр». Твердить, что ты, мол, самый простецкий парень.

— Вот ведь скотина. — Дэнни фыркнул, и на губах у него опять выступила кровь. — А ты здесь что делал?

— Пусть это тебя не волнует.

Дэнни покачнулся и едва не свалил их обоих.

— А меня волнует. — Он поднял ладонь, и они остановились. Дэнни поглубже вздохнул. — Как у нее, все в порядке?

— Нет. Не в порядке. Что она вам сделала такое? Она уже по всем долгам расплатилась.

— О-о! — Дэнни глянул на него, чуть откинув голову. — Она тебе нравится?

Лютер поймал его взгляд:

— В этом самом смысле?

— В этом самом.

— Черт, да нет же. Еще чего не хватало.

— Уверен?

— Хочешь, чтоб я тебя уронил? Да, уверен. У тебя свои вкусы, у меня свои.

— И что, Нора не в твоем вкусе?

— Как и все белые женщины. Веснушки. Крошечные задки. Тоненькие косточки, чудные прически. — Лютер скорчил гримасу и помотал головой. — Не для меня. Нет уж, сэр.

— Значит…

— Значит, — ответил Лютер, вдруг разозлившись. — Она мне друг. И я за ней приглядываю.

— Почему?

Лютер долго глядел на Дэнни.

— Потому как больше некому.

Дэнни улыбнулся разбитыми, почерневшими губами:

— Ну, тогда ладно.

— Кто это тебя? — спросил Лютер. — Видать, целая шайка трудилась, вон ты какая орясина.

— Большевики. Там, в Роксбери, кварталах в двадцати отсюда. Похоже, я сам виноват.

Он неглубоко вздохнул — раз, другой, третий. Склонил голову набок, и его опять вырвало. Лютер отступил назад, почти за спину Дэнни, чтоб не попало на башмаки, и еле устоял на ногах. Но хорошо было то, что рвота оказалась совсем не такая красная, как Лютер опасался. Дэнни вытер рот рукавом.

— Ладно, ничего.

В обнимку они проковыляли еще один квартал, и ему снова понадобилось отдохнуть. Лютер прислонил его к фонарю. Дэнни прижался к столбу спиной, глаза закрыты, лицо мокрое от пота. Наконец он открыл один глаз и посмотрел наверх, в небо, точно что-то там искал.

— Паршивый это был год, Лютер, вот что я тебе скажу.

Лютер припомнил собственный год и стал хохотать. Он прямо пополам согнулся от смеха. Это был не год, черт подери. Целая жизнь.

— Над чем ты? — спросил Дэнни.

— Над собой и над тобой.

— Что делать, когда все, на чем ты строил жизнь, оказывается паршивым враньем? — спросил Дэнни.

— По мне, так построить новую жизнь.

Дэнни поднял бровь.

— Ага, раз ты весь в кровище, стало быть, сочувствия хочешь? — Лютер отступил от Дэнни. — Не дождешься. Ежели тебя чего мучает — выкинь из головы. Богу на это плевать. И всем плевать. А ежели тебе чего надо сделать… Так сделай.

Черные губы Дэнни расплылись в улыбке.

— Все так легко, а?

— Ничего не легко. — Лютер покачал головой. — Но ясно как божий день.

— Хотел бы я, чтобы так было…

— Ты двадцать кварталов прошел, кровью блевал, но прошел, чтоб попасть в один дом, к одному-единственному человеку. И тебе еще какая-то правда нужна в жизни, белый парень? — Лютер хохотнул. — Другой правды на этом свете нету.

Дэнни ничего не сказал. Он смотрел на Лютера уцелевшим глазом, а Лютер смотрел на него. Потом он оттолкнулся от столба и поднял руку. Лютер подлез под нее, и так они прошли до самой клиники.

Глава двадцать восьмая

Дэнни пробыл в клинике всю ночь. Он плохо помнил, как Лютер уходил. Но хорошо запомнил, как тот положил на столик возле его койки пачку каких-то бумаг:

— Пытался отдать твоему дядюшке. Только он так и не пришел на свидание.

— Он сегодня немного занят.

— В общем, ты уж постарайся, чтоб он это получил, ладно? А может, тебе удастся устроить так, чтоб он от меня отвязался, помнишь, ты обещал.

— Конечно.

Дэнни протянул руку, Лютер ее пожал, и Дэнни уплыл в черно-белый мир, где всех покрывали обломки и осколки, как после взрыва бомбы.

Очнувшись, он увидел, что у его койки сидит цветной врач. Доктор, молодой человек интеллигентной наружности, тонкими пальцами напоминавший пианиста, подтвердил, что семь ребер у него сломаны. Одно из этих сломанных ребер пробило кровеносный сосуд, и им пришлось прооперировать Дэнни, чтобы поправить дело. Теперь понятно, почему его рвало кровью. Судя по всему, Лютер спас ему жизнь. Грудную клетку Дэнни плотно стянули бинтами, сказали, что у него сотрясение и что несколько дней он будет мочиться кровью из-за того, что русские били его по почкам. Дэнни поблагодарил врача, язык у него заплетался от той дряни, которую они ему вводили через капельницу. Затем он снова отключился.

Проснувшись утром, он обнаружил, что возле него сидят отец и Коннор, что отец сжимает его ладонь своими. Отец с добродушной улыбкой произнес:

— Смотрите, кто проснулся. Кто тебя так отделал, мой мальчик?

Дэнни попытался сесть, но его пронзила адская боль.

— А как вы меня нашли?

— Цветной парень — он тут доктор — позвонил в управление, сообщил номер твоего значка, сказал, что тебя сюда приволок другой цветной парень и что ты жутко избит. Ну и зрелище — ты в таком месте.

Позади отца лежал старик с загипсованной ногой, висящей на растяжке. Он смотрел в потолок.

— Что случилось? — спросил Коннор.

— Напали «латыши», — объяснил Дэнни. — А цветной парень, который меня сюда притащил, — это Лютер. Похоже, он мне жизнь спас.

Старик на соседней койке поскреб ногу над гипсом.

— У нас все предварилки под завязку набиты «латышами» и комми, — сообщил отец. — Потом сходи полюбуйся. Найди тех, кто тебя избил, и мы вволю порезвимся.

— Вода есть? — спросил Дэнни.

Кон нашел на подоконнике кувшин, налил стакан, подал ему.

Отец продолжал:

— Нам даже не потребуется обеспечивать им срок, если ты понимаешь, о чем я.

— Нетрудно понять. — Дэнни попил. — Только я их не разглядел.

— Как это?

— Они наскочили очень быстро, накинули мне на голову мой же китель и принялись меня обрабатывать.

— Как ты мог не видеть?..

— Я следил за Тессой Фикарой.

— Она здесь? — спросил отец.

— Вчера вечером была.

— Господи, и ты не вызвал подкрепление?

— Вы же в это время все развлекались в Роксбери, забыл?

Отец провел рукой по подбородку.

— И она улизнула?

— Спасибо за воду, Кон. — Дэнни улыбнулся брату.

Коннор хмыкнул:

— Ты тот еще субчик, братишка. Тот еще.

— Да, я ее потерял. Она свернула на Хаммонд-стрит, но тут появились эти. И что ты теперь собираешься делать, папа?

— Ну, мы поговорим с Финчем и БР. Привлеку наших ребят, пусть прочешут территорию, будем надеяться на лучшее. Но сомневаюсь, чтобы после вчерашнего она еще болталась где-то поблизости. — Отец поднял «Морнинг ньюс». — Новости попали на первые полосы, сынок.

Дэнни все-таки сел в кровати, и ребра у него опять заныли. Он сощурился от боли и взглянул на заголовок: «Полиция воюет с красными».

— Где мама?

— Дома, — сказал отец. — Ты все время ее заставляешь волноваться, нельзя же так. Сначала та история на Салютейшн. Потом это. У нее просто сердце разрывается.

— А как Нора? Она знает?

Отец вскинул голову:

— Мы больше не поддерживаем с ней связь.

— Я хочу, чтобы она узнала.

Томас Коглин посмотрел на Коннора, потом снова на Дэнни:

— Эйден, не смей произносить при мне ее имя.

— Не могу, папа.

— Что? — Коннор подошел и встал у отца за спиной. — Она лгала нам, Дэн. Она меня унизила.

Дэнни вздохнул:

— Сколько лет она была членом нашей семьи?

— Мы обращались с ней как с членом семьи, — заметил отец, — и сам видишь, чем она отплатила нам. Тема закрыта, Эйден.

Дэнни покачал головой:

— Для тебя — может быть. А для меня… — Он стянул с себя простыню. Спустил ноги с койки, надеясь, что ни отец, ни брат не видят, каких усилий ему это стоит. Грудь так и взорвалась болью. — Кон, ты не подашь мне штаны?

Кон повиновался, лицо у него было мрачное и озадаченное.

Дэнни влез в брюки, потом увидел, что его рубашка висит в ногах кровати. Он надел ее, осторожно, по очереди просовывая руки в рукава, и внимательно посмотрел на отца и брата:

— Слушайте, я играл по вашим правилам. Но больше не могу. Просто не могу.

— Что не можешь? — спросил отец. — Ты городишь бессмыслицу. — Он оглянулся на старого негра со сломанной ногой, точно ожидая услышать его мнение, но глаза у старика были закрыты.

Дэнни пожал плечами:

— Бессмыслицу так бессмыслицу. Знаешь, что я вчера наконец понял? В моей жизни вообще не было ни хрена…

— Выбирай выражения!

— Ни хрена осмысленного, папа. Никогда и ничего. Кроме нее.

Отец побледнел.

Дэнни сказал:

— Не подашь ботинки, Коннор?

Коннор покачал головой:

— Сам возьмешь, Дэн.

Он развел руками, и в его жесте читалась такая беспомощность, такая боль, словно его безжалостно предали. Дэнни это потрясло.

— Кон.

Тот покачал головой:

— Нет.

— Кон, послушай.

— Не желаю ничего слушать. Как ты можешь так поступить? Со мной? Ты…

Коннор уронил руки, глаза его наполнились слезами. Он снова покачал головой, глядя на Дэнни. Покачал головой, обводя взглядом палату. Развернулся и вышел.

В наступившем молчании Дэнни отыскал свои ботинки и поставил их на пол перед собой.

— Ты разрываешь сердце своему брату. Своей матери, — сказал отец. — Мне.

Дэнни смотрел на него, всовывая ноги в башмаки.

— Ты тут ни при чем, папа. Я так не могу — жить и все время на тебя оглядываться.

Коглин-старший прижал руку к сердцу:

— Что ж, Господь свидетель, я никогда не хотел тебя лишать земных радостей, мой мальчик.

Дэнни улыбнулся. Отец не последовал его примеру.

— Итак, ты выступаешь против собственной семьи. Ты сам по себе, Эйден. И каково тебе, хорошо?

Дэнни не ответил.

Отец встал, надел свою капитанскую фуражку. Расправил на ней ткань.

— Ваше поколение все носится с этой романтической идеей — насчет того, чтобы идти собственным путем. Думаешь, ты первый?

— Нет. Но и не думаю, что последний.

— Может быть, — произнес отец. — Но тогда ты останешься один.

— Значит, останусь.

Отец поджал губы и кивнул:

— Всего хорошего, Эйден.

— Всего хорошего, сэр.

Дэнни протянул ему руку, но отец ее проигнорировал.

Дэнни пожал плечами, потянулся назад и нащупал бумаги, которые накануне вечером дал ему Лютер. Бросил отцу, попал в грудь. Отец их подхватил.

— Список, который Маккенна хотел получить от НАСПЦН, — объяснил Дэнни.

Глаза отца на секунду расширились.

— Зачем он мне?

— Тогда верни.

Коглин-старший позволил себе слегка улыбнуться и сунул бумаги под мышку.

— Главное — получить списки адресатов? — сказал Дэнни.

Отец промолчал.

— Ты их продашь, — добавил Дэнни. — Каким-нибудь компаниям, а?

Отец встретился с ним глазами:

— Человек вправе располагать информацией о тех, кто на него работает.

— Чтобы он мог их уволить еще до того, как они объединятся в профсоюз? — Дэнни одобрительно кивнул. — Предаешь своих.

— Клянусь тебе чем угодно, ни в каких списках нет ни единой ирландской фамилии.

— А я не об ирландцах, — произнес Дэнни.

Отец посмотрел в потолок, словно увидел там паутину, которую надо бы смести. Поджал губы, взглянул на сына, подбородок у него чуть дрожал. Он не сказал ни слова.

— Кто добыл вам список «латышей» после того, как я вышел из игры?

— Нам повезло, — отец шептал едва слышно, — мы наткнулись на него во время вчерашнего рейда.

Дэнни кивнул:

— Вот как.

— Еще что-нибудь, мой мальчик?

— Вообще-то, да, — ответил Дэнни. — Лютер спас мне жизнь.

— И мне следует прибавить ему жалованья?

— Нет, — произнес Дэнни. — Отзови своего пса.

— Моего пса?

— Дядюшку Эдди.

— Я ничего об этом не знаю.

— Не важно, все равно отзови. Лютер мне спас жизнь, па.

Отец повернулся к старику, лежавшему на койке. Дотронулся до гипса и подмигнул, когда больной открыл глаза:

— Господь не даст соврать, ты скоро будешь здоровехонек, вот увидишь.

— Да, сэр.

— Именно так.

Томас добродушно улыбнулся, кивнул и вышел.

Дэнни увидел свой китель на крючке и надел его.

— Это кто, папаша твой? — спросил старик.

Дэнни кивнул.

— Я бы от такого покамест держался подальше.

— Похоже, у меня нет особого выбора, — заметил Дэнни.

— Да он вернется. Такие завсегда возвращаются. Это уж точно, — проговорил старик. — И завсегда побеждают.

Дэнни застегнул китель на все пуговицы.

— Только больше незачем побеждать, — ответил он. — Незачем и некого.

— А он это дело по-своему видит. — Старик грустно улыбнулся ему. Закрыл глаза. — Потому-то он всё побеждает и побеждает. Да, сэр.

Выйдя из больницы, он зашел в четыре другие, прежде чем нашел ту, куда отвезли Натана Бишопа. Но выяснилось, что тот, как и Дэнни, решил не залеживаться на койке, хотя ему пришлось для этого перехитрить двух вооруженных полицейских.

Врач, занимавшийся Бишопом перед его побегом, кинул взгляд на рваную форму Дэнни, на пятна крови и заметил:

— Если хотите матч-реванш, вам должны были объяснить…

— Он ушел. Я знаю.

— Потерял ухо, — сказал врач.

— Я это уже слышал. А как его глаз?

— Не знаю. Больной исчез, не дождавшись обследования.

— Куда?

Доктор посмотрел на часы и убрал их обратно в карман.

— Меня ждут больные.

— Куда он пошел?

Вздох.

— Прочь от этого города, я полагаю. Я уже сказал это тем двум полисменам, которые должны были его охранять. Он вылез из окна ванной и вряд ли сочтет нужным подарить пять-шесть лет своей жизни бостонской тюрьме.

Больше не говоря ни слова, доктор сунул руки в карманы, развернулся и зашагал прочь.

Дэнни вышел и двинулся к трамвайной остановке. Боль не отступала.

В тот же вечер он встретил Нору, когда она возвращалась с работы в свои меблированные комнаты. Он ждал ее стоя, прислонившись к крыльцу, не потому что было слишком больно садиться, а потому что было бы слишком больно потом вставать. Она шла по улице в вечерних сумерках, желтоватых от света фонарей, и каждый раз, когда ее лицо попадало из темноты в это тусклое сияние, у него захватывало дух.

А потом она увидела его.

— Пресвятая Матерь Божья, что стряслось?

— С какой моей частью? — Голова у него была замотана толстым слоем бинтов, вместо обоих глаз — синие подушки.

— Со всеми.

Она оглядела его, то ли с юмором, то ли с ужасом.

— А ты ничего не знаешь? — Он заметил, что она и сама не очень хорошо выглядит: лицо осунулось и как-то обвисло.

— Я знаю, что была какая-то стычка между полицейскими и большевиками, но я… — Она подняла руку, словно хотела дотронуться до его распухшего глаза, но рука повисла в воздухе. Она отступила назад.

— Я пуговку потерял, — объявил он.

— Какую пуговку?

— Мишкин глаз.

Она непонимающе наклонила голову.

— Из Нантакета. Помнишь, тогда…

— Игрушечный медвежонок? Который был в номере?

Он кивнул.

— И ты что, все это время хранил его глаз?

— Ну, на самом деле это была пуговица, но я ее хранил, да. До сих пор. Всегда держал в кармане.

Она смотрела на него с недоумением. Тогда он сказал:

— В тот вечер, когда ты ко мне подошла на улице… Я дал тебе уйти, потому что…

Она ждала.

— Потому что я был слаб, — договорил он.

— Ага, это тебе и помешало позаботиться о друге, верно?

— Мы не друзья, Нора.

— А кто же мы тогда, Дэнни?

Она стояла на тротуаре, опустив взгляд на мостовую, и он видел, как напряглись жилы у нее на шее.

— Посмотри на меня. Пожалуйста, — сказал он.

Нора не шелохнулась.

— Посмотри на меня, — повторил он.

Она встретилась с ним глазами.

— Когда мы сейчас друг на друга вот так смотрим, я не знаю, что это такое, но «дружба» — слишком слабенькое слово для этого, тебе не кажется?

— Знаю я тебя. — Она покачала головой. — Ты всегда был большой говорун. Что ты здесь делаешь? — шепотом спросила она. — Господи, Дэнни. У меня уже есть один муж, или ты не слышал?

— У тебя есть муж? — Дэнни фыркнул.

— Он смеется, — тяжело вздохнув, сообщила она улице.

— Смеюсь. — Он провел пальцами по ее шее, видя, как нарастает ее гнев, и пытаясь прогнать с лица улыбку.

— Я просто… хочу сказать… вот мы двое… очень старались быть респектабельными…

— После того как ты со мной порвал, — лицо у нее оставалось каменным, но Дэнни видел, что глаза ее загораются, — мне нужно было обрести равновесие. Мне нужно было…

Откуда-то из недр его груди вырвался богатырский хохот, основательно сотряся его и без того потрясенные ребра, но ему было очень хорошо, как давно не бывало.

— Обрести равновесие? — переспросил он.

— Да. — Она стукнула его кулачком в грудь. — Я хотела стать добропорядочной американской девушкой, честной гражданкой.

— Ну что ж, у тебя великолепно получилось.

— Прекрати смеяться.

— Не могу.

— Почему? — Смех наконец прорезался и в ее голосе.

— Потому что, потому что… — Приступ хохота наконец миновал. Он взял ее ладони в свои, и теперь она ему позволила это сделать. — Потому что все время, пока ты была с Коннором, ты хотела быть со мной.

— Ох и коварный вы, Дэнни Коглин.

Он потянул ее за руки и наклонился, пока их лица не оказались вровень.

— А я хотел быть с тобой. И мы потеряли так много времени, Нора, мы всё пытались быть… — Он потерянно глянул в небо. — Да хрен его знает, не важно, кем мы там пытались быть.

— Я замужем.

— А мне наплевать. Мне теперь на все наплевать, Нора, кроме того, что сейчас.

Она покачала головой:

— Твоя семья от тебя отречется. Как отреклась от меня.

— И что дальше?

— Дальше? Ты ведь их любишь.

— Ну да. — Дэнни пожал плечами. — Но ты мне нужна, Нора. Ты мне нужна. — Он повторил это шепотом, прижавшись лбом к ее лбу.

— И ты пустишь по ветру весь свой мир? — прошептала она со всхлипом.

— Я с ним и так покончил.

Она засмеялась сквозь слезы:

— Мы никогда не сможем обвенчаться в церкви.

— С ней я тоже покончил, — сказал он.

Они долго так стояли, и на улице пахло дождем.

— Ты плачешь, — сказала она. — Я же чувствую.

Он отодвинулся от нее, попытался заговорить, но не смог: он действительно плакал.

Она поймала одну слезинку пальцем.

— Это ведь не от боли? — спросила она и сунула палец в рот.

— Нет, — ответил Дэнни и снова прижался к ней лбом. — Не от боли.

Лютер вернулся домой, отработав день у Коглинов. В этот самый день капитан, во второй раз с тех пор, как Лютер начал у них служить, позвал его к себе в кабинет.

— Садись, — произнес он, снимая форменный китель.

Лютер сел.

Капитан обошел стол, держа в руках две рюмки виски, и подал одну Лютеру:

— Я слышал о том, что ты сделал для Эйдена. Я хотел бы тебя поблагодарить за спасение жизни моего сына. — Он чокнулся с Лютером.

— Да я ж ничего такого, сэр, — ответил Лютер.

— Сколли-сквер.

— Сэр?..

— Сколли-сквер. Ты ведь наткнулся на Эйдена там?

— Э-э, да, сэр. Там.

— Что тебя туда привело? У тебя ведь нет друзей в Вест-Энде?

— Нет, сэр.

— А живешь ты в Саут-Энде. Работаешь, как нам известно, здесь, так что…

Капитан ждал.

— Ну, вы ж знаете, зачем мужики ходят на Сколли-сквер. — Он попытался изобразить заговорщическую ухмылку.

— Знаю, — согласился капитан Коглин. — Я знаю, Лютер. Но даже у Сколли-сквер есть свои расовые принципы. Приходится заключить, что ты был у мамаши Хенниган. В районе Сколли я больше не знаю заведений, которые обслуживали бы цветных.

— Да, сэр, — ответил Лютер, хотя уже видел, что попался в ловушку.

Капитан полез в ящичек для сигар. Вынул две, отстриг кончики, одну протянул Лютеру.

— Как я понимаю, мой друг Эдди заставил тебя немного побеспокоиться.

— Мм, сэр, чего-то я не пойму…

— Видишь ли, Эйден мне рассказал.

— А-а.

— Я говорил с Эдди насчет тебя. Я признателен тебе за спасение сына.

— Спасибо вам, сэр.

— Обещаю, он больше не станет тебе досаждать.

— Я это очень ценю, сэр, очень. Еще раз вам спасибо.

Капитан поднял рюмку, и они глотнули чудесного ирландского виски. После чего капитан протянул руку, взял какой-то белый конверт, похлопал им по бедру.

— Элен Грейди работает у нас в качестве домашней прислуги, не так ли?

— Да, сэр.

— Ты не сомневаешься в ее профессиональной пригодности?

— Вовсе не сомневаюсь, сэр.

Элен всегда держалась с Лютером холодно и отчужденно, однако он сразу заметил, что эта женщина, братцы, умеет работать, что да, то да.

— Рад слышать. — Капитан вручил Лютеру конверт. — Потому что теперь она будет трудиться за двоих.

Лютер открыл конверт, внутри лежала тощая пачечка денег.

— Это выходное пособие в размере двухнедельного жалованья, Лютер. Мы прикрыли заведение мамаши Хенниган еще неделю назад. Единственное лицо, которое ты знаешь на Сколли-сквер, — то, которое некогда служило у меня. Этим объясняется исчезновение продуктов из моей кладовой в последние месяцы. Об этих кражах Элен Грейди начала мне сообщать еще несколько недель назад. — Допивая виски, он пристально глядел на Лютера. — Воровать продукты из моего дома, Лютер? Ты осознаёшь, что я имею полное право пристрелить тебя на месте?

Лютер на это не ответил. Наклонился, поставил рюмку на край стола. Встал. Протянул руку. Капитан некоторое время смотрел на нее, затем положил сигару в пепельницу и пожал ее.

— Всего наилучшего, Лютер, — промолвил он любезно.

— Всего лучшего, капитан, сэр.

Когда Лютер вернулся в дом на Сент-Ботольф, тот был пуст. На кухонном столе его ждала записка:

Лютер, мы ушли совершать благие (как мы надеемся) дела. А это пришло тебе. Тарелка в леднике.

Исайя

Под запиской лежал длинный желтый конверт, на котором было выведено его имя. Помня содержание предыдущего письма, он помедлил. Потом сказал: «А, на хрен», ощутив себя виноватым оттого, что ругается у Иветты на кухне.

Осторожно открыл, вынул два кусочка картона, сложенные вместе и связанные веревочкой. Под веревочку была засунута записка, Лютер ее прочел, и руки у него задрожали; он положил ее на стол и начал развязывать узелок, чтобы снять верхнюю картонку и посмотреть, что под ней.

Он долго сидел не шевелясь. Даже один раз заплакал, хотя никогда, за всю жизнь, у него не случалось такой вот радости.

Очутившись возле Сколли-сквер, он прошел по переулку вдоль дома, где жила Нора, и проскользнул в зеленую дверцу. Быстро прошагал к ее двери, постучался и услыхал звук, который меньше всего ожидал услышать: хихиканье. Потом чье-то перешептыванье. Постучал снова.

— Кто там?

— Лютер. — Он прокашлялся.

Дверь открылась, на пороге возник Дэнни — спутанные темные волосы падают на лоб, одна подтяжка расстегнута, как и три верхние пуговицы на рубашке. А позади него стоит Нора, и щеки у нее горят.

Дэнни ухмылялся до ушей, и Лютеру не пришлось гадать, чему он помешал.

— Пойду-ка я, — сказал он.

— Что? Нет-нет. — Дэнни обернулся, чтобы убедиться, что Нора одета, и распахнул дверь: — Давай заходи.

Лютер вошел в эту комнатушку и вдруг почувствовал себя глупо. Он не смог бы объяснить, что он тут делает, отчего это он кинулся через весь город сюда с большим конвертом под мышкой.

Нора подошла к нему, ноги у нее были голые, а на лице румянец — не только от прерванной возни, но и какой-то более глубинный — румянец любви.

— Спасибо, — произнесла она, беря его за руку, и потом прижалась к его щеке своей. — Спасибо, что ты его спас. И меня.

И тут Лютер почувствовал, будто он дома, — в первый раз с тех пор, как из дома уехал.

— Выпьешь? — спросил Дэнни.

— А то, — ответил Лютер.

Дэнни подошел к крошечному столику, где Лютер не далее как вчера оставлял фрукты. Теперь там стояла бутылка и четыре дешевенькие рюмки.

— Мы полюбили друг друга, — сообщил Дэнни и поднял рюмку.

— Да? — Лютер фыркнул. — Наконец сообразили, а?

— Мы и раньше друг друга любили, — сказала Нора, обращаясь к Дэнни. — Просто наконец это признали.

— Ну, — отозвался Лютер, — это ж расчудесно, нет?

Нора засмеялась, а улыбка Дэнни сделалась еще шире. Они подняли рюмки и выпили.

— Что это у тебя там под мышкой? — поинтересовался Дэнни.

— А-а, да. — Лютер поставил рюмку и открыл конверт; руки у него снова затряслись. Держа картонку обеими руками, он протянул ее Норе. — И с чего я сюда пришел, не знаю. — Он пожал плечами.

Нора протянула руку, сжала ему локоть:

— Все в порядке.

— Я просто решил, что мне важно кому-то показать. Вам показать.

Дэнни поставил рюмку, подошел к Норе, встал рядом. Она подняла верхнюю картонку, и глаза у нее расширились. Она взяла Дэнни под руку и прижалась к его руке щекой.

— Да он красавец, — негромко произнес Дэнни.

Лютер кивнул.

— Вот он, мой сын, — сказал он, и к лицу его прилила жаркая кровь. — Мой мальчик.

Глава двадцать девятая

Стив Койл был пьян, но умыт и свежевыбрит, когда в качестве официально зарегистрированного мирового судьи 3 июня 1919 года совершил обряд бракосочетания между Дэнни Коглином и Норой О’Ши.

А накануне вечером в Вашингтоне, возле дома генерального прокурора Палмера взорвалась бомба. Это, по-видимому, стало неожиданностью даже для самого бомбиста, несколько шагов не дошедшего до парадной двери Палмера. Хотя голову его в конце концов сняли с крыши, руки и ноги так и не удалось обнаружить. Попытки опознать злоумышленника по голове не увенчались успехом. Взрыв разрушил фасад дома. Он полностью уничтожил большую и малую гостиные, вестибюль и столовую. Сам Палмер находился в тот момент в задней части дома, на кухне, и его извлек из-под обломков (как ни странно, совершенно непострадавшим) Франклин Рузвельт, замминистра Военно-морского флота, живший напротив.

Хотя обугленной головы бомбиста и оказалось недостаточно для его опознания, очевидно было, что это анархист: его листовки разлетелись по округе. Послание было, в сущности, идентично тем, которые за несколько недель до этого расклеили по бостонским фонарным столбам:

ВЫ НЕ ОСТАВИЛИ НАМ ВЫБОРА.

БУДЕТ КРОВОПРОЛИТИЕ.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕВОЛЮЦИЯ!

ДОЛОЙ ТИРАНИЮ!

БОРЦЫ-АНАРХИСТЫ

Генеральный прокурор Палмер, которого «Вашингтон пост» назвала «потрясенным, но не устрашенным», обещал удвоить усилия и всемерно крепить решимость. Он предупредил, что все красные, находящиеся на земле США, должны иметь в виду, что отныне они пребывают под особо строгим наблюдением. «Грядет лето суровости, — сулил Палмер, — но не для нашей страны, а лишь для ее врагов».

Дэнни с Норой устроили свадьбу на крыше дома, где жил Дэнни. Пришедшие на нее полисмены все были из низших чинов, большинство — активные члены БК. Одни явились с женами, другие — с подружками. Дэнни представлял всем Лютера как «человека, который спас мне жизнь». Кажется, большинству это знакомство пришлось вполне по душе, хотя Лютер-то приметил, что кое-кто из них, похоже, не решался оставлять без присмотра свой бумажник или свою женщину, пока он, Лютер, околачивается поблизости.

Но время они провели славно, чего уж там. Один из жильцов, молодой итальянец, пиликал на скрипке; позже к нему присоединился коп, наяривавший на аккордеоне. Разливанное море вина, виски да еще ведра с бутылками пиквикского эля во льду. Белые танцевали, смеялись, произносили тосты, дошли даже до того, что пили за небо над головами и землю внизу.

Около полуночи Дэнни отыскал его. Лютер сидел у парапета, и Дэнни подсел к нему, пьяный, улыбающийся:

— Невеста дуется, что ты не пригласил ее на танец.

Лютер рассмеялся.

— Что такое? — спросил Дэнни.

— Черный пляшет с белой женщиной на крыше. Та еще картинка.

— Никакой картинки. — У Дэнни уже слегка заплетался язык. — Нора меня сама попросила. Хочешь огорчить невесту в день свадьбы — валяй.

Лютер посмотрел на него:

— Есть же границы…

— На хрен границы, — объявил Дэнни.

— Тебе-то легко говорить, — заметил Лютер. — Ох как легко.

— Ладно, ладно.

Какое-то время они глядели друг на друга.

Наконец Дэнни произнес:

— Ну так как?

— Ты многого хочешь, — ответил Лютер.

Дэнни вытащил пачку «мюрадов», предложил папиросу Лютеру. Тот взял, и Дэнни дал ему прикурить, а потом закурил сам.

— Я слышал, большинство постов в НАСПЦН занимают белые женщины.

Лютер понятия не имел, к чему тот клонит.

— Вроде бы да. Доктор Дюбуа хочет изменить положение, но быстро это не получается.

— Ага, — произнес Дэнни, отхлебнул из бутылки, стоявшей у его ног, передал ее Лютеру. — Думаешь, я похож на этих белых женщин?

Лютер обратил внимание, что один из полицейских, приятелей Дэнни, наблюдает, как он, Лютер, подносит горлышко к губам: видать, парень примечает, из какой бутылки не надо пить.

— Думаешь, я пытаюсь доказать, какой я свободомыслящий?

— Да уж не знаю, чего ты там пытаешься. — Лютер отдал ему бутылку.

Дэнни снова к ней приложился.

— Ни хрена я не пытаюсь, просто хочу уговорить своего друга потанцевать со своей женой, потому что она меня об этом попросила.

— Дэнни. — Лютер чувствовал, как в нем играет пьяный задор. — Жись такова.

— Жись такова? — Дэнни поднял бровь.

Лютер кивнул:

— И всегда таковой была. И по твоему хотению она не переменится.

Нора подошла к ним. Она тоже была под хмельком, судя по тому, как покачивалась, как в одной руке небрежно держала бокал шампанского, папиросу — в другой.

Дэнни заявил:

— Он не хочет танцевать.

Услышав это, Нора выпятила нижнюю губу. На ней было жемчужного цвета платье, атласное, с серебристой отделкой. Подол измялся, и весь наряд уже малость скособочился, но глаза у нее были прежними, и Лютеру, глядя на ее лицо, думалось о мире и покое, о доме.

— Я сейчас расплачусь. — И она весело блеснула глазами.

Лютер фыркнул. Заметил, что на них многие глазеют. Он взял Нору за руку, и она потянула его за собой, скрипач с аккордеонистом заиграли, и она вывела его на самую середину крыши, и рука у нее была теплая. Он чувствовал ее тепло и видел, как бьется жилка у нее на шее. От нее пахло спиртным, и жасмином, и той самой что ни на есть несомненной белостью, которую он заметил, еще впервые обняв ее: словно на этой коже никогда не выступала даже капля пота. Крахмальный запах.

— Вот уж странный мир, разве не так? — спросила она.

— И то верно.

От выпивки ее ирландский акцент усилился.

— Мне так жалко, что ты работу потерял.

— Я новую нашел.

— Правда?

Он кивнул:

— На скотобазе. Послезавтра начинаю.

Лютер поднял руку, и Нора, разворачиваясь, проскользнула под ней и снова оказалась перед ним.

— Ты самый верный друг из всех, какие у меня когда-нибудь были. — Она снова сделала оборот, легкая, как само лето.

Лютер рассмеялся:

— Да ты пьяна, девочка.

— Так и есть, — весело отозвалась она. — Но ты все равно часть нашей семьи, Лютер. Для меня. — Она кивнула на Дэнни. — И для него. Мы ведь твои родные, как по-твоему, Лютер?

Лютер посмотрел ей в глаза, и остальная крыша словно испарилась. Что за странная женщина. И странный мужчина. И странный мир.

— А то как же, сестренка, — ответил он. — А то как же.

В день свадьбы старшего сына Томас Коглин пришел на работу и обнаружил, что в приемной, перед стойкой дежурного сержанта, его поджидает агент Рейм Финч. Финч встал, держа в руке канотье.

— Хотелось бы поговорить.

Томас провел его через общую комнату в свой кабинет. Снял пальто и фуражку, повесил их на вешалку и спросил у Финча, не желает ли тот кофе.

— Спасибо, не откажусь.

Томас нажал на кнопку внутренней связи:

— Стэн, два кофе, пожалуйста. — Он посмотрел на Финча: — Добро пожаловать. Вы к нам надолго?

Финч неопределенно передернул плечами.

Томас размотал шарф, повесил его поверх пальто и сдвинул влево пачку рапортов о ночных происшествиях, лежавшую возле пресс-папье. Стэн Бек принес кофе и вышел. Томас через стол протянул чашку Финчу:

— Сливки, сахар?

— Ничего не надо. — Кивнув, Финч взял чашку.

Томас добавил сливки в собственный кофе.

— Чему обязан?

— Насколько мне известно, у вас имеется обширная сеть сотрудников, которые посещают собрания радикальных групп. Кое-кто даже внедрился в них. — Финч подул на кофе, сделал крошечный глоток, облизал губы. — И, как я понимаю, вы составляете некие списки, хотя заставляли меня поверить в обратное.

Томас отхлебнул кофе.

— Ваши амбиции выше вашего «понимания», друг мой.

Финч сухо улыбнулся:

— Хотел бы получить доступ к этим спискам.

— Доступ?

— Их копии.

— А-а.

— Это для вас проблема?

Томас откинулся на спинку кресла и отчеканил:

— В данный момент я не вижу, какую пользу могло бы принести Бостонскому управлению полиции межведомственное сотрудничество.

— Возможно, вы смотрите на вопрос слишком узко.

— Едва ли. Впрочем, я всегда готов взглянуть шире.

Финч чиркнул спичкой о край стола и закурил.

— Давайте представим, что будет, если наружу просочатся сведения о том, что нечистоплотные представители Бостонского управления полиции торгуют списками получателей радикальных изданий, продавая их коммерческим фирмам, вместо того чтобы делиться ими с федеральными властями.

— Разрешите исправить одну крохотную ошибочку.

— У меня абсолютно достоверная информация.

Томас сложил руки на животе:

— Ошибка, друг мой, заключается в слове «нечистоплотные». Вряд ли мы такие. Станете ли вы бросать в меня камень, да и в других людей, с которыми я сотрудничаю в этом городе? Тогда, агент Финч, стоило бы бросить целую дюжину камней и в вас, и в мистера Гувера, и в генерального прокурора Палмера, и в это ваше едва вылупившееся и слабо финансируемое бюро. — Томас протянул руку к чашке. — Я порекомендовал бы вам быть осторожнее.

Финч положил ногу на ногу и стряхнул сигаретный прах в пепельницу, стоявшую рядом с креслом.

— Намек понял.

— Считайте, что вы успокоили мою душу.

— Как я понимаю, ваш сын, тот, который убил террориста, для моего дела потерян.

Томас кивнул:

— Да, теперь он профсоюзный деятель. С потрохами.

— Однако у вас есть и другой сын. Насколько мне известно, он юрист.

— Не стоит говорить о моей семье, агент Финч. — Томас потер загривок. — Вы сейчас как канатоходец над огнем.

Финч поднял ладонь:

— А вы просто выслушайте меня. Предлагаю вам поделиться с нами своими списками. Я не говорю, что вы не можете получать от них побочный доход. Зарабатывайте на этом сколько угодно, мы не против. Но если вы поделитесь своими данными с нами, я в ближайшие месяцы обеспечу вашему сыну очень выгодную работу.

Томас покачал головой:

— Он — собственность окружного прокурора.

— Сайласа Пендергаста? — Финч покачал головой. — Пендергаст — подпевала районных властей, к тому же все в курсе, что вы вертите им по своему усмотрению, капитан.

Томас развел руками:

— Излагайте.

— Дело в том, что первоначальная версия, будто взрыв резервуара с мелассой — террористический акт, была нам на руку. Попросту говоря, стране надоел террор.

— Но этот взрыв не был терактом.

— Однако, к нашему великому удивлению, гнев не прошел. — Финч усмехнулся. — Мы думали, что вынесенное нами поспешное суждение по вопросу мелассы уничтожило нас в глазах общества. Но нет, совсем напротив. Людям не нужна правда, им нужна стабильность. — Он пожал плечами. — Или ее видимость.

— И вы с мистером Палмером собираетесь этим воспользоваться.

— В настоящее время мне поручено заниматься депортацией радикалов. Принято считать, что это исключительно федеральная прерогатива. Однако мы, то есть генеральный прокурор Палмер, мистер Гувер и я, считаем, что власти штатов могут участвовать в депортации более активно. Вы не хотели бы узнать, каким образом?

Томас задумчиво смотрел в потолок.

— Видимо, в рамках антисиндикалистского законодательства.

— Как вы пришли к такому выводу?

— Я никуда не приходил. Простой здравый смысл, друг мой. Законы написаны еще много лет назад.

— Вы никогда не рассматривали для себя возможность поработать в Вашингтоне? — поинтересовался Финч.

Томас постучал костяшками в окно:

— Видите, что там, агент Финч? Улицу видите? Людей?

— Да.

— Я провел пятнадцать лет в Ирландии и потом еще месяц в море, чтобы найти вот это. Найти мой дом. А человек, который способен бросить свой дом, — это человек, который бросит что угодно.

Финч стукнул шляпой о колено.

— Чудной вы тип.

— Какой уж есть. Так что там насчет антисиндикалистских законов?

— Они открыли дверь процессу депортации, ту дверь, которую мы долгое время считали закрытой.

— На местном уровне.

— Да. И на уровне штата.

— Иными словами, вы уже двинулись в поход.

Финч кивнул:

— И мы хотим, чтобы ваш сын принял в нем участие.

— Коннор?

— Да.

Томас отхлебнул кофе.

— Насколько активное?

— Ну, мы подключим его к работе с человеком из Минюста или из местного…

— Нет. В Бостоне он будет главным по этим делам или вообще не станет этим заниматься.

— Он молод.

— Постарше вашего мистера Гувера.

Финч замялся.

— Если ваш сын успеет на этот поезд… при его жизни рельсы никогда не кончатся.

— Да-да, понимаю, — отозвался Томас, — но я хочу, чтобы он ехал в кабине машиниста, а не трясся в заднем вагоне. Спереди вид получше, вы не находите?

— Что-нибудь еще?

— Да. Когда будете его нанимать на работу, вызовите в Вашингтон. И проследите, чтобы при этом присутствовал фотограф.

— А в обмен группа генерального прокурора получит доступ к спискам.

— Да, — согласился Томас. — Но доступ будут предоставлять по специальным запросам, утверждаемым мною лично.

Томас наблюдал, как Финч обдумывает это предложение, словно у агента имелся выбор.

— Принято.

Томас встал. Протянул руку. Финч встал тоже. Ответил на пожатие.

— Итак, уговор, — произнес он.

— Контракт, агент Финч. — Томас крепко стиснул его ладонь. — И не подлежащий пересмотру.

Лютер давно подметил, что Бостон существенно отличается от Среднего Запада: начать с того, что люди тут потешно разговаривают, а еще — все тут наряжаются, даже дети, так, словно каждый день собираются отобедать в ресторане, а потом вдобавок отправиться в театр.

Но скотный двор — везде скотный двор. Та же грязь, та же вонь, тот же шум. И та же работа для цветных — самая что ни на есть грубая и простая. Уолтер Грандж, друг Исайи, провел здесь пятнадцать лет и дослужился до старшего при стойлах, но любой белый, проработав тут столько же, уже давно стал бы управляющим всем заведением.

Уолтер встретил Лютера, когда тот вылезал из трамвая. Уолтер был маленький человечек с огромными белыми бакенбардами, которые, как решил Лютер, возмещали отсутствие шевелюры. Грудь у него была колесом, ножки — коротенькие и тощие, как у птицы. Он повел Лютера по Маркет-стрит, и его толстые ручищи раскачивались в такт переступающим ногам.

— Мистер Жидро говорит, ты со Среднего Запада?

Лютер кивнул.

— Значит, ты уже такие вещи повидал.

— Работал на скотных в Цинциннати, — ответил Лютер.

— Ну, не знаю, как там в Цинциннати, а в Брайтоне только и делают, что занимаются скотиной, это не район, а, почитай, целый город. Тут все связано с этим бизнесом.

Он указал на гостиницу «Животновод» и на ее соперницу — «Приют скотовода», разместившуюся через улицу, потом махнул рукой в сторону мясоперерабатывающих и консервных заводиков, мясных лавок и всевозможных закутков для проживания здешних рабочих и торговцев.

— К вони привыкаешь, — сообщил он. — Сам-то я ее теперь уж даже и не чую.

В Цинциннати Лютер тоже перестал ее замечать, но теперь нелегко было припомнить, как же он тогда этого достиг. Трубы извергали в небеса черные спирали дыма, в воздухе пахло кровью, жиром, горелым мясом, навозом, сеном, грязью. Скотные дворы тянулись на несколько кварталов по обе стороны, тут же проходили железнодорожные пути. Воздух был наполнен пылью, свистками, ржанием, мычанием, блеянием. Уолтер Грандж отпер деревянные ворота и провел Лютера внутрь.

— Тут у многих свои интересы, — объяснял Уолтер. — Заказчики, посредники, комиссионеры, чиновники с железной дороги, ковбои, которые помогают управляться со скотом, грузчики. Ребята с мясных заводов рано поутру уже готовы купить коров, чтобы к завтрашнему полудню продать говядину на бифштексы. Пальцев не хватит сосчитать. И это мы еще не говорим про чернорабочих. — Он покосился на Лютера, подняв бровь: — То есть про тебя.

Лютер огляделся. Снова Цинциннати, только сам он, должно быть, заставил себя почти все позабыть. Скотные дворы тут были громадные. На целые мили тянулись стойла, а внутри — полно фыркающих животных. Коровы, свиньи, овцы, бараны. И повсюду люди в резиновых сапогах и рабочих штанах; но встречались и щеголи в костюмах, галстуках-бабочках и соломенных канотье, а иные — в клетчатых рубахах и ковбойских шляпах. Ковбойские шляпы в Бостоне, подумать только! Он миновал весы высотой, да и шириной с его дом в Колумбусе. Какой-то мужик затащил на них очумевшую телку и махнул рукой другому мужику, стоящему возле весов с карандашом, занесенным над клочком бумаги.

— Взвешиваем всех скопом, Джордж.

— Прошу прощения, Лайонел. Ну, валяй, заводи.

Лайонел пристроил на площадку весов еще одну корову, потом еще одну, потом еще, и Лютер задумался, сколько же могут вынести эти самые весы, выдержат ли они, к примеру, корабль со всей командой.

Зазевавшись, он отстал от Уолтера и теперь ускорил шаг, чтобы его нагнать: тот сворачивал направо, по дорожке между очередными загонами, и, когда Лютер дошел до него, Уолтер говорил:

— Старший отвечает за всех животных, которых в его смену выгружают с поездов. Это я. Я веду их в стойла, и там мы их кормим, убираем за ними, пока их не продадут.

Он остановился и вручил Лютеру лопату.

Лютер невесело ухмыльнулся:

— Да, это уж я помню.

— Значит, могу зря не сотрясать воздух. Мы отвечаем за стойла от девятнадцатого до пятьдесят седьмого. Ясно?

Лютер кивнул.

— Как только я из какого-нибудь загона выведу весь скот, ты этот загон чистишь, кладешь свежее сено, наливаешь воду. Кроме того, три раза в неделю убираешь там.

Лютер посмотрел, куда тот тычет пальцем, и увидал невысокое темное строение. Уяснить его мрачную суть было легко, даже не зная загодя, — настолько оно было приземистым, рациональным, безнадежным.

— Бойня, — произнес он.

— Тебе это не по нутру, сынок?

Лютер покачал головой:

— Работа есть работа.

Уолтер Грандж кивнул и похлопал его по спине:

— Работа есть работа.

Через два дня после того, как Дэнни с Норой сыграли свадьбу, Коннор встретился с генеральным прокурором Палмером в вашингтонском доме последнего. Окна были заколочены, комнаты в передней части дома сильно пострадали от взрыва, потолки в них осели; лестницу за вестибюлем словно разрезало пополам, и нижняя ее половина терялась в груде обломков, а верхняя нависала над входом. Полиция округа Колумбия и федеральные агенты устроили штаб в бывшей гостиной. Лакей ввел Коннора в кабинет, располагавшийся в задней части строения.

Его ждали трое. В самом старшем из них он сразу узнал Митчелла Палмера — человека грузного, но не тучного; с рельефными, словно лепестки розы, губами. Палмер пожал руку Коннору, поблагодарил за визит и представил его худощавому агенту БР по имени Рейм Финч и темноглазому и темноволосому сотруднику Минюста по имени Джон Гувер.

Чтобы сесть, Коннору пришлось перешагнуть через несколько книг, валявшихся на полу. Взрывом их сшибло с полок, в книжных шкафах зияли огромные щели. С потолка обвалилась штукатурка, а в оконных стеклах виднелись две небольшие трещины.

Палмер перехватил его взгляд:

— Сами видите, на что они способны, эти радикалы.

— Да, сэр.

— Но я не доставлю им радости и не съеду, заверяю вас.

— Очень мужественно с вашей стороны, сэр.

Палмер подождал, пока Гувер и агент Финч уселись в кресла.

— Мистер Коглин, вы довольны тем, куда движется наша страна?

Коннор представил себе, как Дэнни и его шлюха пляшут на свадьбе, спят в своей нечистой постели.

— Нет, — ответил он.

— И каковы же причины?

— Мне кажется, мы упускаем ее из рук.

— Хорошо сказано, юный Коглин. Вы хотели бы помочь нам?

— С удовольствием, сэр.

Палмер развернулся вместе с креслом и посмотрел на трещины в стекле.

— Для обычных времен годятся обычные законы. Назвали бы вы нынешние времена обычными?

Коннор покачал головой:

— Нет, сэр, не назвал бы.

— А в чрезвычайной ситуации?..

— Требуются чрезвычайные меры.

— Совершенно верно. Мистер Гувер…

Джон Гувер наклонился вперед:

— Генеральный прокурор полон решимости, скажем так, изгнать зло из нашей жизни. Имея это в виду, он попросил меня возглавить новое подразделение Бюро, которое будет называться Отделом общей разведки. В нашу компетенцию, как и определено в названии, входит сбор разведданных о всякого рода радикалах, коммунистах, анархистах и галлеанистах. Короче говоря, о врагах свободного и справедливого общества, скажем так. А вы?

— Мистер Гувер?..

— Вы? — Гувер выкатил на него глаза. — Вы?

Коннор произнес:

— Не уверен, что я вас…

— Вы, Коглин? Какого вы поля ягода?

— Иного, чем вышеперечисленные. — Коннора самого удивила твердость в своем голосе. — Совершенно противоположного.

— Тогда присоединяйтесь к нам, мистер Коглин.

Палмер протянул ему руку через стол. Коннор встал и пожал ее.

— Большая честь, сэр.

— Добро пожаловать в нашу компанию.

Лютер с Клейтоном Томсом штукатурили стены на первом этаже здания на Шомат-авеню, когда услышали, как снаружи хлопнули дверцы машины. Они увидели, как Маккенна и два копа в штатском вылезают из черного «гудзона», поднимаются по ступенькам.

Едва Маккенна вступил в комнату, Лютер увидел у него в глазах нечто такое, что намного превосходило всегда прятавшуюся в них гнусность. В них металось что-то настолько пропитанное яростью, что держать это следовало бы где-нибудь в адской яме, на цепи и в клетке.

У одного из копов был при себе ящик для инструментов — тяжеленный, судя по тому, как он оттягивал полицейскому плечо. Коп поставил его на пол у входа в кухню.

Маккенна снял фуражку и помахал ею Клейтону:

— Рад снова встретиться, сынок.

— Сэр.

Маккенна остановился возле Лютера и опустил взгляд на ведро со штукатуркой.

— Лютер, ты не обидишься, если я тебе задам довольно необычный вопрос?

«Хорошо же Дэнни с капитаном решили мою проблемку», — горько подумал Лютер.

— Нет, сэр.

— Мне любопытно, откуда родом твои предки, — сообщил Маккенна. — Из Африки? С Гаити? Ты это знаешь, сынок?

— Чего такое, сэр?

— Знаешь, откуда ты?

— Я из Америки. Из этих самых Соединенных Штатов.

Маккенна покачал головой:

— Здесь ты сейчас живешь. Но откуда прибыли твои старики? Вот о чем я тебя спрашиваю. Ты это знаешь?

— Не знаю, сэр.

— А я знаю. — Он стиснул Лютеру плечо. — Твой прадедушка, Лютер, судя по твоему носу, и этим жестким курчавым волосам, и этим губам, огромным, как шины у грузовика, — прадедушка твой явно из Черной Африки, той, что южнее Сахары. Вероятно, откуда-то из Родезии, из тех краев. Но кожа у тебя не такая уж темная, на скулах веснушки, и накажи меня Господь, если это не из Вест-Индии. То есть твой прадедушка — из обезьяньего рода, твоя прабабушка — из островного, и они обосновались в Новом Свете в качестве рабов, а потом произвели на свет твоего дедушку, который породил твоего папашу, а твой папаша породил тебя. Но теперь Новый Свет — не совсем Америка, правильно? Твои сородичи — как страна внутри нашей страны, но вы — не наша страна, уж поверь мне. Вы никогда не станете американцами.

— Почему так? — Лютер уставился ему в бездушные глаза.

— Потому что вы темные, сынок. Черный сироп в стране белого молока. Иными словами, Лютер… вам следовало оставаться дома.

— Нас никто не спрашивал.

— Значит, надо было активнее бороться, — заявил Маккенна. — Потому что ваше истинное место в мире, Лютер, там, откуда вы явились.

— И мистер Маркус Гарви говорит, в общем, то же самое, — произнес Лютер.

— Вот оно что, сравниваешь меня с Гарви? — Маккенна как-то сонно улыбнулся и пожал плечами. — Ладно, я не в обиде. Тебе нравится работать у Коглинов?

— Нравилось.

Один из копов не спеша подошел к Лютеру, остановился у него за спиной.

— Верно, — проговорил Маккенна. — Я и забыл, тебя же отпустили на все четыре стороны. Поубивал кучу народу в Талсе, сбежал от жены и ребенка, заявился сюда работать у капитана полиции, но и это провалил. Если бы ты был кошкой, я бы сказал, что у тебя почти кончилась последняя из твоих жизней.

Лютер чувствовал на себе взгляд Клейтона. До того наверняка дошли слухи про Талсу. Но Клейтон сроду бы не догадался, что в этом деле замешан его новый друг. Лютеру хотелось ему объяснить, но сейчас он мог только смотреть на Маккенну, потому как Маккенна смотрел на него.

— Чего вы еще от меня хотите? — спросил Лютер. — Вы ж хотите, чтоб я для вас чего-то сделал, к тому и ведете?

При этих словах Маккенна поднял фляжку, словно готовясь к тосту:

— Как, неплохо продвигается?

— Что продвигается? — не понял Лютер.

— Ваша стройка. — Маккенна поднял с пола ломик.

— Похоже, что так.

— Я бы сказал, все почти готово. По крайней мере, на этом этаже. — Он расколотил ломиком два оконных стекла. — Неплохо я вам помог, а?

Звякнули осколки, падая на пол, и Лютер подумал: отчего это некоторых даже приятно ненавидеть?

Коп за спиной у Лютера глухо фыркнул. Встал рядом с ним и погладил ему грудь своей длинной дубинкой. Щеки у него были обветрены и горели, лицом он напоминал перезрелую репу. От него разило виски.

Другой коп пересек комнату и поставил ящик для инструментов между Лютером и Маккенной.

— Мы с тобой заключили договор. Как мужчина с мужчиной. — Маккенна наклонился к нему так близко, что Лютер почуял исходивший от него смешанный запах перегара и крема для бритья. — А ты сразу побежал к Томасу Коглину и его зарвавшемуся щенку. Ты думал, это тебя спасет, Лютер.

Он с такой силой ударил Лютера, что тот упал.

— Встать!

Лютер поднялся.

— Ты им говорил обо мне? — Маккенна со всей силы лягнул его в голень, и Лютеру пришлось переступить, чтобы не упасть. — Ты просил у царственных Коглинов избавить тебя от меня? — Маккенна вытащил револьвер и поднес его ко лбу Лютера. — Я не какой-то лакей! Я лейтенант Эдвард Маккенна, а ты — ничтожество!

Лютер поднял глаза. Черное дуло росло у него изо лба, точно стебель, и врастало в руку Маккенны.

— Да, сэр.

— И не смей мне твердить это свое «да, сэр». — Маккенна ударил Лютера по лбу рукояткой пистолета.

У Лютера подкосились ноги, и он едва устоял.

— Да, сэр, — произнес он снова.

Маккенна вытянул руку и ткнул дуло Лютеру между глаз. Взвел курок. Поставил на предохранитель. Опять взвел. Растянул губы в широкой улыбке, показав желтые зубы.

Лютер устал как пес, устал весь, костями и сердцем. Он видел, что лицо у Клейтона вспотело от страха, и он его понимал, чего уж там, он мог себя поставить на его место. Но для самого Лютера страха сейчас не существовало, не это было главным. Главное — ему все осточертело. Осточертело убегать, осточертела вся эта игра, в которую он играл с тех пор, как выучился стоять на двух ногах. Осточертели копы, осточертела эта власть, осточертел этот мир.

— Чего ты собираешься делать, Маккенна? Ну валяй, делай, на хрен.

Маккенна кивнул. Маккенна улыбнулся. Маккенна убрал оружие в кобуру.

Дуло оставило след на лбу у Лютера, он кожей чувствовал вмятину. Она чесалась. Он отступил на шаг назад и подавил в себе желание дотронуться до этого места.

— Ах, сынок, из-за тебя я попал в неловкое положение с Коглинами, а такое положение для человека с самолюбием невыносимо. — Он развел руками. — Просто невыносимо, уж поверь мне.

— Ладно.

— «Ладно»? Ах, если бы все было так просто. На самом деле — нет. С тебя причитается. — Маккенна показал на ящик для инструментов. — Вот это положи, будь любезен, в погреб, который ты соорудил.

Лютер представил себе, как мать глядит на него с небес, как она мучается, видя, во что единственный сын превратил свою жизнь.

— А внутри что?

— Скверная вещь, — ответил Маккенна. — Очень, очень скверная, уж поверь мне. Хочу, чтобы ты это знал, Лютер. Хочу, чтобы ты знал: своим поступком ты чудовищно навредишь людям, которые тебе дороги. И хочу, чтобы ты понял: для тебя и твоей жены другого выхода нет.

Когда Маккенна держал револьвер у его лба, Лютер осознал одну простую вещь: если Маккенна его убьет, на этом дело и кончится. Лайлу он не тронет просто потому, что ему незачем будет втягиваться в ниггерский процесс за тысячу миль отсюда, если предмет его ненависти исчезнет. Лютер ясно понимал: не станет его — не станет и опасности для тех, кого Лютер любит.

— Я своих не сдам, — сказал он Маккенне. — И ничего в НАСПЦН подкладывать не стану. Хрена лысого. И ты иди на хрен.

Клейтон тихонько и недоверчиво присвистнул.

Но у Маккенны был такой вид, словно он этого ждал.

— Значит, вот так?

— Вот так. — Лютер опустил взгляд на ящик для инструментов. Снова посмотрел на Маккенну. — Не стану я…

Маккенна выхватил револьвер и выстрелил в грудь Клейтону Томсу.

Клейтон вытянул руку, ладонью вперед. Посмотрел вниз, на дымок, курившийся из дырки в его комбинезоне. Потом из дырки хлынула жирная, темная жидкость, и Клейтон подставил под нее горсть. Он повернулся, медленно подошел к одному из баков со штукатуркой, на которых они с Лютером только что сидели в перерыв, ели, курили, болтали. Дотронулся до бака рукой, прежде чем сесть.

Сказал: «Что за?..», и его голова откинулась назад, стукнувшись о стену.

Маккенна постучал стволом по боку.

— Что ты там говорил, Лютер? — спросил он.

Губы у Лютера тряслись, горячие слезы текли по лицу. В воздухе воняло порохом. Ему казалось — стены вокруг дрожат, словно от зимнего ветра.

— Что с тобой? — прошептал Лютер. — Какого черта ты…

Маккенна выстрелил снова. Глаза у Клейтона расширились, изо рта донеслось влажное хлюпанье, точно слабый, недоверчивый возглас. А потом появилась дырка от пули, прямо под кадыком. Клейтон скривился, точно съел что-то невкусное, и протянул руку к Лютеру. Потом его глаза закатились, и он уронил руку на колени. Несколько раз едва слышно глотнул воздух. И потом больше уж не издавал никаких звуков.

Маккенна еще раз отхлебнул из фляжки.

— Лютер. Посмотри на меня.

Но Лютер глядел на Клейтона. Они только что говорили про окончательную отделку. Они только что ели сэндвичи. Слезы стекали Лютеру в рот.

— Зачем ты? — еле выдавил из себя Лютер. — Он в жизни никому ничего не сделал плохого. Он никогда…

— Потому что в этом обезьяннике распоряжаешься не ты. Хозяин в нем — я. А ты — обезьяна. Ясно?

Маккенна сунул ствол в рот Лютеру. Ствол был еще горячий и обжигал язык. Лютер чуть не подавился. Маккенна взвел курок.

— Он не был американцем. Он был рабом. Подставкой для ног. Вьючным животным, не более того. Я избавился от него, чтобы доказать тебе, Лютер: я скорее уж стану скорбеть по скамейке для ног, чем по ком-то из вашего брата. Думаешь, я буду сидеть сложа руки, пока Исайя Жидро и этот разодетый орангутан Дюбуа пытаются осквернить кровь моей расы? Да ты спятил, парень? — Он вынул пистолет у Лютера изо рта и махнул им, указывая на стены. — Это здание — оскорбительный вызов всем ценностям, за которые стоит умирать в нашей стране. Через двадцать лет люди поразятся, когда услышат, что мы позволяли вам жить на свободе, уж поверь мне. Что мы платили вам жалованье. Позволяли вам общаться с нами, дотрагиваться до нашей еды. — Он сунул пистолет в кобуру, схватил Лютера за плечи. — Я с радостью умру за свои идеалы. А ты?

Лютер ничего не ответил. Он не мог придумать, что ответить. Ему хотелось подойти к Клейтону и взять его за руку. Хоть тот и мертв. Лютеру казалось, что рядом с ним он, Лютер, будет себя чувствовать не так одиноко.

— Если ты кому-нибудь об этом расскажешь, я убью Иветту Жидро. Если ты в точности не исполнишь то, что я тебе прикажу, я буду каждый день убивать в этом городе по одному ниггеру. Ты поймешь, что это делаю именно я, поскольку я буду стрелять им в левый глаз, чтобы они отправлялись к своему ниггерскому богу полуослепшими. И их смерть будет на твоей совести, Лютер Лоуренс, уж поверь мне. На твоей и только на твоей. Мы поняли друг друга?

Он отпустил Лютера и отступил назад.

— Поняли?

Лютер кивнул.

— Сразу видно — хороший негр. — Маккенна кивнул в ответ. — А теперь вот что. Мы с полисменом Гамильтоном и полисменом Темплом собираемся побыть с тобой до… Ты меня слушаешь?

Тело Клейтона упало с бака. Теперь оно лежало на полу, вытянутая рука указывала на дверь. Лютер отвернулся.

— Мы собираемся побыть с тобой до сумерек. Скажи: я понимаю.

— Я понимаю, — отозвался Лютер.

— Ну не умничка? — Маккенна обнял его за талию. — Ну не молодчина? — Он подвел Лютера к телу Клейтона. — Мы зароем его на заднем дворе. А этот ящик для инструментов мы поместим в погреб. А еще мы сочиним правдоподобную историю, чтобы ты поведал ее мисс Эми Вагенфельд, когда мисс Эми Вагенфельд напустит на тебя следователя, что она непременно сделает, ибо ты окажешься последним, кто видел мистера Томса перед тем, как он скрылся из нашего богоспасаемого города, вероятнее всего — с несовершеннолетней белой девочкой. А когда мы все это закончим, мы станем ждать, когда у вас состоится торжественное открытие и разрежут ленточку. И ты мне позвонишь сразу же, как только узнаешь точную дату этой церемонии, иначе я?..

— Вы… вы?..

— Иначе я убью негра. Нужно что-нибудь повторить?

Лютер посмотрел ему в глаза:

— Нет.

— Великолепно. — Он выпустил Лютера и снял китель. — Парни, скидывайте форму, вы оба. Давайте-ка, подсобим Лютеру с этой штукатуркой. Не все же человеку делать одному.

Глава тридцатая

Дом на Кей-стрит словно съежился, усох. Казалось, все комнаты сузились, потолки провисли, и на месте Норы образовалась пустота и какая-то недобрая тишина. Так было всю весну, и стало чувствоваться еще сильнее, когда до Коглинов дошли слухи, что Дэнни взял Нору в жены. Мать то и дело мучилась мигренью. В тех редких случаях, когда Коннор не работал — а работал он в последнее время прямо-таки круглые сутки, — от него пахло спиртным и настроение у него было такое скверное, что Джо предпочитал держаться от него подальше. С отцом было еще хуже: пялится и пялится на кого-нибудь, а вроде и не видит. Однажды Джо не выдержал и спросил:

— Чего-нибудь от меня нужно, пап?

Веки отца взметнулись вверх.

— Что-что, сынок?

— Вы на меня смотрите, сэр.

— Не смей мне дерзить, мальчик.

Джо опустил глаза. Он, похоже, никогда еще не решался так долго выдерживать отцовский взгляд.

— Хорошо, сэр.

— А ты совсем как он, — изрек отец и развернул утреннюю газету, громко хрустнув страницами.

Джо не стал спрашивать, о ком это: и так ясно. После свадьбы Дэнни он сам, вслед за Норой, попал в список предметов, о которых запрещается говорить. В свои двенадцать лет Джо уже отлично понимал, что этот список возник задолго до его рождения и содержит много тайн рода Коглинов: в него входило все, что могло скомпрометировать семью. Например, родственники, которые неоднократно прилюдно напивались (дядя Майк), которые женились без церковного обряда (кузен Эд), совершили преступление (кузен Оуин, где-то в Калифорнии), покончили с собой (он же), прижили внебрачных детей (тетя в Ванкувере; ее так прочно отлучили от семьи, что Джо даже не знал ее имени; она существовала, точно крошечная струйка дыма, которая пробивается в комнату, прежде чем кто-нибудь догадается закрыть дверь поплотнее). Блуд, насколько понимал Джо, был пропечатан в самом верху этого списка жирными буквами. Все, что с ним связано. Любой намек на мысль о нем.

Деньги никогда не обсуждались. То же самое касалось всяких причуд общественного мнения и современных нравов, то и другое без долгих размышлений объявлялось антикатолическим и неирландским. В списке имелись десятки других пунктов, но о них можно было узнать, только если случайно о чем-то упомянешь — и тогда-то с первого взгляда поймешь, что вступил на минное поле.

Джо больше всего скучал по Дэнни именно потому, что брату на этот список было наплевать. Брат в него не верил. Он заговаривал за обеденным столом о женском равноправии, о дебатах относительно длины женских юбок, спрашивал у отца его мнение насчет участившихся линчеваний негров на Юге и почему, мол, Католической церкви потребовалось восемнадцать веков на признание того факта, что Дева Мария и вправду была девой.

— Немедленно прекрати! — крикнула как-то на него мать, и глаза у нее наполнились слезами.

— Посмотри, что ты натворил, — сказал отец.

Ну ничего себе: одним махом накрыть два самых опасных пункта из списка — погрешимость церкви и блуд.

— Извини, ма, — отозвался Дэнни и подмигнул Джо.

Боже ты мой, как Джо не хватало этого подмигивания.

Дэнни появился у школы прихода Врат Небесных через два дня после свадьбы. Джо увидел его, выходя после уроков с одноклассниками. Дэнни был без формы и стоял, прислонившись к кованой железной ограде. Джо постарался внешне сохранить хладнокровие, хотя от горла до самых лодыжек прокатилась волна жара. Он вышел за ворота вместе с друзьями и как можно непринужденнее повернулся к Дэнни.

— Купить тебе франкфуртер, брат?

Никогда раньше Дэнни его не называл «брат». Всегда только «братишка». Джо почувствовал себя так, словно в одну секунду вырос на целый фут, хотя что-то в нем тут же захотело, чтобы все оставалось как раньше.

— Еще спрашиваешь.

Они пошли к «Закусочной Сола». Сол только недавно вернул франкфуртеры в меню. Всю войну он отказывался это делать, потому что название звучало чересчур по-германски, и, как и в других заведениях общепита, франкфуртеры у Сола стали «сосисками свободы». Но теперь, когда немцев побили, никто в Южном Бостоне не возражал против немецкого и большинство кафе старались угнаться за этой новой модой, запущенной с подачи «Джо и Немо», хотя в свое время тех и обвиняли в антипатриотизме.

Дэнни взял по два, и они уселись на каменную скамейку перед закусочной. Ели, запивая коричневым пивом из бутылочек и поглядывая по сторонам. В воздухе уже вовсю пахло летом.

— Ты уже слышал, — проговорил Дэнни.

Джо кивнул:

— Ты женился на Норе.

— Еще как. — Он откусил кусочек сосиски, поднял брови и вдруг засмеялся, даже не начав жевать. — Жалко, тебя не было.

— Правда?

— Нам обоим тебя не хватало.

— Ага.

— Но наши никогда бы не позволили.

— Я знаю.

— Вот как?

Джо пожал плечами:

— Да ничего, они смирятся.

Дэнни покачал головой:

— Не смирятся, брат. Нет.

Джо хотелось плакать, но он улыбнулся, отхлебнул пива.

— Смирятся. Вот увидишь.

Дэнни прикоснулся ладонью к его щеке. Джо не знал, как ему поступить: такого никогда раньше не было. По плечу хлопнешь, это бывает. Или слегка ткнешь под ребра. Но такого никогда не делаешь. Дэнни смотрел на него ласковыми глазами.

— Пока, брат, ты какое-то время будешь в этом доме сам по себе.

— А можно мне к вам в гости? — Джо сам услышал: голос у него сорвался. Он опустил взгляд на франкфуртер, но, к счастью, слез на нем не было. — К тебе с Норой?

— Конечно. Только если наши узнают, тебе здорово влетит.

— Они и так все время собачатся, — заметил Джо. — Того и гляди, лаять начнут.

Дэнни рассмеялся — смехом, который тоже походил на лай.

— Ты потрясающий парень, Джо.

Джо почувствовал, что лицо у него вспыхнуло.

— Тогда почему ты меня бросил?

Дэнни поднял ему подбородок пальцем:

— Я тебя не бросил. Ты можешь к нам заходить, когда пожелаешь.

— Ага, конечно.

— Джо, Джо, я серьезно говорю. Ты мой брат. Я не бросал семью. Это семья меня бросила. Из-за Норы.

— Папа с Коном говорят, ты большевик.

— Что? Тебе говорят?

Джо помотал головой:

— Я один раз вечером их подслушал. — Он улыбнулся. — Дом-то старый, все слышно. Они сказали, что ты одичал. Что ты обожаешь макаронников и ниггеров, что ты сбился с пути. Они были жутко пьяные.

— Откуда ты знаешь?

— Потом они стали петь.

— Да ну? «Парня Дэнни»?

Джо кивнул:

— И «Гору Килгари», и еще «Она по ярмарке идет» .[76]

— Эту редко можно услышать.

— Разве что когда папа по-настоящему наберется.

Дэнни рассмеялся, обхватил его рукой, и Джо покачался, опираясь на нее.

— Ты правда одичал?

Дэнни поцеловал братишку в лоб. Честное слово, поцеловал. Джо подумал, а не пьян ли еще и он тоже.

— Похоже, что так, брат, — ответил Дэнни.

— И ты любишь итальянцев?

Дэнни пожал плечами:

— Ничего против них не имею. А ты?

— Они мне нравятся. И Норт-Энд нравится. Как тебе.

Дэнни слегка стукнул его кулаком по колену:

— Вот и славно.

— А Кон их ненавидит.

— Ну да, в Коне вообще много ненависти.

Джо доел остатки второго франкфуртера.

— Почему?

Дэнни пожал плечами:

— Кона что-то всегда грызло изнутри, с самого рождения.

Они посидели, помолчали; Джо болтал ногами. Уличный торговец остановил свою телегу у тротуара. Слез, устало сопя, поднял лошади ногу. Лошадь фыркала и подрагивала, отгоняя мух; торговец успокаивал ее, вытаскивая камешек из подковы, а потом опустил ее ногу, погладил ей ухо и что-то в него прошептал. Она еще пофыркала, пока тот снова забирался на телегу; глаза у лошади были темные и сонные. Седок негромко свистнул, и она снова зацокала по улице. Когда она, двинув боками, уронила на мостовую огромную навозную бомбу и гордо вскинула голову, Джо почувствовал, что по лицу у него расползается улыбка, которую он и сам бы не смог объяснить.

Дэнни, тоже смотревший вслед лошади, произнес:

— Черт. Размером со шляпу.

— С хлебную корзину, — заметил Джо.

— Пожалуй, ты прав, — ответил Дэнни, и оба расхохотались.

Они сидели, и небо за доходными домами, стоявшими вдоль канала Форт-Пойнт, багровело, в воздухе висели запахи моря, и вонь от Американской сахарной компании, и испарения от Бостонской пивной компании. Люди шли домой, одни через Бродвейский мост, другие выходили из здания «Жилетта» и с Бостонского хладокомбината, и большинство сразу устремлялось в бары. С того берега канала донесся гудок: кончился еще один рабочий день. Джо хотелось остаться тут навсегда, пускай даже в школьной форме. Рядом с братом, на каменной скамье возле Вест-Бродвея, в сумерках гаснущего дня.

Дэнни сказал:

— В жизни можно иметь две семьи, Джо: одна — в которой ты родился, а другая — которую ты построишь сам.

— Две семьи, — повторил Джо, внимательно на него глядя.

Тот кивнул:

— Первая — твоя семья по крови, и ты всегда ей остаешься верен. Это что-нибудь да значит. Но есть другая семья, та, которую ты сам находишь. Может быть, даже иногда случайно. И твои новые родные тебе иногда даже ближе, потому что они не обязаны о тебе заботиться и не обязаны тебя любить. Это их выбор.

— Значит, вы с Лютером друг друга выбрали?

— Я скорее думал о нас с Норой, но раз ты сказал — да, думаю, мы с Лютером тоже.

— Две семьи, — произнес Джо.

— Если повезет.

Джо немного подумал и почувствовал, как у него что-то словно бы плещется внутри, будто он потерял точку опоры и вот-вот куда-то уплывет.

— А мы с тобой какая семья? — спросил он.

— Нам лучше всего. — Дэнни улыбнулся. — Мы с тобой — и та и другая, Джо.

А дома становилось все хуже. Коннор талдычил только об анархистах, о большевиках, о каких-то галлеанистах. Евреи, говорил он, их финансируют, а славяне и итальяшки делают всю грязную работу. Они мутят ниггеров на Юге и отравляют умы белых рабочих на Восточном побережье. Они пытались убить его шефа, генерального прокурора Соединенных Штатов Америки. Они болтают о профсоюзах и правах трудящихся, но на самом деле хотят развязать насилие. И он просто готов был взорваться, когда разговор касался возможности полицейской стачки. Все лето в доме Коглинов говорили о ней, и, хоть имени Дэнни не произносили, Джо знал: тот как-то в этом участвует. Отец говорил Коннору, что Бостонский клуб ведет переговоры с АФТ и с Сэмюэлом Гомперсом о предстоящем вступлении в их ряды. Они станут первыми полицейскими в стране, у которых будет связь с профсоюзными движениями на общегосударственном уровне. Они смогут изменить ход истории, сказал отец и провел рукой по глазам.

Отец за это лето постарел лет на пять. Под глазами у него залегли мешки черно-синего цвета. Волосы поседели.

Джо знал, что его лишили некоторых полномочий и что виноват тут комиссар Кёртис, чье имя отец произносил с сарказмом и безнадежностью. Он видел, что отец, судя по всему, устал и что уход Дэнни из семьи его сильно подкосил, хотя он и старается этого не показывать.

В последний день учебы Джо пришел домой и нашел отца с Коннором на кухне. Коннор только что вернулся из Вашингтона и уже успел хорошенько нагрузиться: на столе стояла бутылка виски.

— Это настоящее подстрекательство к мятежу, — говорил он.

— Брось, парень, давай не будем сгущать краски.

— Они — блюстители закона, папа, они — первая линия обороны государства. Если они хотя бы просто заговорят о том, чтобы не выйти на работу, это уже будет государственная измена. Как дезертирство с поля боя.

— Существует некоторая разница. — Голос отца звучал совсем устало.

Джо вошел в кухню. Обычно на этом кончались такие разговоры, но на сей раз Коннор не унялся, глаза у него беспокойно бегали.

— Их всех надо арестовать. Прямо сейчас. Явиться на ближайшее собрание БК и арестовать.

— И что дальше? Казнить их? — Тут к отцу на секунду вернулась его улыбка, такая редкая в последнее время. Но она получилась слабенькая.

Коннор пожал плечами и налил себе еще виски.

— Мы же расстреливаем дезертиров, — заметил Коннор.

Отец пристально посмотрел на бутылку виски, но не потянулся к ней.

— Я могу не соглашаться с их планами, но их жалобы обоснованны. Они получают недостаточное жалованье…

— Тогда пусть увольняются и ищут себе другую работу.

— …помещения у них, мягко говоря, негигиеничные, к тому же они чудовищно перерабатывают.

— Ты им сочувствуешь.

— Я понимаю их позицию.

— Они не какие-нибудь белошвейки, — произнес Коннор. — Они — служба экстренной помощи.

— Среди них твой брат.

— Он мне больше не брат. Он большевик и предатель.

— Господи боже ты мой, — сказал отец. — Что за ерунду ты городишь.

— Если Дэнни — вожак одной из этих групп и если они действительно забастуют… тогда он заслуживает чего угодно. Сам виноват.

При этих словах он глянул на Джо и набулькал себе еще виски.

— Тебе есть что заявить, крутой парень? — Коннор сделал изрядный глоток.

Джо задумался. Ему хотелось сказать что-нибудь в защиту Дэнни. Что-нибудь красивое. Что-нибудь запоминающееся. Но таких слов он не нашел, поэтому наконец выпалил те, которые отыскались:

— Ты дерьмо собачье.

Все замерли. Они словно уподобились кухонному фарфору.

А потом Коннор бросил рюмку в раковину и кинулся на Джо. Джо вывернулся, упал на пол, и Коннор успел-таки разок пнуть брата, прежде чем его оттолкнул отец.

— Ты слышал, как он меня назвал? — Коннор указал на него пальцем. — Ты, гаденыш! Марш спать!

Джо поднялся с пола. Он понял, что не боится.

— Ты считаешь, Дэнни надо казнить? — спросил он.

— Заткнись, Джо, — сказал отец.

— Ты правда так думаешь, Кон?

— Я сказал — заткнись!

— Послушайся отца, мальчик. — Коннор уже начал улыбаться.

— Иди в жопу! — ответил Джо.

Джо успел увидеть, как округляются глаза Коннора, но он так и не увидел, как отец разворачивается к нему — отец всегда умел двигаться молниеносно, быстрей, чем Дэнни, быстрей, чем Кон, и в тысячу раз быстрей, чем сам Джо. Отцовская рука ухватила его за подбородок, повалила навзничь. Отец навис над ним, сжал руками его плечи. Оторвал от пола и притиснул к стене так, чтобы быть с ним лицом к лицу. Башмаки Джо болтались футах в двух от половиц.

Джо заметил, какие у отца красные выпученные глаза. Отец скрипел зубами, тяжело сопел, пальцы его впились Джо в плечи.

— Ты произнес это слово в моем доме?

Джо знал, что лучше не отвечать.

— Я тебя кормил, я тебя одевал, я отдал тебя в хорошую школу, и теперь ты здесь разговариваешь так, словно вырос на помойке? — Он стукнул его о стену. — Мне надо бы вырезать тебе язык.

— Папа, — проговорил Коннор. — Папа.

— В доме твоей матери?

— Папа, — повторил Коннор.

Отец дернул головой, сверля Джо красными глазами. Он выпустил одно плечо Джо и схватил его за горло.

— Господи, папа.

Отец поднял Джо выше, и тому пришлось смотреть на побагровевшее лицо сверху вниз.

— Ты до конца жизни будешь отмывать рот хозяйственным мылом, — пообещал отец, — но сначала уясни себе одну вещь, Джозеф. Я привел тебя в этот мир, и я, черт побери, могу тебя из него увести. Скажи «да, сэр».

Трудно говорить, когда сжимают рукой горло, но Джо выдавил из себя:

— Да, сэр.

Коннор потянулся к отцовскому плечу, но потом замер, рука его повисла в воздухе. Глядя отцу в глаза, Джо знал: тот ощущает руку за спиной, и Джо взмолился, чтобы Коннор отступил назад. Неизвестно, что учудит отец, когда на его плечо опустится эта рука.

Коннор опустил руку. Не на плечо отца. Он сунул ее в карман и сделал шаг назад.

Отец прищурился, сильно втянул воздух носом.

— А ты, — проговорил отец, оборачиваясь через плечо к Коннору, — избавь меня от своей болтовни об измене, которая якобы таится в моем управлении полиции. Избавь раз и навсегда. Раз и навсегда. Я понятно выражаюсь?

— Да, сэр. — Коннор смотрел на свои ботинки.

— Тоже мне… юрист. — Он снова повернулся к Джо: — Как дыхание, мой мальчик?

Джо почувствовал, как по лицу у него полились слезы, и прохрипел:

— Отлично, сэр.

Наконец отец приопустил его, и они снова оказались лицом к лицу.

— Если ты еще раз употребишь грубое слово в моем доме, тебе это так легко не сойдет с рук. В следующий раз так легко не отделаешься, Джозеф. Ты хорошо меня понял, сынок?

— Да, сэр.

Отец поднял руку, сжал пальцы, и Джо увидел кулак в шести дюймах от лица. Отец дал ему полюбоваться на кольцо, на поблекшие белые шрамы, на изуродованную костяшку. Потом кивнул и позволил ему сползти на пол.

— Меня тошнит от вас обоих, — произнес он.

Взял бутылку и, зажав ее под мышкой, вышел.

Во рту у Джо оставался вкус бурого мыла, а задница еще ныла от хладнокровной порки (которую ему устроил отец, вернувшись из своего кабинета через полчаса), когда он вылез из окна своей спальни с кое-какой одежкой в наволочке и двинулся прочь, в южнобостонскую тьму. Было тепло, и он чувствовал запах океана; фонари светились тускло-желтым светом. Он никогда так поздно не ходил по улице один. Стояла такая тишина, что Джо слышал собственные шаги и представлял себе, что их отголоски — тоже живые существа, которые тоже улизнули из родительского дома.

— Что значит — исчез? — спросил Дэнни. — Сколько его уже нет?

— Со вчерашнего вечера, — сказал отец. — Удрал… Не знаю во сколько.

Когда Дэнни возвращался к себе, отец ждал его на крыльце. Сначала Дэнни заметил, что отец похудел, а потом — что волосы у него седые.

— Ты больше не появляешься в своем участке?

— У меня сейчас толком нет участка, папа. Кёртис запихивает меня в каждую дыру, где кто-то бастует. Я провел день в Молдене.

— У сапожников?

Дэнни кивнул.

Коглин-старший печально улыбнулся:

— Интересно, есть ли еще места, где не бастуют?

— У тебя ведь нет оснований думать, что его похитили или что-нибудь в этом роде, — проговорил Дэнни.

— Нет-нет.

— Значит, у него были причины убежать.

Отец пожал плечами:

— Видимо, были. В его представлении.

Дэнни поставил ногу на ступеньку и расстегнул китель. Он парился в нем весь день.

— Не высек ли ты его?

Отец снизу вверх посмотрел на сына, щурясь на заходящее солнце:

— Тебя я сек, и ты вырос вполне ничего.

Дэнни ждал.

— Готов признать, я немного погорячился.

— А что он натворил?

— Посмел сказать «жопа».

— При маме?

Отец покачал головой:

— При мне.

Дэнни тоже покачал головой:

— Это обычное слово, папа.

— Грубое слово, Эйден. Уличное, бедняцкое. Человек строит свой дом как святилище, и никто, черт побери, не хочет, чтобы в его святилище тащили уличные нравы.

Дэнни вздохнул.

— Я знаю, твой брат где-то здесь, на этих улицах. Я бросил на это дело своих ребят, но летом, видишь ли, на улице много мальчишек, их трудно отличить одного от другого.

— А зачем было приходить ко мне?

— Ты, черт побери, знаешь зачем, — сказал отец. — Парень тебя боготворит. Я подозреваю, что он мог явиться сюда.

Дэнни покачал головой:

— Если и приходил, меня не было. Я работал семьдесят два часа подряд. Только что освободился.

— А если она?..

— Кто?

— Сам знаешь кто.

— Назови имя.

— Не будь ребенком.

— Назови имя.

— Нора! Доволен? Нора его видела?

— Пойдем спросим у нее.

Отец окаменел и не шевельнулся, пока Дэнни поднимался по ступенькам и шагал к двери подъезда. Он повернул ключ в замке и оглянулся на своего старика:

— Мы собираемся найти Джо или как?

Отец, сидевший на ступеньке, встал, отряхнул брюки. Повернулся к нему, держа под мышкой свою капитанскую фуражку.

— Это ничего не меняет в наших отношениях, — заявил он.

— Страшно и подумать.

Дэнни толкнул дверь в вестибюль. Ступеньки были прямо-таки липкие от жары, и, пока они медленно взбирались по ним наверх, Дэнни чувствовал, что мог бы запросто улечься на одну из ступенек и немного подремать после трех суток непрерывного патрулирования.

— Финч с тобой выходил на связь? — спросил он.

— Иногда. Он вернулся в Вашингтон.

— Ты ему сказал, что я видел Тессу?

— Упомянул. Мне показалось, он не очень-то заинтересовался. Ему нужен Галлеани, а у старого макаронника хватает ума натаскивать своих щенят здесь, а потом посылать за пределы штата, где они и творят свои главные безобразия.

— Но она террористка. Она делает бомбы здесь, в нашем городе. А им сразу подавай крупную рыбу?

Отец пожал плечами:

— Такова жизнь, мой мальчик. Если бы они не обвинили в паточном взрыве террористов, все могло бы сложиться по-другому. Но они обвинили и сильно себя этим замарали. Про Бостон им теперь думать неприятно, а ты со своими парнями из БК еще подливаешь масла в огонь.

— Ну конечно. Это мы во всем виноваты.

— Не строй из себя козла отпущения. Я не сказал, что это всё вы. Я сказал лишь, что в некоторых властных структурах наше управление пользуется дурной славой. В частности, из-за того, что вы грозите устроить забастовку.

— Никто пока не говорит о забастовке, папа.

— Пока. — Отец остановился на площадке третьего этажа. — Бог ты мой, ну и жара. — Он посмотрел в высокое окно, заляпанное сажей и жирной грязью. — Поднялся на три этажа, но все никак не могу увидеть мой город.

— Твой город. — Дэнни фыркнул.

Отец мягко улыбнулся:

— Это мой город, Эйден. И наше управление создали мы, такие люди, как я и Эдди. Не комиссары, не О’Мира, как бы я его ни уважал, и, конечно, никакой не Кёртис. Видишь ли, что будет с полицией, то будет и с городом. — Он вытер лоб платком. — Твой старик малость сбился с аллюра, но ничего, у меня откроется второе дыхание, мой мальчик. Даже не сомневайся.

Молча они поднялись еще на два пролета. Подошли к комнате Дэнни, отец несколько раз вздохнул, и Дэнни вставил ключ в замок.

Не успел он повернуть ключ, как Нора уже открыла. Она улыбнулась. Потом увидела, кто стоит рядом, и ее светлые глаза словно подернулись пеплом.

— Это еще что? — спросила она.

— Я ищу Джо, — сказал отец.

Она, как будто не слыша его, не сводила глаз с Дэнни:

— Ты его привел?

— Он сам пришел, — ответил Дэнни.

Отец произнес:

— Я не больше вашего хочу здесь находиться, потому что…

— «Шлюха», — произнесла Нора, обращаясь к Дэнни. — Последнее слово, которое я слышала от этого человека.

— Джо пропал, — сообщил ей Дэнни.

Она глядела на Дэнни с холодной яростью, которая, хоть и была обращена главным образом на его отца, относилась и к нему самому: ведь именно он привел этого человека на их порог. Она перевела взгляд с его лица на лицо Томаса.

— А его вы как обозвали, что он сбежал от вас? — поинтересовалась она.

— Я только хочу знать, не заходил ли сюда мальчик.

— А я хочу знать, почему он убежал.

— У нас вышла небольшая размолвка.

— Вот оно что! — Нора откинула голову. — Я прекрасно знаю, как вы улаживаете свои небольшие размолвки с Джо. Палку тоже использовали?

Отец повернулся к Дэнни:

— У моего терпения есть пределы.

— Господи, — сказал Дэнни. — Оба вы хороши. Джо пропал. Нора…

Она посторонилась, чтобы дать им войти. Дэнни стянул китель и сбросил с плеч подтяжки. Отец оглядывал комнату: свежие занавески, новое покрывало на кровати, а на столе у окна — цветы в вазе.

Нора была в своей фабричной одежде: полосатый комбинезон, под ним — бежевая блузка. Она обхватила правой рукой левое запястье. Дэнни налил три рюмки виски и раздал всем; брови у отца поднялись, когда он увидел, как Нора пьет крепкое.

— Я еще и курю, — заметила она.

Дэнни увидел, как губы у отца напряглись, и понял: тот сдерживает улыбку.

Нора и его отец выпили, снова протянули ему рюмки, и Дэнни наполнил их опять. Отец отнес свою рюмку к столу у окна, положил рядом фуражку, сел, и тут Нора сообщила:

— Миссис ди Масси говорила, что видела днем какого-то мальчика.

— Что? — вскинулся отец.

— Он не назвался. Сказала, он позвонил в парадную дверь, посмотрел вверх, в сторону нашего окна, а когда она вышла на крыльцо, убежал.

— Еще что-нибудь?

— А еще она сказала, что он — вылитый Дэнни.

Отец отхлебнул виски, и Дэнни увидел, как у него расслабляются плечи. Наконец Коглин-старший прочистил горло.

— Спасибо, Нора.

— Вам не за что меня благодарить, мистер Коглин. Я люблю мальчика. Но вы могли бы в ответ оказать мне одну услугу.

Отец потянулся за платком, достал его из кармана кителя.

— Разумеется. Я слушаю.

— Будьте добры, допивайте свою рюмку и ступайте.

Глава тридцать первая

Два дня спустя, в июньскую субботу, Томас Коглин вышел из своего дома на Кей-стрит и отправился на пляж Карсон-бич, где должна была произойти встреча, на которой предстояло обсудить будущее города. Он облачился в самый легкий из своих костюмов, бело-голубой, в полоску, надев под него рубашку с коротким рукавом. Он нес коричневую кожаную сумку, и с каждым шагом она казалась тяжелее. Все-таки он уже староват для того, чтобы выступать в роли носильщика, но эту сумку он не доверил бы никому. У районных властей сейчас сложное время. Его любимым штатом управляет губернатор-республиканец, прибывший из Вермонта; этот пришелец не уважает ни местные обычаи, ни местную историю. Комиссар полиции — ненавистник с ничтожным умишком, пышущий злобой на ирландцев, пышущий злобой на католиков, а как следствие — пышущий злобой на районные власти, те великие демократические власти, что некогда создали этот город. Ненавистник; не признающий ни компромиссов или покровительства, не понимающий, какими способами в этом городе уже семьдесят лет ведутся дела, с тех самых пор определяющие его облик. А мэр Питерс — живое воплощение бессилия — победил на выборах лишь потому, что районные боссы прозевали ситуацию, когда соперничество между двумя главными кандидатами, Кёрли и Галливаном, стало настолько непримиримым, что между ними втерся третий, который в ноябре и победил. С тех пор он ничего, абсолютно ничего примечательного не совершил, тогда как члены его кабинета грабят бюджет настолько бесстыже, что рано или поздно это должно выплеснуться на первые полосы газет.

Томас снял пиджак, ослабил галстук и поставил сумку у ног, остановившись в тени огромного вяза. Море плескалось всего в сорока футах, пляж кишел людьми, но ветерок был слабый. Он ощущал на себе взгляды, и это принесло удовлетворение. Еще много лет назад он дал понять всем жителям округи, что он — их благодетель, их друг, их покровитель. Если тебе что-то нужно, свяжись с Томми Коглином, и, будь уверен, он тебе поможет. Но только не в субботу. Ни в коем случае. По субботам надо оставлять Томми Коглина в покое, чтобы он занимался своей семьей, своими любимыми сыновьями и любимой женой.

В ту давнюю пору его звали Четырехруким Томми, но получил он эту кличку, которую обычно дают хапугам, не за оборотливость, а потому, что он задержал Тяжеловеса Руссо и трех других бандюг из шайки Хромого Морана: подстерег их у черного хода лавки одного еврейского скорняка близ Вашингтон-стрит. Он тогда был патрульным. Усмирив их («Уж конечно, надо иметь четыре руки, чтобы обезвредить четверых!» — заметил находившийся тогда на дежурстве Баттер О’Малли), он связал громил попарно и стал ждать подкрепления. Впрочем, они не оказывали особого сопротивления после того, как он подкрался к ним сзади и заехал Тяжеловесу Руссо дубинкой по башке. Увалень тут же уронил свой край сейфа, остальным троим пришлось сделать то же самое, результат — четыре размозженные ступни и две сломанные лодыжки.

Томас улыбался, вспоминая это теперь. Что и говорить, тогда времена были проще. Прекрасные времена. Он был молодой и крепкий. Вместе с Эдди Маккенной они работали в доках Чарлстауна, Норт-Энда и Южного Бостона, а для копа нет мест опаснее. Но как только большие парни сообразили, что этих двоих не припугнешь, они решили, что лучше бы всем им прийти к соглашению. В конце концов, Бостон — город портовый, и все, что мешает доступу в порты, плохо сказывается на бизнесе. А Томас Коглин еще с тех времен, когда бегал мальчишкой по Клонакилти в графстве Корк, понимал: душа бизнеса — компромисс.

Он двинулся дальше. Нынешнее лето угнетало его не только жарой. В его любимом управлении назревала забастовка. И один из ее закоперщиков — Дэнни. Дэнни потерян для него. Ушел к потаскухе, которую сам же он и пригрел. А теперь еще и Джо, где-то пропадает уже второй день, где-то здесь, в городе. В нем слишком много от Дэнни, а еще в нем слишком много от Лиама, родного брата Томаса; этот Лиам пытался сломать весь мир, но добился лишь того, что мир проделал это с ним. Он умер, бедняга Лиам, вот уже двадцать восемь лет прошло с тех пор, как он истек кровью в переулочке на задах одного паба в Корке — карманы обчищены, личность нападавшего так и не установлена. Мотивом, вероятно, послужила перепалка из-за бабы или карточных долгов: Томас считал, что женщины и карты — в сущности, одно и то же, если рассматривать соотношение риска и вознаграждения. Он любил Лиама, своего брата-близнеца, так же, как он любил Дэнни, так же, как он любил Джо: со смущением и восхищением, с чувством тщетности их усилий. Они борцы с ветряными мельницами, они насмехаются над разумом и живут сердцем. Как и Лиам, как и отец Томаса, который все сосал и сосал из бутылки, пока бутылка не высосала его самого.

Он увидел Патрика Доннегана и Клода Меспледа: они сидели в небольшой беседке, глядящей на море. За ней тянулся темно-зеленый рыболовный пирс, в середине дня почти безлюдный. Томас приветственно поднял руку, и они ответили ему тем же. Он брел по песку между людьми, сменившими домашнюю жару на жар песка. Он никогда не понимал этого. В полной праздности валяться у воды. Такое, пожалуй, проделывали римляне, испепеляемые своими солнечными богами. Мужчина не более предназначен для безделья, чем лошадь. Безделье порождает беспокойство мысли, толкает на безнравственные поступки. Томас, если бы мог, пинками бы прогнал этих лежебок на работу.

Патрик Доннеган и Клод Месплед, улыбаясь, наблюдали за его приближением. Они вечно улыбались, эти двое. Своеобразная парочка, что и говорить. Доннеган был политический босс Шестого района, а Месплед — его олдермен. Эти посты они занимали уже восемнадцать лет, при всех мэрах, губернаторах, капитанах полиции, комиссарах полиции, при всех президентах. Они управляли городом вместе с теми районными боссами, у которых хватало ума закрепиться в комитетах, контролирующих порты, бары, строительные подряды и тарифное регулирование. А если ты контролируешь это, значит ты контролируешь все.

Томас вошел в беседку, прислонился к внутренней стене. Дерево было горячее, и белое солнце тотчас пронзило ему макушку, как пуля ястреба.

— Как дома, Томас? — спросил Доннеган.

Томас передал ему сумку:

— Лучше не бывает, Патрик. Лучше не бывает. А твоя супруга?

— В полном порядке, Томас. Сейчас подыскивает архитекторов для дома, который мы будем строить в Марблхеде, да-да. — Доннеган открыл сумку, заглянул внутрь.

— А твои как, Клод?

— Мой старшенький, Андре, только что выпустился.

— Великолепно. Где он у тебя?

— В Нью-Йорке. Вот окончил Колумбийский.

— Ты должен им гордиться.

— Еще бы, Томас. Спасибо.

Доннеган порылся в сумке.

— Здесь все списки, которые мы просили?

— Даже больше. Мы добавили НАСПЦН.

— Ты просто волшебник.

Томас пожал плечами:

— По большей части это все Эдди.

Клод протянул Томасу небольшой портфель. Томас открыл его и увидел две пачки денег, плотно завернутые в бумагу и перевязанные ленточкой. Опытным глазом он сразу по толщине пачек определил, что вознаграждение оказалось даже больше обещанного. Он глянул на Клода.

— К нам присоединилась еще одна компания, — пояснил Клод. — Поэтому доля прибыли возросла.

— Может быть, пройдемся, Томас? — предложил Патрик. — Жара адская.

— Разумная идея.

Они сняли пиджаки и побрели к пирсу. В середине дня здесь почти не бывало рыболовов, вот и сейчас тут находились лишь несколько, да и те, судя по всему, больше интересовались стоявшими у их ног ведерками с пивными бутылками, чем рыбой.

Облокотившись на перила, троица стала смотреть на океан. Клод Месплед свернул себе папиросу и закурил, прикрывая спичку ладонью, после чего выбросил спичку в воду.

— Мы составили перечень баров, которые будут преобразованы в доходные дома, — сообщил он.

— Без криминала?

— Без всякого.

Томас кивнул. Достал из внутреннего кармана пиджака сигару. Отхватил кончик, поднес к ней спичку.

— И во всех есть подвалы?

— Как обычно.

— Тогда не вижу никаких сложностей. — Он принялся медленно раскуривать сигару.

— Проблема с пристанями.

— Не на моей территории.

— С канадскими пристанями.

Коглин посмотрел на Доннегана, потом на Меспледа.

— Мы над этим работаем, да-да, — произнес Доннеган.

— Работайте побыстрее.

— Томас.

Он повернулся к Меспледу:

— Ты знаешь, что произойдет, если мы перестанем их контролировать? Полоумные ирландцы и макаронники организуются, — вместо того чтобы бегать по улице, как бешеные псы, начнут контролировать портовых грузчиков и водителей грузовиков, а значит — транспорт. Они смогут диктовать условия.

— Такого никогда не случится.

Томас взглянул на наросший на конце сигары пепел. Вытянул руку и подождал, пока его не сдует ветерок. Когда на кончике сигары закраснел огонек, он снова заговорил:

— Если у них под контролем окажется транспорт, у них под контролем окажемся мы. Клод, ты у нас — человек со связями в Канаде.

— А ты — наш человек в БУП, Томас. Между тем ходят слухи о забастовке.

— Не уводи разговор в сторону.

— Сторона все та же.

Томас посмотрел на Клода; тот стряхнул пепел в море и еще раз жадно пыхнул папиросой. Покачал головой, словно удивляясь собственному гневу, и повернулся спиной к воде.

— Может быть, ты скажешь, что забастовки не будет? Ты можешь это гарантировать? Судя по тому, что я наблюдал первого мая, наше полицейское управление не очень-то надежно. Ребята ввязываются в массовые драки, и ты нас уверяешь, что в силах на них повлиять?

— Я уже год прошу тебя шепнуть об этом мэру, и каков результат?

— Не сваливай на меня, Томми.

— Я не сваливаю, Клод. Я говорю о мэре.

Клод взглянул на Доннегана, произнес: «Эх» — и выбросил окурок в море.

— Питерс — никакой не мэр, — заявил он. — И тебе это известно. Он только и делает, что валяется со своей четырнадцатилетней любовницей. Которая к тому же его кузина. А его люди все до единого — авантюристы и проходимцы, которые заставили бы покраснеть даже гангстерский кабинет Улисса Гранта .[77] Положению твоих людей можно посочувствовать, но они сами испортили дело.

— Когда?

— В апреле. Им предложили дополнительные двести долларов, но они отказались.

— Господи боже ты мой, — произнес Томас, — стоимость жизни выросла за последнее время на семьдесят три процента. На семьдесят три.

— Я знаю эту цифру.

— Прибавка на двести в год была бы хороша до войны. Прожиточный минимум — полторы тысячи в год, а большинство наших копов получает гораздо меньше. Они полицейские, Клод, а им приходится вкалывать за меньшую зарплату, чем у ниггеров и женщин.

Клод кивнул, положил руку на плечо Томасу, слегка сжал пальцы.

— Не могу с тобой спорить. Однако в ратуше и в кабинете комиссара есть мнение, что на твоих людей допустимо не обращать внимания, потому что они — экстренная служба. Они не имеют права вступать в профсоюз и, уж конечно, не имеют права бастовать.

— Почему не имеют? Имеют.

— Нет, Томас. — Месплед поглядел на него ясными и холодными глазами. — Патрик проводил неофициальный опрос по районам. Патрик, если тебе не трудно…

— Томас, все очень просто: я тут поговорил с нашими избирателями, и выясняется, что, если полиция осмелится забастовать, город соберет в кулак все свое недовольство — из-за безработицы, высокой стоимости жизни, войны, ниггеров, которые являются с Юга и захватывают рабочие места, да и просто из-за того, что каждое проклятущее утро приходится вставать ни свет ни заря, получая за это гроши, — и обрушит эту ярость на городские власти, да-да.

— Город восстанет, — пояснил Клод. — Как Монреаль. А знаешь, что происходит, когда люди вдруг видят толпу, внутри которой, как выясняется, они живут? Им это не нравится. Они хотят, чтобы за это кто-то поплатился. На выборах, Том. Всегда — на выборах.

Томас вздохнул и запыхтел сигарой. В его поле зрения вплыла небольшая яхта. Он разглядел на палубе три фигурки; а к югу от них собирались тяжелые тучи, ползли в сторону солнца.

Патрик Доннеган произнес:

— Если твои парни забастуют, крупные дельцы от этого лишь выиграют. Они используют эту стачку как рычаг, чтобы сокрушить организованных трудящихся, ирландцев, демократов, сокрушить всех, кто в этой стране когда-нибудь помышлял о достойной плате за достойный труд. И ты позволишь им это сделать? Ты отбросишь пролетариат на тридцать лет назад, да-да.

Томас улыбнулся этим словам:

— Не все от меня зависит, ребята. Может, если бы О’Мира, упокой господи его душу, был с нами, ко мне прислушивались бы больше, но с Кёртисом… Этот мерзавец разрушит город до основания.

— Но твой сын… — произнес Клод. — Он в БК. Насколько нам известно, он знатный оратор, весь в отца.

— Мы не обсуждаем родственников, Клод. Таково правило.

— В более счастливые времена — возможно, — проговорил Клод. — Но твой сын принимает в этом участие, Томми. И самое активное. Судя по тому, что я слышал, он с каждым днем набирает популярность. Может быть, если бы ты сумел с ним поговорить… — Он пожал плечами.

— Сейчас у нас с ним уже не такие отношения. Произошел разрыв.

Клод принял к сведению эту информацию: на секунду закатил глаза, пожевал нижнюю губу.

— Значит, надо их восстановить. Кто-то должен отговорить парней от глупых действий. Я займусь мэром и его бандитами. Патрик займется общественным мнением. Посмотрим, может быть, мне даже удастся протолкнуть в печать статейку-другую в нашу пользу. Но тебе, Томас, надо заняться сыном.

Томас посмотрел на Патрика. Патрик кивнул.

— Что, не хотим засучить рукава, Томас?

Томас не стал на это отвечать. Он сунул в рот сигару, и все трое снова оперлись на перила и стали глядеть в океан.

Патрик Доннеган смотрел на яхту.

— Подумывал себе завести такую. Только поменьше, конечно.

Клод засмеялся:

— Ты строишь дом у воды. Зачем тебе еще и корабль?

— Чтобы с него любоваться домом, — заявил Патрик.

Томас ухмыльнулся, невзирая на мрачное настроение. Клод фыркнул:

— Боюсь, посудины — его слабость.

Патрик пожал плечами:

— Готов признать, ребята, я люблю всяческие посудины, да-да. Но небольшие. Всего-то размером с дом. Это тем… тем нужны емкости размером с целые страны. Меры не знают.

Три фигурки на яхте вдруг суетливо закопошились: из нависшей над ними тучи посыпался дождь.

Клод хлопнул в ладоши, потер одну о другую.

— Ну, мы ведь не хотим промокнуть. А между тем ливень надвигается, джентльмены.

— Истинная правда, — согласился Патрик; они двинулись с пирса обратно на пляж. — Да-да, носом его чую.

К тому времени, когда он добрался домой, хляби небесные уже разверзлись. Он никогда не любил сильного солнца и теперь почувствовал себя лучше. Задрав голову, он подставил лицо струям и шел медленным прогулочным шагом. В дом он вошел с черного хода, нарочно пройдя мимо клумб, чтобы посмотреть, как там цветы: судя по всему, они так же, как и он, радовались наконец пролившейся на них влаге. Задняя дверь вела в кухню, и своим появлением он невольно напугал Эллен: своим видом он напоминал беглеца с ковчега.

— Боже милостивый, Томас.

— И в самом деле милостивый, любимая.

Он улыбнулся ей, пытаясь сообразить, когда в последний раз это делал. Она ответила тем же, и он попробовал вспомнить, когда в последний раз видел ее улыбку.

— Ты промок до костей.

— Мне это было необходимо.

— Садись. Давай я принесу тебе полотенце.

— Все в порядке, дорогая.

Она достала полотенце из бельевого шкафа и снова подошла к нему.

— У меня есть новости о Джо. — Глаза у нее влажно блестели.

— Ради всего святого, выкладывай, Эллен.

Она обернула полотенце вокруг его головы и заговорила таким тоном, словно они обсуждали потерявшегося кота:

— Представляешь, он объявился у Эйдена.

До того как Джо удрал, она сидела запершись у себя в комнате: бракосочетание Дэнни совсем лишило ее сил. Но когда мальчишка сбежал, она вышла и принялась за уборку, сообщив Томасу, что вновь стала собой, и попросив его оказать ей любезность и найти их сына. А когда она не убиралась, то бродила из комнаты в комнату. Или вязала. И постоянно спрашивала его, что он предпринимает, чтобы отыскать Джо. Она вела себя и говорила как встревоженная мать, но общающаяся не с мужем, а с каким-нибудь постояльцем. Томас уже давно утратил с ней душевную связь, довольствуясь той нежностью, которая иногда звучала в ее голосе, но редко отражалась в ее глазах, постоянно чуть-чуть возведенных, точно она беседует лишь сама с собой. Нет, он не знал эту женщину. Он не сомневался, что любит ее, потому что они много лет вместе, потому что они притерлись друг к другу, но годы же их и развели, выхолостив их союз, превратив его в некое подобие отношений между хозяйкой бара и самым постоянным завсегдатаем. Любишь по привычке, а еще потому, что нет ничего лучшего.

Но в том, что касается их брака, вина лежала только на нем. Она была девчонкой, когда они поженились, и он обращался с ней как с девчонкой, но однажды утром, бог весть сколько лет назад, проснулся и захотел, чтобы на ее месте оказалась зрелая женщина. Но было уже слишком поздно. Так что он любил ее памятью. Любил ее какой-то частью своей личности, которую давно перерос, потому что сама-то она не выросла. И она его любила (хоть он уже в этом не был уверен) потому, что он не разбивал ее иллюзий.

«Как же я устал», — подумал он. Но вслух сказал:

— Он у Эйдена?

— Да, он там. Эйден звонил.

— Когда?

— Не так давно. — Она поцеловала его в лоб: за последнее время он ничего подобного припомнить не мог. — Мальчик в безопасности, Томас. Чаю?

— Он его приведет, Эллен?

— Он сказал, что Джо хочет провести у него ночь, а Эйдену надо на собрание.

— Ах на собрание.

Она открыла буфет, чтобы достать чашки.

— Эйден сказал, что приведет его утром.

Томас прошел к телефону, стоявшему в коридоре, и набрал домашний номер Марти Кенелли, жившего на Четвертой Западной. Портфель он положил под телефонный столик. Марти ответил на третьем гудке. Как всегда, в трубку он не говорил, а кричал:

— Алло! Алло! Алло!

— Марти, это капитан Коглин.

— Это вы, сэр? — проорал Марти, хотя, насколько было известно Томасу, больше ему никто никогда не звонил.

— Это я, Марти. Нужно, чтобы ты пригнал машину.

— В такой дождь ее будет заносить, сэр.

— Я не спрашивал, будет ее заносить или нет. Пригони ее сюда. Даю тебе десять минут.

— Есть, сэр!

Когда Томас вернулся на кухню, чайник уже почти закипел. Он снял рубашку и вытерся тем же полотенцем. Заметил, как поседели у него волосы на груди, и перед ним мелькнуло видение: его собственное надгробие. Он прогнал его, полюбовавшись на свой плоский живот и бицепсы. Пожалуй, если не считать старшего сына, он и теперь, в свои закатные годы, ни с кем не побоялся бы сойтись в рукопашной.

Ты уже почти три десятка лет как в могиле, Лиам, а я вот по-прежнему крепко стою на ногах.

Эллен повернулась к нему от плиты и увидела его голый торс. Она отвела взгляд. Томас вздохнул.

— Господи, женщина, это ведь я. Твой муж.

— Прикройся, Томас. Соседи.

Соседи? Она почти никого из них толком не знала. А тех, кого знала, не слишком-то уважала.

«Бог ты мой, — думал он, проходя в спальню и надевая чистую рубашку и чистые брюки, — как два человека, живя бок о бок, сумели потерять друг друга из виду?»

Однажды он завел себе подружку. Лет шесть она жила в отеле «Паркер-хаус», транжирила его деньги направо и налево, но всегда встречала его выпивкой, когда он приходил, и смотрела ему в глаза, когда они разговаривали, смотрела в глаза даже в постели. А потом она влюбилась в коридорного, и они уехали в Балтимор. Звали ее Ди-Ди Гудвин, и когда он клал голову на ее обнаженную грудь, то чувствовал, что может говорить что угодно, закрыть глаза и быть кем угодно.

Когда он вернулся на кухню, жена подала ему чашку, и он начал стоя глотать чай.

— Ты опять уходишь? В субботу?

Он кивнул.

— Я думала, сегодня ты останешься дома. Мы бы могли побыть вместе, Томас.

«И чем заняться? — хотелось ему спросить. — Ты станешь пересказывать последние новости от заокеанской родни, которую мы сто лет не видели, а как только я открою рот, ты вскочишь и опять начнешь прибираться. А потом у нас будет молчаливый ужин, а потом ты скроешься в своей комнате».

— Я привезу Джо.

— Но Эйден сказал…

— Не важно, что сказал Эйден. Джо мой сын, и я его доставлю домой.

— Я застелю ему кровать, — отозвалась она.

Он кивнул и завязал галстук. Дождь прекратился, но в доме им по-прежнему пахло, и на заднем дворе капли по-прежнему стучали по листьям, но Томас видел, что небо проясняется.

Наклонившись, он поцеловал жену в щеку:

— Я вернусь с нашим мальчиком.

— Ты не допил чай.

Он взял чашку и осушил ее до дна. Поставил обратно на стол. Снял канотье со шляпной вешалки, опустил на голову.

— Ты хорошо выглядишь, — заметила она.

— А ты по-прежнему самая хорошенькая девушка из всех, что рождались в графстве Керри.

Она улыбнулась и грустно кивнула.

Он уже выходил из кухни, когда она его окликнула:

— Томас.

Он повернулся:

— Что?

— Не будь слишком строг с мальчиком.

Он поневоле грозно прищурился:

— Ладно, я рад, что он в безопасности, только и всего.

Она кивнула, и он вдруг увидел в ее глазах проблеск узнавания, словно она вновь понимает его по-настоящему, словно прошлое можно вернуть. Он выдержал ее взгляд, улыбнулся и почувствовал, как в груди у него зашевелилась надежда.

— Главное, не делай ему больно, — сказала она весело и отвернулась к своей чашке.

Помешала ему Нора. Когда он поднялся на крыльцо, она открыла окно и сообщила сверху:

— Он хочет здесь переночевать, мистер Коглин.

Томас чувствовал, что выставляет себя на посмешище: хорошенькое занятие — перекрикиваться с ней, стоя на крыльце, когда мимо тебя по тротуару и по улице снуют потоки итальяшек, а в воздухе воняет дерьмом, сточными водами, гнилыми фруктами.

— Мне нужен мой сын, — объявил он.

— Я вам уже сказала, он хочет остаться здесь на ночь.

— Дай мне с ним поговорить.

Она покачала головой, и он представил себе, как хватает ее за волосы и вытягивает из этого окна.

— Нора.

— Я сейчас закрою окно.

— Перед тобой капитан полиции.

— Я знаю, кто вы.

— Я могу подняться наверх.

— Вот будет зрелище, — проговорила она. — Все потом будут болтать, какой вы устроили переполох.

— Где Эйден?

— На собрании.

— Что за собрание?

— А вы как думаете? — отозвалась она. — Приятного дня, мистер Коглин.

Она со стуком захлопнула окно.

Томас спустился с крыльца, пробрался через толпу макаронников; Марти открыл ему дверцу, потом обошел машину и сел за руль.

— Куда теперь, капитан? Домой?

— В Роксбери.

— К Девятому участку, сэр?

Томас покачал головой:

— В Фэй-холл, Марти.

Марти выжал сцепление, автомобиль дернулся и замер. Он снова завел мотор.

— Там же штаб БК, сэр.

— Я отлично знаю, что там. Доставь меня туда, и поживее.

— А теперь, — сказал Дэнни, — поднимите руки те, кто когда-нибудь слышал, чтобы мы хотя бы произносили слово «забастовка».

На собрание пришло больше тысячи человек, но руку не поднял никто.

— Откуда же тогда выскочило это слово? — спросил Дэнни. — Почему газеты вдруг стали намекать, что мы хотим бастовать? — Он оглядел людей и встретился взглядом с Томасом, расположившимся в заднем ряду. — В чьих интересах внушать городу, будто мы планируем забастовку?

Несколько человек оглянулись на Томаса Коглина. Он с улыбкой отмахнулся, и по залу прокатился дружный хохот.

Но Дэнни не засмеялся. Он весь был как напряженная пружина. Томас невольно ощутил, как в нем поднимается гордость за сына, выступающего сейчас с этой трибуны. Дэнни обрел свое истинное место — место вождя. Томас давно знал, что так случится, просто, будь его воля, избрал бы для сына иное поле битвы.

— Они не хотят нам платить, — говорил Дэнни. — Не хотят, чтобы мы обеспечили своим детям приличное жилье, дали им приличное образование. А когда мы жалуемся, они навешивают на нас клеймо коммунистов и мятежников. Они запугивают общественность тем, что мы станем бастовать. И если до этого когда-нибудь и правда дойдет, они смогут сказать: «Мы предупреждали». Они хотят, чтобы ради них мы истекали кровью, джентльмены. А когда мы это делаем, они бросают нам дешевенькие бинты и вычитают из жалованья пять центов.

Зал заревел. Томас отметил, что теперь уже никто не смеется.

Взглянул на сына и подумал: «Да, ты угодил в самую точку».

— Они смогут победить, — вещал Дэнни, — только если мы сами попадемся в их ловушки. Если мы хотя бы на секунду поверим их вранью. Поверим, что мы в чем-то ошибаемся. Что просить соблюдения основных прав человека — это почти мятеж. Мы получаем зарплату ниже прожиточного минимума, джентльмены. Они говорят, что мы — «незаменимые», но почему же они обращаются с нами так, словно заменить нас легко? Возьмем, к примеру, вожатого трамвая. Похоже, он вдвое незаменимее, раз получает вдвое больше нашего. Он может прокормить семью, и он не вкалывает по пятнадцать дней подряд без единого выходного. У него нет смен, которые длятся по семьдесят два часа. И в него даже не стреляют, насколько я мог заметить.

Теперь все рассмеялись, и Дэнни позволил себе улыбнуться.

— Его не пыряют ножом и не избивают хулиганы, как Карла Макклари на прошлой неделе на Филдс-корнер. Верно? В него никто и не думает стрелять, как в Пола Уэлча во время первомайского бунта. Он не рискует жизнью каждую минуту, как все мы рисковали во время эпидемии гриппа. Или рискует?

— Нет! — закричали все, воздевая вверх кулаки.

— Мы выполняем всю грязную работу, джентльмены, но мы не просим особого обращения. Мы просим лишь справедливости. Чтобы с нами обращались как с людьми. Не как с лошадьми, не как с собаками. Как с людьми.

Зал молчал, никто даже не кашлянул.

— Как все вы знаете, Американская федерация труда проводит твердую политику — не включать в свой состав полицейские профсоюзы. И вы знаете, что Марк Дентон неоднократно подступался к Сэмюэлу Гомперсу, главе АФТ, и ему все время давали от ворот поворот. — Дэнни оглянулся на Дентона, сидевшего на сцене позади него. — До сегодняшнего дня.

Его слова восприняли не сразу. Самому Томасу пришлось несколько раз повторить их про себя, чтобы осознать их значение. Люди начали переглядываться, переговариваться. В зале поднялся шум.

— Вы меня слышали? — Дэнни улыбнулся. — АФТ изменила свою позицию в отношении Бостонского управления полиции, джентльмены. Они готовы включить в свой состав наш профсоюз. К утру понедельника в здании каждого участка будут распространены подписные листы. — Голос Дэнни загремел, мощно разносясь по всему залу: — Теперь мы связаны с самой крупной общенациональной организацией профсоюзов в Соединенных Штатах Америки!

Все поднялись, опрокидывая стулья. Зал взорвался ликующими криками.

Томас видел, как его сын на сцене обнимает Марка Дентона, видел сотни рук, которые к ним тянутся, и широкую улыбку на лице Дэнни, немного любующегося собой, хотя в подобных обстоятельствах, честно говоря, мало чье самолюбие не было бы польщено. И Томас мысленно произнес:

«Я произвел на свет опасного человека».

Он выбрался на улицу. Дождь возобновился, только теперь это было нечто среднее между туманом и легкой моросью. Люди выходили из зала, и Дэнни с Марком Дентоном принимали от них поздравления.

Кое-кто подмигивал Томасу или приветственно касался головного убора, и он отвечал тем же, зная, что они не воспринимают его как Врага, потому что видят в нем увертливого хищника, которого не застигнешь врасплох прочно вцепившимся в ту или другую сторону барьера. Само собой разумеется, они ему не доверяли, но он ловил в их глазах отблеск восхищения и отчасти страха, зато в них не было ненависти.

Он был титаном БУП, это правда, однако носил это звание легко и непринужденно. В конце концов, чванливость — удел мелких божков.

Дэнни, конечно, отказался поехать вместе с ним на служебной машине с шофером, поэтому Томас отослал Марти в Норт-Энд одного, и они с Дэнни покатили через весь город на поезде надземки. Им пришлось выйти на станции Бэттеримарч, потому что эстакаду, разрушенную паточным потопом, еще чинили.

Дальше они добирались пешком. По пути Томас спросил:

— Как он? Рассказал тебе хоть что-нибудь?

— Его кто-то поколотил. Он мне сообщил, что на него напали, хотели ограбить. — Дэнни закурил, предложил отцу. Тот взял папиросу. — Сам не знаю, верить ему или нет, но он стоит на своем. Две ночи на улице ночевал. Такое любого ребенка потрясет.

Они прошли еще квартал. Томас проговорил:

— А ты просто молодой Сенека. Отлично там смотрелся, должен признать.

Дэнни лукаво улыбнулся:

— Спасибо.

— Значит, вступаете в общенациональную трудовую организацию?

— Давай не будем это обсуждать.

— Если давление усиливается, АФТ часто оставляет молодые профсоюзы без всякой поддержки.

— Папа. Я же сказал, хватит.

— Ладно, ладно, — проворчал отец.

— Вот и спасибо.

— Я же не идиот, чтобы пытаться как-то изменить твое мнение после столь триумфального вечера.

— Папа, я сказал — прекрати.

— А что я такого делаю? — осведомился Томас.

— Ты сам отлично знаешь.

— Не знаю, мой мальчик. Давай-ка объясни.

В глазах Дэнни вспыхнула злость, тут же сменившаяся иронией. Дэнни единственный из трех его сыновей понимал отцовское чувство юмора. Все трое были остроумны (как и несколько поколений их предков), но Джо отпускал саркастические замечания самоуверенного всезнайки, а шуточки Коннора отличались водевильной грубоватостью в тех редких случаях, когда его покидала серьезность. Дэнни преуспел и в том и в другом, но он по примеру отца умел видеть смешное в абсурдном. А следовательно, мог посмеяться и над собой. Особенно в самые тяжкие минуты. И эту связь между ними не могла бы уничтожить никакая разница во взглядах. Томас часто слышал, что родители не отдают предпочтения никому из своих детей. Полнейшая чушь. Сердце есть сердце, и оно выбирает, кого любить, независимо от головы. Томас выделял Эйдена. Парень понимал его существо, что не всегда было к лучшему. Но и он понимал Эйдена, так что равновесие сохранялось.

— Я бы тебя пристрелил, старик, если бы при мне была моя пушка.

— Промазал бы, — усмехнулся Томас. — Видел я, как ты стреляешь.

Второй раз за вечер он оказался в присутствии Норы — во враждебном присутствии, что и говорить. Она не предложила ему ни выпить, ни сесть. Вместе с Дэнни отступила в угол комнаты, а Томас подошел к своему младшему сыну, сидевшему за столом у окна.

Мальчик наблюдал за его приближением, и Коглина-старшего мгновенно поразила какая-то пустота в его взгляде, словно из парня вынули что-то важное. Глаз у него был подбит, над правым ухом виднелась подсохшая царапина, и Томас с немалым раскаянием отметил, что на горле у мальчика еще виден красный след от его собственной руки.

— Джозеф, — произнес он.

Джо уставился на него.

Томас опустился перед сыном на колено, сжал руками его лицо, поцеловал в лоб, поцеловал в волосы, прижал его к груди.

— О господи, Джозеф, — выговорил он, закрыл глаза и почувствовал, как страх, все эти два дня запертый у него где-то в сердце, хлынул ему прямо в кровь, в мышцы, в кости. Он склонился к его уху и шепнул: — Я тебя люблю, Джо.

Джо замер в его руках. Томас провел руками по щекам сына.

— Я страшно беспокоился.

— Да, сэр, — прошептал Джо.

Томас искал в нем того мальчишку, которого он знал, но на него глядел незнакомец, чужак.

— Что с тобой случилось, мальчик? Все в порядке?

— Все хорошо, сэр. Меня побили, больше ничего. Ребята возле депо.

Мысль о том, что его сына, его родную кровь, кто-то избил, на мгновение воспламенила в нем ярость, и Томас едва не отвесил мальчишке пощечину — за весь свой страх, за две бессонные ночи. Но он сдержался.

— И все? Просто побили?

— Да, сэр.

Бог ты мой, от этого ребенка так и веет ледяным холодом! Как от его матери, когда она «не в настроении». Или от Коннора, когда все идет не так, как он хочет. Нет, это Коглинам не присуще. Видимо, что-то с материнской стороны.

— Ты кого-нибудь из этих ребят знаешь?

Джо покачал головой.

— Точно больше ничего не произошло?

Джо кивнул.

— Я пришел забрать тебя домой, Джозеф.

— Да, сэр.

Джо встал, прошел мимо него, к двери. Никакой ребяческой жалости к себе, ни страдания, ни радости, никаких чувств.

В нем что-то умерло.

Томас снова ощутил исходящий от сына холод и задумался, не сам ли он в этом виноват. Но бодро улыбнулся Дэнни и Норе.

— Ну, мы пошли.

Нора бросила на него взгляд, полный ненависти и презрения. Взгляд так и прожигал его. Она погладила Джо по лицу и поцеловала в лоб:

— До свидания, Джо.

— Пока.

— Вперед, — негромко сказал Дэнни. — Провожу вас.

Когда они вышли, Марти Кенелли открыл дверцу, и Джо залез внутрь. Дэнни сунул голову в салон и попрощался с ним. Потом они постояли на тротуаре, он и Томас, вдвоем в объятиях теплого вечера. В городе лето, улицы пахнут недавним дождем. Он любил этот запах. Коглин-старший протянул руку. Дэнни пожал ее.

— Они за тобой явятся.

— Кто? — спросил Дэнни.

— Те, кого никто не видит, — пояснил отец.

— Из-за профсоюза?

— Из-за чего же еще?

Дэнни фыркнул:

— Пускай приходят.

Томас покачал головой:

— Никогда так не говори. Не искушай Бога, Эйден. Никогда, мой мальчик.

Дэнни пожал плечами:

— Хрен с ними. Что они мне могут сделать?

Томас поставил ногу на край ступеньки.

— Думаешь, если у тебя доброе сердце и ты борешься за доброе дело, этого достаточно? Я всегда охотно схвачусь с добросердечным человеком, Эйден, потому что такой человек не видит нюансов.

— Каких еще нюансов?

— Вот ты сам и подтвердил мою точку зрения.

— Если ты меня пытаешься запугать…

— Я пытаюсь тебя спасти, дурачок. Или ты до того наивен, что до сих пор веришь в честную борьбу? Ты же мой сын, неужели ты ничему не научился? Они знают твое имя. Замечено твое присутствие в определенных местах.

— Пускай затевают драку. И когда они ко мне приблизятся, я…

— Ты не увидишь, как они приближаются, — заметил отец. — Никто никогда не видит. Вот что я стараюсь тебе втолковать. И ты намерен драться с этими ребятами? Господи, сынок, тогда готовься истечь кровью.

Он раздраженно махнул рукой и пошел прочь, оставив Дэнни на крыльце.

— Доброй ночи, папа.

Марти открыл дверцу, Томас оглянулся на своего сына. Такой сильный. Такой беспечный.

— Тесса, — произнес он.

— Что? — переспросил Дэнни.

Облокотясь на дверцу, Томас внимательно посмотрел на сына:

— Они явятся к тебе и напомнят про Тессу.

Он коснулся фуражки, прощаясь, и сел в машину.

Бейб Рут и летняя свистопляска

Глава тридцать вторая

Лето выдалось безумное. Хотя ничто этого не предвещало. Всякий раз, когда Бейбу казалось, что он ухватил нить событий, она выскальзывала у него из рук и исчезала, точно свинья, почуявшая запах тесака. Бомба у дома генпрокурора, забастовки, расовые бунты, сначала в Колумбии, потом в Чикаго. Причем в Чикаго цветные всерьез дали сдачи, так что получился даже не бунт, а настоящая война, до чертиков перепугавшая всю страну.

Не то чтобы все совсем было плохо. Нет. Во-первых, кто бы мог предсказать, какие чудеса Бейб сумеет проделать с белым мячом? Да попросту никто. Май у него, надо сказать, не задался: процент удачных ударов упал до минимума. Но потом тренер Барроу разрешил ему не становиться в начале матча на питчерскую горку, Бейб рассчитал, когда нужно вложиться в удар, и июнь получился триумфальный. А июль — так просто вулканический.

Начало месяца омрачили кое-какие страхи: поговаривали, что проклятые мятежники и большевики планируют резню в День независимости. Каждое федеральное учреждение в Бостоне оцепили солдаты, а в Нью-Йорке весь наличный состав полиции погнали охранять общественные здания. Но ничего так и не случилось, кроме забастовки рыбаков, а Бейбу было на это наплевать, потому что он никогда не ел тварей, которые не умеют ходить на своих ногах.

На следующий день он провел два хоум-рана за одну игру, причем оба раза запустил мяч в самую высь, черт дери. Такого никогда с ним не было. А через неделю он провел свой одиннадцатый в сезоне хоум-ран, послав мяч прямохонько к чикагскому горизонту, так что даже фанаты «Уайт Сокс» радостно завопили. В прошлом году он стал главным героем лиги с одиннадцатью хоум-ранами за сезон. А в этом еще даже не начал разогреваться, и фанаты это знали. В середине месяца в Кливленде он опять провел два хоум-рана за матч. Само по себе достижение выдающееся, но это был еще и победный гранд-слэм. Болельщики команды соперников даже не улюлюкали. Бейб не верил своим ушам. Он только что заколотил последний гвоздь в их гроб, но народ на трибунах разом вскочил на ноги, и все скандировали его имя, пока он обегал базы. Когда он пересек линию домашней базы, они еще стояли, они еще месили воздух кулаками, они еще выкликали его имя: Бейб! Бейб! Бейб!..

Газеты, всегда на шаг-другой отстающие от болельщиков, наконец-то обратили внимание на его успехи. До сих пор никому не удавалось превзойти рекорд Американской лиги по количеству хоум-ранов за один сезон, который поставил в 1902 году Сокс Сейболд: шестнадцать штук. У Бейба же на третьей неделе этого фантастического июля их было уже четырнадцать. И теперь он направлялся на родной стадион, в Бостон. Извини, Сокс, я собираюсь отобрать у тебя этот твой рекордик, завернуть в него свою сигару и подпалить.

Пятнадцатый хоум-ран он провел в первом же домашнем матче против «Янкиз». Он запульнул мяч на верхний ярус правых трибун, туда, где самые дешевые места, и увидел, как фанаты принялись драться за него, как голодные за кусок хлеба. Он пробежал к линии первой базы и по пути заметил, что стадион забит до отказа, тут как минимум вдвое больше народу, чем в прошлом году на Мировой серии. А ведь сейчас команда на третьем месте, притом сползает вниз, поэтому чуть ли не единственное, из-за чего болельщики все-таки приходят, — это Рут и его хоум-раны.

И даже когда через несколько дней они продули в Детройте, никого это, казалось, не взволновало, потому что он запулил вдаль свой шестнадцатый мяч за год. Шестнадцатый! Теперь бедняге Соксу Сейболду волей-неволей пришлось потесниться на своем пьедестале. Водители трамваев и машинисты надземки на этой неделе не вышли на работу. Бейб уже во второй раз в этом году подумал: черт дери, похоже, весь мир сейчас только и делает, что бастует, но на другой день трибуны все равно заполнились до отказа — в тот самый день, когда Бейб вышел на площадку, чтобы достичь волшебного числа семнадцать в игре против замечательно щедрых «Тайгерс».

Он предчувствовал успех, еще стоя в боковой зоне. Бейб выходил третьим, и весь стадион это знал. Вытирая биту тряпкой, он рискнул выглянуть из зоны и увидел, что половина зрителей смотрит на него. Он тут же нырнул обратно, потому что все тело у него похолодело. Стало точно кусок мороженого. Раньше он думал, что таким ледяным делаешься, когда умрешь. Он только через секунду сообразил, из-за чего это. Почему из рук и ног, из души ушла вся уверенность. Почему он решил, что больше не сможет бить как надо.

Лютер.

Стоя в круге, Бейб воровато покосился на трибуны. Первый ряд. Дорогой ряд. Цветной не мог сидеть на этих местах. Так никогда не было, и нет оснований думать, что что-то изменилось. Значит, оптический обман…

Но нет, это он. Никаких сомнений. Лютер Лоуренс. Та же россыпь светлых шрамов на темном лице. Те же глубоко сидящие печальные глаза, которые смотрят на Рута и освещаются улыбкой. Вот Лютер подносит пальцы к краю шляпы и касается ее в знак приветствия.

Рут попытался улыбнуться в ответ, но мышцы лица не слушались. Он услышал, как объявляют его имя. Двинулся к бэттерской зоне и, пока шел, все время чувствовал спиной взгляд Лютера. Он подошел к домашней базе и отбил первый же мяч — прямо в перчатку подающего.

— Этот Клейтон Томс был твоим другом? — Дэнни поймал взгляд продавца арахиса и поднял два пальца.

Лютер кивнул:

— Был. Только вот не без придури. Ни слова не сказал, просто собрался и свалил.

— Хм, — произнес Дэнни. — Я его несколько раз видел. Что-то он мне таким не показался. Славный парень, совсем мальчишка.

К ним полетели два маслянистых коричневых пакета, Дэнни поймал первый, а второй, отскочив от Лютерова лба, плюхнулся тому на колени.

— А я-то думал, ты знатный бейсболист. — Дэнни пустил пятицентовую монетку по ряду.

— Слишком много всяких мыслей. — Лютер вынул из пакета теплый орешек, сделал молниеносное движение кистью, и тот, отскочив от кадыка Дэнни, свалился ему за пазуху. — А что говорит мисс Вагенфельд?

— Она списала это на обычные причуды вашего темнокожего народа, — ответил Дэнни, засовывая руку под рубашку. — И сразу наняла себе новую прислугу.

— Цветного?

— Нет. Мне кажется, теперь новая мода: стараются, чтобы в доме было побелее.

— Как на этом стадионе, а?

Дэнни фыркнул. На Фенуэе сегодня тысяч двадцать пять лиц, и все, кроме лица Лютера, не темнее бейсбольного мяча.

Рут неудачно отбил бросок, и теперь команды менялись местами; толстяк семенил на левый фланг, сгорбившись, точно ожидал удара сзади. Лютер знал, что Рут его увидел. Парня как из шланга окатило стыдом. Лютер его чуть не пожалел, но вспомнил ту игру в Огайо, то, как белые испоганили ее, и подумал: не хочешь стыдиться? Тогда не делай постыдных вещей, белый мальчик.

Дэнни спросил:

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Ты о чем?

— О том, что тебя грызет. Хотя и не знаю, что это. Не я один заметил. Нора тоже волнуется.

Лютер пожал плечами:

— Да нечего тут рассказывать.

— Ты же знаешь, я коп. — Он кинул в Лютера скорлупой.

Лютер смахнул скорлупки с ляжек.

— Это пока.

Дэнни мрачно усмехнулся:

— Что да, то да.

Бэттер «Детройта» послал высоченный мяч куда-то влево, и тот ударил в табло, а Рут неправильно угадал отскок. Мяч вылетел через его перчатку и упал в траву, и ему пришлось искать его.

— Ты правда с ним играл? — спросил Дэнни.

— По-твоему, я выдумал? — Лютер поглядел на Рута, который вытирал с лица пот своей бейсбольной рубахой. — Ну да, играл я с ним. И еще кое с кем из этих, и еще с парнями из «Кабс».

— Выиграл?

Лютер покачал головой:

— У такой породы не выиграешь. Если они скажут, что небо зеленое, значит оно зеленое. Как таких одолеешь? — Он пожал плечами.

— Ты как будто о нашем комиссаре полиции, да и о нашем мэре.

— Весь город думает — вы бастовать собираетесь. Обзывают вас большевиками.

— Мы не бастуем. Мы просто пытаемся добиться справедливости.

Лютер усмехнулся:

— В этом мире?

— Мир меняется, Лютер.

— Ничегошеньки он не меняется, — возразил Лютер. — И не собирается. Тебе твердят, что небо зеленое, пока ты наконец не скажешь: «Ладно, зеленое». Им принадлежит небо, Дэнни. И все, что под ним.

— А я-то думал, что это я циник.

— Просто глаза разуть надо. Возьми Чикаго. Там цветного мальчишку камнями закидали только за то, что он заплыл на их сторону. На их сторону воды, Дэнни. И теперь весь город сгорит дотла, потому что им, видите ли, принадлежит вода.

— Но цветные дают сдачи, — заметил Дэнни.

— И что толку? — спросил Лютер. — Вчера в Черном поясе [78] шестеро цветных расстреляли четверых белых. Слыхал?

Дэнни кивнул.

— И все болтают одно — шестеро черных, мол, растерзали четырех белых. А у этих белых, черт дери, в машине стоял пулемет, и они из него строчили по цветным. Только вот про это никто не поминает. Они владеют водой, Дэнни, а небо — зеленое. Так уж повелось.

— Я не могу этого принять, — заявил Дэнни.

— Потому-то ты и хороший парень. Да только хорошим быть мало.

— Ты словно повторяешь за моим отцом.

— Это лучше, чем если бы я повторял за своим. — Лютер глянул на Дэнни, на этого здоровенного, крепкого копа; поди, и не помнит, когда в последний раз мир не захотел под него стелиться. — Ты тут насчет того, что вы не затеваете стачку. Ладно, пускай так. Да только все думают наоборот. Весь город так думает, и цветные районы тоже. А эти ребята, от которых вы пытаетесь добиться справедливости… Им не денег для вас жалко. Их заедает, что вы забыли свое место, подняли головы. Они такого не допустят.

— Возможно, у них не будет выбора, — заметил Дэнни.

— И на выбор им наплевать, и на всякие там права, — возразил Лютер. — Думаешь, ты им не дашь себя обмануть? Но штука-то в том, что они даже не обманывают.

Они доели арахис, потом взяли пару пива и пару хот-догов. Они всё хотели посмотреть, как Рут побьет рекорд Американской лиги. Но он его так и не побил. На четырех выходах он заработал ноль очков и сделал две ошибки. Совсем на него не похоже, некоторые болельщики даже вслух рассуждали: то ли Бейб подцепил какую-то заразу, то ли просто мучается похмельем.

На обратном пути с Фенуэя сердце в груди у Лютера вовсю колотилось. Такое с ним случалось теперь часто, и обычно без особых причин. Горло ему стискивало, грудь словно заливало теплой водицей, и потом — тук-тук-тук-тук, сердце начинает стучать как безумное.

Когда они шли по Массачусетс-авеню, он глянул на Дэнни и понял: тот его будто изучает.

— Созреешь — скажешь, — произнес Дэнни.

Лютер даже остановился. Очень уж он устал. Вымотался оттого, что один все это в себе таскает. Ответил:

— Тогда придется тебе доверить страшную тайну, раз уж так. Пострашнее, чем все те, что тебе в жизни доверяли.

— Ты заботился о Норе, когда никто другой не стал этого делать, — проговорил Дэнни. — Для меня это больше значит, чем даже то, что ты мне спас жизнь. Ты любил мою жену, Лютер, еще когда у меня не хватало ума ее любить. Все, что я могу… Считай, что ты это получил.

Час спустя, стоя над холмиком могилы Клейтона Томса в заднем дворе того самого дома на Шомат-авеню, Дэнни произнес:

— Ты прав. Это страшная тайна. Чудовищная, черт меня побери.

В доме они сели на пол. Работы уже почти закончили, осталась только внутренняя отделка да покраска. Лютер рассказал все, до того момента, когда он, с месяц назад, открыл отмычкой замок на ящике для инструментов, который дал ему тогда Маккенна. Он заглянул внутрь и сразу все понял.

Чего ж удивляться, что он такой тяжелый.

Пистолеты, вот что там было.

Он их проверил, один за другим, и обнаружил, что все они смазаны и в рабочем состоянии, хоть и не новые. И все заряжены. Все двенадцать. Дюжину заряженных стволов — вот что должна отыскать здесь бостонская полиция в тот день, когда проведет рейд в помещениях НАСПЦН и представит дело так, словно тут готовили расовую войну.

Дэнни долго сидел молча, цедил из своей фляжки. Потом протянул ее Лютеру.

— Он тебя убьет.

— Знаю, — ответил Лютер. — Я не за себя беспокоюсь. За Иветту. Она мне как мать. Так и вижу, как этот тип… только потому, что она — «ниггерская буржуазия», как он ее называет?.. Он ее убьет, просто для забавы. А не убьет, так посадит, он же давно хочет. Вот зачем пушки.

Дэнни кивнул.

— Я знаю, он тебе все равно что родня, — заметил Лютер.

Дэнни поднял ладонь. Закрыл глаза, слегка покачался из стороны в сторону.

— Он убил этого мальчишку? Ни за что?

— Только за то, что он черный и при этом живой.

Дэнни открыл глаза:

— Все, что мы с тобой будем делать начиная с этой минуты… Сам понимаешь.

Лютер кивнул:

— Умрет вместе с нами.

Первое крупное дело Коннора касалось сталевара Массимо Парди. Этот Парди выступил на собрании Союза металлургов и заявил, что технику безопасности в Сталеплавильной корпорации Бей-стейт надо немедленно улучшать, иначе компания «в один прекрасный день увидит, что сама расплавилась». Его речь встретили радостными криками, а затем четверо из присутствующих подняли его на плечи и пронесли по залу. Это и решило судьбу Парди: 1 + 4 = синдикализм. Все просто.

Коннор направил требование о депортации Массимо Парди в окружной суд на том основании, что Парди нарушил антисиндикалистское законодательство штата, а тем самым Закон о шпионаже и Закон о подстрекательстве к мятежу. Исходя из вышеизложенного, его следует депортировать обратно в Калабрию, где местные юридические органы решат, необходимо ли применять к нему дальнейшие меры наказания.

Даже сам Коннор был удивлен, что судья с ним согласился.

А вот во второй раз Коннор уже не удивлялся. И тем более в третий.

Коннор наконец осознал (и очень надеялся, что это осознание еще сослужит ему добрую службу), что лучшая аргументация — та, которая совершенно бесстрастна, лишена зажигательной риторики. Держись нормы права, избегай полемического задора, предоставь говорить прецедентам — и пусть адвокат противной стороны решает, стоит ли на апелляции проверять означенную норму на прочность. Это было настоящее откровение. Пока оппонент ярился и потрясал громами, выводя судей из себя, Коннор хладнокровно раскладывал по полочкам суровую логику правосудия. И видел в глазах судей, что им это не по нраву, что они и рады бы не согласиться, а сердце их сочувствует обвиняемым — но рассудок не обманешь, рассудок их видит правду.

Процесс Массимо Парди обречен был стать показательным. Чересчур говорливый металлург получил год тюрьмы (с зачетом трех месяцев предварительного заключения), и власти тут же отдали распоряжение о депортации. Если к моменту высылки он еще не отсидит полностью, остаток срока будет милостиво списан, как только сталевар окажется в международных водах. А если процедура депортации затянется — отсидит полностью. Коннор даже испытывал к нему некоторое сочувствие. Парди в общем-то был человеком безобидным, типичным простым тружеником, к тому же он был помолвлен, свадьбу намечали на осень. Едва ли он представлял угрозу для этих берегов. Но опасность представляло то, что он собой олицетворял. Митчелл Палмер и Соединенные Штаты решили донести до всего мира: мы больше не хотим жить, опасаясь вас; теперь вы будете жить, трепеща перед нами.

Чикагские «Уайт Сокс» приехали в город после Детройта, и однажды вечерком Рут вышел развеяться со старыми знакомыми по молодежной лиге. Они-то ему и поведали, что у них в городе порядок восстановлен, армия наконец прищучила ниггеров. Думали, это никогда не кончится, говорили они. Четыре дня стрельбы, мародерства, пожаров, и все из-за того, что один негр заплыл туда, куда его брату не положено. И белые вовсе не забрасывали его камнями. Они просто кидали в воду камешки, чтобы его отогнать. Они же не виноваты, что он не очень хорошо плавал.

Пятнадцать белых погибло. Представляешь? Целых пятнадцать. Может, у ниггеров и имелись какие-то обоснованные претензии, но — убить пятнадцать белых мужчин? Да, с миром случилось что-то неладное.

И с Бейбом тоже. После того как он увидел Лютера на матче, он ни одного мяча не мог нормально отбить. Ни быстрого, ни закрученного, ни даже прямого. В его карьере наступил спад. А теперь, когда цветным указали их место, когда анархисты вроде бы притихли и страна могла, казалось, наконец перевести дух, — теперь агитаторы со своей агитацией объявились в самом непредсказуемом месте — в полиции.

В полиции, господи помилуй!

Каждый день появлялись новые свидетельства того, что удар вот-вот нанесут и что город Бостон лопнет по швам. В газетах печатали слухи о забастовке, по сравнению с которой история в Сиэтле покажется детской шалостью. В Сиэтле бастовали коммунальщики, в Бостоне же, по слухам, к ним присоединятся еще и пожарные. А если еще копы не выйдут на службу… Силы небесные! Город весь превратится в груду обломков и пепла.

Бейб сейчас регулярно забавлялся с Кэт Лоусон в гостинице «Бакминстер»; однажды вечером он оставил ее спать в номере, а сам, уходя, забрел в бар. Чик Гэндил из «Уайт Сокс» торчал там вместе с парой других ребят, и Бейб направился было к ним, но поймал взгляд Чика и решил, что лучше не соваться. Он сел у другого конца стойки, заказал двойной скотч и тут узнал парней, с которыми болтает Чик: Спот Салливан и Эйб Ателл — мальчики на побегушках у Арнольда Ротштейна.

И Бейб подумал: это не к добру.

Когда Бейбу принесли третий скотч, Спот Салливан с Эйбом Ателлом ушли, а Чик Гэндил со своим скотчем плюхнулся в кресло возле Бейба.

— Милашка.

— Бейб.

— Хорошо-хорошо. Бейб. Как поживаешь?

— Не якшаюсь с шавками, вот как я поживаю.

— И кто же у нас шавки?

Бейб посмотрел на Гэндила:

— Сам знаешь. Спот Салливан. Эйб Ателл. Они же шавки, работают на Ротштейна, а уж Ротштейн — шавка из шавок. На хрен ты болтал с ними, Чик?

— Ах, мамочка, в другой раз спрошу разрешения.

— На них же негде пробу ставить, Гэндил. Ты это знаешь, и всякий, у кого есть глаза, это знает. Если тебя увидят с ними, кто поверит, что ты не продался?

— Кто тут увидит? — возразил Чик. — Это тебе не Чикаго. Тут тихо, спокойно. И никто не пронюхает, Бейб, если только ты будешь держать на замке свой ниггерский ртище. — Гэндил ухмыльнулся, осушил рюмку, бросил ее на стойку. — Двигай, парень. В этом месяце выдашь приличный ударчик, а? — Он хлопнул Бейба по спине, расхохотался и вышел из бара.

Ниггерский ртище. Вот черт.

Бейб заказал еще.

Полиция толкует о забастовке, бейсболисты сговариваются с продажными посредниками, а его рекорд застрял на шестнадцати, потому что он случайно увидел цветного парня, которого однажды встретил в Огайо.

Забастовка бостонской полиции

Глава тридцать третья

Дэнни встретился с Ральфом Рафельсоном в штаб-квартире Бостонского центрального профсоюза в первый четверг августа. Рафельсон благодаря своему росту принадлежал к числу тех редких людей, на которых Дэнни приходилось смотреть снизу вверх. Худой как щепка, с жиденькими светлыми волосами, он проводил Дэнни к креслу и тоже уселся. За окнами из бежевых туч сыпался теплый дождь, и улицы пахли гнилью.

— Начнем, — проговорил Ральф Рафельсон. — Если вас подмывает посклонять на все лады мое имя и мою фамилию, удовлетворите свое желание прямо сейчас.

Дэнни нарочно помедлил, словно бы обдумывая предложение, и потом сказал:

— Нет. Что-то не хочется.

— Благодарю. Что мы можем сделать для Бостонского управления полиции сегодня утром, полисмен Коглин?

— Я представляю Бостонский клуб, — сообщил Дэнни. — Мы — трудовая организация, входящая в состав…

— Я знаю. — Рафельсон слегка хлопнул по своему блокноту. — И я хорошо осведомлен о БК. Давайте я облегчу вам душу: мы хотим помочь.

— Мистер Рафельсон…

— Ральф.

— Ральф, если вы все про нас знаете, тогда вам известно, что я уже общался с некоторыми из трудовых групп, которые входят в вашу федерацию.

— Да-да, известно. Как я слышал, говорите вы весьма убедительно.

Дэнни подумал: неужели убедительно? Он смахнул капли дождя с кителя.

— Если нас прижмут к стенке и у нас не останется иного выбора, кроме как не выйти на работу, Центральный профсоюз нас поддержит?

— На уровне слов? Разумеется.

— А на уровне действий?

— Вы имеете в виду забастовку солидарности?

— Именно так.

Рафельсон потер подбородок.

— Вы отдаете себе отчет, скольких трудящихся представляет Бостонский центральный профсоюз?

— Как я слышал, чуть меньше восьмидесяти тысяч.

— Чуть больше, — поправил Рафельсон. — К нам только что подключилась организация водопроводчиков из Западного Роксбери.

— Хорошо, больше.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы хотя бы восемь человек сошлись во мнении?

— Редко.

— А у нас восемьдесят тысяч — пожарные, водопроводчики, телефонисты, механики, лудильщики, водители грузовиков, прочие транспортники. И вы хотите, чтобы я добился от них единодушного согласия на забастовку в поддержку тех, кто колотил их дубинками, когда они сами бастовали?

— Да.

— Почему они должны соглашаться?

— А почему бы и нет?

Рафельсон улыбнулся — скорее глазами, чем губами.

— Почему бы и нет? — повторил Дэнни. — Вы знаете кого-то из наших людей, кому зарплата позволяет кормить семью и кто находит время читать детям сказки на ночь? С нами обращаются как с батраками.

Сплетя руки за головой, Рафельсон изучающе посмотрел на Дэнни:

— Вы поднаторели в красноречии, Коглин.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Если отбросить все эти сантименты насчет «солидарности трудящихся», скажите, кто может гарантировать, что после забастовки у моих восьмидесяти тысяч по-прежнему будет работа? Вы видели последние цифры по безработице? Почему бы безработным не занять места моих ребят? И что, если ваша забастовка затянется? Кто тогда будет кормить семьи выброшенных на улицу, если у них появится время на чтение книжек детям? У ребятишек бурчит в животе, а им читают сказочки. Вы спрашиваете: «Почему бы и нет?» Тому есть восемьдесят тысяч причин. Плюс их родные и близкие.

В кабинете было прохладно и сумрачно, жалюзи были лишь чуть-чуть приоткрыты, и единственным источником света в комнате служила небольшая настольная лампа возле локтя Рафельсона. Дэнни встретился с ним глазами и стал ждать, пока тот выскажется до конца, чувствуя, что втайне тот сам чего-то от него ожидает.

Рафельсон вздохнул:

— И все-таки, могу вас заверить, я эту акцию поддержу.

Дэнни подался вперед:

— Теперь моя очередь спросить почему.

Рафельсон подергал жалюзи, добившись того, чтобы их полоски стали пропускать чуть больше света этого сырого дня.

— В нашей борьбе наступил поворотный момент, — объявил он. — За прошедшие два десятилетия мы добились больших успехов, главным образом благодаря тому, что в некоторых больших городах нам удалось застать Крупный Капитал врасплох. Но теперь Крупный Капитал поумнел. Он занимается подтасовками, пропихивает свои формулировки. Вы уже не трудящийся, который борется за свои права. Теперь вы большевик. Вы подрывной элемент. Не нравится восьмидесятичасовая неделя? Значит, вы анархист. Ведь только коммунисты требуют выплат за нетрудоспособность. — Он махнул рукой в сторону окна. — Сказочки на ночь любят не только дети, Коглин. Все мы их любим. Нам нравятся простые убаюкивающие истории. Крупный Капитал именно так сейчас и делает: рассказывает Труду более приятную сказку, чем мы. — Он улыбнулся. — Может быть, наконец-то нам представилась возможность переписать ее на свой лад.

— Было бы славно, — заметил Дэнни.

Рафельсон протянул ему длинную руку через стол:

— Я с вами свяжусь.

Дэнни обменялся с ним рукопожатием:

— Спасибо вам.

— Меня пока рано благодарить, но, как вы сказали, — Рафельсон глянул в окно на дождь, — почему бы и нет?

Комиссар Эдвин Аптон Кёртис дал курьеру из типографии пять центов на чай и перенес коробки к своему столу. Их было четыре, каждая размером с кирпич, и он прислонил одну из них к пресс-папье и снял картонную крышку. Внутри находилась стопка карточек, внешним видом напоминавших приглашения на свадьбу, и он проглотил горькую и печальную мысль о своей единственной дочери Мэри, толстой и подслеповатой с самого рождения, ныне постепенно вступающей в возраст старой девы, с удовлетворенностью, которую он находил омерзительной.

Он взял из коробки верхнюю карточку. Шрифт был довольно красивый, удобочитаемый, бумага хлопковая, толстая, телесного цвета. Он положил карточку назад, решив послать печатнику личное благодарственное письмо в знак одобрения столь прекрасной работы, выполненной в столь сжатый срок.

Герберт Паркер вошел из смежной комнаты, которая служила ему кабинетом. Не говоря ни слова, он приблизился к Кёртису и стал разглядывать карточку, содержавшую следующий текст:

Кому: ______________________________________________,

сотруднику Бостонской полиции

В соответствии с предоставленными мне полномочиями комиссара полиции настоящим исключаю Вас из числа сотрудников Бостонского управления полиции. Увольнение вступает в силу с момента получения данного извещения. Причины и обоснования данного решения перечислены ниже.

Уточнения: __________________________________________

С уважением

Эдвин Аптон Кёртис

— Какая типография это печатала? — спросил Паркер.

— «Фримен и сыновья», Скул-стрит.

— Фримен. Еврей?

— По-моему, шотландец.

— Ничего не скажешь, мастер.

— Отменно, да?

Фэй-холл забит. Пришел каждый, кто не на дежурстве, и даже некоторые из тех, кому полагается в это время быть на посту. Зал пропах теплым дождем, потом человеческих тел, сигарным и папиросным дымом.

Марк Дентон расположился в углу сцены, беседуя с Фрэнком Маккарти, только что прибывшим организатором новоанглийского филиала АФТ. Дэнни разговаривал с Тимом Роузом, патрульным из 2-го участка.

— Кто тебе это сказал? — поинтересовался Дэнни.

— Сам Уэс Фримен.

— Тысяча бланков увольнений?

Тим покачал головой:

— Пятьсот для увольнений, пятьсот для временного отстранения.

— И уже напечатаны.

Тим кивнул:

— И доставлены Кёртису сегодня утром, ровно в восемь ноль-ноль.

Дэнни поймал себя на том, что одновременно тянет себя за подбородок и кивает — еще одна привычка, унаследованная от отца.

Тим покосился в сторону Марка Дентона и Фрэнка Маккарти:

— Что это за хлыщ с Дентоном?

— Координатор от АФТ.

В это время Марк Дентон взял мегафон и направился к трибуне.

Дэнни пересек зал. Марк Дентон подошел к краю сцены и наклонился к нему. Дэнни рассказал ему о бланках.

— Уверен?

— Абсолютно. Сегодня в восемь утра их привезли ему в кабинет.

Марк пожал ему руку:

— Из тебя получится отличный вице-президент.

Дэнни отступил на шаг.

— Что-что?

Дентон лукаво улыбнулся и, подойдя к трибуне, заговорил в мегафон:

— Джентльмены, спасибо, что пришли. Слева от меня — Фрэнк Маккарти. Он ваш представитель в АФТ. И он нам кое-что принес.

Пока Маккарти занимал место у трибуны, несколько полицейских — членов БК, которому предстояло вот-вот уйти в прошлое, — пошли по рядам раздавать бюллетени.

— Джентльмены! Сотрудники Бостонского управления полиции! — начал Маккарти. — Как только вы отметите в своих бюллетенях «за» или «против», будет принято решение относительно того, останетесь вы Бостонским клубом или же станете профсоюзом номер шестнадцать тысяч восемьсот семь в составе Американской федерации труда. Как название, так и само понятие Бостонский клуб, с которым мы так сроднились, уйдут в прошлое, но зато вы вольетесь в двухмиллионное братство. Два миллиона человек, джентльмены. Подумайте об этом. Вы больше никогда не ощутите себя одинокими. Никогда не ощутите себя слабыми, отданными на произвол начальства. Даже мэр теперь будет бояться давать вам указания.

— А он уже боится! — выкрикнул кто-то, и по залу пробежали смешки.

Нервный смех, отметил Дэнни: люди понимают значение того, что им предстоит. После сегодняшнего пути назад уже не будет. Да, они оставят позади целый мир, тот, в котором их права не уважались, но это отсутствие уважения было хотя бы предсказуемо. Они стояли на нем, как на твердой скале. А им предлагают ступить на другую почву. Неизведанную. И, что бы там ни толковал Маккарти о братстве, им на этой почве будет неуютно. Неуютно, потому что это чуждая, незнакомая территория, где за каждым углом подстерегает опасность унижения или даже уничтожения, и все в зале это чувствуют.

Бюллетени собрали. Дон Слэттерли принес их Дэнни — тысячу четыреста штук. Походка у Дона была неуверенная, в лице — ни кровинки.

Дэнни взял пачку из его рук, и Слэттерли произнес:

— Тяжеленькая, а?

Дэнни дрожащими губами улыбнулся ему и кивнул.

— Ребята, — воззвал Фрэнк Маккарти, — вы подтверждаете, что ответили на вопрос бюллетеня правдиво? Поднимите руки, кто подтверждает.

Каждый в зале вскинул руку.

— Чтобы не пришлось подсчитывать их сразу же, нельзя ли мне увидеть, сколько человек отдало свой голос за вступление в АФТ? Попрошу встать тех, кто голосовал «за».

Четырнадцать сотен человек поднялись на ноги. Маккарти поднял мегафон:

— Добро пожаловать в Американскую федерацию труда, джентльмены.

Общий вопль, грянувший в Фэй-холле, словно бы прижал позвоночник Дэнни к груди, затопил белым сиянием мозг. Марк Дентон выхватил из его рук кипу бюллетеней, подбросил их высоко над головой, и они, на мгновение зависнув в воздухе, стали планировать вниз. Марк обхватил Дэнни так крепко, что у того заныли кости, приподнял и поцеловал в щеку.

— Мы это сделали! — По лицу Марка текли слезы. — Да, мы это сделали, черт побери!

Сквозь летящие бюллетени Дэнни видел людей — опрокидывающих стулья, обнимающихся, орущих, плачущих. Он запустил пальцы Марку в волосы, стал его трясти и кричать вместе со всеми.

Когда Марк отпустил его, вокруг них уже толпились люди. Дэнни тормошили, потом подняли и стали качать; он взлетал в воздух, смеющийся, беспомощный, и вдруг его пронзила мысль:

«Что, если мы не правы?»

После собрания Стив Койл отыскал Дэнни на улице. Несмотря на эйфорию — меньше часа назад его, Дэнни, единогласно избрали вице-президентом профсоюза бостонской полиции, — в присутствии Стива он ощутил знакомое раздражение. В последнее время тот не просыхал, к тому же имел неприятную манеру постоянно смотреть в глаза.

— Между прочим, она вернулась, — сообщил он.

— Кто?

— Тесса. Вернулась в Норт-Энд. — Он вынул фляжку из кармана своего потрепанного кителя.

— Ел сегодня? — спросил Дэнни.

— Ты меня слышал? — не унимался Стив. — Тесса опять в Норт-Энде.

— Слышал. Это твой информатор поведал?

— Ага.

Дэнни положил руку на плечо старому другу:

— Вот что, давай-ка я тебе куплю поесть. Какого-нибудь супа.

— Не нужен мне твой паршивый суп. Она вернулась из-за нашей забастовки.

— Мы не бастуем. Мы только что вошли в АФТ.

Стив словно и не слышал:

— Они все возвращаются. Все подрывные элементы Восточного побережья едут сюда. Когда мы забастуем…

«Мы».

— …когда мы забастуем, они решат, что настала всеобщая вольница. Как в Петербурге. И тогда…

— И где же она прячется? — Дэнни старался обуздать раздражение. — Где именно?

— Мой информатор не скажет.

— Не скажет? Или не скажет бесплатно?

— Бесплатно, ага.

— И сколько он хочет на этот раз?

Стив уставился на тротуар.

— Двадцать.

— Недельное жалованье, а?

— Ты не хочешь ее найти, Коглин? Ну и ладно.

Дэнни пожал плечами:

— У меня сейчас другие заботы, Стив.

Стив покивал.

— Большой человек, — сказал он и двинулся прочь.

На следующее утро, узнав о единогласном решении БК вступить в Американскую федерацию труда, Эдвин Аптон Кёртис издал чрезвычайный приказ, отменяющий все отпуска для начальников участков, капитанов, лейтенантов и сержантов.

Он вызвал к себе суперинтенданта Краули и заставил его полминуты стоять по стойке «смирно», ожидая, пока комиссар отвернется от окна и посмотрит на него.

— Мне сообщили, что вчера вечером в новом профсоюзе были выбраны члены правления. Мне понадобятся их фамилии.

— Есть, сэр. Доставлю немедленно.

— И фамилии тех, кто распространял подписные листы на каждом из участков.

— Сэр?..

Кёртис поднял брови: когда он, давным-давно, был мэром Кёртисом, они служили ему весьма эффективным инструментом.

— Насколько мне известно, на прошлой неделе людям раздали подписные листы, чтобы узнать, кто из них заинтересован принять соглашение о вступлении в АФТ. Верно?

— Да, сэр.

— Мне нужны фамилии тех, кто принес эти подписные листы.

— Это займет немного больше времени, сэр.

— Пусть так. Вы свободны.

Краули развернулся на каблуках и зашагал к двери.

— Суперинтендант Краули.

— Да, сэр? — Тот повернулся к нему.

— Полагаю, вы не симпатизируете этим идеям.

Глаза Краули неотрывно глядели на какую-то точку над головой Кёртиса.

— Никак нет, сэр.

— Если вас не затруднит, смотрите мне в глаза, сэр.

Краули встретился с ним взглядом.

— Сколько воздержавшихся?

— Сэр?..

— На вчерашнем голосовании, дружище.

— Вроде бы ни одного, сэр.

Кёртис кивнул.

— А сколько голосов против?

— Вроде бы ни одного, сэр.

Эдвин Аптон Кёртис ощутил, как что-то стискивает ему грудь: этого не должно было случиться. Никогда. Он был другом этих людей. Он предложил им справедливую прибавку. Он создал комиссии для рассмотрения их жалоб. Но они хотели большего. Они всегда хотят большего. Как дети, недовольные подарками, которые получили на день рождения.

Ни одного голоса «против». Ни одного.

Пожалеешь розгу — испортишь ребенка.

Большевики.

— Это все, суперинтендант.

Нора с громким стоном скатилась с Дэнни и уткнулась лбом в подушку, словно бодая ее. Дэнни провел ладонью по ее спине.

— Что, хорошо?

Она утробно засмеялась в подушку и повернула к нему голову.

— Можно мне при тебе употреблять слово «трахаться»?

— По-моему, ты только что это сделала.

— И ты не шокирован?

— Шокирован? Дай мне покурить, и я буду готов продолжить. Посмотри на себя. Господи.

— Что?

— Ты просто… — Он провел пальцами по ее ноге, по заду, по спине. — Восхитительная. С тобой так и тянет трахаться.

— Теперь ты сам сказал «трахаться».

— А я всегда так говорю. — Он поцеловал ее в плечо. — Кстати, зачем тебе понадобилось это слово?

Она куснула его в шею.

— Я хотела сказать, что никогда раньше не трахалась с вице-президентом.

— Ограничивалась финансовыми директорами?

Она хлопнула его по груди.

— Ты горд, парень?

— Хочешь честно?

— Разумеется.

Он сел в кровати, взял с тумбочки пачку «мюрадов», закурил.

— Я… польщен, — произнес он. — Когда они назвали мое имя, я подумал: бог ты мой, я и не знал, что оно есть в бюллетене.

— Да ну? — Она провела языком по его животу. Взяла у него папиросу, затянулась, отдала обратно.

— Не мог себе представить. Хотя перед голосованием Дентон мне намекнул. Но, черт возьми, меня избрали, а я даже не знал, что меня выдвигают. Сумасшедший дом.

Она легла на него; ему приятно было ощущать ее тяжесть.

— Значит, ты польщен, но не горд?

— Я напуган, — сказал он.

Она засмеялась и забрала у него папиросу.

— Эйден, Эйден, — прошептала она, — тебя ничем не напугаешь.

— Вот и нет. Я постоянно в страхе. Ты мой страх.

Она всунула папиросу ему в рот.

— Ах вот как, я нагоняю на тебя страх?

— Даже ужас. — Дэнни погладил ее по лицу, запустил руку в волосы. — Я боюсь тебя разочаровать.

Она поцеловала его руку.

— Ты меня никогда не разочаруешь.

— Мои парни тоже верят, что я их не разочарую.

— Так что же тебя пугает?

— Что вы все ошибаетесь.

Одиннадцатого августа, под звуки теплого дождя, хлеставшего в стекла его кабинета, комиссар Эдвин Аптон Кёртис составил дополнение к своду правил и уложений Бостонского управления полиции:

Никто из сотрудников данной полицейской службы не должен состоять ни в какой организации, структуре или группе, объединяющей действующих и/или бывших сотрудников означенной службы, но входящей в состав организации, структуры или группы вне полицейского управления.

Завершив работу над текстом, которому суждено было войти в обиход как «параграф 35», комиссар повернулся к Герберту Паркеру и показал ему черновик.

Паркер прочел; ему хотелось бы, чтобы формулировка звучала пожестче. Но в стране сейчас все перевернуто вверх дном. Приходится миндальничать даже с профсоюзами, этими большевиками. Но это пока. Лишь пока.

— Подписывай, Эдвин.

Кёртис подписал. Вздохнул, глядя на запотевшие окна.

— Ненавижу дождь.

— Что верно, то верно, Эдвин, летние дожди хуже всего.

Час спустя Кёртис передал текст журналистам.

Томас и семнадцать других капитанов встретились в приемной кабинета суперинтенданта Краули на Пембертон-сквер. Все смахивали капли воды с кителей и фуражек, кашляли, жаловались на своих водителей, на пробки, на отвратительную погоду.

Томас оказался рядом с Доном Истменом, возглавлявшим 3-й участок, тот, что отвечал за Бикон-хилл. Сосредоточенно поправляя манжеты промокшей рубашки, Истмен негромко проговорил:

— Я слышал, они собираются дать в газетах объявление.

— Не всякому слову верь.

— Объявление о наборе в постоянное милицейское ополчение из вооруженных добровольцев.

— Говорю тебе, это все слухи.

— Слухи или нет, Томас, но, если наши люди забастуют, на нас польется, как никогда не лилось. Все с ног до головы будем в дерьме.

— Сохраняйте спокойствие, — тихо произнес Томас.

Дверь в кабинет Краули открылась, он вышел и небрежно махнул им: мол, следуйте за мной.

Краули зашел в зал для совещаний, капитаны — за ним. Они заняли места за длинным столом. На буфетных стойках не обнаружилось ни кофейников, ни чайников, ни кексов, ни подносов с печеньем — словом, ничего такого, что они привыкли воспринимать как должное во время подобных совещаний. Более того, в комнате не было ни одного официанта и никого из младшего состава. Лишь суперинтендант Майкл Краули и его восемнадцать капитанов. Не было даже секретаря, чтобы вести протокол.

Краули стоял спиной к громадному окну.

— Параграф тридцать пять, — заговорил он, — только что внесенный в кодекс нашего управления, запрещает участие сотрудников в деятельности какого бы то ни было общенационального профсоюза. Это означает, что каждый из тысячи четырехсот полицейских Бостонского управления, вступивших в АФТ, может быть уволен. — Он ущипнул себя за переносицу и поднял ладонь, чтобы пресечь любые вопросы. — Три года назад мы перешли с удлиненных дубинок на карманные. Однако подавляющая часть удлиненных дубинок до сих пор остается у сотрудников. Все начальники участков должны сегодня же приступить к их конфискации. Мы рассчитываем, что до конца недели все дубинки будут в вашем распоряжении.

«Бог ты мой, — подумал Томас. — Они уже готовятся вооружать ополчение».

— На каждом из восемнадцати участков распространялись подписные листы АФТ. Вам следует выяснить, кто из сотрудников отвечал за сбор этих подписей. — Краули повернулся к ним спиной и стал смотреть в окно, совершенно помутневшее от влаги. — К концу сегодняшнего дня комиссар направит мне список рядовых полисменов, которых я лично опрошу на предмет нарушения ими служебных обязанностей. Мне сообщили, что в этом списке целых двадцать фамилий.

Он снова повернулся к собравшимся, положил руки на спинку кресла. Крупный мужчина с мягким лицом, которое выдавало крайнюю усталость, проступавшую в виде мешков под глазами. О Майкле Краули поговаривали, что он — патрульный, на которого по ошибке нацепили командирские побрякушки. Коп до мозга костей, выбился из низов, знает по имени не только каждого полицейского на всех восемнадцати участках, но и всех уборщиков, вытряхивающих там мусорные корзины и моющих полы. Будучи молодым сержантом, он раскрыл «Дело о трупе в чемодане», в высшей степени сенсационное, и обрел славу, которая вознесла его, к его собственному превеликому удивлению, в верхние эшелоны бостонской полиции. Даже Томас отдавал себе отчет в том, что Майкл Краули любит своих людей, особенно рядовой состав.

Краули обвел их взглядом.

— Я первый готов признать, что у ребят обоснованные претензии. Но нельзя пробить стену лбом. В данном случае стену представляет собой комиссар Кёртис. Если они продолжат упорствовать, ситуация станет непоправимой.

— При всем моем уважении, Майкл, — подал голос Дон Истмен, — что мы-то можем сделать?

— Поговорите с ними, — ответил Краули. — Лицом к лицу. Убедите, что их ожидает даже не пиррова победа, а нечто худшее.

Билли Куган, непроходимый дурак, выпалил:

— Не надо сгущать краски, Майкл. Все это как-нибудь само собой рассосется.

Краули горестно усмехнулся:

— Боюсь, ты ошибаешься, Билли. Как сообщают, полиция Лондона и Ливерпуля взяла пример с наших. Полыхнуло по всему Ливерпулю, ты об этом не слышал? Чтобы усмирить толпу, понадобились боевые корабли английского флота — боевые корабли, Билли. Нас информируют, что в Джерси-Сити и федеральном округе Колумбия вовсю идут переговоры с АФТ. Так что, Билли, это уже далеко не только бостонская проблема. Весь мир наблюдает за нами. — Он тяжело опустился в кресло. — В этом году у нас в стране произошло больше двух тысяч забастовок, джентльмены. Вдумайтесь: по десять в день. А не желаете узнать, многие ли из этих стачек обернулись удачно для тех, кто бастовал?

Никто не ответил.

Краули помолчал и потер лоб.

— Поговорите со своими людьми, джентльмены. Остановите поезд, пока не сгорели тормоза. Иначе его уже никто не сумеет остановить, и мы все разобьемся, к чертям собачьим.

А в Вашингтоне Рейм Финч и Джон Гувер встретились за завтраком. Они встречались еженедельно, если только Финч не уезжал из города по делам бюро. Всякий раз Гувер находил изъян в каком-нибудь из блюд и отсылал его обратно. Сегодня это был чай: видите ли, недостаточно крепкий. Когда официантка вернулась с другим чайником, Гувер заставил ее ждать, пока он не капнет молока и не сделает крошечный глоточек.

— Терпимо. — Гувер махнул рукой; она ненавидяще взглянула на него и удалилась.

Финч был почти уверен, что Гувер — педик. Пьет, отставив мизинчик, эта вечная мелочная придирчивость, да к тому же до сих пор живет при матери: все признаки налицо. Хотя относительно Гувера ничего нельзя утверждать наверняка. Если бы Финч обнаружил, что тот трахает пони в рот, намазав лицо ваксой и распевая спиричуэлс, он бы не удивился. Финча уже ничто не удивляло. За время службы в бюро он, помимо всего прочего, узнал о людях главное: все больны. Больны рассудком. И души у всех больные.

— Бостон, — изрек Гувер и помешал ложечкой чай. — Их полицию ничему не научил Монреаль и Ливерпуль.

— Судя по всему, нет. Вы правда думаете, что они забастуют?

— Они — преимущественно ирландцы, — заметил Гувер, чуть пожав плечами, — а этот народ никогда не руководствовался в своих поступках ни осторожностью, ни здравым смыслом. На протяжении всей истории так было. Не вижу причин, отчего бы им вести себя иначе в Бостоне.

Финч отхлебнул кофе.

— А если так, то Галлеани выпадает неплохая возможность взбаламутить воду.

Гувер кивнул:

— Галлеани и всем прочим бунтовщикам в регионе. Ну и начнется раздолье для обычного криминалитета.

— Нам следует вмешаться?

Гувер смерил его взглядом:

— Зачем? Дело может обернуться хуже, чем в Сиэтле. Хуже, чем где-либо. А если общественность спросит, защитила ли их местная полиция, полиция штата, к кому им придется обращаться?

Финч улыбнулся. Про Джона можно говорить что угодно, но его пакостный умишко работает великолепно. Если он случайно не наступит кому-нибудь на мозоль, то далеко пойдет .[79]

— К федеральному правительству, — произнес Финч.

Гувер кивнул.

— Они сами прокладывают для нас дорогу, мистер Финч. Мы только подождем, пока не остынет асфальт, и прокатимся с ветерком.

Глава тридцать четвертая

Дэнни договаривался по телефону с Дипси Фиггисом из 12-го насчет дополнительных стульев для сегодняшнего собрания, когда вошел Кевин Макрей с видом человека, который только что узрел нечто совершенно неожиданное — вроде давно умершего родственника или кенгуру в собственном подвале.

— Кев?

Кевин глянул на Дэнни так, словно пытался сообразить, откуда тот здесь взялся.

— Что случилось? — спросил Дэнни.

Макрей протянул вперед руку с листком бумаги.

— Меня отстранили, Дэн. — Глаза у него расширились, и он провел бумагой по голове, точно полотенцем. — Отстранили, черт побери. Можешь себе представить? Кёртис говорит, мы все должны явиться на слушания. Нас обвиняют в нарушении служебного долга.

— Все? — переспросил Дэнни. — Скольких отстранили?

— Я слышал, девятнадцать человек. — Лицо у него было растерянное, как у ребенка, потерявшегося в толпе. — Что мне делать? — Он помахал листком, озирая комнату, и голос у него упал почти до шепота. — Это была моя жизнь.

Всех членов правления нарождающегося профсоюза бостонской полиции временно отстранили от занимаемых должностей. Всех, кроме Дэнни. Всех, кто распространял и собирал подписные листы в пользу вступления в АФТ. Всех, кроме Дэнни.

Позже он позвонил отцу:

— Почему не меня?

— А ты сам как думаешь?

— Не знаю. Поэтому я тебе и звоню, папа.

Он услышал шорох кубиков льда: отец вздохнул, сделал глоток.

— Я всю жизнь тебя уговаривал заняться шахматами, сынок.

— И игрой на пианино.

— Это мать. Я лишь поддержал ее идею. Но умение играть в шахматы, Эйден, сейчас бы тебе очень помогло. — Еще один вздох. — Куда больше, чем способность сыграть регтайм. Что думают ребята? Для тебя, вице-президента их профсоюза, сделано исключение. Что бы ты подумал на их месте?

Дэнни, стоя у телефона, который миссис ди Масси держала на столике в вестибюле, подумал, что он тоже не прочь бы иметь под рукой стакан, когда услышал, как отец наливает себе еще, добавляет льда.

— На их месте? Подумал бы, это потому, что я твой сын.

— Кёртис и хочет, чтобы они так думали.

Дэнни прижался к стене виском и закрыл глаза; он слышал, как отец раскуривает сигару, втягивает и выпускает воздух, втягивает и выпускает.

— Значит, вот как оно разыграно, — заметил Дэнни. — Внести раскол в ряды. Разделяй и властвуй.

Отец рассмеялся:

— Нет, мой мальчик, разыграна еще не вся пьеса. Это лишь первое действие. Как, по-твоему, отреагирует пресса? Первым делом они заявят: комиссар — человек благоразумный, городские власти непредвзяты, а эти девятнадцать отстраненных наверняка что-то совершили, поскольку их вице-президента не тронули.

— Но потом, — вставил Дэнни, — они сообразят, что это лишь уловка, и тогда они…

— Болван, — объявил отец. — Репортеры быстро пронюхают, что ты — сын капитана, начальника участка. Они пустятся расследовать, и рано или поздно какой-нибудь писака набредет на якобы безобидного дежурного сержанта, который якобы случайно, мимоходом, упомянет о некоем «инциденте». И уж тогда репортер начнет рыть как следует, мой мальчик. А мы знаем, что твои занятия при ближайшем рассмотрении могут показаться сомнительными. Кёртис назначил тебя козлом отпущения, сынок, и дикие звери в лесу уже взяли твой след.

— Что же должен сделать этот болван, папа?

— Капитулировать.

— Не могу.

— Нет, можешь. Ты просто еще не научился видеть нюансы. Они не так уж боятся вашего профсоюза, как ты думаешь, но все-таки опасаются. Воспользуйся этим. Они, Эйден, никогда не примирятся с вашим вступлением в АФТ. Но если ты разыграешь эту карту правильно, они пойдут на уступки по другим вопросам.

— Но если мы откажемся от членства в АФТ, то разрушим все…

— Как знаешь, — промолвил отец. — Спокойной ночи, сынок, и да хранит тебя Бог.

Мэр Эндрю Дж. Питерс непоколебимо верил в то, что все всегда само собой устраивается.

Сколько людей потеряли массу драгоценного времени и энергии, искренне считая, что они в состоянии управлять собственной судьбой, хотя на самом-то деле мир продолжал совершать свои курбеты вне всякой зависимости от их воли. Да что там, достаточно вспомнить эту ужасную заграничную войну, чтобы увидеть всю глупость принятия опрометчивых решений. Да и любых решений. Ты только подумай, не раз хотел сказать Эндрю Питерс своей Старр в такие вот предвечерние часы, как сейчас: подумай, как все могло бы повернуться, если бы после гибели Франца Фердинанда австрийцы воздержались от бряцания клинками и сербы поступили бы точно так же. Подумай, какую глупость отмочил Гаврило Принцип, убив эрцгерцога. А теперь потеряно столько жизней, обезображено столько земли, и ради чего? Если бы возобладали не такие горячие головы, если бы у людей хватило терпения удержаться от поспешных действий, их соотечественники перекипели бы, переключились бы на другие мысли и занятия… В каком славном мире мы бы тогда жили сегодня.

Потому что именно война отравила умы множества молодых людей мыслями о пресловутом самоопределении. Этим летом цветные, недавно сражавшиеся за океаном, как раз и стали главными агитаторами, вызвавшими беспорядки, те самые беспорядки, из-за которых в Вашингтоне погибли их же сородичи. То же самое произошло в Омахе, а самые ужасные события такого рода — в Чикаго. Не то чтобы Питерс оправдывал поведение белых, которые их убивали. Нет, едва ли. Однако причины налицо: цветные пытаются поколебать стабильность, внести сумятицу. А людям не нравятся перемены. Им не нравятся потрясения. Они хотят наслаждаться прохладными напитками в жару и любят, чтобы обед подавали вовремя.

— Самоопределение, — пробормотал он, сидя на палубе, и Старр, лежавшая рядом на шезлонге, зашевелилась:

— Что ты сказал, папочка?

Он наклонился к ней с собственного шезлонга, поцеловал в плечо и подумал, не расстегнуть ли ему штаны. Но в низком небе собирались тучи, и море помрачнело.

Старр смежила веки. Прекрасное дитя. Прекрасное! Щечки — как наливные яблочки, такие спелые, словно вот-вот лопнут. И задок соответствующий. И все у нее такое сочное и упругое, что Эндрю Дж. Питерс, мэр великого города Бостона, забавляясь с ней, иногда воображал себя древним греком или римлянином. Его возлюбленная, его кузина. Этим летом ей исполнилось четырнадцать, но она куда более зрелая и страстная, чем Марта.

Старр лежала на животе совершенно нагая, и когда первая капля дождя упала ей на спину и рассыпалась мелкими брызгами, он снял канотье и положил ей на попу. Она хихикнула и сказала, что ей нравится дождь. Потом повернула голову, потянулась к его поясу и непринужденно заметила, что просто обожает дождь. И в этот момент он заметил, как в глазах у нее мелькнуло что-то темное и мятежное — как нынешнее море. Мысль. Нет, больше того: сомнение. Его это несколько обеспокоило, ведь у нее не должно быть сомнений. У наложниц римских императоров наверняка не было сомнений. Когда он позволил ей расстегнуть ему пряжку ремня, его посетило смутное, но острое чувство утраты. Брюки упали к его лодыжкам, и он решил, что, быть может, все-таки есть смысл вернуться в город и выяснить, не удастся ли ему всех образумить.

Он посмотрел в море. Такое бескрайнее. Он произнес:

— В конце концов, я же все-таки мэр.

Старр улыбнулась, глядя на него снизу вверх:

— Я знаю, папочка, и ты в этом деле самый-самый лучший.

Слушания по делу девятнадцати сотрудников полиции, временно отстраненных от занимаемых должностей, проходили 26 августа в кабинете комиссара Кёртиса. На них присутствовали Дэнни и Герберт Паркер — правая рука Кёртиса. Кларенс Раули и Джеймс Вэхи выступали защитниками всех девятнадцати обвиняемых. Внутрь допустили четырех репортеров — от «Глоб», «Транскрипт», «Геральд» и «Стэндард». Прежде в состав такой комиссии, помимо комиссара, входили три капитана, но при Кёртисе судьей выступал лишь он сам.

— Отметьте, — изрек он, обращаясь к журналистам, — я позволил находиться здесь единственному неотстраненному лицу из числа ведущих сотрудников полиции, которые вступили в незаконный профсоюз полиции под эгидой АФТ, чтобы никто не смог обвинить меня в том, что здесь недостаточно полно отражен состав этого так называемого профсоюза. Отметьте также, что интересы обвиняемых представляют два уважаемых защитника, мистер Вэхи и мистер Раули. В то же время я не привлек никого, кто поддерживал бы обвинение.

— При всем уважении к вам, комиссар, — вмешался Дэнни, — обвиняют здесь не вас, сэр.

Один из репортеров яростно закивал и застрочил в блокноте. Кёртис посмотрел на Дэнни, а затем оглядел девятнадцать человек, сидящих перед ним на шатких деревянных стульях.

— Джентльмены, вы обвиняетесь в пренебрежении служебными обязанностями, наихудшем проступке, какой только может совершить сотрудник органов правопорядка. Конкретнее, вы обвиняетесь в нарушении параграфа тридцать пять бостонского полицейского кодекса, каковой параграф запрещает сотрудникам вступать в какие бы то ни было организации, не являющиеся частью Бостонского управления полиции.

Кларенс Раули заметил:

— Если так рассуждать, комиссар, то получается, что никто из них не может вступить, скажем, в общество ветеранов или в Оленье братство .[80]

Два репортера фыркнули.

Кёртис потянулся за стаканом с водой.

— Я еще не закончил, мистер Раули. Да, это не уголовный процесс. Это внутреннее разбирательство Бостонского управления полиции, а если вы желаете оспорить легитимность параграфа тридцать пять, вам следует подать иск в окружной суд. Единственный вопрос, на который сегодня предстоит ответить: нарушили эти люди параграф тридцать пять или нет. Законность самого параграфа мы сегодня не обсуждаем, сэр. — Кёртис посмотрел на сидящих подчиненных. — Патрульный Дентон, встать.

Марк Дентон, в своей голубой форме, встал и зажал под мышкой круглый шлем.

— Патрульный Дентон, состоите ли вы в профсоюзе бостонской полиции, имеющем номер шестнадцать тысяч восемьсот семь в Американской федерации труда?

— Состою, сэр.

— А не являетесь ли вы еще и президентом названного профсоюза?

— Являюсь, сэр. Имею такую честь.

— Ваша честь не является предметом настоящего обсуждения. Занимались ли вы распространением подписных листов?

— Да, сэр, имел такую честь, — ответил Дентон.

— Можете сесть, патрульный, — объявил Кёртис. — Патрульный Кевин Макрей, встать…

Это тянулось два часа. Когда пришла пора адвокатов, выступление взял на себя Джеймс Вэхи. Он долго служил защитником при Союзе работников городского транспорта Америки и прославился еще до рождения Дэнни. Двигался Вэхи с плавностью и стремительностью спортсмена; он вышел вперед, просиял уверенной и хитрой улыбкой, глядя на девятнадцать обвиняемых, и только затем повернулся лицом к Кёртису:

— Хотя я и согласен, что мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать легитимность параграфа тридцать пять, я вынужден констатировать, что и сам комиссар, автор данного параграфа, признает его неопределенный статус. Если комиссар сам не верит в незыблемость собственных постановлений, какой вывод можем сделать из этого мы? А вывод такой: это попросту вторжение в личную жизнь человека…

Кёртис постучал молотком.

— …и неслыханное посягательство на его свободу действий.

Комиссар снова поднял молоток, но Вэхи устремил указующий перст прямо ему в лицо:

— Вы, сэр, не признавали за этими людьми основополагающих прав трудящихся. Вы упорно не соглашались поднять им зарплату выше прожиточного минимума, обеспечить им сносные условия работы и сна, а кроме того, требовали такой продолжительности смен, что подвергалась угрозе не только их собственная, но и общественная безопасность. И теперь вы восседаете перед нами как судья. Это низкий поступок, сэр. Кроме ваших заявлений, нет ничего, что позволило бы усомниться в преданности этих людей интересам населения нашего великого города. Они не покидали свои посты, не отказывались выполнять профессиональный долг. Будь у вас свидетельства обратного, вы бы их уже нам представили, не сомневаюсь. Единственный проступок, который совершили эти люди, — и прошу заметить, я употребляю слово «проступок» в ироническом смысле, — состоит в том, что они отказались склонить головы перед вашим желанием запретить им вступать в общенациональную профсоюзную организацию. Кроме того, простой взгляд на календарь подскажет: ваша новая редакция параграфа тридцать пять сделана с подозрительной поспешностью, и я более чем уверен, что любой судья на планете сочтет это хитростью. — Он повернулся к обвиняемым и журналистам, расположившимся сзади, изящный в своем великолепном костюме и с копной белоснежных волос. — Я не собираюсь защищать этих людей, поскольку здесь нечего защищать. Сегодня в этой комнате подвергается сомнению не их приверженность американским ценностям и патриотизм, — прогремел Вэхи, — а ваша, сэр!

Кёртис стучал молотком, Паркер кричал, призывая всех к порядку, а обвиняемые улюлюкали, аплодировали, вскакивали на ноги.

Когда Вэхи вернулся на свое место, наступила очередь Дэнни. Он встал перед побагровевшим Кёртисом.

— Я скажу просто. Мне кажется, вопрос состоит в том, отразилось ли наше членство в Американской федерации труда на эффективности работы полиции. Комиссар Кёртис, я со всей уверенностью заявляю, что этого не произошло. Несложное исследование статистики уровня преступности на территории наших восемнадцати участков показывает, что это не так, а конкретные данные я могу привести. Мы — полицейские, это наше главное дело, и мы поклялись поддерживать законность и порядок. Заверяю вас, что это никогда не изменится.

Все захлопали, и Дэнни сел на место. Кёртис поднялся из-за стола — трясущийся и бледный, узел галстука ослаблен, волосы всклокочены.

— Я приму к сведению все замечания и свидетельства, — произнес он, ухватившись за край стола. — Всего хорошего, джентльмены.

С этими словами он покинул комнату, и вместе с ним вышел Герберт Паркер.

ТРЕБУЮТСЯ ЗДОРОВЫЕ, КРЕПКИЕ МУЖЧИНЫ

Бостонское управление полиции проводит набор в добровольную полицейскую дружину, которую возглавит бывш. суперинт. полиции Уильям Пирс. Только для белых. Желательно с опытом участия в войне или атлетического телосложения. Кандидатам обращаться в Арсенал штата с 9:00 до 17:00, пнд — птн.

Лютер положил газету обратно на скамейку, где он ее и нашел. Добровольная полицейская дружина, вы только поглядите. Вооружить свору белых мужиков, которые или слишком тупые, чтобы получить нормальную работу, или до того рвутся проявить свою мужскую силу, что готовы ради такого дела бросить хорошее место. И тем и другим оружия лучше бы не давать, а то скверно кончится. Он представил себе такое же объявление, призывающее на такую же службу черных, и громко расхохотался. Белый, сидевший через скамейку от него, тут же встал и ушел.

Лютер, вот редкость, целый день бродил по городу, потому как от нетерпения готов был наизнанку вывернуться. В Талсе его ждет ребенок, которого он никогда не видел. Его ребенок. И Лайла тоже его там ждет, и она с каждым днем к нему, Лютеру, все больше мягчает. Когда-то он верил, что мир — огроменная вечеринка, набитая интересными мужчинами и прекрасными женщинами, и что, каждый по-своему, они без остатка заполнят все пустоты в нем, в Лютере, и он наконец станет целым, впервые с тех пор, как Лютеров папаша сделал ноги. Но теперь он понимал, что на самом-то деле все иначе. Да, он встретил Дэнни и Нору, и его чувства к ним настолько остры, что даже поразительно. И, Господь свидетель, он любит обоих Жидро, они стали для него как бабушка и дедушка, о которых он раньше часто мечтал. Но в конечном счете это ничего не меняет: Лютер предпочел бы оказаться дома. Со своей женушкой. Со своим сыном.

С Десмондом.

Такое имя выбрала для сына Лайла, и Лютер вроде бы как успел согласиться, прежде чем случилось то, что случилось. Выбрала в честь Лайлиного дедушки, который учил ее Библии, когда она сидела у него на коленях, и, видать, он-то и дал ей этот твердый стержень внутри, потому как не могло же это взяться ниоткуда.

Десмонд.

Хорошее имя. Лютер полюбил его до того, что оно вышибало у него слезу. Это он привел Десмонда в этот мир и когда-нибудь Десмонд совершит великие дела.

Если Лютер сможет к нему вернуться. К ней. К ним.

Человек строит свою жизнь, пашет на белых, чего уж там, но работает при этом на свою жену и на своих детей, на свою надежду, что их жизнь станет лучше. Мужик должен что-то делать для тех, кого любит. Все просто.

Да только ни черта он не может поделать. Потому как даже если он каким-то чудом разберется с Маккенной, он все равно не сможет двинуться к семье: там его поджидает Дымарь. И он не сможет убедить Лайлу перебраться к нему (он еще с Рождества несколько раз пытался), потому как для нее Гринвуд — что дом родной, а еще она, понятно, опасается, что, ежели соберет вещи и отправится в путь, Дымарь пошлет кого-нибудь вдогонку, чтобы за ней проследить.

Он подхватил со скамейки газету и встал. На той стороне Вашингтон-стрит, перед магазином «Файв энд дайм», торчали двое мужиков и пялились на него. На обоих — шляпы и легкие костюмы в полоску, оба маленькие и какие-то пришибленные; они бы даже казались потешными (мелкие биржевые клерки, которые приоделись, чтоб выглядеть посолиднее), если бы у каждого не болталась на боку большая коричневая кобура. Биржевые клерки с пушками. Другие магазины нанимали частных детективов, банки требовали себе не иначе как помощников шерифа, но заведениям поплоше, куда деваться, приходилось обучать собственных сотрудничков обращению с оружием. В каком-то смысле — даже менее надежная штука, чем эта добровольная полицейская дружина. Лютер предполагал (или, по крайней мере, надеялся), что копов-добровольцев натренируют получше, придадут им каких-никаких командиров. Но эти наемные помощнички, мальчишки при лавках, сыновья и зятья ювелиров, меховщиков, пекарей, конюхов, — теперь их встречаешь по всему городу. И они все перепуганы. Они дико взвинчены. И вооружены, братец.

Лютер не удержался: видя, что они косятся на него, пересек улицу, хотя вроде не собирался, и подошел к ним эдак вразвалочку, как самый что ни на есть заправский негр, и озорно подмигнул. Двое переглянулись, и один из них вытер ладонь о штаны аккурат под своим пистолетом.

— Денек-то ничего, а? — сказал Лютер.

Охранники не проронили ни слова.

— А небо-то какое синее, — продолжал Лютер. — В первый раз за неделю развиднелось, а? Вам бы порадоваться погодке.

Пара хранила молчание, и Лютер на прощание дотронулся до краешка шляпы и зашагал по тротуару дальше. Дурацкая выходка, особенно после мыслей о Десмонде, о Лайле, о своей ответственности. Но в белых мужиках с пушками, ей-ей, было что-то такое, что всегда подбивало его на проказы.

Ежели судить по настроению в городе, скоро таких мужиков с пушками появится еще больше. Он миновал уже третью за день палатку неотложной помощи, увидел внутри сестричек, расставляющих столики и койки на колесиках. А чуть раньше сегодня он проходил через Вест-Энд и Сколли-сквер, чуть не в каждом третьем квартале натыкаясь на машины «скорой», поджидающие событий, которые уже начинали казаться неизбежным. Он посмотрел на «Геральд» в своей руке, на эту, как бишь ее, редакционную статью:

Сегодня наше общество находится в состоянии небывалого напряжения из-за того, что творится в управлении полиции. Мы на распутье. Мы неизбежно окажемся на пороге советизации и господства коммунистических порядков, если позволим ведомству, охраняющему закон, начать обслуживать чьи-то узкие интересы.

Бедняга Дэнни, подумал Лютер. Бедный сукин сын, они его облапошили.

Джеймс Джексон Сторроу по праву считался самым богатым человеком Бостона. Став некогда президентом «Дженерал моторс», он реорганизовал компанию, причем все его рабочие сохранили места, а его акционеры — уверенность. Он основал Торговую палату Бостона и незадолго до войны возглавил Комиссию по стоимости жизни. А в войну Вудро Вильсон назначил его руководителем Федеральной топливной службы, и он добился, чтобы в домах всегда хватало угля и нефти, иногда ссужая собственные средства, лишь бы поставки осуществлялись без задержек.

Он слышал, как люди говорят, что он не кичится своей властью и силой, но он-то всегда искренне считал, что любое внешнее проявление силы — не более чем безудержное выпячивание эгомании, болезненного индивидуализма. А поскольку все эгоманьяки в глубине души напуганы и неуверенны, они проявляют свою «силу» на самый что ни на есть варварский манер, чтобы окружающий мир, упаси господи, не догадался.

Ну не кошмар ли, все это нынешнее противостояние «сильных» и «бессильных», эта абсурдная битва, разгорающаяся сейчас в городе — в его любимом городе, и битва, кажется, худшая со времен октября 1917-го.

Сторроу принял мэра Питерса в бильярдной своего дома на Луисбург-сквер; и, как только мэр вошел, глава «Дженерал моторс» сразу же заметил, как тот загорел. Это подтверждало давние подозрения Сторроу, что Питерс — человек легкомысленный, мало подходящий для своего места даже в обычных обстоятельствах, а уж тем более — в нынешних.

Разумеется, он приветливый парень, как многие легкомысленные люди; вот он пружинистыми шагами пересек комнату, направляясь к Сторроу, одаряя его широкой и энергичной улыбкой.

— Мистер Сторроу, как любезно с вашей стороны со мной встретиться.

— Напротив, для меня это такая честь, господин мэр.

Рукопожатие мэра оказалось неожиданно твердым, и Сторроу отметил, как ясны его голубые глаза: возможно, в этом человеке таится нечто большее, чем он предполагал. Что ж, удивите меня, господин мэр, удивите.

— Вы знаете, почему я пришел, — заявил Питерс.

— Полагаю, для того, чтобы обсудить ситуацию, касающуюся полиции.

— Совершенно верно, сэр.

Сторроу провел его к двум кожаным креслам вишневого цвета. Они уселись. Между ними был столик с двумя графинами и двумя стаканами. В одном графине — бренди, в другом — вода. Сторроу предложил напитки мэру. Питер благодарно кивнул и налил себе стакан воды.

Сторроу положил ногу на ногу и снова изучающе его оглядел. Указал на собственный стакан, Питерс послушно нацедил воды и ему, после чего оба откинулись на спинки кресел.

Сторроу осведомился:

— Как вы себе представляете, чем я могу оказаться вам полезен?

— Вы самый уважаемый человек в городе, — произнес Питерс. — Кроме того, сэр, вы пользуетесь народной любовью, ибо помогали сохранять тепло в домах в течение войны. Мне нужно, чтобы вы и другие члены Торговой палаты по вашему выбору создали комиссию для изучения вопросов, которые подняли полицейские, и контраргументов, выдвинутых комиссаром полиции Кёртисом. Цель — определить, на чьей стороне истина и кто из них в конце концов должен одержать победу.

— Будет ли эта комиссия обладать властью принимать решения или же она будет наделена лишь рекомендательными функциями?

— В городском законодательстве указано, что, если нет свидетельств неправомерного поведения комиссара полиции, за ним остается последнее слово при обсуждении всех вопросов, непосредственно затрагивающих полицию. Его решения не вправе отменить ни я, ни губернатор Кулидж.

— Таким образом, наши возможности ограниченны.

— Да, сэр. Но если иметь в виду, с каким огромным уважением относятся к вам не только в штате, но также на федеральном уровне, я более чем уверен, что ваш совет воспримут как должное.

— Когда следует сформировать такую комиссию?

— Безотлагательно. Уже завтра, если возможно.

Сторроу открыл графин с бренди. Питерс подставил стакан, и Сторроу налил ему.

— Что касается полицейского профсоюза, — заметил он, — то их слияние с Американской федерацией труда представляется мне немыслимым. Я хотел бы встретиться с представителями этого профсоюза как можно скорее. Завтра днем. Вы можете это устроить?

— Будет сделано.

— Что вы думаете о комиссаре Кёртисе?

— Озлобленный человек, — ответил Питерс.

Сторроу кивнул.

— У меня сложилось такое же мнение. Когда он занимал должность мэра, я был попечителем в Гарварде, и несколько раз мы с ним встречались. Я помню только его озлобленность — пусть подавленную, но совершенно ужасную, замешанную на ненависти к себе. Когда такие люди обретают власть после длительного пребывания в опале, это вселяет беспокойство, господин мэр.

— Согласен, — ответил Питерс.

— Такие люди перебирают струны, когда пылают города. — Сторроу издал долгий вздох, и выпущенный им воздух наполнил комнату; казалось, тот наблюдал столько веков людской глупости и саморазрушения, что будет кружить по бильярдной до завтрашнего дня. — Они обожают пепел.

В середине следующего дня Дэнни, Марк Дентон и Кевин Макрей встретились с Джеймсом Дж. Сторроу в роскошном номере отеля «Паркер-хаус». Они принесли с собой подробные доклады о санитарно-гигиеническом состоянии всех восемнадцати полицейских участков и анализ динамики заработной платы по тридцати другим городским профессиям — уборщики, докеры, трамвайные вагоновожатые, — в сравнении с которой жалованье полицейских выглядело ничтожным. Все это они разложили перед Джеймсом Дж. Сторроу и тремя другими бизнесменами, вошедшими в его комиссию. Те просматривали их, то удивленно покачивая головой, то хмыкая, так что Дэнни стал опасаться, не слишком ли много козырей они сразу выложили.

Сторроу хотел было взять из пачки очередной доклад патрульного, но передумал и отодвинул ее в сторону.

— Достаточно, — произнес он негромко. — Вполне достаточно. Нет ничего удивительного, джентльмены, что вы чувствуете себя заброшенными в том самом городе, который защищаете и охраняете. — Он глянул на трех своих коллег, и все они, как по команде, с сочувствием закивали. — Это стыд и позор, джентльмены, хотя далеко не вся вина лежит на комиссаре Кёртисе. Такое происходило еще при О’Мире, на глазах у мэров Кёрли и Фицджеральда. — Сторроу поднялся из-за стола и пожал руки сначала Марку Дентону, потом Дэнни, потом Кевину Макрею. — Приношу свои глубочайшие извинения.

— Спасибо, сэр.

Сторроу прислонился к столу, по-прежнему глядя на них.

— Что же нам делать, джентльмены?

— Мы лишь хотим получать по справедливости, сэр, — ответил Марк Дентон.

— И в чем же для вас состоит справедливость?

Дэнни произнес:

— Ну, сэр, для начала — повышение зарплаты на триста долларов в год. Никаких спецзаданий и сверхурочных без компенсаций, сопоставимых с компенсациями в тридцати других сферах деятельности.

— А еще?

— А еще, — вступил Кевин Макрей, — отменить правило, согласно которому мы должны сами оплачивать свою форму и снаряжение. А еще речь идет о чистых служебных помещениях, сэр, о чистых кроватях, о туалетах, пригодных для использования, об уничтожении крыс и вшей.

Сторроу кивнул. Взглянул на трех коллег, хотя ясно было, что здесь по-настоящему весомо лишь его слово. Он вновь повернулся к полицейским:

— Присоединяюсь.

— Извините?.. — озадаченно проговорил Дэнни.

В глазах у Сторроу зажглась улыбка.

— Я говорю, что абсолютно с вами согласен, полисмен. Я разделяю вашу точку зрения и дам рекомендацию полностью удовлетворить вас.

Первой мыслью Дэнни было: так просто?

Однако за ней сразу пришла вторая: подожди, сейчас будет «но».

— Но, — произнес Сторроу, — мои полномочия в данном случае ограничиваются лишь рекомендациями. Сам я не могу принимать решения. Это может осуществить лишь комиссар Кёртис.

— Сэр, — отозвался Марк Дентон, — прошу прощения, но комиссар Кёртис сейчас решает, увольнять или не увольнять девятнадцать сотрудников.

— Я осведомлен об этом, — заметил Сторроу, — но не думаю, что дело дойдет до увольнения. Это было бы в высшей степени неосмотрительно. Верьте или нет, джентльмены, но городские власти поддерживают вас. Просто они не поддерживают забастовку. Если вы позволите мне урегулировать этот вопрос, вы получите все, что требуете. Окончательное решение за комиссаром, но он человек благоразумный.

Дэнни покачал головой:

— Я пока не видел никаких подтверждений этому, сэр.

Сторроу улыбнулся почти лукаво:

— Как бы там ни было, обещаю вам: городские власти сумеют увидеть в вашей позиции логику так же, как это вижу я. И вы получите справедливый ответ на все свои претензии. Я прошу терпения, джентльмены. Прошу рассудительности.

— И вы их получите, — заверил Марк Дентон.

Сторроу вернулся к столу и начал рыться в бумагах.

— Но вы должны будете выйти из Американской федерации труда.

Вот оно. Дэнни захотелось вышвырнуть стол в окно. А вслед за ним — всех, кто в комнате.

— И на чью же милость мы отдаемся в этот раз, сэр? — осведомился он.

— Не совсем понимаю вас.

Дэнни встал:

— Мистер Сторроу, все мы вас уважаем. Но мы получаем жалованье на уровне девятьсот третьего года, потому что наши предшественники двенадцать лет верили пустым обещаниям, прежде чем наконец потребовать положенного. Мы слышали от городских властей клятвенные заверения, что после окончания войны мы сполна получим все, что нам причитается. И что же? Нам до сих пор платят то же самое жалованье, что и в девятьсот третьем году. И что же? Никакой послевоенной компенсации. Районные участки так и остаются выгребными ямами, патрульные как перерабатывали, так и перерабатывают. Мистер Кёртис заявляет прессе, будто формирует некие «комиссии», ни словом не обмолвившись, что формирует их он из своих прихвостней, которых никак не назовешь беспристрастными. Мы уже доверялись городским властям, мистер Сторроу, доверялись бессчетное количество раз, и нас всякий раз оставляли с носом. И теперь вы хотите, чтобы мы отреклись от единственной организации, которая дала нам реальную надежду?

Сторроу положил ладони на стол и пристально посмотрел на Дэнни:

— Да, полисмен, я этого хочу. Вы можете использовать АФТ как козырь. Я говорю вам это откровенно. Это умный ход, и не сдавайте эту карту сразу же. Но уверяю вас, юноша, рано или поздно вам придется ее сдать. Если вы предпочтете бастовать, я буду в этом городе самым убежденным сторонником того, чтобы вы больше никогда не надели полицейские значки. — Он наклонился вперед. — Я верю в вашу правоту, полисмен. Я буду бороться за вас. Но не загоняйте в угол ни меня, ни нашу комиссию.

В окнах за его спиной ярко сияло безоблачное голубое небо. Прекрасный летний день, выпавший в первую неделю сентября: такого достаточно, чтобы все забыли темные августовские дожди и ощущение, что больше никогда не высохнешь.

Трое полицейских встали и отдали честь Джеймсу Дж. Сторроу вместе с его коллегами, после чего удалились.

Дэнни, Нора и Лютер играли в карты на старой простыне, разложенной между двумя железными дымовыми трубами на крыше. Был поздний вечер, все трое устали: от Лютера пахло скотным двором, от Норы — обувной фабрикой, — но все равно они поднялись сюда с двумя бутылками вина и колодой, ибо в городе не так много мест, где черный мужчина и белый мужчина могут вместе повеселиться, и еще меньше таких мест, где к ним могла бы присоединиться женщина и вдоволь попить вина. Когда они вот так собирались втроем, у Дэнни возникало ощущение, что они как-то обманули жизнь.

Лютер спросил:

— Это еще кто? — Голос у него был тягуче-ленивый.

Дэнни проследил за его взглядом и увидел, что по крыше к ним направляется лично Джеймс Джексон Сторроу. Он стал подниматься, и Нора поймала его за руку, когда он пошатнулся.

— Одна итальянская дама любезно сообщила мне, где вас искать, — произнес Сторроу. Он взглянул на них троих, на простыню с разбросанными по ней картами, на бутылки. — Прошу извинить за вторжение.

— Что вы, — отозвался Дэнни, в то время как Лютер встал и протянул руку Норе.

Та схватила его за кисть, подтянулась и разгладила платье.

— Мистер Сторроу, это моя жена Нора, а это мой друг Лютер.

Сторроу непринужденно пожал им руки, словно такие сборища ежедневно происходили на Бикон-хилл.

— Большая честь познакомиться с вами. — Он кивнул Норе и Лютеру. — Нельзя ли мне на минутку похитить вашего мужа, миссис Коглин?

— Конечно, сэр. Только осторожней, он не очень твердо держится на ногах.

Сторроу широко улыбнулся:

— Я вижу, мэм. Ничего страшного.

Глянув на нее, он учтиво коснулся края шляпы и отошел с Дэнни к краю крыши.

— Вы считаете цветных равными себе, полисмен Коглин?

— До тех пор, пока они на это не пожалуются, — заметил Дэнни. — А сам я не жалуюсь.

— И вас не волнует появление вашей супруги на людях в нетрезвом состоянии?

Дэнни отвел взгляд от бухты.

— Мы не на людях, а если бы и оказались на людях, мне было бы, черт побери, наплевать. Она моя жена и значит для меня куда больше, чем какие-то там неизвестные люди. — Он перевел взгляд на Сторроу. — И чем известные тоже.

— Что ж, справедливо. — Сторроу вставил в рот трубку и раскурил ее.

— Как вы меня нашли, мистер Сторроу?

— Это было не так трудно.

— И что же вас сюда привело?

— Вашего президента, мистера Дентона, не оказалось дома.

— А-а.

Сторроу пыхнул трубкой.

— Ваша жена поистине наделена сиянием плоти.

— «Сиянием плоти»?

— Именно так. Легко понять, почему вы ею пленились. — Он затянулся. — А вот причина вашей приязни к этому цветному джентльмену мне пока неясна.

— Так что привело вас сюда, сэр?

Сторроу повернулся; теперь они оказались лицом к лицу.

— Я явился к вам, полисмен Коглин, ибо вы обладаете и страстностью, и трезвомыслием, и ваши друзья, полагаю, это чувствуют. Полисмен Дентон показался мне человеком вполне умным, но его дар убеждения значительно слабее вашего.

— Кого же мне надо убедить, мистер Сторроу, и в чем?

— Нужно мирное разрешение конфликта. — Он опустил ладонь Дэнни на локоть. — Поговорите с вашими сослуживцами. Мы можем положить этому конец. Вы и я. Завтра вечером я собираюсь отдать свой доклад в газеты. В нем я буду рекомендовать пойти навстречу всем вашим желаниям. Всем, кроме одного.

Дэнни кивнул:

— Кроме членства в АФТ.

— Абсолютно верно.

— Значит, мы опять остаемся ни с чем. Одни обещания.

— Но это мои обещания, юноша. А за ними стоит вся мощь мэра, губернатора, Торговой палаты.

Нора захохотала, и Дэнни, бросив взгляд в ее сторону, увидел, что она кидается в Лютера картами, а тот с притворным испугом отмахивается. Дэнни улыбнулся. За последние несколько месяцев он понял, что Лютер выражает свою привязанность к Норе тем, что подкалывает ее, и она с радостью отвечает ему тем же.

Дэнни не сводил с них глаз.

— В нашей стране что ни день разрушают профсоюзы, мистер Сторроу. Нам указывают, с кем мы имеем право поддерживать связи, а с кем — нет. Когда мы им нужны, они говорят о семье. А когда они нужны нам, они говорят об экономической ситуации. Смотрите, вот моя жена, сэр. Вот мой друг. А вот я сам. Мы — отверженные, сэр, и поодиночке, наверное, захлебнулись бы. Но вместе мы — сила. Дождемся ли мы, чтобы денежные мешки наконец сумели это понять?

— Они этого никогда не поймут, — возразил Сторроу. — Ваша борьба стара как мир, и она никогда не завершится. Никто не выкинет белый флаг, не признает своего поражения. Вы всерьез полагаете, что Ленин чем-то отличается от Дж. П. Моргана? Что вы, окажись в ваших руках абсолютная власть, вели бы себя иначе? Вам известно, каково главное различие между богами и смертными?

— Нет, сэр.

— Боги не помышляют о том, чтобы сравняться со смертными.

Дэнни повернулся, встретился с ним глазами и ничего не ответил.

— Если вы не откажетесь от членства в АФТ, все ваши надежды развеются в прах.

Дэнни снова взглянул на Нору и Лютера.

— Вы обещаете, что если мне удастся убедить своих людей выйти из АФТ, городские власти дадут нам все, что причитается?

— Обещаю и я, и мэр, и губернатор.

— Мне сейчас важно именно ваше обещание. Я уговорю своих.

Сторроу пожал ему руку и долго не отпускал.

— Улыбнитесь, Коглин. Мы с вами спасаем этот город.

— Было бы неплохо.

Дэнни уговорил их. На другой день, в девять утра, в Фэй-холле. После голосования, окончившегося шатким счетом четыреста против трехсот семидесяти семи, Сид Полк спросил:

— А если они нас опять обманут?

— Не обманут.

— Откуда ты знаешь?

— Я ничего не знаю, — сказал Дэнни. — Но это было бы нелогично.

— А если логикой там и не пахнет? — крикнул кто-то.

Дэнни развел руками.

В воскресенье, ранним вечером, Калвин Кулидж, Эндрю Питерс и Джеймс Сторроу отправились в Нахант, домой к комиссару Кёртису. Они встретили комиссара на его задней террасе, глядевшей на Атлантику, над которой светилось желтоватое небо.

Сторроу в первые же минуты разговора уяснил себе несколько вещей. Во-первых, Кулидж не питает уважения к Питерсу, а Питерс его за это терпеть не может. Всякий раз, когда Питерс открывал рот, чтобы высказать какую-нибудь мысль, губернатор обрывал его.

Во-вторых, что куда тревожней, Эдвин Аптон Кёртис не утратил своей озлобленности, наполнявшей его до краев и окрашивавшей его кожу, словно вирус.

Питерс начал:

— Комиссар Кёртис, мы…

— Пришли, — продолжил Кулидж, — чтобы сообщить вам: возможно, мистер Сторроу отыскал выход из кризисной ситуации.

Питерс подхватил:

— И если вы сейчас…

— Выслушаете наши доводы, я уверен, вы согласитесь, что мы достигли компромисса. — Кулидж откинулся в шезлонге.

— Мистер Сторроу, — сказал Кёртис, — мы давно с вами не встречались, как поживаете?

— Хорошо, Эдвин. А вы?

Кёртис сообщил губернатору:

— Последний раз мы с мистером Сторроу виделись на празднике, который устраивала леди Дьюар на Луисбург-сквер. Сказочный был вечер, не так ли, Джеймс?

Сторроу ни за что на свете не сумел бы сейчас припомнить тот сказочный вечер. А леди Дьюар уже больше десяти лет как в могиле. Что касается светской жизни, то при всей своей внешней представительности эта леди никогда не входила в элиту.

— Да, Эдвин, — отозвался он.

— Разумеется, я тогда был мэром, — добавил Кёртис, обращаясь к Питерсу.

— И отличным, комиссар. — Питерс покосился на Кулиджа, словно удивляясь, как это тот позволил ему высказаться.

Впрочем, высказался он неудачно. Темный шквал пронесся в глубине маленьких глазок Кёртиса, вбирая в себя невинный комплимент Питерса и обращая его в оскорбление. Назвав его комиссаром, нынешний мэр напомнил ему о том, кем он, Кёртис, больше не является.

«Боже милосердный, — подумал Сторроу, — этот город может сгореть дотла из-за такого вот нарциссизма и таких вот промахов».

Кёртис уставился на него:

— Вы думаете, что претензии людей справедливы, Джеймс?

Сторроу не торопясь принялся искать трубку, выгадывая время. На океанском ветерке ему потребовалось целых три спички, чтобы ее разжечь. Он положил ногу на ногу.

— Полагаю, это так, Эдвин, но давайте отдадим себе отчет: вы унаследовали проблемы от предыдущего руководства. Никто не считает вас виноватым, все уверены, что вы пытались разобраться с ними честно.

Кёртис кивнул:

— Я предлагал им повышение зарплаты. Они отвергли его.

«Потому что оно запоздало на шестнадцать лет», — мысленно добавил Сторроу.

— Я сформировал ряд комиссий для рассмотрения условий труда…

«Комиссий, набитых подхалимами», — мысленно уточнил Сторроу.

— Теперь это вопрос уважения. Уважения к службе. Уважения к государству.

— Только если вам угодно представить это таким образом, Эдвин. — Сторроу наклонился вперед. — Но ваши люди уважают вас, комиссар. И они уважают наш штат. Надеюсь, из моего доклада это станет ясно.

— Из вашего доклада, — повторил Кёртис. — А как насчет моего доклада? Когда мне можно будет изложить и свое мнение?

О господи, сущая драка из-за совочка в песочнице.

— Комиссар Кёртис, — изрек губернатор, — все мы понимаем вашу позицию: вам не следует прислушиваться к беззастенчивым требованиям сотрудников…

— Прислушиваться? — перебил Кёртис. — Ничего подобного не происходит, сэр. У меня вымогают согласие. Вымогают его силой.

— Как бы то ни было, — начал Питерс, — мы полагаем, что в данный момент предпочтительно…

— На время отринуть личные обиды, — закончил Кулидж.

— Здесь нет ничего личного. — Кёртис изобразил на лице гримасу мученика. — Вопрос принципиальный. Мы уподобляемся Сиэтлу, джентльмены. И Ливерпулю. И Петербургу. Если мы им позволим победить, это неизбежно приведет к советизации всей нашей страны. Принципы, которые отстаивали Джефферсон, Франклин и Вашингтон, окажутся…

— Эдвин, прошу вас. — Сторроу не смог сдержаться. — Я добился соглашения.

— Я бы с удовольствием послушал.

— Мэр и городской совет изыскали средства, позволяющие поднять жалованье вашим людям в соответствии с уровнем тарифов на девятнадцатый год, даже выше. Такой шаг будет лишь справедлив, Эдвин. Это не капитуляция, уверяю вас. Мы создадим фонды и улучшим условия в полицейских участках. Мы действуем в рамках весьма ограниченного бюджета, и некоторые другие городские службы получат меньшее финансирование, чем рассчитывали, но мы попытались минимизировать ущерб. Ради более важных целей.

Кёртис кивнул, губы у него побелели.

— Вы так думаете…

— Да, я так думаю, Эдвин. — Сторроу по-прежнему говорил негромко, дружелюбно.

— Эти люди вступили в общенациональный профсоюз вопреки моему прямому запрету, открыто пренебрегли нормами и правилами нашего полицейского подразделения. Войдя в состав этой организации, они тем самым нанесли оскорбление стране.

Сторроу вспомнил ту чудесную весну, когда он учился на первом курсе Гарварда и, войдя в боксерскую команду, познал воистину незамутненное насилие, о каком не смел и мечтать. Дважды в неделю, по вторникам и четвергам, он молотил что есть мочи и по нему молотили. В конце концов родители прознали и положили конец этому рукомашеству, но, бог ты мой, как ему сейчас хотелось зашнуровать перчатки и расквасить нос Кёртису.

— Для вас это главное, Эдвин? Их связь с АФТ?

— Разумеется!

— А если бы, допустим, ваши люди отказались от этого?

Кёртис прищурился:

— Они это сделали?

— Если бы они так поступили, — медленно проговорил Сторроу, — что было бы дальше?

— Я бы принял это к сведению.

— К какому такому сведению? — встрял Питерс.

Сторроу метнул в него предупреждающий взгляд, и мэр опустил голову.

— Эдвин, — произнес Старроу, — люди откажутся от членства в Американской федерации труда. Они уступят. Вопрос в том, уступите ли вы?

Океанский ветерок добрался до тента над дверным проемом, захлопал парусиновыми фестонами.

— Эти девятнадцать человек должны быть призваны к порядку, но не наказаны, — произнес губернатор Кулидж. — Мы лишь взываем к благоразумию, комиссар.

— И к здравому смыслу, — добавил Питерс.

Мелкие волны с тихим плеском разбивались о камни.

Сторроу обнаружил, что Кёртис внимательно смотрит на него, точно ждет финального довода. Он встал и протянул ему руку. Кёртис пожал ее потными дрожащими пальцами.

— Я вам полностью доверяю, — проговорил Сторроу.

Кёртис мрачно усмехнулся:

— Это обнадеживает, Джеймс. Я рассмотрю ваше предложение, не сомневайтесь.

В этот же день, еще до наступления вечера, имело место событие, которое могло бы стать величайшим конфузом для Бостонского управления полиции, попади эта история в газеты. Полицейская группа прибыла на Шомат-авеню, в новую штаб-квартиру НАСПЦН. Лейтенант Эдди Маккенна с ордером на обыск вскрыл пол на кухне и перекопал задний двор.

Гости, прибывшие на церемонию открытия филиала, наблюдали за ним. Но он ничего не нашел.

Даже ящика для инструментов.

А доклад Сторроу вечером был разослан прессе.

В понедельник утром выдержки из него появились в газетах, и редакционные статьи во всех четырех основных ежедневных изданиях Бостона объявили Джеймса Дж. Сторроу спасителем города. Специальные команды разбирали палатки неотложной помощи, воздвигнутые по всему городу, а водителей дополнительных «скорых» распустили по домам. Президенты компаний распорядились прекратить стрелковую подготовку сотрудников, и все оружие было изъято. Подразделения Гвардии штата и отряды Кавалерии США, мобилизованные в Конкорде, получили неожиданный приказ понизить степень боеготовности с «красной» до «голубой».

В пятнадцать часов тридцать минут Городской совет Бостона принял решение назвать в честь Джеймса Дж. Сторроу либо здание, либо магистраль.

В шестнадцать часов мэр Эндрю Питерс вышел из ратуши и обнаружил, что его поджидает толпа. Люди взорвались приветственными криками.

В семнадцать сорок пять полицейские всех восемнадцати участков явились на вечернюю поверку. Тогда-то дежурный сержант каждого участка и проинформировал собравшихся, что комиссар Кёртис приказал немедленно уволить девятнадцать человек, которых он временно отстранил от работы на прошлой неделе.

В двадцать три часа на собрании в Фэй-холле профсоюз бостонской полиции проголосовал за то, чтобы подтвердить свое членство в Американской федерации труда.

В двадцать три ноль пять они проголосовали за то, чтобы объявить забастовку. Договорились, что начнется она во время завтрашней вечерней поверки. Тысяча четыреста полицейских не выйдут на работу.

Решение приняли единогласно.

Глава тридцать пятая

На пустой кухне Эдди Маккенна влил в стакан с теплым молоком изрядную порцию ирландского виски «Пауэр и сын» и стал запивать им курицу с картофельным пюре. В кухне стояла тишина, слышно было, как тикают часы, и свет сочился лишь из небольшой газовой лампы над столом за его спиной. Эдди ел у раковины, как всегда, когда был один. Мэри Пэт ушла на собрание Общества бдительности, известного также как Новоанглийское общество борьбы с пороком. Эдди и собак-то предпочитал не наделять кличками, а потому не понимал, зачем давать название, а тем более двойное, организации. Теперь, когда Эдвард-младший в Рутгерсе ,[81] а Бет в своей монастырской школе, хоть это собрание заставило Мэри Пэт отвязаться от него. Мысль о кучке фригидных склочниц, сходящихся, чтобы повозмущаться пьяницами и суфражистками, вызвала у него улыбку.

Он поел, положил тарелку в раковину, взял бутылку ирландского, чистый стакан и отправился наверх: сегодня отличная погода, вполне подходящая, чтобы побыть на крыше и несколько часов поразмышлять. Если не считать погоды, все обернулось самым дерьмовым образом. Он даже отчасти надеялся, что этот большевистский профсоюз полиции все-таки забастует: только забастовка могла вытеснить сегодняшнюю провальную операцию в НАСПЦН с первых полос газет. Боже праведный, как же его провел этот черномазый Лютер Лоуренс, Лютер Лоуренс, Лютер Лоуренс. Имя прыгало у него в голове, как воплощение издевки, как олицетворенное презрение.

Ох, Лютер. У тебя будет много причин сокрушаться о том, что когда-то ты вылез из дряхлой утробы своей мамаши. Клянусь тебе, мой мальчик.

Над головой висели расплывчатые, будто нарисованные неумелой рукой звезды. С облаками смешивался дым от фабрики хлопковых очесов. Отсюда, с крыши, Эдди хорошо видел огни Американского сахарорафинадного завода — чудовище раскинулось на четыре квартала, извергая в окружающий мир липкие загрязняющие агенты и крыс, на которых можно было кататься верхом, а с канала Форт-Пойнт тянуло нефтью. И все же он с радостью озирал места, которые они с Томасом Коглином топтали, еще будучи щенками-патрульными, здесь, на своей новообретенной родине. Они познакомились на корабле по пути сюда, два безбилетника, которых на второй же день поймали, одного на носу, другого на корме, и приговорили к каторжному труду на камбузе. По ночам, прикованные за ноги к мойке, они обменивались рассказами об Ирландии. У Томми оставался там пьяница-родитель и хилый брат-близнец. А Эдди оставлял позади лишь сиротский приют в графстве Слайго. Папашу он никогда не знал, а мать померла, когда ему было восемь. Вот они сюда и попали, двое пронырливых пареньков, совсем мальчишек, зато полных нахальства и амбиций.

Томми, со своей ослепительной улыбкой и сверкающим взглядом, оказался удачливее. Хотя и Эдди, без всякого сомнения, отлично устроился на новой родине, но Томас Коглин здесь процветал. Идеальная семья, идеальная жизнь, а в сейфе, что стоит у него в кабинете, гора полученных за всю жизнь на лапу денег. Человек, облеченный властью, словно белым костюмом в угольно-черной ночи.

Поначалу они были почти на равных. Когда они поступили на службу, учились в полицейской школе, впервые начинали патрулировать территорию, между ними еще не замечалось особой разницы. Но спустя несколько лет Томми вдруг начал умело пускать в ход хитрость, тогда как Эдди в своей деятельности по-прежнему прибегал только к помощи кнута и пряника, и тело его с каждым годом все раздавалось вширь. Между тем Идеальный Томми оставался ловким и подтянутым. Он внезапно преобразился в «отличника», в победителя.

— Я еще тебя догоню, Томми, — прошептал Маккенна, хотя и знал, что это ложь. Он не такой хитроумный, как Томми. А если чему и научится, время все равно безвозвратно упущено. Нет, придется уж довольствоваться тем, что…

Дверь в его сарайчик оказалась открытой. Точнее, слегка приоткрытой. Он подошел к ней, распахнул. Казалось, внутри все по-прежнему: метла и садовые принадлежности с одной стороны, две его потрепанные сумки — с другой. Он нащупал выступ половицы, ухватился, дернул вверх, пытаясь прогнать воспоминание о том, как сегодня днем проделывал почти то же самое в доме на Шомат-авеню, а все эти разодетые негритосы торчали вокруг со стоическими рожами, хотя внутри-то наверняка тряслись от хохота.

Под половицей лежали пачки денег. Он всегда предпочитал держать их здесь. Пускай Томас помещает свои в банк, или вкладывает в недвижимость, или прячет в сейф у себя в кабинете. Эдди нравились пачечки, и ему нравилось, что они именно здесь, куда он может подняться, посидеть, немного выпив, потрогать их, понюхать. А когда их становилось слишком много — приятная проблема, с которой он сталкивался примерно раз в три года, — вот тогда он клал их в депозитную ячейку Первого национального. Но до тех пор он с ними не расставался. Вот они, все здесь, все на месте, уютненько лежат там, где он их оставил. Он опустил половицу обратно. Встал. Закрыл дверцу сарайчика, дождавшись, чтобы щелкнул замок.

Остановился посреди крыши. Настороженно приподнял голову. На дальнем конце крыши что-то прямоугольное выделяется на фоне парапета. Длиной в фут, высотой с полфута.

Это еще что?

Он отхлебнул из стакана и оглядел темную крышу. Прислушался. Не так, как это сделало бы большинство, а так, как прислушивается коп, двадцать лет охотившийся за всяким отребьем по темным переулкам и не менее темным помещениям. Воздух, который только что пах нефтью и каналом Форт-Пойнт, теперь источал запах его собственной влажной кожи, гравия у его ног. В бухте прогудело судно. Внизу, в парке, кто-то засмеялся. Где-то поблизости закрыли окно. Автомобиль тащился по Джи-стрит, грохоча сцеплением.

Луны нет, ближайший газовый фонарь — этажом ниже.

Эдди послушал еще. Напряг глаза и убедился, что прямоугольный силуэт — не оптический обман, не игра теней во тьме. Нет, эта штука здесь, и он хорошо знал, что это такое.

Ящик для инструментов. Тот самый ящик. Тот, который он дал Лютеру Лоуренсу. Тот, который он набил пистолетами: за десять лет он натаскал это оружие со складов улик.

Эдди поставил бутылку и вынул из кобуры «тридцать восьмой». Взвел курок.

— Ты здесь? — Он всматривался в темноту. — Ты здесь, сынок?

Ничего. Тишина. Он опустил револьвер. Постукивая им по бедру, пересек крышу, подошел к ящику. Здесь было светлее, и он убедился, что перед ним именно тот ящик, который он дал Лютеру: в тех же местах содрана краска, стерта ручка. Он опустил взгляд, отхлебнул еще, заметил, сколько народу гуляет по парку. Большая редкость для столь позднего вечера, но сегодня все-таки пятница, к тому же, судя по всему, первая за этот месяц пятница, когда не льет дождь.

Именно воспоминание о дожде заставило его склониться над парапетом и осмотреть водосточные желоба. Оказалось, один выскочил из креплений и отошел от кирпичной стены. Рука сама потянулась к замку ящика, но тут ему пришло в голову, что сначала надо бы вызвать ребят из саперного отдела. Впрочем, ящик уже открылся, Эдди убрал револьвер в кобуру и уставился на содержимое. Меньше всего он ожидал увидеть то, что увидел.

Инструменты.

Несколько отверток, молоток, три торцовых ключа, две пары плоскогубцев, небольшая пила.

Чья-то рука коснулась его спины, так мягко, что он ее почти не почувствовал. Крупный человек обычно думает, что его не так-то просто сбить с ног. Но он стоял согнувшись, составив ступни, одна рука на колене, в другой стакан виски. Прохладный шквал ударил ему в грудь, когда Эдди Маккенна оказался в пространстве между своим домом и домом Андерсонов, услышал, как хлопает, раздуваясь, его собственная одежда. Он открыл рот, думая: надо крикнуть, — и освещенное окно кухни, словно лифт, мелькнуло у него перед глазами, унеслось вверх. В эту безветренную ночь его уши наполнил ветер. Первым ударился о булыжник мостовой его стакан. Потом — голова. Неприятный звук. А за ним — еще один, такой же неприятный: хруст сломавшегося хребта.

Он нашел глазами край крыши, и ему показалось, что там кто-то стоит и смотрит на него, но он не был в этом уверен. Потом его взгляд упал на желоб, отставший от стены, и он напомнил себе внести это дело в список необходимых домашних починок. Ох и длинный список. Бесконечный.

— На парапете мы нашли отвертку, капитан.

Томас Коглин, рассматривавший труп Эдди Маккенны, поднял глаза:

— Что-что?

Детектив Крис Глисон кивнул:

— Вероятнее всего, он перегнулся через парапет, чтобы снять крепление желоба. Потому что эта штука была уже старая и сломалась, а он, наверно, заметил. Пытался вынуть скобу, ну и… — Детектив Глисон пожал плечами. — Мне очень жаль, капитан.

Томас показал на осколки стекла:

— В руке он держал стакан, детектив.

— Да, сэр.

— Держал в руке. — Томас снова посмотрел на крышу. — И вы утверждаете, что он одновременно и пил, и отвинчивал крепление?

— Мы нашли там наверху бутылку. «Пауэр и сын». Ирландский виски.

— Я знаю, это его любимый сорт. Все равно вы не сумели мне объяснить, почему со стаканом в одной руке он…

— Он ведь был правша, капитан?

Томас посмотрел Глисону в глаза:

— И что из этого?

— Стакан он держал в левой. — Глисон снял канотье, пригладил волосы, зачесывая их назад. — Капитан, сэр, вы же знаете, если бы я хоть на секунду мог заподозрить, что тут дело нечисто… Я бы всю округу перетряхнул. Никто из соседей ни звука не слышал. В парке гуляла масса народу, и никто ничего не видел, кроме одинокого мужчины на крыше. Никаких признаков борьбы, ни единого намека на характерные травмы, какие получают, защищаясь от нападения. Он даже не крикнул, сэр.

Томас отмахнулся. Ненадолго закрыл глаза, присел на корточки возле своего самого давнего друга. Перед глазами у него стояла картинка: они — мальчишки, чумазые после долгого плавания через океан, удирают от своих поработителей. Именно Эдди сумел вскрыть замки цепей, которыми их приковывали к мойке. Он сделал это в последнюю ночь, и, когда их тюремщики пришли за ними утром, они уже пробрались в четвертый класс, где теснился народ. А к тому времени, когда их все же заметили, уже был спущен трап, и Томми Коглин с Эдди Маккенной затерялись среди ног, чемоданов, тяжелых ящиков, мелькавших в воздухе. Они ускользнули от таможни, от полиции, от пронзительных свистков, которые звучали им вслед, звучали, словно говоря: добро пожаловать, эта ваша страна, парни, вся она — ваша, только вы должны сами урвать свое счастье.

Томас обернулся через плечо на Глисона:

— Оставьте нас, детектив.

— Есть, сэр.

Когда удаляющиеся шаги Глисона затихли в переулке, Томас взял правую руку Эдди в свою. Шрамы на костяшках, а на кончике среднего пальца впадинка, память о ножевой драке в одном переулке, еще в девятьсот третьем. Он поднес руку друга к губам и поцеловал. Крепко сжимая ее, прикоснулся к ней щекой.

— Мы свое урвали, Эдди. Правда? — Он закрыл глаза и на мгновение прикусил нижнюю губу.

Снова открыл глаза и свободной рукой опустил другу веки.

Глава тридцать шестая

Каждый день за пять минут до поверки сержант Джордж Стривакис, несший дежурство в здании 1-го участка на Хановер-стрит, ударял в гонг, висевший за дверью, чтобы сообщить ребятам из очередной смены: пришло время заступать на пост. Девятого сентября, под вечер, он, переступая порог, увидел толпу, собравшуюся на улице. Но лишь после того, как сержант несколько раз с силой стукнул в гонг своим металлическим жезлом, до него дошло, сколько же здесь народу.

Перед ним столпилось не меньше пяти сотен человек. И люди все продолжали прибывать: стекались мужчины, женщины, уличные мальчишки. Крыши были тоже усеяны мальчишками; те, что постарше, глядели вниз холодными глазами уголовников. Сержанта поразила тишина. Шаркали подошвы, иногда позвякивали ключи или монетки, но больше — ни звука. Никто не произносил ни слова. Однако в глазах мужчин, женщин и детей жила общая целустремленность, как у уличных псов на закате перед полнолунием.

Джордж Стривакис посмотрел на тех, кто стоял впереди. Господи. Сплошь копы. В гражданском. Он снова ударил в гонг и хрипло выкрикнул:

— Полисмены, на поверку!

Вперед вышел Дэнни Коглин. Поднялся по ступенькам и резким движением отдал ему честь. Стривакис отсалютовал в ответ. Ему всегда нравился Дэнни, он давно знал, что парень слишком прямолинеен, чтобы дослужиться до капитана, однако втайне надеялся, что когда-нибудь тот станет главным инспектором, как Краули. Что-то в нем сжалось, когда он изучающе поглядел на молодого человека, который столь явно подавал большие надежды, а теперь вот-вот присоединится к мятежу.

— Не делай этого, сынок, — шепнул он.

Глаза Дэнни неотрывно смотрели куда-то за правое плечо Стривакиса.

— Сержант, — произнес он, — бостонская полиция объявляет забастовку.

И тишина взорвалась радостными ревом, в воздух полетели шляпы.

Забастовщики вошли в здание участка и спустились вниз, на склад снаряжения. По очереди подходя к стойке, забастовщики сдавали имущество, принадлежащее управлению.

Дэнни встал перед сержантом Мэлом Элленбургом, чья карьера оборвалась в годы войны из-за его немецкого происхождения. Он торчал здесь, внизу, с шестнадцатого года, став, как у них говорили, «домашним котом» — полицейским, который часто забывает, куда задевал револьвер.

Свой же револьвер Дэнни положил на стойку, и Мэл записал его в журнал. Затем Дэнни сдал номерную бляху с фуражки, ключи от служебных телефонов-автоматов и ящичка в раздевалке, карманную дубинку. Мэл записал все это и поднял глаза.

Дэнни смотрел ему в лицо.

— Тебе придется попросить, Мэл.

— О господи, Дэн.

Дэнни стиснул зубы, чтобы унять дрожание губ.

Мэл отвел глаза. Потом снова посмотрел на него, упер локоть в стойку и раскрыл ладонь перед самой грудью Дэнни.

— Пожалуйста, сдайте ваш нагрудный знак, полисмен Коглин.

Дэнни опустил значок в ладонь Мэла Элленбурга.

— Я за ним еще вернусь, — пообещал он.

Забастовщики собрались в вестибюле. По шуму толпы Дэнни заключил, что количество людей на улице удвоилось. Что-то дважды стукнуло во входную дверь, потом она распахнулась, и зашли десять мужчин. В основном — молодые, несколько — постарше, явно повидавшие войну. Судя по виду, их только что закидали фруктами и яйцами.

Их замена. Добровольцы. Штрейкбрехеры.

Дэнни придержал Кевина Макрея, показывая, что вошедшим надо дать пройти, не приставая к ним и вообще как бы их не замечая. Забастовщики расступились, и те, кто явился их заменить, поднялись по лестнице и скрылись в глубине здания.

Вопли уличной толпы бились в окна и стены, точно штормовой ветер.

А здесь, внутри, слышалось щелканье затворов в арсенальной комнате на первом этаже: раздают оружие, сданное забастовщиками, готовятся к драке.

Дэнни глубоко вздохнул и открыл дверь. Толпа не удвоилась, а утроилась, и по лицам трудно было определить, кто за них, а кто — против: все лица превратились в гротескные маски то ли ликования, то ли ярости, и крики «мы с вами, парни, мы вас любим!» мешались с «черт бы вас побрал, копы!» и рыдающими стонами: «Почему? Почему?», «Кто нас защитит?». Аплодисменты, свист, улюлюканье, летящие яйца и фрукты. Дэнни увидел грузовик, застрявший в толпе. Люди в кузове — явно штрейкбрехеры, судя по их испуганному виду. Несколько грубо сработанных плакатов. Лица итальянские и ирландские, молодые и старые. Большевики и анархисты вперемешку с бандитами из «Черной руки». Если бы дело происходило в южных районах, удивляться бы этому не приходилось, но тот факт, что они приехали сюда через весь город, вынудил Дэнни задуматься, способен ли он уверенно ответить на вопрос «кто нас защитит?».

Какой-то толстяк выскочил из толпы и ударил Кевина Макрея в лицо. Проталкиваясь к нему, Дэнни слышал, как пузан орет: «Вспомнил меня, Макрей? Как ты мне в предвариловке сломал на хрен руку в том году?» Наконец Дэнни добрался до Кевина, но толстый тип давно скрылся, однако его примеру последовали другие, явившиеся отплатить за побои, которые в свое время получили от этих бывших копов.

Бывшие копы. Господи.

Дэнни поднял Макрея на ноги, а толпа все напирала, все наскакивала на них. Те, кто сидел в грузовике, спустились и теперь с боем прорывались к полицейскому участку. Кто-то швырнул кирпич, и один из штрейкбрехеров упал. Послышался резкий свисток, двери участка открылись, и на ступеньки вышли Стривакис и Элленбург с несколькими сержантами и лейтенантами, а также полудюжиной побелевших добровольцев.

Дэнни смотрел, как штрейкбрехеры прокладывают себе дорогу, как Стривакис и Элленбург размахивают дубинками, и инстинкт тянул его подбежать к ним, помочь. Еще один кирпич пролетел над толпой и угодил в висок Стривакису. Элленбург подхватил сержанта, чтобы тот не упал, и они вдвоем с новой яростью стали орудовать дубинками, по лицу у Стривакиса текла кровь, заливала ему воротник. Дэнни шагнул было к ним, но Кевин потянул его назад:

— Теперь это уже не наша работа, Дэн.

Дэнни взглянул на него. Кевин, задыхающийся, с окровавленными губами, повторил:

— Не наша работа.

Штрейкбрехеры вошли в здание участка, когда Дэнни с Кевином уже выбирались из толпы, и Стривакис, еще несколько раз отмахнувшись от наседавшей толпы дубинкой, захлопнул за собой двери. На них обрушился град ударов. Кто-то перевернул грузовик, доставивший новобранцев, кто-то поджег его бензобак.

Бывшие копы, подумал Дэнни.

Господи помилуй.

Бывшие копы.

Комиссар Кёртис восседал за своим столом, на котором, справа от пресс-папье, лежал его револьвер.

— Итак, началось.

Мэр Питерс кивнул:

— Началось, комиссар.

Позади Кёртиса, сложив руки на груди, стоял телохранитель. Снаружи, за дверью, еще один. Оба — не из управления: Кёртис больше не доверял своим и вызвал «пинкертонов». Тот, что расположился у Кёртиса за спиной, выглядел старым ревматиком: казалось, сделай он резкое движение рукой — та отвалится. Другой, за дверью, был непомерно тучен. Оба, подумал Питерс, вряд ли смогли бы дать кому-нибудь рукопашный отпор. Оставалось только надеяться, что специализация у них другая: стрелки.

— Нужно вызвать Гвардию штата, — заметил Питерс.

Кёртис покачал головой:

— Нет.

— Боюсь, это не вам решать.

Кёртис откинулся в кресле.

— И не вам, господин мэр. Решать губернатору. Я не далее как пять минут назад беседовал с ним по телефону, и он ясно дал понять, что при нынешнем положении дел не следует привлекать Гвардию.

— Какое же положение вы с ним считаете подходящим? — осведомился Питерс. — Когда всё разобьется вдребезги?

— Губернатор Кулидж пояснил: исследования доказывают, что массовые беспорядки никогда не начинаются в первую ночь. Толпе нужен день, чтобы мобилизоваться.

— Поскольку невыход всей городской полиции на работу — явление исключительное, — произнес Питерс, стараясь совладать с голосом, — я невольно задаюсь вопросом, насколько эти исследования применимы к нашей ситуации, комиссар.

— Господин мэр, — ответил Кёртис, глянув на телохранителя, словно ожидая, что «пинкертон» немедленно повалит Питерса на пол, — никто не мешает вам донести свою озабоченность до губернатора.

Эндрю Питерс поднялся, взял свое канотье.

— Если выяснится, что вы ошибаетесь, комиссар, тогда можете не трудиться завтра приходить на службу.

Он покинул кабинет, стараясь не обращать внимания на дрожь в ногах.

— Лютер!

Лютер остановился на углу Уинтер-стрит и Тремонт-стрит и заозирался в поисках источника голоса. Трудновато было определить, кто его окликнул: на улицах полно народу. Кучки мужчин, расположившись по всему парку Коммон, нагло играли в кости, а немногие еще не спрятавшиеся по домам женщины старались прошмыгнуть побыстрее, поглубже запахнув пальто или стиснув ворот у шеи.

«Грядут скверные времена», — подумал он, сворачивая в сторону дома Жидро.

— Лютер! Лютер Лоуренс!

Он снова остановился, в груди у него похолодело, едва он услышал свою фамилию. Знакомая черная физиономия плыла к нему через толпу, словно воздушный шарик. Лютер узнал лицо, но прошло несколько тревожных секунд, прежде чем он смог уверенно сказать, кто это; а человек уже радостно протянул ему руку. Пожатие было крепкое.

— Лютер Лоуренс, ей-богу! — Он притянул Лютера к себе и обнял.

— Байрон, — произнес Лютер, когда объятия разомкнулись.

Байрон Джексон, Старик. Его босс в гостинице «Талса», глава профсоюза цветных носильщиков. По-честному делил чаевые. Старик Байрон, который всегда улыбался белым самой широкой улыбкой на свете, а как только они пропадут из виду — крыл их на чем свет стоит. Да, Старик Байрон — из хороших людей, чего уж там.

— Далековато ты на север забрался, а? — проговорил Лютер.

— И то правда, — ответил Старик Байрон. — Да и ты, Лютер. Ни в жисть бы не подумал, что тебя тут повстречаю. У нас пошел слушок, что…

Старик Байрон подозрительно зыркнул в толпу.

— Какой слушок? — спросил Лютер.

Старик Байрон наклонился к нему поближе:

— Что ты помер, сынок.

Лютер дернул головой, приглашая его двинуться по улице, и Старик Байрон пошел рядом с ним; они направились к Сколли-сквер, прочь от дома Жидро. Брели они медленно: толпа с каждой минутой густела.

— Ничего я не помер, — возразил Лютер. — Просто в Бостоне.

Старик Байрон спросил:

— А что это все на улицу высыпали?

— Полиция не вышла на службу.

— Типун тебе на язык.

— Так и есть, — заверил его Лютер.

— Читал я, что это, мол, возможно, — отозвался Байрон, — но я бы такому ни в жисть не поверил. Для наших это паршиво обернется, как по-твоему, Лютер?

Лютер покачал головой:

— Вряд ли. Тут, вообще-то, не особо линчуют, но ежели кто забудет посадить пса на цепь — кто ж его знает, что может случиться. А тебя как сюда занесло, Байрон?

— Из-за брата, — ответил тот. — Рак у него. Живьем его сжирает.

Лютер глянул на Байрона, увидел, как беднягу согнула эта тяжесть.

— Может, выкарабкается?

Старик Байрон покачал головой:

— Он у него в костях.

— Сочувствую.

— Спасибо, сынок.

— Он в больнице?

Старик Байрон опять покачал головой:

— Дома. — Ткнул большим пальцем налево: — В Вест-Энде.

— И другой родни нету, кроме тебя?

— Сестра есть. В Тексаркане. Дряхлая она слишком, чтоб ездить.

Лютер не знал, что тут еще сказать, так что просто повторил: «Сочувствую», и Старик Байрон пожал плечами.

— Что тут поделаешь, так ведь?

Слева от них кто-то завопил, и Лютер увидел женщину с окровавленным лицом: какой-то мужик сорвал у нее с шеи бусы и припустил к парку. В толпе хохотали. Паренек залез на фонарный столб, вытащил из-за пояса молоток и расколотил фонарь.

— Кругом бандюги, — заметил Байрон.

— Точно.

Лютер подумал повернуть назад, но не увидел ни единого просвета в толпе, только плечи и головы. Движущаяся стена напирала на них, толкала вперед. Лютеру совестно было, что он втравил в это Байрона, что он, пусть и на секунду, заподозрил: тот не просто старый носильщик, который вот-вот потеряет брата. Он встал на цыпочки, вытянул шею, высматривая, не найдется ли для них пути к отступлению, и увидел, что впереди, совсем рядом, на углу Сити-Холл-авеню, какие-то типы пуляют камнями в витрину сигарного магазина «Вождь краснокожих». Витрина разбилась, длинные стеклянные зубья какое-то время повисели, поскрипывая на влажном ветерке, и потом обрушились.

Осколок отскочил в глаз какому-то коротышке, и тот только и успел, что вскинуть руку, прежде чем толпа повалила его и протопала по нему в лавку. Рядом разбили еще одну витрину, в пекарне. Буханки и кексы полетели над головами, стали падать в толпу.

Старик Байрон, казалось, перепугался. Лютер обнял его за плечи и постарался успокоить.

— А как твоего брата зовут?

Старик Байрон наклонил голову набок, точно не понял вопроса.

— Я спрашиваю, как?..

— Карнелл. Ну да… — Он неуверенно улыбнулся Лютеру. — Карнелл его зовут.

Лютер улыбнулся в ответ. Он не снимал руки с плеча Байрона, хотя опасался ножа или пистолета: теперь он знал, что у Старика что-то такое при себе имеется. «Ну да» — вот на чем тот прокололся. Байрон сказал это, словно подтверждая правильность своего ответа, ответа на экзамене, к которому он слишком уж старательно подготовился.

Разлетелась еще одна витрина, теперь — справа от них. Потом еще одна. Белый толстяк отпихнул их, протискиваясь к шляпному магазину «Кролик Питер». Витрины сыпались и сыпались: «Мужская одежда» Сэла Майера, «Обувь» Льюиса, лавка Принстонской одежной компании, «Ткани» Дрейка. Стекло сверкало, хрустело под ногами, брызгало в воздух. Прямо перед ними солдат обрушил ножку стула, уже и без того темную от крови, на голову моряка.

Карнелл. Ну да. Карнелл его зовут.

Лютер снял руку с плеча Старика Байрона.

— А кем он работает, твой Корнелл?

— Лютер, надо бы уносить отсюда ноги.

— Чем твой Корнелл занимается? — снова спросил Лютер.

— Мясо фасует, — ответил Байрон.

— Стало быть, Корнелл — фасовщик мяса.

— Да-да. — Байрон уже кричал. — Лютер, нам бы вылезти из этой заварухи.

— Ты вроде говорил, его зовут Карнелл, — произнес Лютер.

Старик Байрон открыл рот, но ничего не сказал. Безнадежно, беспомощно посмотрел на Лютера, губы его чуть шевелились.

Лютер покачал головой.

— Старик Байрон, — проговорил он. — Эх ты, Старик Байрон.

— Я что, я все объясню. — Байрон изобразил на лице печальную улыбку.

Лютер кивнул, словно готовясь выслушать объяснение, и резко толкнул его вправо, развернулся, проскользнул между двумя белыми мужиками. Кто-то начал палить в воздух; отлетевшая пуля поранила руку парню рядом с Лютером, брызнула кровь, парень заорал. Лютер добрался до противоположного тротуара, чуть не грохнулся, поскользнувшись на осколках, удержался на ногах и рискнул поглядеть, как там на той стороне улицы. Старик Байрон стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене; зыркая по сторонам глазами, в то время как какой-то тип выволакивал из витрины мясника свиную тушу, цеплявшуюся брюхом за острия разбитого стекла. Тип стащил тушу на тротуар, где на него накинулись трое и колотили его до тех пор, пока не загнали обратно в витрину. Они подняли окровавленную свинью над головами и потащили по Тремонт-стрит.

«Карнелл». Ни хрена ж себе.

Лютер осторожно ступал по осколкам, пытаясь держаться края толпы, но его опять затолкали в середину. Теперь это уже было не просто скопище людей, а живой, мыслящий улей, который управлял своими пчелами, заботясь о том, чтоб все они были раздраженные, взбудораженные и голодные. Лютер надвинул шляпу на лоб и пригнул голову.

Десятки людей, все изрезанные стеклом, вдруг застонали и заголосили. От вида крови, от этих воющих звуков улей еще больше возбудился. У кого-то сорвали с головы соломенную шляпу, мужики колошматили друг друга, сражаясь за краденую обувь, буханки, пиджаки от костюмов. Группки солдат и матросов блуждали в толпе, задирая друг друга и то и дело затевая потасовки.

Лютер увидел женщину, которую несколько мужиков затолкали в дверной проем. Он слышал ее крики, но не мог к ней пробиться: между ним и ею двигалась монолитная стена из плечей, голов, торсов, словно ряд грузовых фур на скотном дворе. Он снова услыхал, как она закричала, а мужики загоготали. Он поглядел на это тошнотворно белое море лиц, скинувших свои обычные маски, и ему захотелось спалить всю эту массу на огромном костре.

К тому времени, когда они достигли Сколли-сквер, их набралось уже тысячи четыре, не меньше. Улица там расширялась, и Лютер наконец смог протолкаться к тротуару. Он услышал чье-то «Глянь, у ниггера собственная шляпа», но упорно продолжал идти, пока не уперся в скопление мужчин, вываливавшихся из разгромленной винной лавки. Они булькали из горлышек, колотили бутылки о тротуар, открывали новые. Каких-то два похожих на близнецов коротышки пинками выбили двери в казино «Уолдрон», и Лютер услышал, как бренчавшая там мелодийка завершилась скрежещущим аккордом. Несколько мужчин тут же вылезли наружу, толкая перед собой пианино с лежащим на крышке пианистом, на заднице у которого, словно верхом на коне, сидел один из коротышек.

Лютер повернулся вправо, и тут-то Старик Байрон полоснул его ножом по плечу. Лютер привалился спиной к стене. Байрон снова взмахнул ножом, лицо у него было безумное и испуганное. Лютер пнул его, оттолкнувшись от стены. Нож врезался в кирпич, посыпались искры. Лютер со всех сил треснул Байрона по уху, так что тот влепился другим ухом в стену и отлетел от нее.

— На хрена ты это? — спросил он.

— Долги у меня, — рявкнул Старик Байрон и снова поднял нож.

Увернувшись, Лютер ударил кого-то в спину. Пострадавший схватил его за рубашку и развернул к себе лицом. Лютер вырвался, брыкнул наугад ногой и понял, что попал в Байрона Джексона, потому что Старик выдохнул: «У-у-у». Тут белый ударил его по щеке, но Лютер к этому изготовился и, как мяч от биты, отлетел в толпу, которая все отплясывала, вылезая из винного. Он протаранил ее, вскочил на клавиши пианино, оттолкнулся от них и под одобрительные возгласы сиганул прямо через пианиста и через того, кто сидел на нем верхом. Он приземлился по другую сторону, удержался на ногах, заметил изумленную физиономию парня, на которого с ясного неба вдруг свалился ниггер, и снова нырнул в толпу.

Впереди вдруг грянули выстрелы, стреляли в воздух, поверх голов, и потом кто-то отчаянно завопил: «Мы полиция! Немедленно прекратить!»

Раздалось еще несколько выстрелов, и толпа начала орать:

— Бей копов! Бей копов!

— Бей штрейкбрехеров!

— Бей копов!

— Бей штрейкбрехеров!

— Бей копов!

— Назад, стреляем на поражение! Назад! — послышалось в ответ.

Видать, они не шутили, потому что людской поток сменил направление. Лютера закрутило на месте, и вся человеческая масса устремилась туда, откуда пришла. Опять захлопали выстрелы. Кто-то пронзительно визжал, звенело стекло, и все время завывали пожарные сирены. А потом начался дождь, крупные капли застучали по плечам и головам. Лютер понадеялся было, что дождь разгонит толпу, но народу еще прибавилось. Лютера несло в этом потоке, который успел сокрушить еще с десяток витрин и три ресторана.

Главные магазины по Вашингтон-стрит уже подготовились. Парни, охранявшие «Джордана Марша», увидели их за два квартала. Они даже не стали ждать. Они просто вышли на середину Вашингтон-стрит, человек пятнадцать по меньшей мере, и пальнули. Улей припал к земле, потом приподнялся и шатнулся вперед, но парни из «Джордана Марша» снова подняли оружие, трах-тарарах, и толпа опять повернула вспять, и до самой Сколли-сквер люди бежали.

А там — содом и гоморра. Все пьяные. Растерзанные, ошалевшие девицы из варьете бродили, сверкая голыми сиськами. Перевернутые машины, костры вдоль тротуара. Надгробия с ближайшего погоста, прислоненные к стенам и оградам. Мужчина и женщина совокупляются на опрокинутом «форде». Два мужика боксируют без перчаток посреди Тремонт-стрит, вокруг них кольцо зевак, делающих ставки, под ногами у них хрустит мокрое, окровавленное стекло. Четыре солдата подтаскивают наклюкавшегося до беспамятства матроса к бамперу одной из перевернутых машин, мочатся на парня, толпа в восторге орет. В одном из верхних окон появляется женщина, зовет на помощь, но тут мужская ручища зажимает ей рот, оттаскивает ее от окна. Толпа опять взрывается ликующими криками.

Лютер заметил пятно крови у себя на рукаве и присмотрелся: нет, рана неглубокая. Он увидел пьяного парня, валяющегося на тротуаре с бутылкой виски. Наклонился, взял бутылку, вылил на руку, немного выпил.

Ему хотелось крикнуть: «И перед этим дерьмом я гнул спину? Перед вами? Вы унижали меня, потому что я — не такой? И я вам еще говорил „да, сэр“? И „нет, сэр“? Вам? Вам… диким зверюгам?»

Он хлебнул еще, и взгляд его случайно упал на Старика Байрона Джексона. Вот он, Байрон, стоит на той стороне перед фасадом магазина. Старик Байрон смотрел в другую сторону, и Лютер, задрав голову, осушил бутылку до дна, бросил ее под ноги и метнулся через улицу.

Его окружали лоснящиеся лица белых людей, опьяненных спиртным, опьяненных вседозволенностью и чем-то еще, что до сих пор не имело названия, но сидело в них, затаенное.

Жажда разрушения, вот что это такое.

В своей повседневной жизни они прикрывались такими красивыми словами, как идеализм, гражданский долг, честь, великая цель. Но вот она — правда. У вас перед глазами. Все здесь делают то, чего им хочется. А хочется им бить морду мужикам и насиловать баб, хочется крушить все подряд, просто потому, что это сейчас дозволено.

Черт с вами, подумал Лютер. Он добрался до Старика Байрона Джексона и запустил одну руку ему в волосы, а другую — в промежность.

Я еду домой.

Он оторвал Байрона от земли, размахнулся им так, что ноги старика взлетели вверх, и протаранил им витрину.

— Черные дерутся! — заорал кто-то.

Старик Байрон рухнул на пол под обвалом осколков, он пытался прикрыться руками, но ему все же порвало щеку и вырезало стейк из ляжки.

— Собираешься его убить, парень?

Лютер повернулся: трое белых. Пьяные в дымину.

— Могу, — сообщил он.

Он залез через разбитую витрину в магазин к Старику Байрону Джексону.

— Что у тебя за долги?

Старик Байрон громко застонал.

— Я задаю тебе вопрос.

Позади него кто-то из белых хихикнул:

— Слыхали? Он ему зад дает.

— Что за долги?

— А ты как думаешь? — Старик Байрон повалился назад в море осколков и выгнул спину.

— Видно, из-за наркоты.

— Всю жисть пользую. Опиум, не героин, — отозвался Старик Байрон. — Кто, по-твоему, снабжал Джесси Болтуна, дуралей?

Лютер наступил ему на лодыжку, и старикан заскрипел зубами.

— Не смей называть его имя, — произнес Лютер. — Он был мой друг.

Один из белых окликнул его:

— Эй! Ты его убить собрался, вакса, или как?

Лютер помотал головой и услышал, как мужики разочарованно загудели и отвалили.

— Да только я и спасать тебя не стану, Байрон. Умрешь — стало быть, умрешь. Явился в такую даль, чтоб прикончить своего же, ради этой дряни, которую ты в себя пихаешь? — Лютер сплюнул.

В ответ Старик Байрон плюнул в Лютера кровью, но попал себе на рубашку.

— Всегда ты мне был не по нутру, Лютер. Ты все думаешь, что особенный.

Лютер пожал плечами:

— Я и есть особенный. Каждый божий день, когда не похож на тебя или них. — Он ткнул большим пальцем за плечо. — Ты, черт тебя раздери, чертовски прав, я особенный. Я их больше не боюсь, и тебя не боюсь, и цвета моей кожи не боюсь. Пошло оно все к чертям.

Старик Байрон выпучил глаза.

— Ты мне еще больше стал не по нутру.

— Ну и славно. — Лютер улыбнулся, сел на корточки рядом с Байроном. — Сдается мне, ты выживешь, старый хрен. Ты сядешь на поезд, приедешь обратно в Талсу. Ясно? А когда слезешь с поезда, сразу же дотрюхаешь до Дымаря и скажешь ему, что ты меня упустил. И еще ты ему скажешь, что теперь это все равно, потому как ему больше не стоит меня искать. — Лютер наклонился к нему. — Скажешь Дымарю, что я сам приду за ним. — Он ударил его по щеке. — Я возвращаюсь домой, Старик Байрон. Передашь это Дымарю. А если не передашь… — Лютер пожал плечами. — Тогда я скажу ему сам.

Он встал, прошел по битому стеклу, вылез через витрину. Он так и не оглянулся на Старика Байрона. Он знал, что покончил с тем, во что раньше верил, с чем мирился.

Сколли-сквер. Корт-сквер. Норт-Энд. Ньюспейпер-роу. Роксбери-кроссинг. Поупс-хилл. Кодмен-сквер, Эгглстон-сквер. Вызовы поступали со всего города, но больше всего — с участка Томаса Коглина. Южный Бостон просто взорвался.

Разбушевавшиеся толпы опустошили магазины вдоль Бродвея и выбросили из них товары на улицу. Не растащили, а именно выбросили; Томас не видел в этом никакой логики. От гавани до Эндрю-сквер, от канала Форт-пойнт до Фаррагут-роуд не осталось ни одного целого стекла ни в одном магазине. Такая же судьба постигла сотни жилых домов. На Ист-Бродвей и Вест-Бродвей стекся весь сброд, десять тысяч, и это число все растет. «Изнасилования. До чего мы дожили, — думал Томас, стиснув зубы, — изнасилования на людях».

А вызовы всё шли.

Управляющего ресторана «Малли» избили до потери сознания. Бедняга теперь в Хеймаркетской больнице. На Бродвее какие-то весельчаки протаранили угнанным автомобилем витрину пекарни «О’Доннелл». Но этого им показалось мало, и они ее спалили, обратив в золу семнадцатилетние мечты Деклана О’Доннелла. Молочная лавка Бадника уничтожена. Заведение Коннора и О’Кифа обращено в пепел. И так по всему Бродвею: галантереи, ателье, ломбарды, продуктовые, даже магазин велосипедов — все погибло.

Мальчишки и девчонки, куда моложе Джо, швыряли камни с крыши рынка Мохикан, а те немногочисленные сотрудники, которых Томас мог себе позволить туда послать, не решались стрелять по детям.

И самое недавнее сообщение: трамвай, полный людей, застрял на углу Бродвея и Дорчестер-стрит, потому что перекресток оказался завален барахлом. Толпа все добавляла к этой куче всевозможные коробки, бочки, матрасы, а потом кто-то принес бензин и спички. Пассажирам и водителю пришлось спасаться бегством, но большинство из них пострадали, когда хулиганы ворвались в трамвай, отрывая сиденья от металлических креплений и швыряя их в окна.

Откуда такая страсть к битому стеклу? Вот что хотелось бы понять Томасу. Как остановить это безумие? В его распоряжении лишь двадцать два полицейских, почти все из них — сержанты и лейтенанты, почти всем далеко за сорок. Плюс еще отряд никчемных перепуганных добровольцев.

— Капитан Коглин?

Он поднял глаза на Майка Эйгена, недавно произведенного в сержанты. Тот стоял в дверях.

— Господи, сержант, ну что еще?

— Кто-то послал парковую полицию [82] патрулировать Юг.

Томас поднялся:

— Мне никто не сообщил.

— Не знаю, откуда пришел приказ, капитан, но только они заблокированы.

— Что?

Эйген кивнул:

— У церкви Святого Августина. И они падают один за другим.

— В них стреляют?

— Их забрасывают камнями.

Его собратьев-полицейских закидывают камнями возле храма. На его участке.

Томас Коглин сам не понял, что опрокинул стол, пока не услышал грохот. Сержант Эйген отступил на шаг назад.

— Хватит, — произнес Томас. — Хватит, клянусь богом.

Он потянулся к поясу с кобурой, достал коробку патронов тридцать второго калибра, засунул в карман. Нашел еще коробку патронов для дробовика, положил ее в другой карман. Поднял взгляд на сержанта Эйгена:

— Собрать всех, кто еще держится на ногах в этом склепе. Мы отправляемся драться. — Томас поднял брови. — И драка будет нешуточная.

Эйген лихо отдал ему честь, расплывшись в улыбке.

Снимая дробовик с полки над картотечным шкафом, Томас поймал себя на том, что улыбается в ответ.

— Давай живо, сынок.

Эйген выбежал; Томас зарядил дробовик; ему всегда нравилось щелканье, с которым патроны входят в магазин. На полу валялась фотография Дэнни, сделанная в тот день, когда он окончил полицейскую школу. Томас сам тогда прикалывал значок к его груди. Любимая фотография.

Он наступил на нее, с удовлетворением услышав, как хрустнуло стекло.

— Не хочешь защищать наш город, парень? Отлично. Тогда этим займусь я.

Когда они вышли из патрульных машин возле Святого Августина, толпа развернулась к ним. Томасу отсюда было видно, как парковые копы стараются оттеснить толпу, но они были все в крови, и груды камней на ступенях из белого известняка свидетельствовали о том, что сражение полицейские проигрывают.

Томас знал, что всякая неожиданность лишает толпу уверенности, пусть на считаные секунды. Если ты успеешь воспользоваться этими секундами, то овладеешь ситуацией. А если не успеешь, то ситуация овладеет тобой.

Он вышел из машины. Рядом воришка Фил Сканлон рассмеялся:

— Ну, капитан Ког…

Прикладом дробовика Томас разбил ему лицо. Воришка Фил рухнул, как лошадь с простреленной головой. Томас положил дуло дробовика на плечо стоявшего рядом бандюги, Спаркса Набалдашника. Дернул дулом вверх, выстрелил, и Набалдашник оглох на левое ухо, пошатнулся, глаза у него тут же заволокло, и Томас приказал Эйгену:

— Доверши церемонию, сержант.

Эйген ударил Спаркса Набалдашника револьвером в лицо, и больше Спаркс в тот вечер никак себя не проявлял.

Коглин направил дробовик в землю и выстрелил. Толпа подалась назад.

— Я капитан Томас Коглин, — провозгласил он и наступил Филу на лодыжку.

Не услышав звука, которого добивался, повторил процедуру. На сей раз донесся приятнейший хруст кости и предсказуемый взвизг. Томас махнул рукой, и одиннадцать человек, которых он сумел собрать, рассредоточились вдоль края толпы.

— Я капитан Томас Коглин, — повторил он, — и не надейтесь — мы намерены пролить кровь. — Он обвел глазами толпу. — Вашу кровь. — Он повернулся к парковой полиции; тех оставалось десятеро, и они будто съежились. — Оружие к бою, или вы больше не стражи порядка.

Парковая полиция вскинула оружие, и толпа отступила.

— Цельсь! — выкрикнул Томас.

Толпа отступила еще на несколько шагов.

— Если увижу у кого-то камень, — произнес он, — мы откроем огонь на поражение.

Он сделал пять шагов вперед, уперся дулом дробовика в грудь мужчины, сжимавшего в руке камень. Тот выронил камень и обмочился. Томас разбил мужчине голову и перешагнул через него.

— Бегите, гады. — Он окинул толпу взглядом. — Ну, марш!

Никто не шевельнулся: все были слишком потрясены. Томас повернулся к Эйгену, к своим людям у кромки толпы, к парковым полицейским:

— Открывать огонь по усмотрению.

Парковые полицейские непонимающе пялились на него.

Томас закатил глаза, достал табельный револьвер, поднял над головой и выстрелил шесть раз.

Копы тоже начали палить в воздух, и толпа плеснула в стороны, как вода из ведра. Люди бежали, ныряя в переулки и боковые улочки, отскакивая от перевернутых машин и падая на тротуары, наступая друг на друга, прыгая в разбитые витрины и приземляясь на стекло, которое сами же и расколотили.

Томас высыпал стреляные гильзы, отложил дробовик и перезарядил револьвер. Освежающе веяло порохом, издали доносилась стрельба. Он сунул револьвер в кобуру и перезарядил дробовик. Долгое лето, полное бессилия и растерянности, выветрилось из души. Он снова чувствовал себя двадцатипятилетним.

Сзади завизжали тормоза. Томас обернулся: у тротуара остановились черный «бьюик» и четыре патрульных автомобиля. Из «бьюика» под первые капли дождя вышел суперинтендант Майкл Краули — тоже с дробовиком, в наплечной кобуре табельный револьвер. На лбу свежая повязка, дорогой темный костюм весь заляпан яичным желтком и усеян кусочками скорлупы.

Томас улыбнулся, и Краули тоже устало ухмыльнулся.

— Пришло время малость навести порядок, капитан?

— И в самом деле, суперинтендант.

Они пошли по улице, остальные двинулись следом.

— Прямо как в старые времена, Томми, а? — проговорил Краули, когда впереди замаячила новая толпа, собравшаяся на Эндрю-сквер, в двух кварталах отсюда.

— Я тоже так думаю, Майкл.

— А когда мы их отсюда вычистим…

Когда мы их вычистим. Без всяких если. Томасу это пришлось по душе.

— Мы отвоюем Бродвей.

Майкл Краули хлопнул его по плечу:

— Как же я соскучился по этому занятию.

— Я тоже, Майкл. Я тоже.

Рассел, водитель мэра Питерса, аккуратно объезжал все места, забитые людьми. Мэр таким образом мог наблюдать за бунтовщиками на расстоянии, однако он слышал их крики, слышал выстрелы и звон бьющегося стекла.

Проехавшись вокруг Сколли-сквер, он ужаснулся, но, увидев Норт-Энд, а вскоре и Южный Бостон, понял: происходит кошмар, который ему и присниться не мог.

Избиратели доверили ему город. Американские Афины, колыбель Американской революции ,[83] место рождения двух президентов, территорию с самым образованным населением в стране, Пуп земли.

И при его правлении этот город сам разбирает себя по кирпичику.

Они вернулись по мосту Бродвей-бридж, оставив позади охваченные пожаром трущобы Южного Бостона. Питерс велел Расселу подвезти его к ближайшему телефону. Ближайший нашелся в отеле «Касл-сквер», в Саут-Энде, пока единственном тихом районе, который они посетили за сегодняшний вечер.

Под подозрительными взглядами носильщиков и управляющего мэр позвонил в Арсенал штата. Представился и велел соединить его с майором Даллапом.

— Даллап слушает.

— Это мэр Питерс, майор.

— Да, сэр?

— Вы командуете мотострелковым корпусом и Первым кавалерийским эскадроном?

— Так точно, сэр. Под общим командованием генерала Стивенса и полковника Дальтона, сэр.

— Где они в данный момент?

— Полагаю, с губернатором Кулиджем в здании сената штата, сэр.

— Тогда оперативное командование переходит к вам, майор. Ваши люди должны оставаться в Арсенале в полной боевой готовности. Не распускать никого по домам. Ясно?

— Так точно, сэр.

— Нынешним вечером вам предстоит подавить кое-какие выступления, майор.

— С удовольствием, сэр.

Подъехав спустя пятнадцать минут к Арсеналу, Питерс увидел, как из здания выходит солдат и преспокойно идет в сторону Брайтона.

— Рядовой! — Он вышел из машины. — Куда вы направились?

Боец уставился на него:

— А ты что за ферт?

— Я мэр Бостона.

Солдат тут же вытянулся в струнку и отдал честь:

— Прошу извинить, сэр.

— Куда же ты идешь, сынок?

— Домой, сэр.

— Вам отдали приказ оставаться в боевой готовности.

— Приказ отменил генерал Стивенс.

— Вернись, — сказал Питерс.

Тут вышли еще несколько солдат, но первый затолкал их внутрь, приговаривая:

— Мэр, это мэр.

Питерс широкими шагами вошел в здание и сразу заметил у лестницы, ведущей в комнату дежурных, человека с майорскими знаками различия — дубовыми листками.

— Майор Даллап! Что все это значит? — Питерс обвел рукой Арсенал, всех этих людей в расстегнутых воротничках, безоружных, расслабленных.

— Сэр, если бы мне разрешили объяснить…

— Извольте! — Питер сам удивился грозным ноткам в своем голосе.

Но прежде чем майор Даллап сумел что-нибудь сказать, с верхней лестничной площадки загремело:

— Эти люди отправляются по домам! — Над ними стоял губернатор Кулидж. — Мэр Питерс, вам нечего здесь делать. Отправляйтесь домой и вы, сэр.

Кулидж стал спускаться по лестнице, по бокам от него шли генерал Стивенс и полковник Дальтон. Питерс устремился по ступенькам ему навстречу.

— Город бунтует.

— Ничего подобного.

— Я сам это видел, губернатор, я сам там был, и я вам говорю, я вам говорю, я вам говорю… — Питер всегда начинал запинаться, когда волновался. — Я вам говорю, сэр, там десятки тысяч человек, и они…

— Никакого бунта нет, — изрек Кулидж.

— В Южном Бостоне, в Норт-Энде, на Сколли-сквер! Можете посмотреть сами, если не верите мне.

— Я уже смотрел.

— Откуда?

— Из здания сената.

— Из сената? — Питерс кричал, но собственный голос казался ему каким-то детским. — Беспорядки сейчас не на Бикон-хилл, губернатор. Они сейчас…

— Достаточно.

— Достаточно? — переспросил Питерс.

— Ступайте домой, господин мэр. Домой.

Именно его тон окончательно сразил Эндрю Питерса. Тон отца, разговаривающего с капризничающим ребенком.

И тогда мэр Эндрю Питерс сделал вещь, доселе невиданную в бостонской политической жизни: он ударил губернатора в лицо.

Ему пришлось подпрыгнуть, так как стоял он ступенькой ниже, к тому же Кулидж был высокого роста. Поэтому удар получился не такой уж сильный. Но он его все-таки достал.

Кулидж ошеломленно застыл на месте. А Питерс был настолько доволен собой, что решил повторить атаку.

Генерал с полковником схватили его под руки, кое-кто из солдат ринулся по лестнице, но за те секунды, что у него оставались, Питерс успел нанести еще несколько ударов.

Как ни странно, губернатор не отступал, не пытался закрыться руками.

Солдаты сволокли мэра с лестницы и установили на пол.

Он указал пальцем на губернатора Кулиджа.

— Это останется на вашей совести.

— И в вашем послужном списке. — Кулидж чуть улыбнулся. — В вашем послужном списке, сэр.

Глава тридцать седьмая

В среду, в половине восьмого утра, Гораций Рассел привез мэра Питерса в ратушу. В отсутствие пожаров и вопящих толп улицы не казались предместьем ада, но следы массового буйства виднелись повсюду. На Вашингтон и Тремонт и на перпендикулярных улочках не уцелело ни одной витрины. Там, где накануне располагались магазины и кафе, теперь лежали груды мусора и обугленные остовы автомобилей. Питерс подумал, что, видимо, так выглядят города после бомбардировки или штурма.

По всему парку Коммон валялись пьяные, кто-то открыто играл в кости. На другой стороне Тремонт-стрит несколько человек заколачивали окна фанерой. Перед некоторыми магазинами прохаживались люди с дробовиками и винтовками. Со столбов свисали оборванные телефонные провода. Большинство газовых фонарей было разбито, таблички с названиями улиц содраны.

Питер прикрыл глаза ладонью: ему хотелось плакать. Он не сразу сообразил, что тихо шепчет: «Этого никогда не должно было случиться, никогда не должно было случиться, никогда не должно было случиться…»

Однако когда они добрались до ратуши, он был уже холоден и решителен. Он прошагал в свой кабинет и тут же соединился со штаб-квартирой полиции.

Кёртис снял трубку сам, голос у него был измученный.

— Комиссар, это мэр Питерс.

— Видимо, вы будете требовать моей отставки.

— Я буду требовать оценки ущерба. Начнем с этого.

Кёртис вздохнул:

— Сто двадцать девять арестов. Пять мятежников получили огнестрельные ранения — не опасные, пятьсот шестьдесят два человека с различными травмами поступили в Хеймаркетскую больницу неотложной помощи, треть этих травм — порезы осколками стекла. Шестьдесят семь разбойных нападений. Девяносто четыре уличных ограбления. Шесть изнасилований.

— Шесть?

— Да, зафиксированных — шесть.

— А реально сколько?

Еще один вздох.

— По неподтвержденным данным, несколько десятков. Вероятно, около тридцати.

— Тридцать. — Питерсу снова захотелось расплакаться, но позыв был не таким неодолимым. — Ущерб, нанесенный имуществу?

— Оценивается в сотни тысяч долларов.

— Я так и предполагал.

— В основном небольшие заведения. Банки и крупные магазины…

— …наняли частную охрану. Я знаю.

— Пожарные не будут бастовать.

— Что?

— Пожарные, — повторил Кёртис. — Я о стачке солидарности. Мой человек в их управлении сообщил, что они решили не поддерживать забастовщиков, поскольку вчера было очень много ложных вызовов.

— И каким образом, комиссар, нам теперь может помочь эта информация?

— Я не подам в отставку, — бросил Кёртис.

Сколько же наглости в этом человеке. Город был осажден его же собственными жителями, а этот человек думает только о своей карьере и самолюбии.

— Вам и не придется. Я сам отрешаю вас от должности.

— Не имеете права.

— О, еще как имею. Раз уж вы так печетесь о букве закона, будьте любезны справиться в своде городских уложений от тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. Глава триста двадцать третья, раздел шестой. А как только это сделаете, освободите кабинет. Ваш преемник появится в управлении к девяти утра.

Питерс повесил трубку. Удовлетворения он не испытывал. Он вызвал Марту Пулли, секретаршу, и она вошла в кабинет со списком имен и телефонов, который он просил подготовить. Начал он с полковника Салливана из Гвардии штата. Когда тот снял трубку, Питерс обошелся без формальностей:

— Полковник Салливан, это мэр. Я отдаю вам прямой приказ, который не может быть отменен никем другим. Вам ясно?

— Так точно, господин мэр.

— Стянуть весь состав Гвардии штата в район Бостона. Я отдаю под ваше командование десятый полк, первый кавалерийский эскадрон, первый мотострелковый корпус и санитарный корпус. Есть какие-то причины, по которым вы не можете выполнять это?

— Совершенно никаких, сэр.

— Приступайте.

— Есть, господин мэр.

Питер разъединился и тут же набрал домашний номер генерала Чарльза Коула, бывшего командующего пятьдесят второй пехотной дивизией, а ныне одного из ведущих членов комиссии Сторроу.

— Генерал Коул?

— Да, господин мэр.

— Вы готовы послужить вашему городу и временно взять на себя обязанности комиссара полиции?

— Большая честь, сэр.

— Высылаю за вами машину. Когда вы будете готовы, генерал?

— Я уже готов, господин мэр.

В десять утра губернатор Кулидж созвал пресс-конференцию. Он объявил, что в дополнение к частям, вызванным мэром, попросил бригадного генерала Нельсона Брайанта принять командование над силами штата, которые будут действовать в кризисной ситуации. Генерал Брайант примет под свое командование 11-й, 12-й и 15-й полки Гвардии штата, а также пулеметную роту. В Торговую палату стекаются добровольцы, они получают значки, форму и оружие. Большинство, как он подчеркнул, являются бывшими офицерами Массачусетской пехотной дивизии и доблестно сражались во время войны. Кроме того, он отметил, что сто пятьдесят старшекурсников Гарварда, в том числе футбольная команда в полном составе, также принесли присягу и вошли в состав добровольной полицейской дружины.

— Город в надежных руках, джентльмены, — заключил он.

Его спросили, почему Гвардию не ввели в город еще накануне вечером, на что губернатор ответил:

— Вчера меня убедили доверить решение вопросов общественной безопасности городским властям. Но затем я усомнился в мудрости такого шага.

Когда же один из репортеров поинтересовался, каким образом губернатор получил синяк под левым глазом, Калвин Кулидж объявил, что пресс-конференция окончена, и покинул зал.

Дэнни стоял вместе с Норой на крыше дома и смотрел вниз, на Норт-Энд. Во время самых ожесточенных беспорядков несколько человек перегородили Салем-стрит шинами от грузовиков, облили их бензином и подожгли. Дэнни и сейчас одну видел, она вплавилась в мостовую и еще дымилась, вонь от нее ела ноздри. Толпа росла весь вечер, беспокойная, раздраженная. Дэнни наблюдал из окна. Бессильно наблюдал.

Когда около двух ночи все схлынуло, улицы внизу лежали растерзанные, как после недавнего паточного потопа. Стоны, причитания, рыдания избитых, ограбленных, изнасилованных неслись с улиц, из окон домов. Горе случайных жертв насилия отягощалось пониманием того, что на этом свете им не дождаться справедливости.

И всё — по его вине.

Нора твердила, что это не так, но он видел: она сама не до конца верит. В глазах у нее было сомнение. Сомнение в выборе, который он сделал. И в нем самом. Когда в эту ночь они наконец легли в постель, она робко нащупала губами его щеку, и губы у нее были прохладные и неуверенные. Обычно она засыпала, положив руку ему на грудь, а ногу — на его ногу, но в этот раз повернулась на левый бок. Правда, прижалась к нему спиной, то есть не совсем отторгла, но тем не менее.

Теперь же, когда в сером свете пасмурного утра они стояли с чашками кофе на крыше и глядели вниз на разрушения, она коснулась пальцами его поясницы и сразу же убрала руку. Когда Дэнни посмотрел на нее, глаза у нее были мокрые.

— Сегодня на работу не пойдешь, — сказал он.

Она помотала головой, но ничего не ответила.

— Нора.

— Я пойду, — заявила она.

Он покачал головой:

— Слишком опасно.

Она едва заметно пожала плечами:

— Это моя работа. Иначе меня выгонят. Что мы тогда будем есть?

— Все это скоро кончится.

Она покачала головой.

— Кончится, — повторил он. — Как только город поймет, что у нас не было выбора…

— Город вас возненавидит, Дэнни. — Она махнула рукой, обводя улицы. — Они вам этого никогда не простят.

— Значит, мы ошиблись? — Внутри у него вдруг что-то оборвалось, такого отчаяния и безнадежности он никогда прежде не испытывал.

— Нет! — Нора прильнула к нему, сжала ладонями его щеки, и это принесло ему облегчение. — Нет, нет, нет! — Она тормошила его, пока он не встретился с ней глазами. — Вы не ошиблись. Вы сделали единственное, что могли. Да только… — Она снова посмотрела с крыши вниз.

— Что?

— Они устроили так, чтобы единственное, что вам оставалось сделать, вас же и сокрушило. — Она поцеловала его; он ощутил соленый вкус ее слез. — Я тебя люблю. Я верю в правильность твоего выбора.

— Но ты думаешь, что мы сокрушены.

— Я думаю, что ты теперь безработный, — она грустно улыбнулась, — а потому свою работу я терять не должна.

До фабрики он ее проводил.

Они шли мимо клочьев окровавленной одежды, мимо расквашенных на булыжной мостовой пирогов, дробленого кирпича и обугленного дерева. Почерневшие фасады магазинов. Перевернутые тележки, перевернутые сгоревшие машины.

Дальше, за Норт-Эндом, картина не стала хуже, но монотонно повторялась, а на подходе к Сколли-сквер разрослась в масштабе. Он попытался притянуть Нору к себе, но она уклонилась и молча шагала рядом. Порой она задевала его рукой и смотрела на него с глубокой печалью, а однажды, когда взбирались на Боудойн-стрит, на миг прислонилась головой к его плечу, но все так же молчала.

И он тоже молчал.

Сказать было нечего.

От фабрики он пешком вернулся в Норт-Энд и присоединился к пикету у здания 1-го участка. Все утро и середину дня они расхаживали взад-вперед по Хановер-стрит. Одни прохожие встречали их криками поддержки, другие — возгласами «Позор!», но большинство прошмыгивало мимо, опустив глаза или глядя сквозь них, словно они были призраками.

Штрейкбрехеры прибывали весь день. Дэнни распорядился, чтобы их беспрепятственно пропускали, при условии, что они будут обходить пикетчиков, а не ломиться сквозь них. Если не считать одной небольшой стычки, они прошли спокойно.

По всей Хановер стоял стук молотков: заколачивали разбитые витрины досками. Другие выметали осколки стекла и собирали уцелевшие товары. Дэнни узнал сапожника Джузеппе Балари; тот не шевелясь смотрел на свою разоренную мастерскую. Выставил доски, выложил инструменты, но ничего не делал — стоял и смотрел. И так десять минут.

Когда он наконец повернулся, Дэнни не успел вовремя отвести глаза, и поймал на себе его взгляд, в котором, казалось, застыл беззвучный вопрос «Почему?». Дэнни беспомощно покачал головой. Когда он снова глянул в ту сторону, Джузеппе уже приколачивал к витрине доску.

В середине дня приехали тягачи с прицепами разбирать мусор. Они грохотали по брусчатке, и водителям то и дело приходилось вылезать из кабины, забрасывать в кузов то, что вывалилось. А вскоре у обочины, рядом с линией пикетчиков, остановился «паккард», и Ральф Рафельсон высунул голову из заднего окна:

— Можно вас на минутку, полисмен?

Дэнни прислонил свой плакат к фонарному столбу и залез к Рафельсону на заднее сиденье. Тот неловко улыбнулся:

— Голосование по вопросу о стачке солидарности отложено.

Дэнни похолодел.

— Надолго?

— Трудно сказать. Нам нелегко добраться до некоторых делегатов.

— А без них нельзя?

Тот покачал головой:

— Должны присутствовать все.

Дэнни повернулся к нему:

— Когда же?

— Возможно, сегодня, только позже. Возможно, завтра.

— Но не позже?

— Я ничего не могу гарантировать.

Дэнни откинулся на спинку.

— О господи, — прошептал он. — О господи.

У себя в комнате Лютер вместе с Исайей укладывал вещи. Исайя, бывалый путешественник, показывал Лютеру, как нужно скатывать, а не складывать одежду. Все это они упрятывали в чемодан.

— Надо сворачивать туго, — объяснил старик. — Останется больше места и меньше изомнется.

Лютер посмотрел, как делает Исайя, взялся за штанины брюк и начал их скатывать, начиная снизу.

— Немного потуже.

Лютер попробовал снова.

— Вот, уже получается.

— А миссис Жидро поправится? — спросил Лютер.

— Все пройдет, я уверен. — Исайя положил на кровать рубашку, сложил, разгладил складки, скатал, уложил в чемодан. — Все пройдет.

Спустившись на первый этаж, они поставили чемодан у лестницы. Иветта была в гостиной. Она подняла взгляд от утреннего выпуска «Игзэминера», глаза ее ярко горели.

— Из казарм выведут Гвардию штата.

Лютер кивнул.

Исайя уселся в свое любимое кресло у камина.

— Думаю, беспорядки уже почти закончились.

— Очень надеюсь. — Она отложила газету на столик и расправила платье на коленях. — Лютер, не нальешь мне чаю?

Бросив в чашку кубик сахара и плеснув молока и только потом налив чаю, Лютер поставил ее на блюдце и принес миссис Жидро. Та поблагодарила его улыбкой.

— Где ты был? — спросила она.

— Мы были наверху.

— Не сейчас, а тогда. — Она сделала глоток. — Во время великого события. Во время разрезания ленточки. Когда мы наконец-то официально открылись.

Лютер вернулся к буфету, налил еще чашку чая.

— Мистер Жидро?

— Спасибо, не надо, сынок.

Лютер сел напротив миссис Жидро.

— Опоздал я на открытие. Замотался. Уж простите.

Она произнесла:

— Этот огромный полисмен вел себя просто как безумный. Он словно заранее совершенно точно знал, где искать. И все равно ничего не нашел.

— Странно это все, — заметил Лютер.

Миссис Жидро глотнула чая.

— Да уж, повезло нам.

— Можно и так сказать.

— А теперь ты уезжаешь в Талсу.

— Там у меня жена и сын, мэм. Знаете, если б не они, я б никуда не уехал.

Она улыбнулась и опустила взгляд:

— Может, ты нам когда-нибудь и напишешь.

Это Лютера прямо-таки подкосило и чуть не кинуло ей в ноги.

— Понятное дело, мэм, напишу. Вы ж знаете.

Она буквально втянула его душу в свои прекрасные глаза.

— Верю, сынок. Верю.

Уловив секунду, когда миссис Жидро опустила взгляд на колени, Лютер кивнул великому старцу.

— Если я вам еще не надоел…

Миссис Жидро подняла глаза.

— Мне надо кое-что утрясти с белыми друзьями, которых я тут завел.

— Что еще утрясти?

— Надо как следует попрощаться, — объяснил Лютер. — Ежели я останусь еще на одну-две ночки, все пройдет куда глаже.

Она наклонилась вперед в своем кресле.

— Вздумал опекать старуху, Лютер?

— Да упаси бог, мэм.

Она погрозила ему пальцем.

— Ох ты, лис!

— Это точно, — сказал Лютер. — И ваш жареный цыпленок мне очень даже по вкусу.

— Так вот в чем штука?

— Сдается мне, да.

Миссис Жидро встала, разгладила подол. Повернулась в сторону кухни.

— Тут нужно почистить картошку и промыть бобы, молодой человек. И не копайтесь.

Лютер вышел из комнаты вслед за ней.

— Ни в коем случае, мэм.

На закате бунтующие толпы вернулись на улицы. В Южном Бостоне, Чарлстауне и некоторых других частях города опять начались стычки и погромы. Однако в других местах, особенно в Роксбери и Саут-Энде, волнения приобрели политическую окраску. Узнав об этом, мэр Питерс велел Расселу отвезти его на Колумбус-авеню. Генерал Коул не хотел отпускать мэра без военного сопровождения, но Питерс убедил его, что обойдется. Прошлым же вечером обошлось, да и перемещаться на одной машине всяко сподручнее, чем кортежем из трех.

Водитель остановил автомобиль на углу Арлингтон-стрит и Колумбус-авеню, откуда уже была видна толпа. Питерс вылез из машины и прошел полквартала. По пути он миновал три бочки, наполненные смолой, из которых торчали факелы. Это средневековое зрелище усилило его опасения.

Лозунги оказались еще хуже, чем вчера. Те немногие, что он видел накануне, главным образом являли собой немудреные вариации на тему того, что, мол, «на хрен копов» или «на хрен штрейкбрехеров». Сегодняшние же были аккуратно выведены по трафарету буквами алыми, как свежая кровь. Некоторые — по-русски, но у остальных смысл был вполне ясен:

ДАЕШЬ РЕВОЛЮЦИЮ!

ДОЛОЙ ГОСУДАРСТВЕННУЮ ТИРАНИЮ!

СМЕРТЬ КАПИТАЛИЗМУ!

СМЕРТЬ РАБОВЛАДЕЛЬЦАМ!

СВЕРГНЕМ КАПИТАЛИСТИЧЕСКУЮ МОНАРХИЮ!

Был еще один, который понравился мэру Эндрю Дж. Питерсу меньше всего:

ГОРИ, БОСТОН, ГОРИ!

Он поспешно вернулся в машину и приказал немедленно везти его к генералу Коулу.

Генерал Коул выслушал новости, кивая так, словно уже был обо всем осведомлен:

— Мы получили рапорт, что и сборище на Сколли-сквер все больше политизируется. Южный Бостон уже трещит по швам. Я не думаю, что тут удастся обойтись силами всего лишь сорока полицейских, как прошедшей ночью. В оба района я направляю добровольцев. Им велено, если не сумеют подавить беспорядки, вернуться и доложить о размере толп и о степени большевистского влияния.

— «Гори, Бостон, гори», — прошептал Питерс.

— До этого не дойдет, господин мэр, заверяю вас. В конце концов, даже футбольная команда Гарварда вооружена и ждет распоряжений. Кроме того, я в постоянном контакте с майором Салливаном и командованием Гвардии штата. Они в полной боевой готовности, причем буквально за углом.

Питерс кивнул: это его слегка успокоило. Четыре полка плюс пулеметная рота, плюс мотострелковый и санитарный корпус.

— Теперь я отправляюсь навестить майора Салливана, — сказал он.

— Будьте осторожны на улицах, господин мэр. Скоро уже стемнеет.

Питерс вышел из кабинета, который лишь вчера занимал Эдвин Кёртис. Он поднялся на холм к зданию сената штата, и сердце его затрепетало: бог ты мой, целая армия! Вдоль гигантской аркады позади сената дефилировал 1-й кавалерийский эскадрон, цоканье копыт по булыжнику напоминало приглушенные выстрелы. А на лужайках перед фасадом, близ Бикон-стрит, выстроились 12-й и 15-й полки. На другой стороне улицы, у парка Коммон, в полной боевой готовности стояли 10-й и 11-й полки. Питерс всячески стремился это предотвратить, но все равно почувствовал гордость при виде мощи штата. Это была антитеза толпе. Это была рассчитанная мощь, подвластная закону, способная в равной степени к сдержанности и к насилию. Это был кулак, таящийся под мягкой перчаткой демократии, и кулак этот выглядел внушительно.

Они отдавали ему честь, и он отвечал положенным жестом, поднимаясь по парадным ступеням сената. К тому времени, когда он миновал огромный мраморный зал и вышел из здания с противоположной стороны, его тело сделалось почти невесомым. Майор Салливан находился там с Первым кавалерийским эскадроном. Он устроил командный пост под аркадой; телефоны и полевые рации на длинном столе трезвонили беспрерывно. Офицеры хватали трубки, царапали что-то на листках бумаги, передавали их майору Салливану. Тот заметил мэра и отдал ему честь.

— Пожалуй, вы прибыли вовремя, господин мэр. Добровольцы, которых генерал Коул направил на Сколли-сквер, попали в засаду, сэр. Применено оружие, сообщают о нескольких раненых.

— Бог мой.

— Им не продержаться и пяти минут.

Ну что ж, значит, пора.

— Ваши люди готовы?

— Они перед вами, сэр.

— Пойдет кавалерия? — на всякий случай уточнил Питерс.

— Самый быстрый способ рассеять толпу.

Питерс поразился абсурдности происходящего: военная тактика девятнадцатого века в Америке века двадцатого. Абсурдно — но неким странным образом и уместно.

— Так выручайте их, майор, — скомандовал он.

— С удовольствием, сэр.

Майор Салливан четко отсалютовал, и молодой капитан подвел ему коня. Салливан не глядя поставил ногу в стремя и ловко вскочил в седло. Капитан сел на лошадь, стоявшую сзади, и поднял к плечу горн.

— Первый кавалерийский эскадрон под моим командованием выдвигается на Сколли-сквер, — объявил майор. — Задача: спасти полицейских-добровольцев и восстановить порядок. Стрелять по толпе запрещается, за исключением тех случаев, когда у вас не будет иного выбора. Ясно?

Громогласный хор:

— Так точно, сэр!

— В таком случае, джентльмены, рав-няйсь!

Конница вытянулась прямыми как бритва рядами.

Питерс подумал: нет, подожди минутку. Погоди. Не так быстро. Обдумай.

— Марш!

Протрубил горн, и конь майора Салливана помчался по галерее. За ним устремилась остальная кавалерия, и мэр Питерс вдруг обнаружил, что бежит с ними рядом. Он чувствовал себя, как мальчишка на первом в жизни параде, но это было лучше любого парада, и он уже не ребенок, а предводитель людей, мужчина, который достоин того, чтобы ему козыряли без всякой иронии.

Одна из лошадей чуть не придавила его к углу своим боком, когда они огибали ограду сената, чтобы устремиться галопом по направлению к Бикон-стрит. Копыта бешено стучали, он никогда раньше не слышал такого звука: словно с небес сыпались камни, сотни, тысячи, и сам холм Бикон-хилл содрогался от бешеной энергии животных и седоков.

Эскадрон обогнал его и скрылся за поворотом на Кембридж-стрит, но мэр Питерс все бежал, Бикон резко шла под уклон, и это добавило ему прыти. Свернув на Кембридж-стрит, он увидел их впереди с шашками наголо, услыхал звуки горна. А за ними — толпа, словно безбрежное море просыпавшегося с неба перца.

Как же Эндрю Питерсу хотелось, чтобы ему даровали крылья! Он смотрел, как великолепные гнедые скакуны рассекают толпу, проделывая дорожки в море перца. Эндрю Питерс все бежал к ним, и перчинки обрели очертания голов, потом на них вырисовались лица. Звуки тоже доносились все яснее. Крики, вопли, визг, непохожий на человеческий, лязг и бряцанье металла, первый выстрел.

А за ним — второй.

И третий.

Эндрю Питерс добрался до Сколли-сквер и успел увидеть, как лошадь вместе со всадником падает в разбитую витрину выгоревшей дотла аптеки. На земле распростерлась женщина, из ушей у нее сочилась кровь, на лбу был отпечаток копыта. Шашки со свистом рубили руки и ноги. Мужчина с залитым кровью лицом протиснулся мимо мэра. Полисмен-доброволец лежал скрюченный у тротуара, зажимая бок, всхлипывая, втягивая воздух окровавленным беззубым ртом. Кони бешено вертелись, стуча копытами, всадники размахивали шашками.

Одна из лошадей опрокинулась и жалобно ржала, лягая ногами воздух. Вокруг падали, вокруг кричали, то и дело кого-нибудь задевало копытом. Упавшая лошадь продолжала брыкаться. Ее седок крепко ухватился за стремя, и лошадь стала приподниматься, выкатив белые, размером с куриное яйцо глазищи, полные ужаса. Она встала на передние ноги, взбрыкнула задними и снова обрушилась, издав смущенное, тоскливое ржание.

Прямо перед мэром Питерсом полицейский-доброволец с лицом, перекошенным от страха, навел винтовку на толпу. Питерс знал, что должно случиться, — он увидел человека в черном котелке, словно во сне размахивавшего палкой. Питерс крикнул:

— Нет!

Но пуля вылетела. Она прошила человека в котелке насквозь и угодила в плечо стоявшего за ним; тот крутанулся на месте и упал. Человек в котелке постоял несколько секунд, потом уронил палку и рухнул наземь. Нога у него дернулась, потом изо рта вышел сгусток черной крови, и он перестал шевелиться.

В этих мгновениях для Эндрю Питерса будто сосредоточилось все нынешнее ужасное лето. Все мечты о мире, о взаимовыгодном решении, все неустанные труды, добрая воля и твердая вера, все надежды…

Мэр великого города Бостона опустил голову и зарыдал.

Глава тридцать восьмая

Томас надеялся, что он, Краули и их отряд сумели образумить взбунтовавшийся народ, но судьба распорядилась иначе. Да, этой ночью они остудили горячие головы. Два старых боевых коня да тридцать два щенка. Тридцать четыре против тысяч! Добравшись наконец домой, Томас еще несколько часов не мог уснуть.

Но теперь толпа снова взялась за свое. И людей стало вдвое больше. И в отличие от прошедшей ночи они были хорошо организованы. Среди них сновали большевики и анархисты, раздавая оружие. Всевозможные уголовники, в том числе из других штатов, сбивались в шайки и взламывали сейфы по всему Бродвею. Да, волнения, но теперь уже не стихийные.

Томасу позвонил лично мэр, попросив воздержаться от всяких действий до прибытия Гвардии штата. Когда же Томас спросил, в какое время ожидается подкрепление, мэр сообщил, что возникли непредвиденные затруднения на Сколли-сквер, но войска вот-вот прибудут.

Вот-вот.

На Вест-Бродвее царил хаос. Граждане, которых Томас поклялся защищать, в эти самые минуты подвергаются насилию, а единственные возможные спасители прибудут… вот-вот.

Томас попросил телефонистку соединиться с его домом. Подошел Коннор.

— Все тихо? — спросил Томас.

— Здесь? — уточнил Коннор. — Вполне. А как там на улицах?

— Скверно, — ответил Томас. — Не выходи.

— Тебе не нужна еще одна пара рук? Я готов помочь, папа.

Томас на секунду прикрыл глаза. Хотел бы он любить сына посильнее.

— Еще одна пара рук сейчас ничего не изменит, Кон.

— Сукин сын Дэнни.

— Кон, сколько раз напоминать тебе, что я не терплю брани? Ты такой непонятливый, сынок?

— Извини, папа. Извини. — Провода донесли тяжелое дыхание Коннора. — Я просто… Дэнни же — причина всего этого. Весь город рвется на части из-за…

— Дэнни виноват не во всем. Один человек мало что значит.

— Это так, но предполагалось, что он член нашей семьи.

Слово «предполагалось» больно ударило Томаса. Неужели ему не дано больше гордиться своим сыном? Неужели его завела в тупик та дорога, что началась, когда он взял на руки своего первенца, едва появившегося из материнской утробы, и размечтался о его будущем? Неужели это расплата за слепую и безмерную любовь?

— Он член нашей семьи, — ответил Томас. — Он для нас родная кровь, Кон.

— Для тебя — может быть.

О господи. Вот она, цена. Цена любви. Цена семьи.

— Где мать? — спросил Томас.

— В постели.

Неудивительно. Страус моментально находит ближайшую кучу песка.

— А где Джо?

— Тоже в постели.

— Сейчас всего девять часов.

— Да он весь день ходил больной.

— Чем он заболел?

— Понятия не имею. Может, простудился.

Томас покачал головой. Джо как Эйден, его ничем не проймешь. Он скорее глаза себе выколет, чем уляжется спать в такой вечер.

— Ступай проверь, как он там.

— Что?

— Кон, иди посмотри, как он.

— Ладно, ладно.

Коннор положил трубку рядом с телефоном, и Томас услышал его шаги по коридору, скрип двери: видимо, заглянул к Джо. Тишина. Потом снова шаги Коннора, на сей раз быстрее. Томас заговорил, как только сын взял трубку:

— Его нет, верно?

— Господи, папа.

— Когда ты в последний раз его видел?

— Примерно час назад. Слушай, он ведь не мог…

— Отыщи его, — произнес Томас и сам удивился своему голосу: не бешеный крик, а холодный свистящий шепот. — Ты меня понял? Тебе все ясно?

— Да, сэр.

— Найди своего брата, — приказал Томас. — И немедленно.

В июне, когда Джо первый раз сбежал из дома, он столкнулся с Тини Уоткинсом. Тот когда-то с ним учился в школе, а потом бросил учебу, чтобы начать зарабатывать, помогать матери и сестрам. Тини работал разносчиком газет, и Джо, в те три дня, которые провел на улице, тоже стал мечтать об этом. Газетчики бегали стайками в зависимости от того, кто на чью газету работал. Часто дрались стенка на стенку. Если Тини не врал, обычным делом были и кражи, которые им поручали настоящие воры, потому что разносчики, обычно маленькие, пролезали в такие окошки, в которые не мог протиснуться взрослый.

Бегая с разносчиками, Джо увидел совсем другой мир, более яркий. Он познакомился с Газетным рядом в нижней части Вашингтон-стрит, со всеми его барами, с этими вечными спорами — кто кого перекричит. Со своей новой компанией он носился по Сколли-сквер и Вест-Бродвею, представляя себе тот день, когда он пересечет эти невидимые границы и станет частью здешнего ночного мира.

Но на третий день Тини вручил Джо канистру бензина и коробок спичек и попросил его поджечь газетный киоск «Трэвелера» на Дувр-стрит. А когда Джо отказался, Тини просто отколошматил Джо на глазах у других мальчишек, которые его подначивали. Злости в Тини не было, но всякий раз, когда Джо заглядывал ему в глаза, он ясно видел: тот может забить его насмерть, если захочет. И Джо сообразил, что мальчишки-разносчики держат пари, убьет или не убьет. Самому же Тини, казалось, исход был безразличен.

Лишь через несколько месяцев Джо сумел отделаться от ужаса перед этим ледяным равнодушием. Сами побои по сравнению с ним казались пустяком. Но теперь, когда город ходил ходуном, все мучения и все уроки того дня стерлись у Джо из памяти и его охватило страстное желание окунуться в ночную жизнь и, возможно, принять в ней участие.

Выбравшись из дома, он пробежал два квартала дворами и пошел на шум. Вест-Бродвей гремел сильнее обычного. Вест-Бродвей — это где бары, где бесконечные притоны, где азартные игры, где на углах парни режутся в скорлупку и свистят женщинам, что стоят в окнах, освещенных ярко-оранжевым или горчичным светом. Стоит перейти Ист-Бродвей и спуститься с холма — и на углу Вест-Бродвея и Дорчестер-стрит ты попадешь в совершенно другую часть Южного Бостона. Она совсем не такая тихая и респектабельная, как та, где жил Джо. Прямо по Вест-Бродвею до моста, прямо по Дорчестер-стрит до Эндрю-сквер. Здесь все бурлит, здесь слышится ругань и гогот, здесь горланят песни. Ни у кого здесь нет машины, не говоря уж о личном шофере, как у отца. Ни у кого нет собственного дома или тем паче двора. Приличные бостонцы развлекаются на Сколли-сквер, но у бостонских южан для этого есть Вест-Бродвей. Не такой помпезный, не так залитый огнями, но не менее запруженный ворами, матросами и жаждущими принять на грудь.

Сейчас, в девять вечера, тут было как на карнавале: мужчины хлещут из горла и надо смотреть под ноги, чтобы не наступить на расстеленные одеяла, на которых играют в кости. Зазывала кричал: «Приятные дамочки на любой вкус!», а увидев Джо, воскликнул: «Приглашаются старые и юные! Всех, кто хочет и может, прошу к нам! Заходите! Преле-естные дамочки на любой вкус!» На Джо налетел пьяный, и мальчик упал. Встал, почистился. В воздухе пахло дымом; мимо него пробежали несколько мужчин, неся туалетный столик с наваленной сверху грудой одежды. Почти каждый здесь имел при себе винтовку. Некоторые были с дробовиками. Джо миновал еще полквартала, сторонкой обошел двух дерущихся женщин и уже начал думать, что сегодня все-таки не лучший вечер для прогулок по Вест-Бродвею. Впереди полыхал универмаг «Маккори», и люди стояли вокруг, с радостными криками глазея на огонь и дым. Джо услышал громкий треск, поднял глаза: из окна второго этажа падало тело. Он отступил назад, тело ударилось о мостовую и разлетелось на несколько кусков. Толпа заулюлюкала. Манекен. Керамическая голова треснула, одно ухо откололось. Джо вовремя поднял взгляд: из того же окна уже летел другой. Этот приземлился на ноги и разломился пополам — ноги отдельно, верх отдельно. Кто-то открутил голову от первого манекена и запустил ею в толпу.

Джо решил: нет, пора назад. Он повернулся, и тут же дорогу ему заступил маленький сутулый человечек в очках, с мокрыми волосами и гнилыми зубами.

— Ты похож на спортивного парня, мой юный Джон. Ты ведь спортсмен?

— Я не Джон.

— Имя — сущая ерунда, не правда ли? Так я считаю. Ты спортсмен или как? — Человечек положил руку ему на плечо. — Мой юный Джон, там, в переулочке, заключаются чуть ли не самые лучшие спортивные пари в мире.

Джо дернул плечом, сбрасывая его руку.

— Собаки?

— Точно, собаки, — подтвердил человечек. — Собаки у нас дерутся с другими собаками. А петухи — с петухами. И еще у нас псы дерутся с крысами.

Джо шагнул влево, но человечек не отставал.

— Не любишь крыс? — Хихикнул. — Тогда тем более приятно будет поглядеть, как их прикончат одну за другой. — Он показал рукой: — Вот сюда, по переулочку. Совсем рядом.

Человечек наклонился, и Джо почувствовал, что от него разит вином.

— Пойдем, мой юный Джон. Нам туда.

Джо метнулся в сторону. Тип схватил его за плечо, но Джо вывернулся и снова быстро зашагал прочь. Человек шел за ним.

— Да ты, я гляжу, у нас просто денди, мой юный Джон! Видно, ты лорд Джон, а? Приношу величайшие извинения! Мы не подходим к вашему шибко культурному вкусу, ваша светлость?

Коротышка семенил перед ним.

— Ну же, мой юный Джон, давай подружимся.

Тип потянулся к нему, но Джо вильнул право и опять оказался впереди. Он все-таки замедлил шаг, чтобы жестом показать коротышке, что не хочет никаких осложнений, и быстро устремился вперед, надеясь, что тип устанет от этой игры и пойдет искать более легкую добычу.

— Славные у тебя волосы, мой юный Джон. Цвета кошачьей шерстки, точно-точно.

Джо услышал, как человечек за его спиной припустил бегом, и, согнувшись, проскользнул между юбками двух высоких женщин, куривших сигары; женщины шлепнули его и пронзительно захохотали. Он обернулся на них, но они уже переключили внимание на гнилозубого зазывалу, который все продолжал свою погоню.

— Оставь его в покое, кретин, — сказала одна.

— Не суйтесь не в свое дело, леди, а то покажу ножик.

Женщины рассмеялись.

— Видали мы твой ножик, Рори. Он у тебя совсем крошечный, даже глядеть стыдно.

Джо снова вышел на середину улицы.

Рори поспевал за ним.

— Может, почистить вам башмаки, мой юный лорд? Постелить постельку?

— Отстань от парня, сутенер несчастный! — крикнула ему вдогонку одна из женщин, но Джо по голосу понял, что дамочки потеряли к нему интерес.

Он шел, размахивая руками, притворяясь, будто не слышит под ухом мерзкого хрюканья Рори. Коротышка тоже начал размахивать руками. Джо упорно смотрел вперед, пытаясь выглядеть солидным человеком, который знает, куда идет. Толпа вокруг него густела.

Рори провел рукой по щеке Джо, и Джо двинул ему. Его кулак угодил Рори в висок. Тот зажмурился. Несколько мужчин на тротуаре засмеялись. Джо побежал, за ним несся смех.

— Могу я тебе чем-то помочь? — Рори трусцой бежал за ним. — Облегчить твои невзгоды, а? Похоже, они для тебя тяжеловаты.

Джо обогнул перевернутый фургон, пронесся мимо двух мужчин с дробовиками и юркнул в двери бара. Оглядел посетителей: многие — в рабочих рубахах и спецовках, большинство — с подкрученными усами и в черных котелках. Они тоже на него посмотрели. Где-то в глубине бара, за толпой и дымом, раздавались стоны и рыки, и Джо сообразил, что помешал какому-то представлению. Он открыл было рот, чтобы сказать им, что его преследуют, но в этот миг бармен указал на него и произнес:

— Выкиньте отсюда этого щенка.

Две руки схватили его, пронесли по воздуху и вышвырнули наружу. Он перелетел через тротуар и упал на мостовую. Больно проехался по ней коленками и правой ладонью. Кто-то перешагнул через него. Его затошнило. Он услышал голос Рори:

— Нет, ваша светлость, уж позвольте мне.

Рори схватил Джо за волосы. Джо вцепился ему в руки, и Рори усилил хватку.

Он оторвал Джо от земли, и мальчику словно обожгло голову. Рори улыбнулся, показав черные зубы. Он рыгнул, и от него снова запахло перегаром.

— У тебя хорошо подстрижены ноготки и одежка очень красивая, мой юный лорд Джон. Ты просто картинка.

Джо выдавил из себя:

— Мой отец…

Рори сжал ему челюсть рукой.

— Теперича твой отец — я. Так что, ваша светлость, поберегите силенки.

Джо лягнул его. Рука, сжимавшая волосы, ослабила хватку, и Джо вложил в следующий пинок все силы. Целился он в пах, но промазал. Хотя удар получился неплохой: Рори зашипел, сморщился и выпустил его.

Тогда-то и появился ножик. Вернее, бритва.

Джо упал на четвереньки и пролез у Рори между ног. Дальше он продолжал двигаться тем же манером, на руках и коленях, через плотную толчею, между парой темных брючин, и парой желтоватых штанин, и парой двухцветных гамаш, и парой коричневых рабочих сапог, измазанных грязью. Он полз, чувствуя себя каким-то крабом, сворачивая налево, направо, опять налево. Здесь, внизу, было тесно, и душно, а он все полз и полз, протискиваясь все глубже в толпу.

В четверть десятого Томасу позвонил генерал Коул, временно исполняющий обязанности комиссара полиции.

— Вы поддерживаете контакт с капитаном Мортоном из Шестого? — спросил генерал Коул.

— Постоянно, генерал.

— Сколько человек под его началом?

— Около ста, сэр. В основном добровольцы.

— А у вас, капитан?

— Примерно столько же.

— Мы направляем десятый полк Гвардии штата к Бродвейскому мосту, — сообщил генерал. — Вы с капитаном Мортоном должны туда же оттеснить толпу.

— Так точно, генерал.

— Мы зажмем их там. Начнем арестовывать и распихивать по грузовикам. Это вынудит большинство разойтись.

— Согласен.

— Встречаемся у моста в двадцать два ноль-ноль, капитан.

Коул повесил трубку, и Томас по внутренней связи позвонил сержанту Эйгену. Когда тот отозвался, Коглин произнес: «Немедленно собрать людей» — и тут же разъединился.

Потом он позвонил капитану Мортону:

— Ты готов, Винсент?

— Готов, Томас.

— Мы погоним их на тебя.

— Жду не дождусь.

— До встречи у моста.

— До встречи у моста.

Томас повторил вчерашнюю процедуру: надел пояс с кобурой, набил карманы патронами, зарядил свой «ремингтон». И вышел в общий зал.

Собрались все: его сотрудники, парковые копы и шестьдесят шесть добровольцев. Из-за последних он чуть помедлил. Беспокоили его эти юные щенки, особенно гарвардцы. Ему не нравились их глаза, бегавший в них проказливый огонек. На столе сидели двое, беспрерывно перешептывавшиеся и хихикавшие, пока он разъяснял задание.

— Мы подойдем к ним с фланга, на Вест-Бродвее. Встанем цепью от одного края улицы до другого и начнем теснить их на запад, все время строго на запад, по направлению к мосту. Не увлекайтесь. Кто-то останется позади. Пускай — если они не представляют прямой угрозы. Главное, не прекращайте напирать.

Один из гарвардских футболистов пихнул другого локтем в бок, и оба заржали.

Томас сошел с трибуны и продолжал говорить, расхаживая между собравшимися:

— Если в вас попадут чем-нибудь, не обращайте внимания. Если по нам начнут стрелять, я прикажу открыть ответный огонь. Только я. Вы не начинаете ответную стрельбу, пока не услышите мою команду.

Гарвардские мальчики наблюдали за ним, сияя улыбками.

— Когда мы достигнем Ди-стрит, — говорил Томас, — к нам присоединятся люди из Шестого участка. Вместе мы зажмем их в клещи и вытесним к Бродвейскому мосту. При этом уже не должно быть отставших. Все должны двигаться вместе.

Он добрался до двух развеселых гарвардцев. Те, задрав брови, глядели на него. Один — голубоглазый блондин, другой — шатен в очках, лоб в прыщах. Их приятели сидели рядом и с интересом ждали, что будет.

Томас спросил блондинчика:

— Как тебя зовут, сынок?

— Чес Хадсон, капитан.

— А твоего друга?

— Бенджамин Лорн, — ответил шатен. — Вот он я.

Томас кивнул ему и снова повернулся к Чесу:

— Тебе известно, сынок, что бывает, если не относишься к сражению серьезно?

Чес округлил глаза.

— Думаю, вы мне сейчас сами расскажете, капитан.

Томас ударил Бенджамина Лорна в лицо с такой силой, что студентик упал, а его очки отлетели в задний ряд. Лорн так и остался стоять на коленях, изо рта у него сочилась кровь.

Чес открыл было рот, но Томас сжал его челюсть.

— А бывает при этом, сынок, вот что: обычно страдает тот, кто рядом с тобой. — Томас глянул на дружков Чеса. — Сегодня вечером вы — блюстители закона. Ясно?

В ответ он получил восемь кивков.

Он снова посмотрел на Чеса:

— Мне все равно, кто твой папаша, сынок. Если ты сегодня вечером совершишь ошибку, я пристрелю тебя. — Он шмякнул Чеса о стену.

Снова повернулся к остальным:

— Еще вопросы?

Все шло гладко, пока они не добрались до Эф-стрит. В них бросали яйца, иногда камни, но в остальном толпа вела себя смирно, равномерно оттесняемая по Вест-Бродвею. Кое-кто бросал свои винтовки на тротуар, и по пути копы и добровольцы подбирали их. Спустя пять кварталов они уже несли по лишней винтовке на человека, и Томас приказал остановиться, чтобы разрядить отобранное оружие. Толпа тоже остановилась, и некоторые в ней явно засматривались на лишнее оружие. Тогда капитан приказал разбить трофейные винтовки о мостовую. Увидев это, толпа двинулась дальше, и довольно резво, а Томас уже начал ощущать ту уверенность, которую чувствовал вчера, когда очищал Эндрю-сквер вместе с Краули.

Однако на Эф-стрит они натолкнулись на радикалов: люди с плакатами, большевики, анархисты. На углу Эф-стрит и Бродвея завязалась схватка: дюжину добровольцев, замыкавших шествие, обошли с флангов и атаковали. В основном бунтовщики использовали обрезки труб, но вдруг Томас заметил какого-то парня с густой бородой, поднимающего пистолет; капитан выхватил собственный и выстрелил.

Пуля попала бородатому в плечо, и он упал. Томас навел револьвер на его соседа, большевики замерли. Томас посмотрел на своих людей и произнес:

— Цельсь!

Стволы винтовок взметнулись одновременно, как ноги танцовщиц кордебалета. Большевики побежали, спасая жизнь. У нескольких добровольцев обнаружились кровоточащие царапины и порезы, но ничего серьезного не было. Сержант Эйген осмотрел человека, в которого попал Томас:

— Будет жить, капитан.

— Тогда пусть лежит где лежит.

Они прошли еще два квартала. Толпа бежала перед ними. Затор возник, когда они добрались до территории 6-го участка. Капитан Мортон и его люди сдавливали толпу с боков, и она, стиснутая, бурлила между Дэ-стрит и Эй, совсем неподалеку от Бродвейского моста. На северной стороне Бродвея он увидел самого Мортона, и когда их глаза встретились, Томас жестом указал на юг, и Мортон кивнул. Томас и его люди рассыпались вдоль южной стороны улицы, а ребята Мортона заняли северную, и совместными усилиями они начали теснить по-настоящему. Напирали что было мочи. Сделали забор из винтовок и с помощью этой стали, и своей ярости, и своего страха гнали это человеческое стадо вперед. На протяжении нескольких кварталов они давили, жали и мяли, словно силясь втиснуть львиное семейство в мышиную нору. Томас уже потерял счет плевкам и тумакам, которые получал отовсюду, и по лицу и шее его текло что-то, источник чего невозможно было определить. Он все-таки нашел повод улыбнуться: его развеселил вид чистюли Чеса Хадсона со сломанным носом и черным фонарем под глазом.

Но лица в толпе только вгоняли во мрак. Ближайшие к Томасу физиономии, стопроцентно ирландские, как картошка и пьяные слезы, были искажены яростью и жалостью к себе. Словно они имеют право все это вытворять. Словно эта страна обязана дать им больше, чем она дала Томасу, когда он сошел с корабля на ее берег. Она же предоставила ему лишь шанс, только и всего. Ему хотелось вышвырнуть их назад в Ирландию, в объятия британцев, к их холодным полям, промозглым пабам, беззубым женщинам. Что их серая страна дала им, кроме уныния, меланхолии, пьянства и черного юмора вечно побежденных? И вот они явились сюда, в один из немногих городов мира, где им дали приют. Но ведут ли они себя как американцы? Проявляют ли уважение и благодарность? Нет. Ведут себя как цветные, только европейские. Да как они смеют? Когда все это схлынет, Томасу и другим добропорядочным ирландцам придется целых десять лет расхлебывать последствия. Будьте вы прокляты, думал он. Будьте прокляты, вы опозорили наш народ.

За Эй-стрит стало полегче. Бродвей здесь расширялся, образуя подобие площади на пересечении с каналом Форт-Пойнт. Уже виднелся Бродвейский мост, и сердце у Томаса радостно забилось, когда он различил впереди войска и грузовики. Он во второй раз за этот вечер улыбнулся, но в то же мгновение чья-то пуля попала сержанту Эйгену в живот, и тот упал. Томас и лейтенант Стоун добрались до него первыми. Еще одна пуля угодила в водосточную трубу совсем рядом с ними, и их люди стали отвечать на выстрелы. Дюжина винтовок грянула одновременно, когда Томас с лейтенантом подхватили Эйгена и потащили к тротуару.

А потом он увидел Джо. Мальчик бежал к мосту по северной стороне улицы. Томас узнал и человека, от которого удирал его сын: сутенер и зазывала по имени Рори Друн. Извращенец и насильник Рори Друн преследует его сына. Они донесли Эйгена до тротуара, опустили, прислонив спиной к стене, и Эйген спросил:

— Я помру, капитан?

— Нет, но тебе будет порядком больно, дружок.

Томас обшаривал взглядом толпу, высматривая Джо. Не нашел, зато вдруг увидел Коннора — тот не разбирая дороги несся к мосту, и Томас ощутил неожиданный, удививший его самого прилив гордости за среднего сына.

— Не упусти его, — шепнул Томас.

— Что, сэр? — спросил Стоун.

— Остаешься с сержантом Эйгеном, — распорядился Томас. — Попробуешь унять кровотечение.

— Есть, капитан.

— Я вернусь.

Коннор не мог определить, откуда летят пули: они рикошетили от столбов, кирпичей, от вывесок и дорожных знаков. Он подумал: не так ли себя чувствуют люди на войне, во время боя? Ощущение полного хаоса, ощущение, что твоя собственная смерть то и дело проносится мимо тебя, а потом, отрикошетив, идет на второй заход. Люди метались, натыкались друг на друга, ломали лодыжки, раздавали тумаки, царапались, завывали от страха. Два человека перед ним упали, не то настигнутые пулей или камнем, не то подшибив друг друга. Коннор перепрыгнул через них и увидел Джо у самого моста, в лапах у какого-то мерзкого коротышки. Коннор поднажал, увернулся от мужчины, безадресно размахивавшего трубой, обежал женщину, стоявшую на карачках, и, когда державший Джо тип начал оборачиваться, с разбега врезал тому кулаком в лицо. Самого его швырнуло вперед, так что они вместе с коротышкой повалились на мостовую. Коннор приподнялся, схватил негодяя за горло и снова занес кулак, но увидел, что тот уже отключился: под головой у него растекалась лужица крови. Коннор поискал глазами Джо и увидел, что парень лежит, сжавшись в комок: видно, Коннор с размаху задел и его. Он подошел к младшему брату, перевернул его на спину, и Джо расширенными глазами посмотрел на него снизу вверх.

— Ты как, нормально?

— Ага.

— Давай-ка. — Коннор присел и, когда Джо обхватил его руками за плечи, поднял его.

Повернувшись, он увидел, как с моста сходят части Гвардии штата. Они шли цепью, с винтовками на изготовку. В них целились из толпы. Полицейские-добровольцы, один с подбитым глазом и сломанным носом, тоже вскинули винтовки. Каждый держал кого-то на мушке, словно уже не осталось враждующих сторон, одни лишь мишени.

— Закрой глаза, Джо. Закрой глаза.

Коннор прижал голову Джо к своему плечу. Казалось, все ружья грянули разом. Воздух заволокло белым дымом, вылетевшим из множества дул. Внезапный пронзительный вскрик. Боец из Гвардии штата схватился за шею. Чья-то окровавленная рука взметнулась в воздух. Коннор, держа брата на руках, побежал к перевернутой машине, и тут снова загрохотали выстрелы. Пули отскакивали от обшивки машины со звяканьем тяжелых монет, падающих в металлическую бутыль, и Коннор покрепче притиснул лицо Джо к своему плечу. Справа просвистела пуля, угодила какому-то парню в колено. Тот упал. Коннор был уже почти у капота машины, когда пули разнесли вдребезги ветровое стекло. Осколки засверкали в ночи, как колючая изморось, как серебристое облако брызг, вылетевшее из тьмы.

А потом Коннор обнаружил, что лежит на спине. Он не помнил, как поскользнулся. Просто вдруг оказался на земле. Он слышал вопли и стоны людей; ощущал запах пороха, дыма и почему-то — горелого мяса. Услышал, как Джо зовет его, сначала негромко, потом срываясь на визг. Он протянул руку, Джо схватил ее, не переставая кричать.

А потом — голос отца:

— Джозеф, Джозеф, я здесь. Спокойно.

— Папа, — позвал Коннор.

— Коннор, — откликнулся отец.

— Кто погасил фонари?

— Господи, — прошептал отец.

— Я ничего не вижу, папа.

— Я понял, сынок.

— Почему я ничего не вижу?

— Мы сейчас отвезем тебя в больницу, сынок. Немедленно. Обещаю.

— Папа…

Он почувствовал у себя на груди отцовскую руку.

— Лежи спокойно, сынок. Просто лежи спокойно.

Глава тридцать девятая

На другое утро Гвардия установила в Южном Бостоне пулеметы — на северном конце Вест-Бродвея, на углу Вест-Бродвея и Джи-стрит и на пересечении Бродвея с Дорчестер-стрит. Десятый полк патрулировал улицы. Одиннадцатый занял позиции на крышах.

Процедуру повторили на Сколли-сквер и вдоль Атлантик-авеню в Норт-Энде. Генерал Коул перекрыл все улицы, выводящие на Колли-сквер, и установил контрольно-пропускной пункт на Бродвейском мосту. Каждый, кто без веских оснований появлялся на означенных улицах, подлежал немедленному аресту.

В городе воцарилась тишина, улицы опустели.

Губернатор Кулидж провел пресс-конференцию. Он выразил соболезнования по поводу гибели девяти человек и сотен пострадавших, однако заявил, что винить в этом следует лишь саму взбунтовавшуюся толпу. Толпу и полицейских, оставивших свой пост. Далее губернатор заявил, что, хотя мэр и попытался обуздать волнения, он оказался совершенно не подготовлен к чрезвычайным ситуациям подобного рода. Поэтому управление городом, начиная с данного момента, будут напрямую осуществлять власти штата и лично губернатор. Первое его распоряжение в этом качестве — восстановление Эдвина Аптона Кёртиса в его законной должности комиссара полиции.

Кёртис возник рядом с ним на трибуне и объявил, что управление полиции великого города Бостона, действуя совместно с частями Гвардии штата, не потерпит дальнейших беспорядков:

— К закону следует относиться с уважением, иначе последствия будут самыми печальными. Здесь не Россия. Мы применим любые меры, чтобы гарантировать демократию нашим гражданам. Сегодня анархии будет положен конец.

Репортер из «Транскрипта» встал и вытянул руку.

— Господин губернатор, правильно ли я понимаю, что вы вините мэра Питерса в том хаосе, которому мы были свидетелями в две прошедшие ночи?

Кулидж покачал головой:

— Виновна толпа. Виновны полицейские, нарушившие свой долг, свою клятву. Мэр Питерс не виноват. Его просто застали врасплох, он не осознал масштабов происходящего и вследствие этого действовал неэффективно.

— Но, губернатор, — не унимался журналист, — мы получили несколько сообщений о том, что именно мэр Питерс пожелал вызвать Гвардию штата уже через час после начала полицейской забастовки, однако вы, сэр, и комиссар Кёртис наложили вето на его решение.

— Эти сведения не соответствуют действительности, — бросил Кулидж.

— Но, господин губернатор…

— Эти сведения не соответствуют действительности, — повторил Кулидж. — Пресс-конференция завершена.

Томас Коглин держал сына за руку. Коннор не издавал ни звука, но слезы катились из-под толстого слоя бинтов, покрывавших его глаза, падали с подбородка на воротник его больничного халата.

Его мать стояла в нескольких шагах и смотрела на улицу из окна Массачусетской больницы. Она мелко дрожала, но глаза у нее оставались сухими.

Джо сидел в кресле по другую сторону кровати. Он не проронил ни слова, с тех пор как вчера вечером они подняли Коннора и поместили его в «скорую».

Томас коснулся щеки Коннора.

— Все в порядке, — прошептал он.

— Как это в порядке? — отозвался Коннор. — Я ослеп.

— Знаю, сынок. Но мы с этим справимся.

Коннор отвернулся, хотел было убрать руку, но Томас держал ее крепко.

— Кон, — произнес Томас, сам слыша беспомощность в своем голосе, — тебя постиг ужасный удар, что и говорить. Но не поддавайся греху отчаяния, сынок. Это худший из всех грехов. Господь поможет тебе пережить испытание. Он просит лишь стойкости.

— Стойкости? — Коннор издал смешок. — Я слепой.

Эллен, стоявшая у окна, перекрестилась.

— Слепой, — шепотом повторил Коннор.

Томас не смог придумать ответа. Может быть, это и есть истинная цена семейной жизни — неспособность избавить от боли тех, кого любишь. Высосать эту боль из их крови, их сердца, их головы. Ты держишь их на руках, кормишь, строишь планы относительно их будущего, а мир всегда готов вонзить в них зубы.

В палату вошел Дэнни. Застыл столбом.

Томас ни о чем не успел подумать, но мгновенно понял — Дэнни прочел в их глазах: они винят его, Дэнни.

Что ж, разумеется. Кого же еще винить?

И даже Джо, который всегда боготворил Дэнни, теперь смотрел на него смущенно и враждебно.

Томас решил говорить просто и прямо.

— Твой брат вчера вечером ослеп. — Он поднял руку Коннора к своим губам и поцеловал ее. — Во время беспорядков.

— Дэн? — позвал Коннор. — Ты?

— Это я, Кон.

— Я слепой, Дэн.

— Знаю.

— Я тебя не виню, Дэн. Не виню.

Дэнни опустил голову, плечи у него задрожали. Джо отвернулся.

— Нет, не виню, — повторил Коннор.

Эллен пересекла комнату, приблизилась к Дэнни, глядя на него в упор, и дала ему пощечину. Он сморщился; Эллен еще раз ударила его по щеке.

— Убирайся, — прошептала она. — Убирайся, ты… большевик. — Она указала на Коннора: — Это сделал ты. Ты. Убирайся прочь.

Дэнни взглянул на Джо, но тот отвел глаза.

Он посмотрел на Томаса. Томас встретился с ним взглядом. Покачал головой и отвернулся.

Вечером того же дня Гвардия штата обстреляла четырех человек на Джамайка-плейн. Один погиб. Десятый полк вычистил игроков в кости из парка Коммон и под прицелом провел их по Тремонт-стрит. Собралась толпа. Были произведены предупредительные выстрелы. Пытаясь вызволить одного из игроков, какой-то мужчина получил огнестрельное ранение в грудь. В этот же вечер он скончался.

В остальных районах города было спокойно.

Следующие два дня Дэнни провел, стягивая подкрепления. Его лично заверили, что профсоюз телефонистов и телеграфистов готов в самое ближайшее время отказаться от выхода на работу. В том же самом его уверили в профсоюзе барменов, в профсоюзном объединении еврейских коммерсантов, в профсоюзе вагоновожатых и профсоюзе машинистов. Впрочем, пожарные не согласились ни встретиться с ним, ни перезвонить ему.

— Я попрощаться пришел, — сказал Лютер.

Нора отступила от двери:

— Заходи, заходи.

Лютер вошел:

— А Дэнни где?

— Он в Роксбери на собрании.

Лютер заметил, что она в пальто:

— Ты тоже туда?

— Туда. Боюсь, там все не очень хорошо обернется.

— Давай провожу.

Нора улыбнулась:

— Было бы очень приятно.

Пока они шли к станции надземной дороги, на них многие пялились: как же, белая женщина вместе с черным мужчиной шагают по Норт-Энду. Лютер подумывал приотстать от нее на шажок, чтобы казалось, будто он ее лакей или еще кто-нибудь в таком роде, но тут он припомнил, зачем возвращается в Талсу, какая тут главная причина, и пошел с ней рядом, высоко подняв голову.

— Значит, возвращаешься, — произнесла Нора.

— Да. Надо мне. По жене скучаю. И ребенка своего хочу увидать.

— Но это опасно.

— Да что нынче не опасно? — заметил Лютер.

Она слегка улыбнулась:

— И то верно.

Когда поезд надземки проезжал эстакаду, снесенную в свое время паточным потопом, Лютер невольно напрягся. Эстакаду давно восстановили и укрепили, и все равно Лютеру каждый раз было тут не по себе.

Ну и годик! Проживи Лютер еще дюжину жизней, доведется ли ему когда-нибудь увидеть такое? Он ведь как раз за безопасностью и приехал в Бостон, но сейчас мысль об этом была смешна: ну да, как же, хороша безопасность — от Эдди Маккенны до первомайских бунтов и полицейской забастовки; похоже, самый что ни на есть небезопасный город из всех, в каких ему в жизни довелось побывать. Американские Афины, как же! Эти чокнутые янки ведут себя так, что Лютеру хотелось переименовать город в Американскую Психушку.

Он заметил, что Нора улыбается ему из своего отделения для белых, и прикоснулся к краю шляпы. Она шутливо ему отсалютовала. Эта девочка просто клад. Если Дэнни не сваляет дурака, он до старости будет дико счастлив. Так с виду не скажешь, чтобы Дэнни хотел это дело профукать, штука просто в том, что он все-таки мужик, а никто лучше Лютера не знает, как мужик способен лезть на рожон, когда то, чего он (якобы) хочет, противоречит тому, что ему (на самом деле) необходимо.

Поезд катил по городу — городу-призраку — среди пепла и стеклянных осколков. На улицах никого, кроме Гвардии штата. Всю ярость двух последних дней загнали в бутылку и заткнули пробкой. Конечно, сделали свое дело пулеметы, Лютер не сомневался. Только, может, в конце концов сказалось и желание позабыть все это? Может, каждый проснулся этим утром пристыженный и усталый? Может, поглядев на эти пулеметы, все в глубине души облегченно вздохнули?

Они вылезли из поезда на Роксбери-кроссинг и пешком двинулись к Фэй-холлу.

Нора спросила:

— А как Жидро отнеслись к тому, что ты уезжаешь?

Лютер пожал плечами:

— Они понимают. Сдается мне, Иветта ко мне привязалась чуток побольше, чем рассчитывала, так что ей нелегко, но они все понимают.

— Сегодня уезжаешь?

— Завтра, — ответил Лютер.

— Пиши.

— Есть, мэм. А вы подумайте насчет того, чтобы заглянуть в гости.

— Обязательно скажу ему. Я не знаю, что мы теперь будем делать, Лютер. Правда не знаю.

Лютер глянул на нее, подбородок у нее чуть подрагивал.

— Думаешь, не получат они назад свою работу? — спросил он.

— Я не знаю. Не знаю.

В Фэй-холле поставили на голосование вопрос, оставаться ли в составе Американской федерации труда. В пользу этого решения проголосовали 1388 человек, против — 14. Провели второе голосование: продолжать ли забастовку. Эта тема вызвала немного больше споров. Из зала Дэнни спрашивали, сдержит ли Центральный профсоюз свое обещание касательно стачки солидарности. Один коп заметил, что пожарные увиливают от прямого ответа. Они страшно злятся из-за ложных вызовов, которые поступали во время беспорядков, к тому же Бостонское пожарное управление объявило набор добровольцев взамен тех, кто может забастовать. В результате явилось вдвое больше, чем рассчитывали.

Дэнни звонил в офис Ральфа Рафельсона, оставил ему две телефонограммы с просьбой явиться в Фэй-Холл, но пока от того не поступало никаких известий. Он поднялся на трибуну.

— Бостонский центральный профсоюз до сих пор пытается собрать вместе всех своих делегатов. Как только соберет, они проголосуют. Я не вижу никаких признаков того, чтобы они проголосовали не так, как, по их словам, ожидается. В прессе нас вовсю раскатывают, я понимаю. Нашей репутации повредили беспорядки.

— В церквах нас тоже клеймят! — крикнул Фрэнсис Леонард. — Ты бы слышал, какими словами они нас поносили на утренней службе.

— Я слышал. Но мы все-таки можем выиграть. Нам лишь нужно держаться вместе, сохранять решимость. Губернатор и мэр по-прежнему опасаются забастовки солидарности, и за нами по-прежнему стоит сила — АФТ. Мы еще можем победить.

Дэнни сам толком не знал, многим ли собственным словам поверил, но он почувствовал внезапный проблеск надежды, когда увидел, как в заднюю дверь зала входят Нора и Лютер. Нора помахала ему и улыбнулась, и Дэнни улыбнулся в ответ.

После них вошел Ральф Рафельсон. Он снял шляпу и встретился взглядом с Дэнни.

Отрицательно качнул головой.

Дэнни почувствовал себя так, словно его огрели по спине обрезком трубы и пырнули в живот ледяным ножом.

Рафельсон надел шляпу и повернулся, чтобы уйти, но Дэнни не собирался отпускать его, по крайней мере сегодня.

— Джентльмены, давайте поприветствуем Ральфа Рафельсона из Бостонского центрального профсоюза!

Рафельсон, с гримасой на лице, повернулся, а сидящие, в свою очередь, повернулись к нему и взорвались аплодисментами.

— Ральф, — Дэнни помахал ему, — поднимитесь сюда, расскажите все ребятам.

Рафельсон деревянной походкой двинулся к нему по проходу, с болезненной улыбкой, застывшей на лице. Он взобрался по ступенькам на сцену, пожал Дэнни руку и прошипел:

— Ты за это поплатишься, Коглин. Тебя съедят.

— Да ну? — Дэнни сжал его руку посильнее и ухмыльнулся. — Надеюсь, ты подавишься и сдохнешь.

Он отпустил его руку, отошел; Рафельсон занял трибуну, а Марк бочком пробрался к Дэнни.

— Он нас закладывает?

— Уже заложил.

— Дело худо, — проговорил Марк. — Все хуже и хуже.

Дэнни повернулся, увидел, что глаза у Марка мокрые и под ними залегли темные мешки.

— Господи, да куда уж хуже?

— Вот телеграмма, ее сегодня утром Сэмюэл Гомперс прислал губернатору Кулиджу. А Кулидж передал ее в газеты. Прочти то, что в кружочке.

Дэнни нашел место, обведенное карандашом:

Хотя мы полагаем, что сотрудникам бостонской полиции предоставлялось недостаточное обеспечение и что их права ущемлялись и лично вами, и комиссаром Кёртисом, Американская федерация труда всегда придерживалась твердой позиции: неизменно предостерегать всех государственных служащих от забастовок.

Ребята уже вовсю свистели и улюлюкали Рафельсону, все повскакали на ноги. Опрокинулось несколько стульев.

Дэнни бросил газету на сцену.

— Нам конец.

— Еще есть надежда, Дэн.

— На что? — Дэнни глянул на него. — Нас продали и АФТ, и центральный профсоюз. Какая еще надежда, черт подери?

— Мы еще можем получить нашу работу обратно.

Несколько человек ворвались на сцену, и Ральф Рафельсон отступил на несколько шагов назад.

— Они теперь никогда не вернут нам нашу работу, — произнес Дэнни. — Никогда.

Обратный путь в Норт-Энд был скверным. Лютер никогда не видал Дэнни в таком мрачном настроении. Он уселся рядом с Лютером в отделении для черных и колючими глазами смотрел на тех пассажиров, которые с удивлением на него поглядывали. Нора сидела здесь же и нервно поглаживала его руку, не чтобы успокоить, а чтобы успокоиться самой. Лютер это понимал.

Лютер знал Дэнни уже давно, и ему было ясно: только псих решится вступить с этим парнем в честный бой. Потому как слишком уж он здоровенный, слишком бесстрашный, слишком невосприимчивый к боли. Лютер никогда не сомневался в силе Дэнни, но прежде ему не доводилось приближаться к нему настолько, чтобы ощутить ту способность к насилию, которая жила в нем как вторая, глубинная сущность.

Другие мужики в вагоне надземки перестали пялиться на них. Дэнни сидел, глядя на пассажиров; глаза у него потемнели, как будто он только и ждал причины, чтобы взорваться.

Они вышли в Норт-Энде и двинулись к Салем-стрит пешком по Гановер-стрит. Наступил вечер, но из-за Гвардии штата улицы были пусты. На половине пути кто-то окликнул Дэнни по имени. Хриплым, слабым голосом. Они повернулись, и Нора вскрикнула: из тени Прадо выступил мужчина. В пальто дымится дырка.

— Господи, Стив. — Дэнни подхватил его: тот падал ему на руки. — Нора, милая, найди-ка гвардейца и скажи — тут коп с огнестрельным ранением.

— Я не коп, — пробормотал Стив.

— Ты коп, ты коп.

Он опустил Стива на землю, а Нора помчалась по улице.

— Стив, Стив…

Стив открыл глаза, а дырка в его груди продолжала дымить.

— Я столько всех расспрашивал, — произнес он. — И вдруг просто наткнулся на нее. Свернул в переулок, глаза поднимаю — она. Тесса. Бабах.

Веки у него задрожали. Дэнни стянул рубашку, оторвал от нее полосу, скомкал, прижал к ране.

Стив открыл глаза.

— Она сейчас… наверняка удирает, Дэн.

Свисток гвардейца. Увидев, что Нора бежит обратно, Дэнни повернулся к Лютеру:

— Руку положи сюда. Надави посильнее.

Лютер прижал ладонь к скомканному куску рубашки, глядя, как тот наливается красным.

Дэнни встал.

— Погоди! Ты куда?

— За тем, кто это сделал. Скажешь гвардейцам, что это женщина по имени Тесса Фикара. Запомнил имя?

— Да, да. Тесса Фикара.

Дэнни пустился бегом через Прадо.

Он увидел ее, когда она спускалась по пожарной лестнице. Дэнни был под козырьком заднего крыльца магазина, а она выбралась из окна третьего этажа. Когда она достигла последней ступеньки и шагнула одной ногой на тротуар, он сбоку приставил пистолет к ее шее.

— Держать руки на лестнице, не поворачиваться.

— Полисмен Дэнни, — произнесла она, все-таки поворачиваясь, и он отвесил ей пощечину.

— Что я сказал? Руки на лестнице, не поворачивайся.

Он обшарил карманы ее пальто, затем складки одежды.

— Нравится? — спросила она. — Нравится меня щупать?

— Хочешь, чтобы я тебя еще ударил? — спросил он.

— Если надо, — отозвалась она, — бей сильнее.

Его рука наткнулась на что-то твердое в ее промежности, и он почувствовал, как тело у нее напряглось.

— Вряд ли у тебя вырос мужской причиндал, Тесса.

Он провел руками вниз по ее ноге, потом вверх, забравшись под платье и сорочку. Извлек оттуда «дерринджер», убрал в карман.

— Удовлетворен? — спросила она.

— Не совсем.

— А как твой мужской причиндал, Дэнни? — спросила она.

— Подними ногу, — скомандовал он.

Она послушалась.

— Как он, твердый? — спросила она.

На ноге у нее был серый сапог на шнуровке.

— Теперь другую.

Она опустила правую ногу. Поднимая левую, слегка пихнула его задом.

— Да, так и есть. Очень твердый.

В левом ее сапоге он нашел нож. Маленький и узкий, но несомненно очень острый. Вытащил и убрал в карман к «дерринджеру».

— Ты предпочитаешь, чтобы я опустила ногу, или хочешь трахнуть так?

В холодном воздухе он видел парок от ее дыхания.

— Сегодня я не расположен тебя трахать, сука.

Он снова провел рукой вверх по ее телу, услышал, как она медленно и ровно дышит. На ней была широкополая шляпа, обвязанная красной лентой с бантом впереди. Он снял ее, прощупал окантовку, тулью, нашел два бритвенных лезвия, бросил их на землю, следом отправил и шляпу.

— Ты испачкал мою шляпку, — пожаловалась она. — Бедная, бедная шляпка.

Он вытащил все шпильки из ее прически, так что волосы свободно рассыпались по ее шее и спине, и отшвырнул их подальше.

— Повернись.

— Да, господин.

Она улыбнулась, и ему захотелось снова ее ударить.

— Думаешь, ты меня сейчас арестуешь?

Он вынул из кармана наручники и покачал ими в воздухе.

— Ты больше не полисмен, Дэнни. Я такие вещи знаю.

— Гражданский арест, — пояснил он.

— Если ты меня арестуешь, я повешусь.

Он, в свою очередь, пожал плечами:

— Ну и ладно.

— И ребенок у меня внутри тоже умрет.

— Выходит, опять забрюхатела?

— Si .[84]

Она глядела на него, и глаза у нее были, как всегда, большие и темные. Она провела по животу ладонью:

— Во мне другая жизнь.

— Ага, как же, — отозвался Дэнни. — Придумай еще что-нибудь, крошка.

— Посадишь меня, и тюремный доктор подтвердит, что я беременна. Обещаю тебе, я повешусь. И ребенок умрет у меня в утробе.

Он защелкнул наручники на ее запястьях и дернул за них так сильно, что она врезалась в него, их лица почти соприкоснулись.

— Не пытайся меня обдурить, шлюха. Однажды сошло, но во второй раз у тебя не получится.

— Я знаю. Я революционерка, Дэнни, и я…

— Ты паршивая террористка. — Он ухватился за цепь наручников и притянул ее ближе. — Ты только что застрелила парня, который уже девять месяцев искал работу. Он был из того самого «народа». Бедняга пролетарий, который пытался свести концы с концами. И ты его застрелила, черт подери!

— Бывший полисмен Дэнни, — произнесла она таким тоном, каким пожилая женщина говорит с ребенком, — войны без потерь не бывает. Спроси у моего мертвого мужа.

Между ладоней у нее что-то мелькнуло, и лезвие вошло в его тело. Пронизало плоть и достигло кости, и бедренный сустав полыхнул огнем, опалившим бедро до колена.

Он оттолкнул ее, и она споткнулась, глянула на него из-под завесы волос, губы у нее были мокрые от слюны.

Дэнни покосился на нож, торчащий из бедра, потом нога у него подвернулась, он грохнулся задом на мостовую и смотрел, как по ляжке течет кровь. Он поднял свой «сорок пятый» и навел на нее.

Боль толчками сотрясала тело. Гораздо хуже, чем когда ему прострелили грудь.

— У меня внутри ребенок, — сказала она.

Дэнни вздохнул сквозь стиснутые зубы и выстрелил ей в подбородок; потом еще раз в грудь. Она упала на землю и забилась, как рыбина. Каблуки скребли мостовую, она пыталась сесть, кровь лилась по пальто. Дэнни смотрел, как у нее закатываются глаза, потом голова ее ударилась о землю, и она затихла.

Он хотел лечь на спину, но тут что-то толкнуло его в бедро. Он услышал выстрел за полсекунды до того, как следующая пуля угодила ему под правую ключицу. Он приподнял голову и увидел на пожарной лестнице человека. Следующая пуля звонко отскочила от булыжника мостовой. Дэнни все пытался поднять собственное оружие, но рука не слушалась. Следующая пуля попала ему в левую кисть. Он все время мучительно думал: это еще кто?

Он оперся на локти, выпустил пистолет. Ему хотелось умереть не в этот день; в какой угодно, только не в этот. Сегодняшний и так принес слишком много поражений, а он бы предпочел оставить мир, во что-нибудь веря. Еще веря.

Человек на пожарной лестнице уперся локтями в ограждение и прицелился.

Дэнни закрыл глаза.

Он услышал какой-то дикий гортанный вой и подумал: а не сам ли он так орет? Звяканье металла, еще один, более пронзительный вопль. Он открыл глаза и увидел, что целившийся в него человек летит вниз, ударяется головой о булыжник, и тело его словно ломается пополам.

Первый выстрел Лютер услышал, когда уже миновал поворот в переулок. Он с минуту постоял на тротуаре, никаких звуков больше не уловил и пошел было дальше, но тут раздался второй выстрел, за ним еще один. Он бросился в переулок. Уже зажглись фонари, и он разглядел, что посреди переулка лежат двое, один пытается поднять пистолет. Это Дэнни.

А на пожарной лестнице — человек в черном котелке. Целится. Лютер увидал у мусорного бака кирпич, схватил его. Сперва он подумал, что это крыса, но когда крыса не дернулась, понял: нет, кирпич.

Дэнни откинулся на локти, тут-то Лютер и понял: сейчас свершится казнь, он почувствовал это нутром и испустил самый истошный вопль, на какой был способен, бессмысленное «А-а-а-а-а-а-а!», словно бы выпившее всю кровь из его сердца и души.

Человек на пожарной лестнице поднял голову, а у Лютера уже была занесена рука. Он прямо чувствовал под ногами траву, аромат полей в конце августа, запах кожаного мяча, земли, пота. Рука его превратилась в катапульту. Он словно увидел перед собой рукавицу принимающего и запустил в нее кирпич. И кирпич полетел вверх стремительно и целеустремленно, словно таково было его изначальное предназначение. Он явно был малый честолюбивый, этот самый кирпич.

Он попал сукину сыну прямо в его дурацкую шляпу. Смял и шляпу, и полголовы. Сукин сын пошатнулся. Попытался зацепиться за пожарку руками, потом ногами, но надежды на это у него было мало, чего уж там. И он упал, братцы. Рухнул, визжа как девчонка, и хряпнулся головой.

Дэнни улыбнулся. Из него кровь хлещет как из ведра, а он еще, черт его подери, лыбится!

— Второй раз… меня спас…

Подбежала Нора, стуча каблуками по камням. Упала на колени, склонилась над мужем.

— Компресс, детка, — выговорил Дэнни. — Твой шарф. Ногу оставьте. Грудь, грудь, грудь.

Она приложила шарф к дырке в его груди, а Лютер стянул пиджак и приткнул к другой дыре — той, что в ноге. Эта была побольше. Они стояли над ним на коленях.

— Дэнни, не оставляй меня.

— Не оставлю, — выговорил Дэнни. — Я сильный. Люблю тебя.

Норины слезы капали ему на лицо.

— Да, да, ты сильный.

— Лютер.

— А?

В ночи проблеяла сирена, потом еще одна.

— Знатный бросок.

— Молчи.

— Тебе бы… — Дэнни улыбнулся, и на губах у него запузырилась кровь, — в бейсбол играть.

Бейб едет на юг

Глава сороковая

Лютер вернулся в Талсу в конце сентября, когда накатила дикая жара. Перед этим он какое-то время провел в Ист-Сент-Луисе у дядюшки Холлиса: как раз достаточно, чтобы отрастить бороду. Мало того, он вовсе перестал причесываться, а котелок сменил на мятую кавалерийскую шляпу с обвислыми полями, с тульей, до которой уже добралась моль. Он даже позволил дядюшке Холлису себя закармливать, так что впервые в жизни обзавелся небольшим брюшком и чуть ли даже не двойным подбородком. Когда он слез с товарняка в Талсе, видок у него был как у бездомного бродяги. В полном согласии с планом. Бродяга с вещмешком.

Чуть не всякий раз, как он поглядывал на этот мешок, его начинал разбирать смех. Он просто не мог удержаться. На дне мешка лежали перевязанные пачки денег — доход одного хапуги за несколько лет. Все эти растленные годы теперь аккуратненько уложены, плотно увязаны, и от них пахнет будущим кое-кого другого.

Он отнес мешок на поросшее сорняками поле к северу от железнодорожных путей и закопал его при помощи лопаты, которую специально прихватил из Ист-Сент-Луиса. Потом двинулся в Гринвуд и зашагал по Адмирал-стрит, где проводил свой досуг криминальный элемент. Только спустя четыре часа он выследил Дымаря: тот выходил из бильярдной, которой не было в прошлом году, когда Лютер уезжал. Заведение называлось «Поулсон», и Лютер не сразу вспомнил, что это фамилия Дымаря. Если б раньше смекнул, то не потратил бы четыре часа, курсируя взад-вперед по Адмирал-стрит.

С Дымарем шли трое, и они его плотненько окружали, пока все вместе не добрались до вишнево-красного «максвелла». Один открыл ему заднюю дверцу, Дымарь нырнул внутрь, и они отчалили. Лютер вернулся на поле, выкопал мешок, взял из него то, что нужно, и снова зарыл. Вернулся в Гринвуд и отправился к противоположной окраине, где отыскал «Лавку утиля и подержанных автомобилей», которой заправлял старый Латимер Деваль, иногда подрабатывавший у дяди Джеймса. Живьем он никогда старого Деваля не видал, но, когда Лютер еще тут обитал, ему не раз случалось проходить мимо, а потому он знал, что у Деваля всегда имеется несколько развалюх на продажу.

За три сотни он приобрел «франклин-турер» десятого года, они почти ни единым словом не перемолвились: тебе — наличные, мне — ключи. Лютер покатил на Адмирал-стрит и остановился за квартал от «Поулсона».

Потом он целую неделю следил за этими ребятами. Он ни разу не подходил к своему дому на Элвуд-авеню, хотя его больше всего мучило, что теперь он совсем близко, после того как столько времени был далеко. Но он знал, что если увидит Лайлу или сына, то растеряет всю силу, ему сразу захочется подбежать к ним, обнять, вдохнуть их запах, омочить их своими слезами. И тогда он все равно что покойник. Так что он каждый вечер выводил свой «франклин» в лесок и ночевал там, а наутро снова отправлялся на работу — изучать распорядок дня Дымаря.

Дымарь ежедневно обедал в одном и том же заведении, а вот ужинал в разных — то в «Факеле», то в «Мясном ресторане Альмы», то в «Райли», джазовом клубе, открывшемся на месте «Владыки». Лютеру пришла мысль: интересно, о чем думает Дымарь, жуя свой ужин и глядя на ту самую сцену, где он, Дымарь, когда-то чуть не истек кровью. Парень не робкого десятка, чего уж там.

Через неделю Лютер убедился, что отлично уяснил себе расписание Дымаря, потому как Дымарь оказался из тех, кто железно блюдет расписание. Может, вечерами он и ел в разных местах, но зато всегда садился за стол ровнехонько в шесть. По вторникам и четвергам он отправлялся к своей бабе, в самую глушь, где стояла заброшенная хижина, и его подручные ждали во дворе, пока он сделает свое дело и спустя два часа выйдет, заправляя рубашку в штаны. Жил он над своей же бильярдной, и три телохранителя провожали его к самым дверям, а потом возвращались, залезали в машину и на другое утро приезжали снова, ровно в пять тридцать.

Когда Лютер уяснил себе его режим — обед в половине первого, покупки и пополнение запаса наркоты с часу тридцати до трех, обратно в «Поулсон» в три ноль-пять, — он решил, что нашел-таки просвет. Отправился в скобяную лавку и там приобрел замок, такой же, как на двери Дымаря. Он целыми днями сидел в машине, учась просовывать в скважину скрепку, и когда навострился открывать замок меньше чем за двадцать секунд, притом десять раз из десяти, то начал упражняться по ночам, когда не светила даже луна, и в конце концов уже смог бы вскрыть такой замок хоть с завязанными глазами.

В четверг вечером, зная, что Дымарь в хижине у своей бабы, а его люди торчат поблизости, Лютер в сумерках пересек Адмирал-стрит и проник в дверь шустрей, чем когда-либо крал бейсбольную базу. Перед ним было несколько ступенек, приведших его к еще одной двери, тоже запертой. Личинка замка тут оказалась другая, и он провозился с ней минуты две. Потом дверь, щелкнув, открылась, и вот он уже внутри. Он присел на корточки и внимательно смотрел на пол, пока не заметил длинный черный волос, лежащий на пороге. Поднял, прижал к замку и закрыл дверь, чтоб волос торчал из щели, как оно, видно, и было задумано.

Сегодня утром он выкупался в реке; зубы у него стучали от холода, пока он натирал хозяйственным мылом каждый дюйм своего провонявшего тела. Потом вытащил из сумки новую одежду, которую купил еще в Ист-Сент-Луисе. Натянул. Сейчас он похвалил себя за сообразительность: квартирка у Дымаря была такая же опрятная, как его наряд. Безупречная. И пустая. Стены голые, в гостиной на полу одинокий коврик. На журнальном столике ничего нет, а «виктрола» стоит без единой пылинки, без малейшего пятнышка грязи.

В коридоре Лютер обнаружил стенной шкаф. Несколько пальто, в которых на этой неделе он видел Дымаря, аккуратненько висели на деревянных плечиках. Пустые плечики терпеливо поджидали появления голубого плаща-пыльника с кожаным воротником — сегодня Дымарь вышел в нем. Лютер забрался внутрь, закрыл дверцу и стал ждать.

На это ожидание ушел час, хотя казалось — целых пять. Он услыхал на лестнице шаги четырех пар ног и вынул часы, но в темноте не разглядел, сколько времени, так что спрятал их обратно в жилет и поймал себя на том, что затаил дыхание. Он медленно выдохнул: в замке поворачивался ключ. Дверь открылась. Мужской голос:

— Все в норме, мистер Поулсон?

— В норме, Рыжий. До встречи утром.

— Хорошо, сэр.

Дверь захлопнулась, и Лютер поднял пистолет, и на какое-то жуткое мгновение его вдруг захлестнул ужас, желание зажмуриться, протиснуться мимо Дымаря и удрать.

Поздно. Дымарь сразу же направился к шкафу, дверца открылась, и Лютеру ничего не оставалось, кроме как ткнуть дулом в самый кончик его носа:

— Пикнешь — пристрелю на месте.

Дымарь поднял руки, он еще не снял пыльник.

— Назад. Еще. Руки выше.

Лютер выбрался из шкафа в коридор.

Глаза Дымаря сузились.

— Ты, Деревня?

Лютер кивнул.

— Малость переменился. С такой бородой нипочем бы тебя не признал на улице.

— Ты и не признал.

Дымарь слегка вздернул брови.

— На кухню, — велел Лютер. — Ты первый. Руки за голову. Пальцы заплести.

Дымарь подчинился, двинулся по коридору, вошел в кухню. Там был столик, накрытый скатертью в красно-белую клетку, два стула. Лютер указал Дымарю на один, сам сел напротив.

— Руки можешь с головы снять. Просто на стол положи.

Дымарь расцепил пальцы, опустил ладони на стол.

— Старик Байрон тебе передал?

— Он говорил, ты вынес им витрину.

— А что я приду за тобой, говорил?

— Да, что-то такое было.

— Так вот зачем тебе эти три телохранителя?

— Да, — отозвался Дымарь, — и еще из-за конкурентов по бизнесу, они слишком вспыльчивые.

Лютер сунул руку в карман пальто и вытащил коричневый бумажный пакет. Положил на стол. Увидел, как Дымарь уставился на эту штуку. Пускай себе покамест гадает, что это.

— Что ты думаешь о Чикаго? — спросил Лютер.

— Про беспорядки?

Лютер кивнул.

— Думаю, чертовски жаль, что порешили всего пятнадцать белых.

— А про Вашингтон?

— Ты куда клонишь?

— Уж побалуйте меня ответом, мистер Поулсон.

— Вашингтон? Да то же самое. Но зря ниггеры не отбивались. У тех, в Чикаго, духу хватило.

— В своих путешествиях я проезжал через Ист-Сент-Луис. Два раза.

— Да? И что там?

— Один пепел, — ответил Лютер.

Дымарь слегка побарабанил пальцами по столу.

— Ты ведь не убивать меня пришел, а?

— Не-а, не убивать. — Лютер щелкнул по пакету, и из него вылезла пачка денег, туго перетянутая красной резинкой. — Тут тысяча долларов. Половина того, что я тебе, по моим прикидкам, должен.

— За то, что ты меня не прикончишь?

Лютер покачал головой. Опустил пистолет, положил на стол и толкнул его по скатерти вперед. Откинулся на спинку стула.

— За то, что ты не прикончишь меня.

Дымарь не стал сразу хватать пистолет. Он глянул на оружие, склонив голову набок, потом наклонил ее в другую сторону, чтобы внимательно посмотреть на Лютера.

— Мне надоело, что наши убивают наших, — произнес Лютер. — С меня хватит. Наших и так достаточно убивают белые. Не желаю я больше в этом участвовать. А если ты хочешь и дальше во всем этом жить, пришей меня на месте — и получишь эту тысячу. Не станешь — получишь две. Хочешь, чтоб я помер? Так вот он я, сижу здесь и говорю — валяй, жми на этот паршивый спуск.

Дымарь уже стискивал пистолет в руке. Лютер и не видел, как тот его схватил, но ствол теперь смотрел прямо Лютеру в правый глаз. Большим пальцем Дымарь взвел курок.

— Видать, ты меня путаешь с кем-то, у кого имеется душа, — проговорил он.

— Видать.

— И ты небось думаешь, что я не из тех, кто прострелит тебе сейчас этот глаз, потом пойдет на соседнюю улочку и трахнет твою бабу в задницу, перережет ей глотку и сварит суп из ее младенчика.

Лютер ничего не ответил.

Дымарь провел дулом по его щеке. Поскреб мушкой Лютеров висок, обдирая кожу.

— Ты, — произнес он, — больше не станешь связываться ни с какими собирателями ставок, ни с какими любителями дури. Ты будешь подальше держаться от ночной жизни Гринвуда. Далеко-далеко. Ты никогда не войдешь в заведение, где я могу с тобой столкнуться. А если решишь вдруг бросить своего малыша, потому что простая жизнь для тебя слишком, на хрен, проста? Так я тебя поймаю и неделю буду резать на кусочки, а потом уж дам подохнуть. У вас имеются возражения по части каких-либо пунктов данного контракта, мистер Лоуренс?

— Никаких, — ответил Лютер.

— Закинешь остальные мои две тысячи в бильярдную, завтра днем. Парню по имени Родни. Он выдает клиентам шары. Не позже двух часов. Усек?

— Не две тысячи. Одну.

Дымарь воззрился на него, прикрыв глаза.

— Ладно, две, — сказал Лютер.

Дымарь поставил пистолет на предохранитель и отдал Лютеру. Тот взял его и убрал в пальто.

— А теперь проваливай из моего дома, Лютер.

Лютер встал.

Когда он дошел до кухонной двери, Дымарь произнес:

— Ты хоть понимаешь, что тебе больше никогда в жизни так не повезет?

— А то.

Дымарь закурил.

— Тогда проваливай и больше не греши, оглодыш.

Вот и Элвуд-авеню. Лютер поднялся на крыльцо своего дома. Заметил, что перила облупились. Надо бы их перекрасить. Завтра — первым делом.

Но вот сегодня…

Для этого нет слов, думал он, открывая внешнюю дверь, затянутую сеткой. Внутренняя тоже оказалась не заперта. Десять месяцев прошло с той жуткой ночи, когда он уехал. Десять месяцев. Таскался по железкам, прятался, пытался быть другим человеком в том чужом городе далеко на севере. Десять месяцев вдали от того, что составляло единственный смысл его жизни.

В доме никого. Он остановился в маленькой гостиной, посмотрел в кухню, на заднюю дверь. Дверь открыта, и слышно, как скрипит, натягиваясь под ветром, струна для сушки белья. Он решил, что ему надо бы заняться и этим, капнуть в колесико масла. Он прошел через гостиную на кухню, ощутил там запах маленького ребенка, запах молока.

Он ступил на заднее крыльцо. Она как раз наклонилась к корзине, чтобы вынуть очередную выстиранную вещь. Но тут она подняла голову. И посмотрела. На ней была темно-синяя блузка и выцветшая домашняя юбка, желтая, ее любимая. У ног ее сидел Десмонд, сосал ложечку и пялился на траву.

Она прошептала:

— Лютер.

И все прежние мучения так и хлынули ей в глаза, вся печаль и боль, что он причинил ей, все страхи и волнения. Сможет ли она снова открыть ему сердце? Снова в него поверить?

Лютеру захотелось, чтобы глаза у нее стали другие, и он вложил в свой взгляд всю свою любовь, всю свою решимость, всю свою душу.

Она улыбнулась.

Просто не верится. Господи помилуй.

Она протянула ему руку.

Он пересек двор. Упал перед ней на колени, взял ее руку, поцеловал. Обхватил ее за пояс, заплакал, уткнувшись ей в юбку. Она тоже опустилась на колени, и целовала его, и плакала, и смеялась, оба они плакали и смеялись — ну и картинка, рыдают, хихикают, сжимают друг друга в объятиях, целуются, и на языке — вкус смешавшихся слез.

Тут Десмонд тоже начал плакать. Просто заревел, чего уж там. Лютеру словно гвоздем ткнули в ухо.

Лайла отклонилась.

— Ну-ка?

— Чего — ну-ка? — не понял он.

— Успокой его.

Лютер глянул на это крошечное существо, сидящее на траве: прямо-таки заходится, глаза красные, из носу течет. Он наклонился, поднял его, прижал к плечу. Он был горячий. Горячий, как чайник в полотенце. Лютер никогда не знал, что человеческое тело может испускать такой жар.

— У него не простуда? — спросил он Лайлу. — Чего-то он горячий.

— Все отлично, — ответила она. — Ребенок посидел на солнце, только и всего.

Лютер подержал его перед собой. В глазах что-то от Лайлы, а в носе что-то от Лютера. А в подбородке что-то от его собственной матери, а в ушах — от его собственного отца. Он поцеловал это темечко. Поцеловал этот нос. А младенец все заливался.

— Десмонд, — сказал он ему и чмокнул в губы. — Десмонд, я твой папа.

Но Десмонд не желал слушать. Он вопил, он визжал, он плакал так, словно наступил конец света. Лютер снова прижал его к плечу. Крепко держа, погладил по спинке. Ласково пошептал на ухо. Поцеловал его бессчетное количество раз.

Лайла провела рукой по голове Лютера и наклонилась, чтобы тоже поцеловать ребенка.

И Лютер наконец нашел подходящие слова.

Полнота жизни.

Теперь можно больше никуда не бежать. Можно перестать искать. Больше он ничего не хочет. Все, на что он надеялся с самого рождения, вот здесь, с ним, и больше ничего не надо.

Десмонд замолчал как-то вдруг. Лютер посмотрел вниз: оставалось еще с полкорзины мокрого белья.

— Давай-ка развесим вещички, — произнес он.

Лайла вынула из корзины рубашку.

— И ты что же, поможешь?

— А то. Если ты мне дашь парочку вот этих прищепок.

Она вручила ему целую горсть, и он, согнув ногу, посадил Десмонда себе на бедро и помог жене развесить белье. Во влажном воздухе стрекотали цикады. Небо было низкое, плоское, яркое. Лютер прыснул.

— Над чем ты смеешься? — спросила Лайла.

— Да над всем, — ответил он.

Дэнни провел девять часов на операционном столе. Нож задел ему бедренную артерию. Пуля, попавшая в грудь, раскрошила кость, и несколько осколков проникли в правое легкое. Пуля, угодившая в левую руку, пробила ладонь, и пальцы, по крайней мере пока, отказывались служить. Когда его вытащили из «скорой», в нем оставалось меньше двух пинт крови.

Он очнулся от комы на шестой день и через полчаса вдруг ощутил, что левая половина головы у него словно запылала. Он перестал видеть левым глазом и начал объяснять врачу, что с ним происходит, что-то странное, что у него, похоже, горят волосы, и тут его начало бешено трясти. Потом вырвало. Санитары прижали его к кровати, запихнули что-то в рот, и бинты у него на груди полопались, из него снова хлынула кровь. Огонь уже полыхал по всему черепу. Его опять вырвало, и его перекатили на бок, чтобы он не захлебнулся.

Когда несколько дней спустя он пришел в себя, то не мог толком говорить, и вся левая половина тела у него не двигалась.

— У вас был инсульт, — сообщил врач.

— Мне двадцать семь лет, — выговорил Дэнни. Получилось «ме васать месь лес».

Доктор понимающе кивнул.

— Большинство двадцатисемилетних людей не получают удар ножом и еще в придачу три пули. Будь вы старше, вам бы не выжить. Откровенно говоря, я вообще не понимаю, как вам это удалось.

— Нора.

— Она за дверью. Вы действительно хотите, чтобы она увидела вас в таком состоянии?

— Она мо жна.

Врач кивнул.

Он вышел из палаты, а в голове у Дэнни все отдавались слова, только что вышедшие у него изо рта. Он мог сейчас сложить в голове: «она моя жена», но то, что получилось, — «Она мо жна» — было отвратительно, унизительно. Из глаз у него потекли слезы, горячие слезы страха и стыда, и он вытер их правой, подвижной рукой.

Вошла Нора. Такая бледная, такая испуганная. Села в кресло у его кровати, взяла его правую руку, поднесла к лицу, прижалась щекой к его ладони.

— Я люблю тебя.

Дэнни стиснул зубы, собрался, в голове у него стучала боль, но он изо всех сил сосредоточился: он страстно хотел, чтобы его язык правильно выговорил эти слова: люблю тебя.

Вышло «люлю тя». Неплохо. Почти то, что нужно.

— Доктор сказал, что какое-то время тебе будет трудно говорить. И наверное, ходить тоже будет трудно, да? Но ты молодой, ты сильный, и я буду с тобой. Я буду с тобой. Все будет хорошо, Дэнни.

Он подумал: она изо всех сил старается не расплакаться.

— Люлю тя, — снова выговорил он.

Она засмеялась. Смех сквозь слезы. Вытерла глаза. Опустила голову ему на плечо. Он чувствовал лицом ее тепло.

Ранение Дэнни имело только одно преимущество: за три недели он не видел ни единой газеты. Иначе он давно бы узнал, что на другой день после стрельбы в том переулке комиссар Кёртис официально объявил все должности бастующих полицейских вакантными. Президент Вильсон тоже сказал свое веское слово, назвав действия сотрудников полиции, оставивших свои посты, «настоящим преступлением против цивилизации».

В объявлениях о наборе нового состава полиции содержались обновленные стандарты оплаты и условий труда, полностью совпадавшие с требованиями забастовщиков. Теперь базовая зарплата начиналась с тысячи четырехсот долларов в год. Форму, значки, табельные револьверы будут выдавать бесплатно. Не прошло и двух недель после беспорядков, как на все полицейские участки стали прибывать команды муниципальных уборщиков, водопроводчики, электрики, плотники, чтобы здания отвечали требованиям безопасности и санитарии, принятым в штате.

Губернатор Кулидж составил телеграмму для Сэмюэла Гомперса, главы АФТ. Прежде чем отправить телеграмму, он распространил ее текст в прессе, и на другое утро все ежедневные издания опубликовали это на своих первых полосах. Кроме того, его по телеграфу разослали по всей стране, и в ближайшие два дня текст перепечатали более семидесяти газет. Губернатор Кулидж заявлял следующее: «Никто, никогда и нигде не имеет права бастовать, подвергая угрозе общественную безопасность».

За неделю эти слова обратили губернатора Кулиджа в национального героя, и кое-кто предполагал даже, что ему не мешало бы задуматься о выдвижении своей кандидатуры на президентский пост в будущем году.[85]

Эндрю Питерс пропал с общественного небосклона. Неэффективность его действий сочли недобросовестностью, если не преступной халатностью. То, что он не вызвал Гвардию штата в первый же вечер забастовки, свидетельствовало о нарушении служебного долга, и среди населения сложилось мнение, что лишь быстрая реакция и железная решимость губернатора Кулиджа и несправедливо оклеветанного комиссара Кёртиса спасли город.

Экс-копу Стиву Койлу устроили настоящие полицейские похороны. Комиссар Кёртис превозносил бывшего патрульного Стивена Койла, явно противопоставляя его другим, как образцового полисмена «старой закалки», для которого долг превыше всего. При этом Кёртис обходил молчанием тот факт, что Койла почти год назад уволили из состава БУП. Впрочем, он пообещал создать комиссию, которая рассмотрит возможность посмертного восстановления медицинской страховки Койла для выплаты компенсации его ближайшим родственникам, буде у него таковые обнаружатся.

В первые дни после смерти Тессы Фикары газеты вовсю трубили о том, как бастующий сотрудник полиции менее чем за год уничтожил двух самых разыскиваемых террористов в стране, а также способствовал уничтожению третьего, Бартоломео Стеллины, рьяного галлеаниста: это его Лютер сбил кирпичом.

Хотя забастовщиков теперь воспринимали с такой же враждебностью, с какой недавно относились к германцам (с ними часто сравнивали бастующих), рассказы о подвигах полисмена Коглина вновь вернули общественное сочувствие к забастовщикам. Главенствовало мнение, что если они захотят вернуться на свою работу прямо сейчас, то некоторых из них можно взять на прежнее место. По крайней мере, тех, у кого такой же выдающийся послужной список, как у Коглина.

Однако вскоре в «Пост» появилось сообщение, что сотрудник полиции Коглин, судя по всему, в прошлом поддерживал знакомство с Тессой Фикарой и ее мужем. Следом «Транскрипт», цитируя анонимного информатора из Бюро расследований, довел до сведения общественности, что сотрудник полиции Коглин и супруги Фикара некоторое время жили на одном и том же этаже одного и того же здания в Норт-Энде. Потом «Глоб» поместила материал, где приводились высказывания некоторых жильцов этого дома, описывавших отношения между сотрудником полиции Коглином и супругами Фикара как дружелюбные, до такой степени дружелюбные, что его дружба с Тессой Фикарой могла переходить границы допустимого; кто-то даже задавался вопросом, платил ли он ей за услуги. В свете вышеизложенного убийство им ее мужа приобретало совсем иную окраску: возможно, Коглином двигало не только чувство долга. Общество тут же отвернулось от сотрудника полиции Коглина, «этого грязного копа». Все разговоры о том, что забастовщики когда-нибудь смогут вернуться на прежнюю работу, прекратились.

О бостонских беспорядках писали журналисты по всей стране, в их изложении стачка приобрела поистине легендарные масштабы. Согласно некоторым газетам, толпу ни в чем не повинных гражданских лиц расстреливали из пулеметов, и число жертв исчислялось сотнями, а материальный ущерб — миллионами долларов. На самом деле погибших было девять, а ущерб не превысил миллиона долларов, но публика не желала этому верить. Забастовщики, по общему убеждению, были большевиками, а их стачка развязала в Бостоне настоящую гражданскую войну.

Когда в середине октября Дэнни выписался из больницы, он еще приволакивал левую ногу, а левой рукой ему лишь с большим трудом удавалось поднять что-нибудь тяжелее чашки с чаем. Однако речь его полностью восстановилась. Он мог бы выйти из больницы еще две недели назад, но в одной из ран начался сепсис, и второй раз за месяц к нему явился священник и совершил соборование.

После того как его опозорили в газетах, Нора вынуждена была покинуть дом на Салем-стрит и переправить их немногочисленные пожитки в меблированные комнаты в Вест-Энде. Туда-то они и пришли, когда Дэнни выписали. Она выбрала Вест-Энд, потому что Дэнни предстояло проходить реабилитацию в Массачусетской общей больнице, а до нее можно было за несколько минут дойти пешком от их теперешнего жилья. Дэнни вскарабкался по лестнице на второй этаж, и они с Норой вошли в обшарпанную комнатку с одним-единственным серым окном, глядевшим в переулок.

— Это все, что мы себе можем позволить, — объяснила Нора.

— Отличное место.

— Я пыталась отскрести грязь с той стороны окна, все терла и терла, но…

Он обнял ее здоровой рукой.

— Все отлично, детка. Мы тут недолго пробудем.

Однажды ночью он лежал с ней рядом, впервые после ранения насладившись ее любовью.

— Я здесь никогда не смогу найти работу, — произнес он.

— Сможешь.

Он посмотрел на жену.

Она улыбнулась. Слегка шлепнула его по груди.

— Так тебе и надо, парень, за то, что спал с террористкой.

Он фыркнул. Приятно, что они в состоянии смеяться над чем-то настолько мрачным.

Когда он лежал в коме, родные дважды навещали его в больнице. А после инсульта к нему явился отец и заявил, что они всегда будут его любить, но больше никогда не допустят в свой дом. Дэнни кивнул, пожал отцу руку и только через пять минут после его ухода заплакал.

— Когда закончится реабилитация, нас тут ничто не будет удерживать, — проговорил он.

— Да.

— Тебе хочется приключений?

Она погладила его по груди.

— Мне всего хочется.

За день до смерти у Тессы случился выкидыш. По крайней мере, так сообщил Дэнни коронер. Возможно, коронер соврал, чтобы избавить его от чувства вины, но Дэнни решил поверить: он опасался, что угрызения совести добьют его окончательно.

Когда он познакомился с Тессой, она рожала. Когда он случайно встретил ее в мае, она притворялась беременной. И теперь, перед самой смертью, опять брюхата. Ею словно бы владела всепоглощающая потребность непременно облечь свою ярость в еще чью-то плоть и кровь, чтобы ярость передавалась дальше, из поколения в поколение. Этой потребности (как и самой Тессы) он никогда не мог понять.

Иногда он просыпался оттого, что в ушах у него звенело ледяное эхо ее смеха.

Лютер прислал им бандероль: две тысячи долларов (двухлетняя зарплата Дэнни) и фотографию: Лютер, Лайла и Десмонд, сидящие перед камином. Все были одеты по последней моде, Лютер — даже при фраке и отложном воротничке.

— Она просто красавица, — заметила Нора. — А ребенок-то, господи помилуй.

Записка Лютера оказалась совсем короткой:

Дорогие Дэнни и Нора,

я дома. Я счастлив. Надеюсь, вам хватит. А если понадобится еще, сразу телеграфируйте, я пришлю.

Ваш друг

Лютер

Дэнни открыл пакет с купюрами и показал Норе.

— Боже ты мой! — Она всхлипнула. — Откуда он их раздобыл?

— Есть у меня одна догадка, — произнес Дэнни.

— Ну и?..

— Лучше тебе не знать, — ответил он. — Уж поверь мне.

Десятого января, под слабым снежком, Томас Коглин вышел из здания своего участка. Новобранцы обвыкались на службе быстрее, чем предполагалось. По большей части они оказались смышлеными ребятами. И полными рвения. Гвардия штата еще патрулировала улицы, но ее части уже начали расформировывать. Не пройдет и месяца, как они уйдут и на их место заступят кадры возрожденного Бостонского управления полиции.

Томас шагал по улице к дому. На углу, прислонившись к фонарю, стоял его сын.

— «Сокс» продали Рута, можешь в это поверить? — сказал Дэнни.

Томас пожал плечами:

— Я никогда не был особым поклонником этой игры.

— Продали в Нью-Йорк, — уточнил Дэнни.

— Твой юный брат, конечно, в отчаянии. Никогда не видел его таким расстроенным, с тех пор как…

Отец не закончил мысль. Дэнни пронзила та же самая.

— А как Кон?

Отец вздохнул:

— Видишь ли, бывают хорошие дни, бывают плохие. Учится читать пальцами, по Брайлю. В Бэк-бей есть специальная школа. Если это его не сломает, он справится.

— А тебя это не сломало?

— Меня ничто не может сломать, Эйден. — Парок от дыхания отца белел в морозном воздухе. — Я же мужчина. Ну а ты, я вижу, снова в хорошей форме. Так что я, наверное, пойду.

— Мы уезжаем из города, папа.

— Вы?..

Дэнни кивнул:

— Уезжаем насовсем. Двигаем на запад.

Казалось, отца это поразило.

— Но твой дом здесь.

Дэнни покачал головой:

— Теперь уже нет.

Может, отец думал, что Дэнни все-таки останется где-то рядом. Коглин-старший сохранил бы тогда иллюзию, что его семья по-прежнему вместе. К тому, чтобы между ними и Дэнни разверзлась пропасть, Томас Коглин не был готов.

— Как я понимаю, вы уже собрались.

— Да. Несколько дней поживем в Нью-Йорке, пока еще не начал действовать закон Волстеда. У нас так ведь и не было настоящего медового месяца.

Отец кивнул. Он стоял, не поднимая головы, и снег ложился на его волосы.

— До свидания, па.

Дэнни уже двинулся мимо него, но отец схватил его за локоть:

— Пиши мне.

— А ты будешь отвечать?

— Нет. Просто я хочу знать…

— Тогда я не стану писать.

Лицо отца окаменело, он коротко кивнул и выпустил его руку.

Дэнни пошел по улице. Снег усилился.

— Эйден!

Он обернулся, едва различая мужской силуэт за белыми вихрями метели. Снежинки облепили ему ресницы, он проморгался, чтобы лучше видеть.

— Я буду отвечать! — крикнул отец.

— Тогда ладно! — крикнул Дэнни в ответ.

— Береги себя, сынок.

— Ты тоже.

Отец поднял руку, и Дэнни тоже поднял, и потом они оба повернулись и зашагали сквозь метель, каждый в свою сторону.

В поезде на Нью-Йорк все были пьяные. Даже носильщики. Еще полдень, а все уже глушат шампанское и ржаной виски, в четвертом вагоне играет оркестр, и музыканты тоже наклюкались. Все обнимались, целовались, плясали. По всей стране вступил в силу сухой закон. Контролировать его исполнение начнут уже через четыре дня, шестнадцатого.

В поезде Бейбу Руту предоставили отдельное купе, и вначале он пытался пересидеть там всеобщее буйство. Он перечитал копию контракта: сегодня вечером он подписал его. Теперь он — один из «янкиз». О переходе объявили еще десять дней назад, хотя Рут ничего такого не предвидел. Чтобы справиться с унынием, два дня пил. Но его отыскал Джонни Айго и помог протрезветь. Разъяснил, что Бейб теперь самый высокооплачиваемый игрок в истории бейсбола. Показывал ему одну нью-йоркскую газету за другой; все они так и брызгали радостью и восторгом, ибо самого опасного хиттера заполучила не чья-нибудь, а их команда.

— Ты уже хозяин города, Бейб, а ведь ты даже еще не приехал.

Это, конечно, позволяло взглянуть на происходящее иначе. Бейб побаивался, что Нью-Йорк — слишком большой, слишком громкий. Что Нью-Йорк его проглотит, что в Нью-Йорке он затеряется. Теперь же он вдруг осознал противоположное: сам он уже стал чересчур большим для Бостона. Ему уже не хватало места. Слишком маленький город, слишком провинциальный. Нью-Йорк — вот единственная площадка под стать Бейбу. По-настоящему огромная. Нью-Йорк, и только Нью-Йорк. Который вовсе не проглотит Бейба. Это он сам проглотит Нью-Йорк.

Я Бейб Рут. Я больше, лучше, сильнее и популярнее кого угодно.

Какая-то пьяная женщина ударилась о его дверь, и он услышал ее хихиканье: от одного этого звука у него мигом набухло в штанах. На черта он торчит тут один, когда можно быть там, болтать, раздавать автографы, травить байки, которые много лет спустя будут пересказывать внукам?

Он вышел. Направился прямиком в вагон-ресторан, пробираясь между пляшущими пьяными; одна пташка на столе дрыгала ногами, словно в варьете. Двигаясь боком, он протиснулся к бару, заказал двойной скотч.

— Почему ты нас покидаешь, Бейб?

Он повернулся: рядом с ним стоял пьяный коротышка с высокой подружкой, оба уже нализались в стельку.

— Я не покидаю, — возразил Бейб. — Меня продал Гарри Фрейзи. Я права голоса не имею. Я простая рабочая лошадка.

— Значит, ты когда-нибудь вернешься? — спросил тот. — Отыграешь свой контракт — и снова к нам?

— Конечно, — отозвался Рут.

Тот похлопал его по спине:

— Вот спасибо, мистер Рут.

— И вам спасибо, — ответил Бейб, подмигнув его подружке. Он осушил рюмку и заказал еще.

В конце концов он разговорился с одним здоровенным парнем и его женой-ирландкой. Выяснилось, что этот верзила когда-то был одним из бастующих копов, и вот теперь они едут в Нью-Йорк, чтобы провести там коротенький медовый месяц, а потом двинутся на запад, потому что хотят навестить друга.

— И о чем вы только думали, ребята? — спросил его Рут.

— Просто пытались добиться, чтобы к нам относились по справедливости, — ответил бывший коп.

— Но так не делается, — заметил Бейб, пожирая глазами его женушку: прелесть, и акцент у нее дико возбуждающий. — Поглядите хотя бы на меня. Я самый знаменитый бейсболист в мире, но все равно не имею права сказать хоть слово, когда меня продают. Нет у меня такой власти. Те, кто выписывает чеки, пишут и правила.

Экс-полицейский улыбнулся — печально, отчужденно.

— Для разных классов людей существуют разные кодексы правил, мистер Рут.

— Ну разумеется. А когда было не так?

Они приняли еще по нескольку порций. Надо сказать, Рут никогда раньше не видел настолько влюбленной пары. Они почти не прикасались друг к другу, они не сентиментальничали, не сюсюкали, не называли друг друга «золотцем» и тому подобное. И все равно, представьте себе, между ними чувствовалась словно бы невидимая натянутая нить, электрический провод, и провод этот соединял их куда прочнее, чем сплетенные руки или ноги. И провод этот не искрил, а горел ровно. Тепло и безмятежно. Честное бойскаутское.

Руту стало грустно. Он никогда такой любви не испытывал, даже в самые первые дни с Элен. Он никогда такого не чувствовал, ни к кому. Ни к какому человеческому существу. Никогда.

Безмятежность. Честность. Дом.

Господи, да разве такое возможно?

Получается, что да. Есть же оно у этих двоих. Один раз женщина дотронулась до пальца своего экс-копа. Просто слегка коснулась, только и всего. И он посмотрел на нее, и она улыбнулась ему. Взгляд ее просто надорвал Бейбу сердце. Кто-нибудь когда-нибудь так на него смотрел?

Нет.

А посмотрит?

Нет.

У него слегка улучшилось настроение, лишь когда он вышел с вокзала, помахав на прощание этой парочке, направившейся к стоянке такси. Очередь была длиннющая, день выдался холодный, но за Бейбом прислали черный «штутгарт» с водителем, и Рут двинулся к нему, и водитель высунул руку из окошка, поскольку его узнал.

— Это Бейб Рут! — воскликнул кто-то, и несколько человек показали на него, прокричали его имя. А на Пятой авеню с полдюжины машин просигналили в ответ.

Он оглянулся на парочку, стоявшую в очереди. Все-таки очень холодно. Он хотел было окликнуть их, предложить подвезти до гостиницы. Но они даже не смотрели в его сторону.

Манхэттен вовсю приветствовал Бейба, сигналил, вопил «Ура!», но пара ничего этого не слышала. Они стояли лицом друг к другу, и экс-коп закутал ее своим пальто, чтобы укрыть от ветра. Бейб снова почувствовал себя одиноким, всеми брошенным. Он испугался: может быть, он каким-то образом упустил самое главное в жизни? Может быть, та штука, которую он проворонил, больше никогда-никогда не появится в его мире? Он отвернулся от парочки, решив, что они могут и подождать такси, ничего. Все у них будет хорошо.

Он забрался в машину, опустил стекло, чтобы помахать своим новым болельщикам, и водитель тронул с места. Грядет Волстед, но его это вряд ли особенно затронет. Ходят слухи, что властям не удалось нанять достаточное число людей, которые следили бы за исполнением сухого закона, к тому же Бейбу и ему подобным наверняка будут делать определенные поблажки. Как всегда и было. В конце концов, так уж все устроено.

Автомобиль набрал скорость, и Бейб поднял стекло.

— Как тебя зовут, шофер?

— Джордж, мистер Рут.

— Ну не классно? Меня тоже. Но ты меня зови Бейб. Ладно, Джордж?

— Идет, Бейб. Такая честь с вами познакомиться, сэр.

— Да ну, я же просто играю в мячик, Джордж. Я и читаю-то по складам.

— Но вы умеете отбивать, сэр. На целые мили. Я хочу быть первым, кто вам сказал: «Добро пожаловать в Нью-Йорк, Бейб».

— Что ж, спасибо, Джордж. Рад здесь оказаться. Думаю, это будет хороший год.

— Хорошее десятилетие, — заметил Джордж.

Хорошее десятилетие. А почему бы и нет? Бейб посмотрел в окно, на Нью-Йорк со всей его суетой, со всем его сиянием, со всеми его огнями, рекламами, башнями небоскребов. Что за день! Что за город! Что за время! Самое подходящее, чтобы жить!

Примечания

1

Хиттер бэттер — игрок нападения с битой, отбивающий, бьющий. Питчер — игрок защищающейся команды, подающий мяч. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Хейдлер Джон (1869–1936) — президент Национальной бейсбольной лиги США (1918–1934). Херманн Август (1859–1931) — президент Национальной бейсбольной комиссии США (1903–1921). Джонсон Бен (Байрон Джонсон, 1864–1931) — основатель и первый президент Американской профессиональной бейсбольной лиги (1901–1927).

3

Кетчер — игрок защищающейся команды, принимающий подачи от питчера рукавицей-ловушкой.

4

Мф. 26: 41.

5

Когда бэттер отбивает мяч, но кто-то из соперников успевает поймать его, прежде чем тот коснется земли, бэттер выбывает в аут. При этом все игроки нападения, успевшие начать перебежки, пока мяч был в воздухе, обязаны вернуться назад, на те базы, где находились, и, лишь осалив эти базы, получают право снова двигаться. Осаленный игрок нападения выбывает в аут.

6

Сэйф — игровая ситуация, возникающая, когда бегущий достиг базы раньше мяча и захватил ее.

7

В специальный круг становится бэттер, который должен отбивать следующим.

8

Правильно поданный мяч должен пролететь на высоте между уровнем подмышек и колен бэттера.

9

Гранд-слэм — удар с хоум-раном в ситуации, когда все базы заняты игроками, что позволяет команде набрать сразу 4 очка.

10

Катмен — персональный ассистент боксера.

11

«Кроличьими» называется ряд запрещенных в боксе опасных ударов (например, в заднюю часть шеи, в затылок).

12

Никель — монетка в 5 центов.

13

«Черная рука» — мафиозная организация, основанная в США итальянскими иммигрантами и промышлявшая главным образом рэкетом.

14

АФТ — Американская федерация труда.

15

Дайм — монетка в 10 центов.

16

«Джилкристс» — сеть недорогих бостонских универмагов.

17

ИРМ — «Индустриальные рабочие мира», международный профсоюз. Создан в 1905 году.

18

Тэффи — американская конфета из сахара и масла.

19

Донегол — графство в Ирландии.

20

Янгстаун — металлургический городок в штате Огайо.

21

Гвардия штата — независимое воинское подразделение, подчиняющееся непосредственно властям данного штата.

22

Законопроект, запрещавший употребление спиртных напитков, был предложен конгрессменом Эндрю Волстедом.

23

Фидуциарный (от лат. fiducia — «уверенность, надежность») — основанный на доверии, доверительный. Речь идет об особых, доверительных отношениях между оказывающими фидуциарные услуги и теми, кто ими пользуется.

24

Имеется в виду Джон Фицджеральд (1863–1950), дед 35-го президента США Джона Кеннеди, в описываемое время — конгрессмен от штата Массачусетс, ранее — мэр Бостона (1910–1914).

25

Карли Джеймс — мэр Бостона с 1914 по 1918 год.

26

Имеется в виду Большой пожар Чикаго (8–10 октября 1871 года).

27

Роксбери — эмигрантский пригород Бостона (позже вошел в состав города).

28

Маттапан — район Бостона, в описываемое время — на окраине города.

29

Галлеани Луиджи (1861–1931) — американский анархист.

30

То есть по 25 центов.

31

Харлан Байрон (1861–1936) — американский певец, исполнитель баллад и комических куплетов.

32

Имеются в виду Чарли Чаплин и Мэри Пикфорд.

33

Виктрола — разновидность фонографа, выпускавшаяся в первой половине XX века фирмой «Виктор».

34

Намек на будущие события: 31 мая — 1 июня 1921 года Гринвуд — «черный» район Талсы — будет сожжен в ходе расовых беспорядков.

35

Боже, помоги мне (ит.).

36

Где ваш муж? (ит.).

37

Где?.. Где акушерка? (ит.).

38

Сделайте что-нибудь, болван! Помогите мне! (ит.).

39

Ищу акушерку! Акушерку! Кто знает какую-нибудь акушерку? (ит.).

40

Рид Джек (Джон) (1887–1920) — американский журналист, поэт, коммунистический деятель, автор знаменитой книги «Десять дней, которые потрясли мир». Голдмен Эмма (1869–1940) — американская анархистка. Хейвуд Большой Билл (Уильям) (1869–1928) — один из основателей ИРМ, член исполкома Социалистической партии Америки. Ларкин Джим (1876–1947) — ирландско-американский профсоюзный лидер. Хилл Джо (1879–1915) — шведско-американский активист рабочего движения, автор и исполнитель песен, член ИРМ. Вилья Панчо (Хосе Арамбула, 1878–1923) — один из предводителей повстанцев во время Мексиканской революции.

41

Чудаковатый (ит.).

42

Чефалу — портовый городок на острове Сицилия.

43

Изобильная (ит.).

44

«Подрывная хроника» (ит.).

45

Дебс Юджин (1855–1926) — американский профсоюзный активист, кандидат в президенты от Социалистической партии в 1904, 1908, 1912 годах, а также в 1920 году (уже после выхода из тюрьмы).

46

Собор Святого Патрика — главный католический собор Нью-Йорка.

47

Сассафрас (рутбир) — слабоалкогольное или безалкогольное пиво.

48

Персонажи детской считалки.

49

Палмер Александр Митчелл (1872–1936) — конгрессмен от Демократической партии, во время Первой мировой войны — правительственный чиновник, распоряжавшийся «собственностью противника», позже — генеральный прокурор США (1919–1921); Холмс-младший Оливер Уэнделл (1841–1935) — знаменитый американский юрист и правовед, член Верховного суда США (1902–1932).

50

Статлер-билдинг — 19-этажное деловое здание в центре Бостона (в настоящее время — отель).

51

Тампа — город во Флориде.

52

Имеется в виду «Союз Спартака» — одна из марксистских организаций Германии.

53

Ниагарское движение — организация, боровшаяся за права чернокожего населения США. Была создана в 1905 году Уильямом Дюбуа (1868–1963), американским социологом, историком, писателем, правозащитником. Слилась в 1910 году с Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения — НАСПЦН.

54

«Вдовья дорожка» — огражденная платформа на крыше дома, обычно прибрежного (на ней жены моряков ожидали своих мужей).

55

Джонсон Джон Артур (Джек Джонсон, 1878–1946) — американский боксер, первый темнокожий чемпион мира по боксу в тяжелом весе (1908–1915). В его бурной биографии — и тюремный срок, и побег из страны.

56

Издольщик — фермер, арендующий землю и оплачивающий аренду не деньгами, а частью урожая.

57

Хансон Оле (1874–1940) — американский политик, мэр Сиэтла (1918–1919), непримиримый противник забастовок.

58

Кантон — город в штате Огайо, центр округа Старк.

59

Отдай-ка мне, что ты там прячешь под пальто, а то твой муж будет встречать Рождество в Палермо (ит.).

60

Эти американцы относятся к нам, как к собакам. Не позорь меня перед одним из них. Расстегни пальто, а то я его разорву на кусочки! (ит.).

61

Беги, беги, любимый! Спасайся! Беги! (ит.).

62

Ревер — город в Массачусетсе, неподалеку от Бостона.

63

Букер Талиаферро Вашингтон (1856–1915) — американский просветитель, писатель, политический деятель, борец за права темнокожего населения США; Фредерик Дуглас (1818–1895) — американский социальный реформатор, писатель, государственный деятель, горячий сторонник отмены рабства в США; Гарви-младший Маркус (1887–1940) — центральноамериканский журналист, издатель, видный представитель «черного национализма».

64

Бруклайн — пригород Бостона.

65

Ломасни Мартин (1859–1933) — массачусетский политик, в начале XX века неофициальный политический руководитель Восьмого района Бостона.

66

Эггног — популярный в США напиток из взбитых яиц с сахаром, ромом или вином; разновидность гоголя-моголя.

67

«Сопвич-кэмел» — британский одноместный истребитель времен Первой мировой войны. Впервые поднялся в воздух в декабре 1916 года.

68

Морхаус-колледж — частное мужское учебное заведение в Атланте для чернокожих.

69

«Нью-Йорк янкиз» — нью-йоркская бейсбольная команда.

70

Движение «За свободу печати!» (исп.).

71

«Пабст» — американская пивоваренная компания, выпускающая пиво одноименной марки.

72

Два кофе, пожалуйста. — Хорошо, синьор. Сейчас принесу. — Спасибо (ит.).

73

— Прошу вас, синьор, синьора. — Большое спасибо, синьор. — Мне очень приятно. Вам повезло, у вас очень красивая жена, синьор (ит.).

74

Из эпитафии Симонида Кеосского на могиле греков, погибших в сражении с персами при Фермопилах (480 до н. э.). Перевод Г. Стратановского.

75

Мф. 5: 5.

76

«Парень Дэнни» — баллада Фредерика Уэзерли (1913), особенно популярная среди американских ирландцев. «Гора Килгари» («Глоточек виски в бутыли») и «Она по ярмарке идет» — знаменитые ирландские народные песни.

77

Грант Улисс (1822–1885) — президент США (1869–1877), при котором в высших эшелонах власти процветала безудержная коррупция.

78

Черный пояс — название группы южных штатов (Алабама, Теннесси и др.).

79

Джон Гувер возглавлял Бюро расследований (при нем преобразованное в ФБР) с 1924 по 1972 год — до самой своей смерти. Все это время он оказывал большое влияние на государственную политику США.

80

Оленье братство — американский клуб, своеобразный аналог масонской ложи.

81

Рутгерс — университет штата Нью-Джерси.

82

Парковая полиция — одна из правоохранительных служб США.

83

Имеются в виду события конца XVIII века — война американских штатов за независимость от британского владычества.

84

Да (ит.).

85

На выборах 1920 года победит Уоррен Гардинг, а Кулидж будет избран вице-президентом. Президентом он станет в 1923 году после смерти Гардинга, а в 1924-м будет переизбран; баллотироваться в 1928 году откажется.

Content

Деннис Лихэйн
Настанет день

Действующие лица

Бейб Рут в Огайо

Пролог

Ближний рейд

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Бейб Рут и пролетарская революция

Глава двенадцатая

Рабочий класс

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Бейб Рут и белый мяч

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Мятежное лето

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Бейб Рут и летняя свистопляска

Глава тридцать вторая

Забастовка бостонской полиции

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Бейб едет на юг

Глава сороковая

Примечания