Березин Дмитрий

Тарасов Антон

Пару штрихов тому назад

Annotation

«Пару штрихов тому назад» – это роман, от которого по спине бегут мурашки. Талант, дата рождения и чужие ошибки – все это может заставить бросить привычную жизнь и против своей воли оказаться в сырых застенках. Но как поступить с единственной ниточкой, единственной надеждой на спасение и возвращение обратно? Последний шанс сбивает с толку, заставляет страдать, но это лучше, чем вовсе лишиться его.

Антон Тарасов, Дмитрий Березин

I

Антон Тарасов, Дмитрий Березин

Пара штрихов тому назад

I

Людей в автобусе становилось все больше. Они не замечали ничего из того, что происходило вокруг. В их мыслях было только одно – как можно быстрее протолкнуться в автобус и занять, если повезет, место. До конечной было еще далеко, а в автобусе было столько народа, что, казалось, больше уже не влезет. Однако на каждой остановке, кряхтя и ругаясь, в автобус протискивалось еще два или три человека.

– Чего толкаешься? – спрашивали они друг у друга. Каждый наивно полагал, что он сам не доставляет окружающим никакого неудобства, а все проблемы из-за кого-то, того, кто рядом.

Понедельник. Утро. Все спешат на работу. Везде суета, все погружены в свои мысли и никто не обращает внимания на то, что происходит вокруг. Все происходит изо дня в день. Что получается? Сплошной хаос. Серые будни, банальная толкотня, ругань, нежелание оторвать голову от газеты или книги, вынуть из ушей наушники, перестать строчить сообщения на телефоне или доучивать лекции из наспех переписанного у кого-то конспекта. А ведь все на самом деле гораздо интереснее, нужно просто присмотреться.

Автобус покрашен в желто-зеленый цвет. Дома вокруг – серые, некоторые, те, что кирпичные – красноватые. Есть и почти белые, немного кремового оттенка – сложенные из силикатного кирпича. А вот там, за поворотом, старые постройки, грязно-желтые, зато с интересными коваными оградами балконов, нависающих над тротуаром. На улице еще прохладно. Стекло автобуса от дыхания запотевает, пейзаж за окном теряет резкость и как на картинах импрессионистов становится словно наспех, в попытке остановить мгновения жизни, нарисован крупными грубоватыми мазками.

А вот и парк: серые деревья на фоне голубоватого неба, рассеченного лучами вырывающегося из-за облаков солнца, смотрятся просто фантастически. Женщина в ярко-зеленой куртке гуляет с собакой – рыжей таксой. Такса дергает поводок и стремится куда-то вперед. Мчится вперед и автобус, секунды – и парк тает вдали, и о его существовании напоминает лишь серое пятно на заднем стекле. Это пятно постепенно уменьшается в размерах по мере того, как автобус едет дальше и дальше от парка. Любопытно было понаблюдать за этой трансформацией пятна в маленькую точку, но автобус скоро свернет, да и на задней площадке автобуса столько пассажиров, что они напрочь загораживают весь обзор.

У самых дверей, облокотившись на поручень, стоит тип в синей куртке с капюшоном: красная нашивка на рукаве куртке никак не сочетается с ее цветом. У другого – обветрившееся, землистого цвета лицо. Ухмыляется, вспоминает что-то очень веселое, а, быть может, посиделки накануне, из-за которых не удалось, как следует, выспаться. Он в спецовке из защитного цвета хлопчатобумажной ткани. Спецовка сильно застирана, а на рукавах совсем протерлась. Такой цвет не получить простым смешением красок: сколько ни бейся, а на палитре он не получится. Да и какими бы тонкими ни были мазки, они вряд ли передадут фактуру ткани, все ее волокна, складки, мелкие пятна – следы сигаретного пепла. Рядом пожилая женщина с огромной сумкой из черного заменителя кожи. Сумка новая и слегка поблескивает. Поблескивают и старомодные серьги дамы – большие, серебряные, со вставками из полированного малахита. Дама читает газету, одну из тех, в которых дешевый ширпотреб выдается за уникальные товары для здоровья, и время от времени непроизвольно ковыряет в носу указательным пальцем правой руки.

За окном виднеется стена бывшего завода. Автобус набирает скорость: стена сливается в один большой фон, размытый запотевшим стеклом. Не видны ни трещины, ни граффити, в изобилии покрывающие стену, делающие ее неповторимой, не похожей на другие заводские стены в этом районе. Любимые цвета уличных художников – красный и синий. Когда линии от баллончика соприкасаются, между ними возникают небольшие черные зоны с каким-то не совсем понятным зеленым отливом. Быть может, он заметен только днем, при солнечном свете?

Один человек постоянно обращал на все это внимание, наблюдал за поведением каждого. И не просто наблюдал, но и делал из этого выводы. Кто он? Полицейский, высматривающий в толпе карманников или тех, кто при каких-то обстоятельствах способен наделать много глупостей? Психолог или психиатр, в каждом из пассажиров разглядывающий своего будущего клиента, примеряя, как тот будет смотреться сидящем на неудобной, покачивающейся кушетке в его кабинете? Особенно забавно бы смотрелся долговязый парень в розовом свитере-водолазке, поверх которого, несмотря на весну, накинут белый пуховик. Парень переминается с ноги на ногу – то ли опаздывает, то ли у него невроз. Хотя, все может быть намного прозаичнее и всему виной застуженная поясница и две чашки чая с лимоном, выпитые за завтраком.

– А что если повседневную суету изобразить на холсте? – мелькнуло у него в голове, из чего становится понятно, что он художник. – Интересный, по-моему, вариант. Только это нужно сделать как-нибудь иначе, не так, как обычно рисуют действительность. Нужно что-то легкое, но абсолютно точное, чтобы не терять время, вдаваясь в детали, а схватить все и сразу, целиком. Чтобы одного взгляда было достаточно для того, чтобы понять, что повседневная суета на самом деле прекрасна, глубока, по-своему уникальна.

Вот и его остановка, предпоследняя перед конечной. Автобус снова почти опустел. Такая противоположность всему, что творилось до этого, что с ней трудно сразу свыкнуться. Окна постепенно перестают запотевать; в тех местах, где люди сделали, потерев стекло рукой, своеобразные окошки, видно все, что мелькает снаружи. И снова контраст – вроде бы одно стекло, но часть размытая, часть прозрачная. Автобус остановился на перекрестке. Виднеется дерево. Его ствол размыт, настолько, что если не знать, что это дерево, то догадаться об этом получилось бы не с первой попытки. А ветви, наоборот, настолько четкие, что видны даже почки, с едва пробившимися зелеными листочками. По их виду даже удается понять, что дерево – тополь.

Если бы была его воля, то он пробыл бы в автобусе еще немного времени, раздумывая над тем, что есть суета и насколько она мимолетна – все проехали в автобусе, добрались до работы или учебы, сконцентрировали свое внимание, то самое, что до этого было отключено. И дама с малахитовыми серьгами, и парень в куртке, и тип в спецовке – все без исключения. Разве что, возвращавшиеся с ночной смены, перекусив, завалились на боковую и смотрят сны.

«Надо же, – подумал художник. – По суете оказывается тоже можно соскучиться, хотя чаще мы полагаем совсем иначе. Когда суета есть, мы не подмечаем ее деталей, цветов, важных составляющих, будто в ней имеется что-то неприличное, противоестественное. Но как ее нарисовать? Серым? Яркими пятнами на сером фоне, которые как будто норовят раствориться, исчезнуть? Только бы не упустить чего-то важного! Не забыть схватить все и сразу».

Куда может спешить художник утром? Так же как и все, на работу. В училище у него всего одно занятие, а дальше – полная свобода. А для учеников свобода – проведенные полтора часа с ним рядом.

– Вы бойтесь рамок, решеток и шаблонов, навязанных, придуманных, проклятых, – декламировал он на занятии, сочиненные на ходу стихи, и сразу же уточнял, переходя на нормальный язык. – Не мыслите шаблонами, отвлекитесь от них, от того, чему вас учили. Конечно, об этом забывать нельзя. Но закройте глаза и представьте то, что вы рисуете. Только хорошенько представьте, не халтурьте. Сделайте это для себя, а не потому, что я вас об этом прошу. Представили? Отлично! И что там, в вашем воображении вас ограничивает? Ни бумаги, ни угля там нет. А теперь откройте глаза и водите углем так, как будто ничего не поменялось. Пусть на первый раз получится не очень ровно и красиво, это ведь не самое главное, это придет постепенно, нужно только к этому стремиться. Для вас сейчас более важна именно свобода. Ну и что, это всего лишь яблоко и веер! Изобразите их так, чтобы яблоко хотелось взять и съесть, а веером обмахнуться. Или пришлепнуть эту надоедливую муху!

По аудитории прокатился смех. Все рисуют легко, стараясь заслужить похвалу. Но в похвале художник осторожен: она может вселить излишнюю уверенность, загубить вдохновение, заставить довольствоваться тем, что имеется, а не совершенствоваться и стремиться к чему-то большему.

– А если муха улизнет, а веер сломается? – спросил кто-то из учеников. – Заставят покупать новый?

– Если все это происходит где-то там, в вашем воображении, то ничего плохого не случится. Можете даже нарисовать веер после того, как им пришлепнули муху. Я приму и такую работу, мне интересно, как это у вас выйдет, – признался художник.

– Но ведь если уходить совсем глубоко в себя, погружаться в воображение, то можно потерять связь с реальностью, – не унимался ученик и даже сдвинул с ушей большие черные наушники, выключив гремевшую в них музыку. – За такое вы вряд ли поставите пятерку и зачет в конце семестра.

Художник подошел ближе, посмотрел на то, что рисует ученик, присвистнул, пригляделся и снова заговорил стихами.

– Я помню чудное мгновение, как муха села на варенье! Что-то ты больно увлекся своими возражениями и безо всяких медитаций потерял связь с реальностью. Смотри, здесь тень, свет падает с другой стороны, и если ты хочешь изобразить на веере размазанную в лепешку муху, то тебе нужно решить, где она будет. Реши, осветишь ты ее бренную тушку лучами радостного солнца, иль спрячешь в тень и прочь от глаз чужих. И коль решил, то не тяни с ответом!

Художник закатывает глаза и хватается руками за голову, словно Гамлет, обязанный решить, быть или не быть. Конечно, все удивлены, такого выпада никто не ожидал. Смех снова сотряс аудиторию. Казалось, все оторвались от своих работ и следят за тем, чем разрешится эта ситуация, кто победит – учитель или ученик.

– Моя дохлая муха будет самая красивая, поэтому будет на свету, пусть все видят, какая она замечательная!

– Так и нарисуй замечательно, чтобы я проникся! – художник сделал свое дело, у ученика проснулись азарт, заинтересованность, стремление удивить, передать свои ощущения и взгляды, какими бы противоречивыми они ни были. – Ты это можешь, если перестанешь болтать и сейчас же начнешь стараться. Я верю в твои способности!

II

Евгений возвращался домой из училища с мыслями о создании новой картины. Автобус был почти пуст. Никакие новые впечатления не разбавляли утренних, не заставляли отказаться от них в пользу новых, более ярких. Его что-то подгоняло как можно быстрее добраться до дома, взять в руки кисть и начать, не медля.

В такие минуты Евгений совершенно забывал о себе. Забывал, что лучше не бежать домой, а медленно пройтись и зайти в магазин. Забывал, что нужно переодеться и привести себя в порядок. Забывал поесть, а если и ел, то на ходу, подчас не помыв предварительно руки – на них оставались следы угля, сангины, мела или масляных красок. Желание рисовать, творить было превыше всего.

В комнате Евгения всегда царил беспорядок. Мастерской у него не было – вернее, она была ему не нужна. Ему было выделено небольшое помещение в училище, где Евгений иногда рисовал. Но там ему работать не нравилось – не было того спокойствия, какое требуется для того, чтобы создать что-то действительно стоящее. Да и к тому же нужно было отрываться, чтобы ехать домой, а на следующее утро все начинать снова.

Дома же было хоть и тесно, но никуда не надо было спешить, да и никто посторонний не мог войти и отвлечь каким-то малозначительным вопросом лишь для того, чтобы под любым предлогом взглянуть на то, что создается на мольберте. Стул можно было ставить куда угодно, располагаться, как хочется. Так было заведено – жена и дочка очень редко заходили в комнату, чтобы не мешать.

Полчаса подготовки – и Евгений был готов отразить на холсте все задуманное, увиденное и прочувствованное.

«Только бы успеть и не упустить самое важное, – подгонял себя Евгений, – если хотя бы одна деталь выпадет, то это будет уже совсем не то, ничего уже не получится».

Это должно было быть что-то очень яркое и блеклое одновременно, что-то, что нужно было разглядывать долго и вдумчиво, чтобы составить общее впечатление и не растерять при этом детали. Евгений писал, не спеша, в чем-то даже осторожно, особенно вначале. Пара штрихов, еще пара – и контуры намечены, можно расслабиться и действовать более смело, воплощать замысел, возникший столь неясным образом всего лишь из утренней поездки на автобусе до училища.

Но как ни старался Евгений, расслабиться и погрузиться в почти невесомое состояние, в котором он обычно и творил, никак не получалось. Слегка закружилась голова, должно быть, от запаха краски.

«Где же цвет, тот верный цвет? Не вспомнить никак. Почему? Такого еще со мной никогда не было, чтобы я не мог вспомнить цвет, не поймать его на палитре. Может, немного желтого? Нет, слишком светлый. Совсем не то, совсем не…»

С первыми же штрихами в голове Евгения начали носиться какие-то странные образы, совсем не похожие не только на то, что он видел в автобусе, на то, что привлекло его внимание как художника, но и на то, что ему приходилось видеть в жизни. Эти образы вытесняли замысел картины, уничтожали его, подменяли – Евгений поначалу этого не заметил, а после было уже поздно что-то менять.

Какая-та серая пустыня с увядшими, иссохшими деревьями, корни которых совсем забыли, что такое вода. Именно серая пустыня, а не с поблескивающим на солнце желтоватым или золотистым песком, какой бывает в дюнах. Мелкий или крупный, горячий в жару и бережно хранящий тепло в холод – это был совсем не он. Да и пустыня не была похожа на пустыню. Скорее это можно было назвать даже лесом, ставшим безжизненным довольно давно. Даже давно опавшие и высохшие листья успели превратиться в труху, безвозвратно перемешавшуюся с песком.

Закрыв глаза, Евгений вдруг представил вместо того, что он хотел и всячески старался представить, сумрачное место – ничего общего с тем, что видел он утром через запотевшее окно автобуса. Несмотря на то, что в комнате было тихо, до Евгения донеслись странные звуки, похожие на крик совы. Они были настолько реалистичными, что он непроизвольно вздрогнул и даже пригнулся, думая, что птица вот-вот вцепится когтями ему в голову или ударит по лицу крыльями. Когда крик стих, он даже на мгновение открыл глаза, но никакой птицы, конечно, в комнате не было.

«Игры фантазии, – подумал Евгений, – что-то она сегодня у меня разыгралась. Как-то совсем не клеится с этой суетой и с автобусом. Очень жаль, идея была хорошая, такие редко приходят, от того особенно ценны. Видимо, как-нибудь в другой раз. Игры фантазии берут вверх, я не в силах сопротивляться. Что же, поиграем. Что наша жизнь? Игра».

Евгений снова закрыл глаза, даже не закрыл – буквально сжал и стал всматриваться. В темноте виднелось что-то расплывчатое, оно становилось все ближе и ближе. Замелькали образы. Сначала это был все тот же мертвый лес, серый песок. Потом среди леса показался просвет, на дальнем конце которого виднелось что-то, явно созданное руками человека. Это были огромные массивные ворота. Евгений посмотрел наверх, но они были настолько высокими, что, приблизившись к ним, верх разглядеть было затруднительно. Все было как в компьютерной игре – и Евгений убедил бы себя в том, что это действительно так, если бы не мельчайшие детали, реалистичность, которой на компьютере достичь просто невозможно. Металлические части ворот были покрыты ржавчиной, местами свисавшей клочьями, будто ворота ржавели не один десяток лет, и их никто не открывал и даже к ним не прикасался. Внизу ворота заросли сорняками, серо-зеленый лишайник стелился по деревянным доскам до самого верха. Да и досками это назвать было можно разве что с большой натяжкой. Это скорее была труха, лежавшая в состоянии покоя, а потому сохранившая первоначальную форму доски, во многом благодаря лишайнику и мху.

Пахло так, как пахнет только в заброшенных охотничьих избушках в лесу и на старых кладбищах. Евгений обернулся и осмотрелся – это получилось у него настолько легко, что он даже удивился.

«Нет, это точно не мои фантазии, все слишком явно, слишком очевидно. Обычно все приходится придумывать, додумывать, не хватает каких-то подробностей, мелочей. Даже если мне кто-то что-то подобное рассказывал или я читал об этом, то все равно это смотрелось и чувствовалось бы по-другому, надуманно, не совсем естественно. А здесь все само собой, все на месте, как будто я там и нахожусь и все вижу своими собственными глазами. Я все это вижу! Пусть и с закрытыми глазами, это не так важно. С ума сойти!»

Вдоль стены и даже прямо напротив ворот были могилы – просто каменные плиты, покосившиеся кресты, просто затянутые мхом небольшие холмики. Почему-то Евгений не обратил на них внимания, когда шел из леса к воротам. Должно быть, ворота манили его. Он не заметил даже, как песок под ногами сменился серой почвой, устланной мхом. Мох был целый, не было видно, чтобы он был поврежден или примят. Могилы был вокруг, сколько видит глаз – они начинались у леса и заканчивались у стены с воротами. Евгений невольно вздрогнул.

Неба не было видно из-за тумана – он не рассеивался и не опускался. Из-за тумана не удавалось рассмотреть, насколько велика протяженность стены, и есть ли вокруг еще какие-то постройки.

Евгений так и стоял перед мольбертом с закрытыми глазами, лишь изредка приоткрывая их, чтобы взять мазок, что-то подправить или просто вскользь взглянуть на холст. Он не отдавал себе отчет ни в том, какими красками пишет, ни каков сюжет. Это было наваждение, казалось, минутное, секундное. Вот он только-только облокотился на стул, закрыл глаза, к нему пришли все эти сначала неясные, а затем поразительно детальные образы. Он с любопытством осматривал ворота и стену, это у него заняло с десяток секунд, не больше. Потом он оглянулся и увидел могилы, заметил, что стоит не на песке, что лес остался позади, слегка скрытый туманом. В тумане виднелось еще что-то, но силы стали покидать Евгения и видения вдруг расплылись. Он снова будто бы ехал в автобусе и смотрел сквозь запотевшее стекло.

«Пора приостановиться, что-то мне нехорошо, – сказал себе Евгений и ощутил нехватку воздуха, духоту, которая никак не могла вдруг появиться в комнате, где была настежь открыта форточка, – все, остановка, нужно перевести дух и разобраться в том, что получилось».

Открывать глаза не хотелось: там, где-то далеко, непонятно где, в глубине подсознания было так тихо и спокойно, что Евгений поймал себя на мысли о том, что он не отказался бы от того, чтобы задержаться там подольше. В этом, конечно, трудно усмотреть что-то удивительное – за работой не только художники, но и вообще многие творческие люди теряют связь с реальностью, целиком погружаясь в сочиненное, вылепленное, нарисованное, сыгранное или сотворенное еще какими-то другими способами. Это отдельный, совершенно неведомый, а порой и непостижимый мир со своими принципами, правилами и законами. Сам акт творения предполагает, что все эти принципы, правила и законы известны лишь тому, кто творит. Он на время погружается в них, живет по ним – но потом раздается щелчок пальцами и все мгновенно меняется. В мире снова действуют привычные законы, правила и принципы и все, что было до того, превращается во что-то далекое и отвлеченное.

Первым делом Евгений взглянул на часы. Наручные остановились, с ними такое случалось не раз – падения и прогулки под дождем действовали на механизм беспощадно. Евгений встряхнул рукой и приложил часы к уху: внутри корпуса раздавалось ровное умиротворяющее щелканье.

– Вот какие вы, всегда в самый ответственный момент меня подводите, – прошептал Евгений и покачал головой. – Оставляете меня без времени, а без времени я как без рук.

Он задумался было о том, что сказал, но тут же не смог припомнить, о чем он говорил и нехотя поплелся на кухню. Электронные часы показывали семнадцать двадцать две. Евгений взялся выставлять правильное время на своих часах и к искреннему удивлению подметил, что время пролетело очень быстро – и началось это с того момента, как он начал писать картину. Даже слишком быстро, если учесть, что Евгений по обыкновению сознательно писал неторопливо, вдумчиво и то же самое воспитывал в своих учениках, и уж за чем, а за временем следил очень тщательно, стараясь делать в работе небольшие перерывы. Ему нельзя было напрягаться – подскакивало давление, начинала болеть голова, не слушались руки и ухудшалось зрение – все это заставляло Евгения несколько вечеров спокойно сидеть в кресле перед телевизором. Хуже пытку придумать было сложно.

– Что же это такое получается? – рассуждал Евгений вслух и потирал руки, на которых осталось несколько маленьких пятен краски. – Сейчас пять, даже начало шестого, а я взялся за это еще в час. Больше четырех часов, а я ничего не заметил и даже не прервался! Что за муза водит меня за нос?

Что странно – Евгений даже не помнил, как именно рисовал он картину. Он напряг память. Последнее, что он мог припомнить, это как готовил краски, потом стоял с закрытыми глазами, почудилось, будто кричит сова – должно быть, донеслось с улицы – затем снова закрыл глаза и, изредка приоткрывая, писал.

Сообразив, что он не помнит даже того, что сам только что нарисовал, Евгений охнул и побежал обратно в комнату.

Картина была нарисована почти наполовину, не хватало лишь некоторых деталей – видны были только их контуры. Трудно сказать, что это было: на переднем плане ветки, как будто кто-то подглядывает то ли из зарослей позапрошлогоднего валежника, то ли это был кустарник из какой-то пустыни. Дальше, за ветками, простиралось серое поле, небо над ним было такое же, серое, и только по едва приметной линии горизонта было понятно, где поле, а где небо. А вдали были что-то, казавшееся на первый взгляд точкой.

Евгений подошел поближе и пригляделся: это была не точка, линия горизонта была совсем не линией горизонта, и серое поле не было полем. Это было кладбище: могилы были изображены едва приметными серыми холмиками. Точка была воротами – Евгений отчетливо рассмотрел детали, прорисованные его же рукой. А линия горизонта – это была стена, убегающая вдаль.

В дверь кто-то нервно стучал и звонил. Евгений вздрогнул и пошел открывать. Посмотрев в глазок, он увидел на лестничной клетке жену.

– Машенька, ты же сказала, что вы с Аленкой возвращаетесь с дачи вечером, часиков в восемь! – Евгений на пороге поцеловал жену и выхватил у нее огромную сумку. – Сейчас я вам хотя бы чайник согрею.

– Женя, какой чайник? Уже девять, мы сильно припозднились, электричка опоздала.

– Вот и наш папа! Папа, а я больше не поеду на электричке, она не приехала за мной, – Аленка уселась на пуфик и с усердием принялась снимать резиновые сапожки.

Аленке было три года, почти четыре. Евгений обожал дочку, а она обожала его. Мария понимала, что дочь капризничает совсем не из-за того, что опоздала электричка, и им пришлось больше часа отстоять на платформе, где были переломаны все скамейки, и некуда было присесть. И даже не из-за отказа Марии купить мороженое, для поедания которого было еще слишком холодно. Аленка привыкла, что папа по вечерам ей читает ее любимые сказки, которые она давным-давно выучила наизусть, но все равно требует, чтобы Евгений их ей читал. Папа исподтишка, пока не видит мама, угощал ее конфетами.

– Женя, давай-ка ты разберешь сумку, а я займусь ужином, иначе мы никогда сегодня не ляжем спать. Мне завтра на работу, из клиники уже звонили, интересовались, как я. Смешно получается, я же им сказала, что поеду с ребенком на дачу, для этого и прошу сдвинуть смены.

– А они?

– А они думают, похоже, что я выпиваю где-то и на работу не собираюсь, – Мария засмеялась. – Неужели, если бы я решила уйти в запой, я бы так им и не сказала? И не верю, что я выгляжу прямо-таки такой маргинальной. Как ты там говорил? Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей?

– Это не я говорил, это Пушкин, – произнес Евгений, заканчивая разбирать вещи.

Мария отвлеклась от чистки картошки и, постукивая ножом по кастрюле, вдруг строго посмотрела на мужа. Он, улыбаясь, смотрел на нее и не мог понять, в чем дело, даже осмотрел себя, но кроме дырки на носке, выглядывавшей из-под тапка, ничего примечательного обнаружить не смог.

– Так, дорогой, посмотри-ка на меня! Признавайся, и не обманывай меня, сколько работал без перерыва? Два часа? Или три? Нет? Еще дольше? Снова красные глаза, лицо отекло. Безобразничал тут без нас? – Марина погрозила пальцем и крикнула дочке: – Знаешь, Аленка, я тебе разрешаю сегодня папу ущипнуть три раза. Представляешь, он нас не слушался и плохо себя вел!

– Папа, ты зачем не слушался маму? – Аленка схватила Евгения за руку и потянула вниз. – Зачем?

– Так получилось, дочка! Зато я тебе сегодня буду читать сказки. «Дюймовочку»?

– Нет, хочу про Бэмби! – весело ответила Аленка. – Пойду сама почитаю.

Она с визгом побежала в свою комнату. Читать она еще не умела, но делала вид, что читает, внимательно разглядывая картинки и что-то в них дорисовывая карандашом. Это казалось ей очень увлекательным занятием.

– Ты снова рисовал и не делал перерывов? Я же говорила, Женя, что так делать нельзя. И не только я говорила, но и врач. Это же все чревато, понимаешь?

– Понимаю, любимая, понимаю, – вздохнул Евгений. – Просто так получилось. Часы с минутами плетутся незаметно, секунды, словно пули, долетают следом… Что на даче? Как участок, дом? Мама уже перебралась туда? В том году она собиралась пораньше, чтобы успеть подготовить грядки.

Мария улыбнулась: муж тещу недолюбливал, но боялся в этом признаться. А, может быть, и стеснялся. Он всегда интересовался всем тем, что происходит в ее жизни, звонил и поздравлял ее со всеми праздниками, но как бы ни хотелось ему летом подольше побыть на даче, из-за тещи не мог продержаться там и пары дней. Конечно, он помогал ей по хозяйству, колол дрова, таскал воду для полива, даже полол грядки. Но беспрерывные разговоры о болезнях, травах и о том, какую ерунду показывают по телевизору, действовали на Евгения угнетающе. Мать Марии много лет проработала медсестрой в элитном военном санатории и насмотрелась всякого. Всем этим она непременно хотела поделиться.

– Да, мама уже там и очень ждет тебя, – Мария управилась с картошкой и принялась наводить порядок в холодильнике, – она, наконец, решила сделать парник, даже пленку купила и какую-то раму для парника. Теперь думает, как это все приладить. А у нас же новая там напасть. На участке кроты, мы целых четыре ямки нашли. Мама говорит, что соседи советуют в ямки насыпать какой-то карбид, говорят, что на стройке его можно взять.

– Вот соседи пусть и насыпают! – строго сказал Евгений.

– А что будет? Я даже не знаю, что это такое. Помню, проходили какой-то карбид, да я как училище закончила десять лет назад, так все забыла.

– Зря забыла, я напомню, – Евгений, сложив руки, стоял в дверях. Кухня была маленькой, а когда открывали дверь холодильника, то становилась вдвойне меньше. – Засыплешь в ямки эти карбид, пойдет дождь, карбид с водой реагирует, ацетилен пойдет. Не дай бог, какая искра или окурок кто бросит! Там же дорога совсем рядом. Все рванет. И кроты эти ваши в фарш превратятся. А еще раскурочит половину участка. Я, конечно, в курсе, что твоя мама обожает экстрим, но она сама же этих кротов потом отловит и мазью от ожогов будет мазать. Но все же советую не рисковать, хоть риск и исключительно благородное дело.

Мария вытащила из холодильника банку с маринованными огурцами. На дне банки, в рассоле, плавали несколько веточек укропа и долька чеснока, но самих огурцов в ней не было.

– Женя, а это ты кому оставил? Ты же такой умный, неужели не можешь быть еще и чуточку внимательнее. Ты же без нас с Аленкой тут вообще мусором зарастешь так, что тебя потом будет не откопать. Кстати, про карбид ты уверен?

– Абсолютно, любимая, – Евгений покраснел, с ним это случалось в те моменты, когда он собирался сказать что-то, чего еще не говорил никогда. – У меня на этот счет яркие воспоминания остались. Мы с ребятами в школе баловались, в унитаз целые горсти спускали. А на нижнем этаже старшеклассники курили в туалете, в кабинках. Они там в штаны чуть не наделали, когда из унитаза факел вырвался. Хорошо, на горшке никто из куривших не сидел, а то поджарило бы как надо. Так что, побереги кротов и маму.

Евгений присел на табурет и стал раскачиваться.

– Пообещай мне, что завтра не будешь рисовать, пропустишь денек, – Мария села ему на колени, – выглядишь ты неважно.

– Посмотрим, может, и не буду. Вдохновение приходит и уходит, за него нужно цепляться, чтобы вышло что-то толковое, – Евгений поцеловал жену.

– Я счастлив, когда вы с Аленкой со мной и когда я могу рисовать. Спасибо вам за теплые слова, за взгляд и нежные упреки…

– Восхитительно! Представляешь, сколько мы вместе, а я все никак не могу привыкнуть к твоим импровизациям. И откуда они в тебе берутся только? Хочется иногда с тобой как следует поругаться, а ты снова за свое, и ругаться расхотелось, и так бы сидела и слушала.

Аленка вбежала в кухню с книжкой, чтобы похвастаться. Золушке каким-то ядовито-зеленым карандашом было подрисовано платье, а ярко-красным – губы. В таком виде она чем-то напоминала куклу Барби. Евгений вздрогнул: на той же странице, где была изображена Золушка, был нарисован маленький замок с огромными воротами. Он вспомнил, где он видел почти такие же.

– Что-то ты бледный, Женя, – заметила Мария, когда дочь снова убежала в комнату разукрашивать следующую картинку. – Знаешь, может, тебе отпуск взять? На пару неделек отправим тебя в санаторий, мама может устроить. И обойдется недорого, и твоим здоровьем там займутся по полной программе. Плавание, воздушные ванны, обследование полное проведут. А то ты со своими картинами здоровье себе погубишь. Помнишь, в прошлом году, когда у тебя была выставка, ты мне обещал, что как только все формальности уладишь, сразу будешь отдыхать.

– Я и отдохнул! – возразил Евгений.

– Помню я, как ты отдохнул. Три дня! Это что, отдых? Но сегодня ты что-то бледнее обычного. Новая картина не дает покоя?

– Не дает, – признался Евгений.

Это была правда. Он с трудом мог сосредоточиться на том, что ему говорила жена. Некоторые слова он вообще не улавливал и, поняв это, пытался восстановить смысл всей фразы по ее окончанию. Ему никак не получалось успокоиться, сосредоточиться на чем-то другом. Там, в комнате, стоит на мольберте и ждет его неоконченная картина. Таких, как эта, он еще никогда не писал. Поля с цветущими подсолнухами, натюрморты с вазами и яркими рушниками, виды из окна, пыльные тропинки за деревней, куда он специально ездил за вдохновением – подо всем этим словно была подведена черта. Нет, ему нисколько не опротивело то, что он делал раньше, что восхищало его и придавало сил в работе. Просто Евгений чувствовал, что что-то внутри требует, даже строго приказывает, чтобы он шел и поскорее закончил начатую картину. Это одновременно и пугало, и затягивало его. Он принял это за происки вдохновения. Как известно, оно, то есть, то пропадает совсем, то снова возвращается, захватывает в самое неподходящее время, в самом неподходящем месте, когда и рисовать-то не на чем и нечем. И приходится отыскивать огрызок карандаша или плохо пишущую авторучку для того, чтобы на обрывке газеты или на форзаце книги нарисовать то, что пришло в голову. Не всегда у Евгения это получалось – в поисках бумаги и карандаша он вдруг терял мысль, забывал почти уже нарисованный образ, и выходило что-то совершенно нелепое, неясное, банальное, непригодное в дальнейшей работе.

«Картина, ты слышишь? – раздавался где-то в голове шепот. – Картина ждет, ты все забудешь, растеряешь, ничего не получится. Закончи, дорисуй как можно быстрее. Ты слышишь? Быстрее».

Всю ночь Евгений ворочался и вздыхал. Под утро он проснулся в поту. Ему было тяжело дышать. Он встал, подошел к окну и раскрыл шире форточку – маленькую, скрипучую, с потрескавшейся краской с наружной стороны. Мария в этот момент не спала, но делала вид, что спит, молчала и не шевелилась. Она понимала, что побеспокоить мужа, упрекнуть его в чем-то она просто не имеет права. Это были муки творчества, давление, отдышка, плата за долгое сидение у мольберта и вдыхание токсичных паров растворителя. Поток весеннего ночного воздуха освежил лицо, и Евгения, в конце концов, потянуло в сон.

«Ты не понимаешь всего, и не поймешь, пока не закончишь картину. Ты уже почти закончил, самое сложное уже позади. Ты все еще можешь исправить, если закончишь вовремя… закончишь вовремя… вовремя…»

– Я закончу, закончу вовремя, – шептал во сне Евгений и сжимал руки так, как будто в них находились кисть и палитра, его любимая, с маленькой ручкой, которую можно было держать, покачивая из стороны в сторону.

Наступило утро. Евгений, несмотря на сон, выглядел разбитым, уставшим. Под глазами проявились синеватые круги, повисли мешки. Он смотрел на Аленку, которая все время повторяла, что опаздывает в садик, и ее все давно там ждут.

– Жень, не спи! Хотя, можешь, конечно, спать, а нам с Аленкой пора, – бодро сказала Мария. – Отведу ее в садик и бегом на работу. Опаздывать-то не хочется, Семенов снова будет ворчать и больше не разрешит перенести выходные. А мне этого, сам понимаешь, не хочется. У тебя сегодня есть занятия? Кажется, по пятницам у тебя их не бывает.

– Не бывает и не будет, – пережевывая бутерброд, ответил Евгений.

– Только не говори, что ты сейчас засядешь за картину и просидишь над ней весь день! И не делай такое страдальческое лицо, как будто мы с Аленкой тебя здесь мучаем. Ну вот, глазки закатил! Не разжалобишь! Никаких картин, отдохни, погуляй. У тебя скачет давление и явные признаки переутомления. К нам пару раз таких, как ты, привозили в клинику. Правда, это были не художники, а завсегдатаи всяких ночных клубов. Так что меня не проведешь!

Евгений легонько коснулся указательным пальцем кончика носа жены, потом дочки.

– Вот что, дорогие мои, – Евгений широко улыбался, так, что даже почувствовал, как у него начали трескаться губы. – Обещаю себя беречь и быть осторожным. Сейчас вы уйдете, а я соберусь, прогуляюсь, часик подышу свежим воздухом и схожу в магазин за продуктами. Так что, составляйте список, кому чего вкусненького хочется. Пусть сладость яств нам служит утешеньем!

– Отлично, значит остаешься за старшего и моешь посуду. А список я тебе напишу.

Аленка все боялась опоздать в садик, и это в свою очередь заставляло Марию волноваться по поводу собственного опоздания на работу. Она быстро набросала список продуктов на листке из блокнота, поцеловала мужа и, схватив дочку за руку, бегом понеслась с ней по лестнице, затем и по дорожке, вымощенной бетонными плитами и ведущей прямо к детскому саду. Евгений смотрел им вслед из окна кухни, допивая чай. Затаив дыхание и ожидая чего-то, он так простоял минуту или две и, буквально швырнув чашку в мойку, направился в комнату.

У Евгения дрожали руки: он открывал тюбики с краской, долго выбирал кисти. Когда, наконец, он был готов, словно по команде появилось желание прикрыть глаза. Снова возник образ серой пустыни, мертвого леса, кладбища, ворот и стены. Ничего не изменилось. Евгений писал молча, глядя в одну точку – в самый центр холста. Все остальное возникало само собой, не требовало никаких усилий.

Что-то было там, на заднем плане, в этой самой точке у ворот. Евгений даже перестал обращать внимания на то, что где-то по краям краска легла неровно, не так, как он задумывал. Вернее, не так, как внутренние силы двигали его руками, управляли сознанием, талантом.

«Успеть, главное успеть. Все складывается как нельзя лучше, – говорил себе Евгений, хотя и понимал, что никакого очевидного смысла его слова и мысли не имеют, что все перепуталось, что он сам себе не подвластен. – Вот так, прекрасно, это твоя лучшая работа, безо всяких сомнений лучшая».

Последние штрихи дались Евгению нелегко. Его тянуло что-то изменить, подправить, добавить тень, подчеркнуть серый оттенок неба. Но, пытаясь это сделать, он снова и снова устремлял взгляд в самый центр, к воротам. Не сразу, но Евгений догадался: откуда-то из-за ворот, из-за узкой щели в них, образовавшейся вследствие того, что бревна подгнили и опустились вниз, к земле, на него кто-то смотрел. Конечно, на картине этого видно не было. Ворота были изображены вдалеке, слегка скрытые дымкой. А вот когда он закрывал глаза, сомнений у него не оставалось – там кто-то есть. Но что может сделать он? Снова и снова закрывать глаза и просто смотреть? Конечно, он так и поступал. Его уже не интересовало ни кладбище, ни сорняки, ни лишайники – даже на странные, будто бы птичьи крики, он перестал обращать внимание. В своем воображении он снова проделал этот путь – из леса, по серому песку, по нехоженому мху, мимо кладбища прямо к стене, к воротам. Он опять стоял возле них и с любопытством их разглядывал. И его молча разглядывал кто-то, притаившийся по ту сторону ворот. Его ничто не выдавало – ни дыхание, ни шаги, ни поскрипывание трухлявых досок. Евгений просто чувствовал это взгляд. Словами это передать безумно сложно. Быть может, только если написать о таком состоянии, когда знаешь, что вот-вот тебя кто-то окликнет, но этого не происходит, будут понятны ощущения Евгения. Это трудно было назвать ужасом, смятением – это было именно любопытство.

Картина дописана, но облегчения Евгению это не принесло. Он заволновался, у него заболела голова – и все, казавшееся безмолвным, вдруг заговорило. Крики птиц стали реалистичными, раздавались шорохи, вздохи, звуки шагов. И трудно было сориентироваться и понять, где именно все это происходит – там, в неведомом краю, в глубине воображения, или же наяву, прямо в комнате. Звуки раздавались со всех сторон. Они не прекращались даже тогда, когда Евгений широко открывал глаза и смотрел на дверь, на окно, на стены – все равно куда, лишь бы избавиться от образа картины.

Боль усиливалась. Евгений сидел на стуле и смотрел на картину. Болела не только голова, но и все тело, особенно руки. Боль сжимала виски, давила на грудь, будто бы примериваясь, как лучше будет уничтожить художника, только что закончившего свою лучшую картину. Ведь что он будет делать теперь, когда вершина творчества пройдена? Просто жить, не творить? Художник не решится так жить, его снова потянет доказывать себе, что он на что-то способен, быть может, даже на нечто большее. Или он будет творить, но вполсилы, не утруждая себя созданием шедевров? Просто жить, как живется, и ничего не предпринимать? Увлечься чем-то новым, добиться успеха там? Боль пришла не для этого.

Евгений не смотрел на картину. Но вся обстановка и мольберт с картиной вдруг стали кружить вокруг него, боль усиливалась. Вдруг перед глазами возникла картина – все кружилось, а она остановилась. Евгений схватился за голову, прижал ее к коленям и посмотрел на пол. Под ногами у него был серый песок, а впереди – сырые, поросшие лишайником бревна ворот. Смотреть по сторонам Евгений боялся. Галлюцинация была на редкость реалистична, как и тогда, когда он в первый раз взялся за эту картину. Даже запах – тяжелый, сырой, несмотря на близость почти что пустыни. И звуки – они не могли быть чем-то посторонним, случайным.

Страшно, очень страшно – Евгений сжался, закрыл руками голову. Усиливалась боль. Сначала он ее не замечал, но более ее терпеть не было никаких сил. По щекам покатились слезы, потом Евгений стал тихонько выть – и к своему ужасу услышал со всех сторон себя эхо, которого не могло быть в маленькой комнате маленькой квартиры с низкими потолками. Он был там, в том месте, которое нарисовал, залезая в свое воображение, в возникшие из ниоткуда видения.

Мария ни о чем не подозревала. Она спокойно отвела дочь в садик и, поняв, что у нее еще сорок минут свободного времени, отправилась на работу пешком. После нескольких дней, проведенных на даче, город казался шумным, гудящим, гремящим. Он удивлял Марию так, как будто она не просто не жила в нем как минимум пару лет, но и вообще никогда не бывала.

Утро кипело, бурлило, заставляло проснуться. Она улыбалась сама себе, засматривалась на витрины магазинов, ловила в стеклах свое отражение и радовалась ему, как ребенок.

«Вот и хорошо, что не опаздываю! Буду на работе в нормальном настроении», – решила она, неторопливо проходя очередной перекресток. Все куда-то мчались, бежали, спешили, рядом по проспекту проносились машины. Но она была выше всего этого. Она просто шла, уверенная в себе, спокойная за себя и своих близких. Наверное, у него закрадывалось подозрение в том, что именно спокойствие притупляет чувства, обезоруживает перед лицом очередных жизненных невзгод. Но ей не хотелось об этом думать – и она не думала.

Мария вообще спокойно и хладнокровно старалась относиться ко всему происходящему в ее жизни. Сказывалась, конечно, работа. Медсестра, и не просто медсестра, а очень хорошая, еще и администратор в одном лице, работающая в неплохой частной клинике, просто не имеет права быть нервной и давать волю эмоциям. Она должна быть сосредоточена и внимательна. Эти качества она умело пристраивала и в обычной жизни. Когда-то они с Евгением учились в одной художественной школе. Только для него рисование стало профессией, делом жизни, а для нее это было всего лишь очередным увлечением. Они встретились спустя несколько лет и быстро поняли, что нужны друг другу. Прямые противоположности друг другу, они вдруг, почти в одночасье, нашли у себя столько общего, что такие совпадения вряд ли могли быть простой случайностью. Мария не стала колебаться и через пару недель после их второй встречи перебралась жить к Евгению.

В Жене Мария души не чаяла и во всем ему доверяла. Конечно, она практически сразу решила, что с его мягким характером и нерешительностью командовать парадом должна именно она – и взяла весь быт, все ответственные дела в свои руки. Евгений не возражал, так как считал, что какие-то чисто мужские обязанности все равно останутся за ним. Он сам делал ремонт в квартире, чинил двери, мебель, телефоны и все, что могло сломаться. Несмотря на творческий склад ума, он неплохо разбирался в электронике, чем приводил Марию в восторг: ну надо же, и физик, и лирик в одном лице. И его сердце принадлежит только ей! Как только на свет появилась Аленка, счастья и у Марии, и у Евгения прибавилось, как и забот, к которым они относились легко и не расстраивались, когда что-то вдруг выходило не так, как они вместе задумали.

Единственное, что огорчало Марию, так это упорство мужа в работе, постоянно уставший вид, мешки под глазами. Нельзя сказать, что работал он много. Скорее, преподавание в училище и работа над картинами отнимали у него больше сил, чем отнимали бы у кого-то другого, вот и все. Непонятно, что было причиной этому. Пожалуй, Евгений относился ко всему слишком ответственно, это было свойственно ему от природы, а характер не переделаешь.

– Побереги себя, живешь только один раз, – стращала его Мария после того, как его здоровье дало сбой в первый раз, и он слег на неделю после сердечного приступа. – Скажи себе строго, внуши сам себе, что должен быть осторожней ради меня и Аленки. У тебя давление выделывает пируэты, скачет, как сумасшедшее. Думаешь, это хорошо? Нисколечко! Так что заруби себе на носу, что это был первый звоночек, и ты еще легко отделался.

Ничего себе, Мария злится и даже легонько ударила пару раз кулаком по столу, чтобы показать свою решимость. Евгений чуть не расхохотался тогда. Жена смеялась вместе с ним. Быть строгой ей было к лицу, она становилась на вид холоднее, увереннее в себе. Но это там, в клинике, по отношению к буйным или непослушным пациентам и их родственникам, по доброте душевной пытавшихся протащить в стационар что-нибудь запрещенное, чаще всего копченую колбасу. Тогда Мария рвала и метала, кричала так, что незадачливые контрабандисты затихали и только дико извинялись, стараясь как можно быстрее унести ноги и колбасу подальше из клиники. Но дома, в семье, в такие минуты Мария была похожа на пародию на саму себя: она морщила лоб, напрягала скулы, но заставить себя бояться у нее не получалось.

Евгений, конечно, прислушался к доводам, стал больше времени проводить на улице, отказался от части занятий в училище, стал брать меньше заказов на картины. Но от этого практически ничего не изменилось. Должно быть, он просто был не готов что-то менять. То, как жил Евгений, складывалось в нем годами, десятилетиями, воспитывалось с детства. Он всегда стремился к большему, но это стремление граничило в нем с каким-то фанатизмом, с желанием отдать всего себя, все свои силы и знания той или иной затее. Так и происходило. Закончив очередную картину, Евгений выглядел измученным, но довольным собой. Жена делала ему уколы глюкозы. Легче от них почему-то не становилось, но зато ей становилось спокойнее от того, что она помогла любимому всем, чем только могла. Погулять с Аленкой, особенно в выходные – это был отличный предлог отвлечь Евгения от работы, и Мария с успехом им пользовалась. Наверное, только против этого Евгений даже не пытался возражать. Но все упущенное он с лихвой компенсировал в будни, давая еще более внушительную нагрузку на организм.

Мария была уже почти на работе, оставалось завернуть за угол и пройти через детскую площадку, затем перейти дорогу и оказаться в клинике. Но ее спокойствие ни с того, ни с сего обернулось легким волнением. Она сначала было подумала, что ее часы врут, и переспросила у прохожего время. Нет, все верно. Волевым усилием Мария подавила в себе это нахлынувшее волнение, заставила себя отвлечься, дистанцироваться от него.

На пороге клиники она появилась с улыбкой, шагая той же уверенной походкой, что и по проспекту, мимо дорогих магазинов. В эти магазины Мария никогда даже не заходила. Но сама ее уверенность, слегка пренебрежительный взгляд для посторонних не оставлял сомнений в том, что перед ними женщина, которой настолько надоели все эти до безумия дорогие тряпочки, что она сделала выбор в пользу разнообразия и предпочла на этой неделе для себя что-то более простое и незамысловатое.

В холле с Марией поздоровались пациенты – за четыре выходных дня она по ним даже немного соскучилась.

– Ага, Маша, вот и ты! – главврач остановил ее в коридоре, потирал руки и грозил пальцем. – Давай, переодевайся и вперед. Пока тебя не было, здесь все совсем от рук отбились, и с графиком приема не пойми что творится, чтоб его. Говорил, просил, умолял не записывать много народу на вечер. Нет же, Маруся как назло взяла и записала так, что в первой половине дня почти никого, а к вечеру начинается полный коллапс! Вы же меня с ума сведете, родненькие! Так же нельзя!

– Александр Александрович, не кипятитесь, раз Маруся так записала, значит, других вариантов не было, – Мария тоже погрозила ему пальцем и улыбнулась.

Второго администратора тоже звали Марией. Чтобы не запутаться, в клинике одну звали Машей, другую Марусей. В отличие от Маши, у Маруси не было медицинского образования и это многое осложняло. Она была прекрасным работником, менеджером, диспетчером, но с трудом понимала суть жалоб пациентов, озвучиваемых ими по телефону. Мария же, как медсестра, сразу распределяла пациентов по врачам, оставляя Александру Александровичу лишь самые сложные случаи, действительно требующие его вмешательства. Часто она ассистировала ему и на приеме, на процедурах – словом, являлась незаменимым сотрудником, с мнением которого считался даже главврач и, несмотря на всю свою строгость, вполне соответствующую должности, перечить не рисковал.

– Разве если только так, – согласился Александр Александрович. – Что стоишь? Через десять минут ко мне на планерку.

Планерки у главврача казались Марии скучнейшими. На этот раз решали вопрос о том, куда переводить пациентов из палаты, которую будут ремонтировать летом, сколько закупать медикаментов и где их хранить, обсуждали, требуется ли к одному из пациентов с непрекращающимися желудочными коликами приглашать специалиста со стороны или можно обойтись своими силами. Изредка пощелкивала кофеварка, гордость главврача, нудно гудели и действовали на нервы лампы дневного света.

– А что ты, Маш, думаешь? – Александру Александровичу действительно было интересно ее мнение. – Ведь это ты его записывала на прием и потом приняла решение поместить к нам в стационар. Причину-то колик пока не определили. УЗИ нормальное, гастроскопия ничего не дала, только утихомиривали его час, только после этого смогли что-то сделать. Ничего не нашли, а сумма за обследования уже немаленькая складывается. Еще не хватало, чтобы эти страховщики нас снова в чем-то заподозрили и имели тут по полной программе. Он же у нас по полису, купленному на свои кровные.

– Думаю, что его нужно просто не кормить сутки, поить по норме, посмотреть, что будет, – осторожно сказала Мария. – Я на выходных была, не знаю, ходят ли к нему родственники. Если ходят, то вполне могли принести какой-нибудь дряни, от которой у него и колики. Раз ничего гастроскопия не показала, то, возможно, это аллергия какая-то.

Главврач громко причмокнул, прикусив губу.

– Не пойми что творится! Устроили тут проходной двор! Кстати, что будем делать с Ивановым, который во втором боксе? Видите ли, пребывает у нас уже неделю, а все продолжает жаловаться на головные боли, тошноту. Интересуется, почему мы ничего сделать не можем.

– Знаете, Александр Александрович, – в разговор решил вмешаться пожилой врач по фамилии Тимофеев, Мария его видела в клинике во второй или третий раз. – Можно ожидать появления и других симптомов. Этот Иванов, как оказалось, последние лет десять пил по-черному, а сейчас, видите ли, опомнился. И вы помните, в каком его состоянии привезли. Все болело, еле живой, а все равно пьяный, хоть ты лопни! Понаблюдаем его, поделаем капельницы, повесим на сутки кардиомонитор, посмотрим результаты. Поверьте моему опыту, ему не лечение нужно, а не пить. И капитальная чистка и восстановление организма, если он вообще жить хочет. Нужно так и объяснить родственникам и ему, что бесполезно искать причины головной боли, если у него дистония…

Тимофеев не договорил. Раздался нервный стук в дверь и, не дожидаясь разрешения войти, в кабинет главврача буквально вбежала Маруся. По ее лицу и дрожавшим рукам всем сидевшим стало понятно, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Все внимательно, с удивлением смотрели на Марусю, а она никак не могла отдышаться, чтобы сказать хотя бы что-нибудь.

– Так, – она взяла себя в руки и говорила медленно, как будто стараясь ничего не забыть из того, что только что узнала и еще не успела, как следует, осмыслить. – Маша, только что показали по телевизору, тут, недалеко взорвалась бензозаправка. Ну, там, где твой дом, за поворотом. Понимаешь, о чем я? Показывают магазин, в который мы с тобой заходили и всегда заходим, там стекла повыбивало все! Ой, кошмар какой! И не где-нибудь, а совсем рядом с нами.

До Марии с трудом доходило то, о чем говорила Маруся: она была еще в мыслях о сменах, пациентах, дежурстве и злоключениях Иванова и с трудом переключала внимание на какие-то личные темы. Все продолжали молчать. Тимофеев, сидевший рядом, слегка ткнул Марию пальцем в бок. Прошло еще несколько секунд, прежде чем Мария тихо произнесла: «Женя, Женя там!». В следующее мгновение она сорвалась со стула и, чуть не столкнув Марусю, выскочила в коридор.

По маленькому телевизору, спрятанному за стойкой администратора, показывали репортаж с места взрыва. Мария застала последние его секунды. Крупным планом показали разлетевшиеся от взрыва стекла того магазина, куда должен был пойти Евгений.

«Он же там сейчас! Мой Женя в этом магазине!» – Марию охватила паника. В ее глазах потемнело, даже на какое-то мгновение она почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Она вспомнила про телефон, вытащила из кармана мобильный и набрала номер мужа. Шли гудки, никто не отвечал. Мария снова набрала номер Евгения – история повторилась. Никто не ответил и по домашнему. Мария закачалась и ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

К ней по коридору почти бежал Александр Александрович.

– Что говорят, Маша?

– Говорят, что к этой теме они еще вернутся в следующем выпуске! – Мария заплакала. – Понимаете, я сама отправила мужа в этот магазин, он как раз сейчас должен быть там. Что, если с ним что-то случилось? Что, если он пострадал при этом взрыве? Александр Александрович, умоляю, отпустите меня домой, хотя бы на пару часов. Пожалуйста! Я ведь не смогу так работать. Он не берет трубку, не отвечает на мои звонки! Да что я могу подумать еще?

Главврач одобрительно закивал головой.

– Иди, я не могу тебя держать. Тебя Маруся на пару часов подменит, так что не беспокойся. А как что-то узнаешь, обязательно мне позвони. И не в приемную, меня там может не быть, а прямо на мобильный. Номер у тебя есть. Все, возьми себя в руки и беги домой.

Мария, скидывая на ходу халат, побежала в самый конец коридора за курткой и сумкой.

– И не психуй! Может, он просто телефон дома оставил! – крикнул ей вслед Александр Александрович. – Вот увидишь, он просто оставил телефон, потому и не отвечает! Убедишься в этом и сразу возвращайся!

Перед глазами Марии вдруг возник Женя: она почувствовала, что он без сознания, что ему холодно, больно, что он ничего с этим не может поделать. Это было как видение, оно пропало столь же стремительно, как и появилось. Выбегая из клиники, Мария думала о том, как бы быстрее добраться до дома. О том, чтобы идти пешком, не могло быть и речи. Мария разглядела автобус, только-только показавшийся вдали. Она бежала быстро, каждую секунду рискуя споткнуться и рухнуть на землю, и уже ей самой понадобится помощь. На автобус Мария еле успела. Ехал он слишком медленно, предательски медленно, подолгу задерживаясь на каждой из остановок. У бензозаправки все было оцеплено. Автобус объехал оцепление по тротуару. Зеваки уже разошлись – Мария разглядела всего двух или трех любопытных. Возле магазина, в который Мария всегда ходила и куда она отправила утром мужа, все было в осколках стекла. Они лежали на асфальте и поблескивали на солнце. За исключением разбитых витрин, особо сильных повреждений у магазина Мария не заметила. Да и заправка не выглядела такой уж сильно раскуроченной. У Марии сложилось впечатление, что взорвалась не сама заправка, а что-то в оставленной рядом машине.

Сойдя на своей остановке, Мария сначала медленно, осматриваясь по сторонам, затем все быстрее и быстрее зашагала в сторону дома. Ее сердце от волнения колотилось, как сумасшедшее.

III

Внутри у Евгения все как будто кипело. В голове нарастала дикая боль.

«Поднялась температура, – догадался он, – или давление. Или и то, и другое. Фатальный труд, бесславная кончина».

Он сам не понимал, что происходит. Картина была завершена: обычно это приносило радость, заставляло очнуться, сбросить с себя дремоту творчества и снова жить нормальной жизнью, такой, какой живут те, кто никак не связан с искусством. Всегда хотелось внимательно рассмотреть, что вышло уже не с позиции художника, а как простому обывателю, которому на глаза попалась любопытная, притягивающая взгляд картинка.

Реальность перестала удерживать Евгения. Он это понимал, но не сопротивлялся. Его тело медленно и совсем легко, будто было невесомым, сползло со стула, где он сидел, на пол. Евгений потерял сознание, причем ясно это осознавал.

«Неужели я это все чувствую? – без сознания у Евгения было только тело, мысли же продолжали одолевать, крутиться, подстегивая к тому, чтобы что-то предпринять. – Что делать? Я один и сделать ничего не могу, только лежать и ждать, просто ждать, когда придет весна и спрячет ненадолго холод».

Строчка стихов, пришедшая на ум Евгению, не была ни бредом, ни просто совпадением. Когда он падал со стула, то ощущал, как его тело потеряло свой вес, и сделалось настолько легким, что в это трудно было поверить. Но спокойствие длилось недолго. Вновь стала чувствоваться тяжесть, и, несмотря на бессознательное состояние, стало холодно. Этот холод не был обычным ознобом, который случается, когда мы вдруг забываем вовремя закрыть форточку, и в помещении становится излишне прохладно. Здесь было все по-другому: холод сковывал не постепенно, а сразу, почти в одно мгновение. И этот холод принес с собой боль.

От боли Художник вскрикнул, открыл глаза и снова вскрикнул, но уже от того, что рядом кто-то был. Присмотревшись как следует, он понял, что рядом лежит он сам, его собственное тело. Рассмотреть себя со стороны, как следует, Художник не успел: его куда-то тащило, затягивало. Он попытался этому сопротивляться, но все было бесполезно. Да и сил совсем не было, и каждая попытка сопротивления отнимала значительную часть из того немногого, что еще оставалось. От происходящего трудно было ожидать чего-то хорошего и доброго. Цепочка совпадений для Евгения была очевидна, но все равно верить в нее не хотелось: это и картина, и видения, и непонятная спешка, как будто против собственной воли и убеждений, и этот обморок.

Художник висел в воздухе, внизу было его тело, неподвижное, но не безжизненное. А картина… Она превратилась просто в черное полотно, в центре которого была маленькая светлая точка. Еще секунда – и Художника сильно ударило об картину.

Он несся куда-то с огромной скоростью. Это ощущение скорости немного перекрывало боль, даже холод чувствовался не так сильно. Мелькали какие-то огоньки – когда вечером в пустом поезде метро вдруг по каким-то причинам выключается свет, а поезд начинает набирать скорость, то это чем-то похоже на наблюдаемое Художником. Он даже не пробовал сопротивляться и задержаться, за что-нибудь ухватившись – вокруг была только темнота. Полет ускорялся, это было заметно по тому, насколько часто мелькали вокруг огни – они начали сливаться в какие-то сплошные полосы.

«Что это? И почему все происходит так быстро? Интересно, чем все это закончится, ведь до бесконечности нельзя разгоняться. Только ты в безмолвной темноте, только я с тобою рядом».

Художник ничего не боялся, особенно с тех пор, как стал по-настоящему творить. Страх можно было нарисовать, сделать его симпатичным, вполне приветливым, взглянуть на него по-иному. Страх соревновался с вдохновением – и в этом соревновании побеждало именно вдохновение, потому что, в отличие от страха, оно чаще всего имеет свою природу. Для Художника вдохновением были семья, чувства, эмоции, новые впечатления. Они заслоняли страх, делали его ничтожным, ничего не значащим.

В тот момент, когда Художник куда-то то ли летел, то ли падал, в нем на мгновение промелькнул страх, как это происходит у тех, кто решился прокатиться на американских горках или других головокружительных аттракционах. А вдруг что-нибудь пойдет не так? А вдруг не выдержат ремни и крепления, и меня просто выбросит из сидения на следующем же повороте? Что, если тележка вдруг слетит с рельсов и врежется куда-нибудь, в забор или в ближайшее дерево? Или в те мусорные баки? Что будет, если ее не удастся остановить, она выкатится за аттракцион, прямо на дорогу, и мы разобьёмся, а если не разобьемся, то погибнем под колесами машины?

Художника как будто не только несло куда-то, но и начинало крутить. Закончился полет ослепляющей вспышкой света, ощущением вылета из какой-то тесной трубы и падением на что-то твердое.

Он открыл глаза и медленно поднял голову. Вокруг все в сумерках, в легкой дымке, под ногами серый песок, из которого местами торчат корни засохших растений. Прямо перед Художником, в паре шагов стояла каменная статуя. Чтобы ее рассмотреть, Художник поднялся с земли и отряхнулся.

– Ничего себе, художество! – удивился Художник и понял, что разговаривает сам с собой.

Статуя была из камня. Ее реалистичность была потрясающей: казалось, она вот-вот оживет. Низ статуи зарос мхом и сорняками, часть из них давно засохла. Тело чудовища представляло собой нечто среднее между телом льва и телом огромной крысы. Кое-где на сером камне статуи висели клочья темной шерсти. Жуткие ввалившиеся глаза, открытая пасть, высунутый длинный язык с раздвоенным, как у змеи, концом. Сверху, из черепа, торчали обрубки – должно быть, это были рога.

У Художника чуть не случился приступ тошноты. Дышать стало тяжело. Что-то внутри говорило: «Не смотри на него, не смотри ему в глаза, прекрати, отвернись!». И Художник повиновался.

Позади статуи были ворота – те самые, что он внимательно рассматривал в своих видениях. Только они виделись Художнику гораздо меньшими, а в действительности оказались высотой с трехэтажный дом. Эти ворота, судя по зарослям лишайника в нижней части и паутины сверху, давно никто не открывал. Они были покрыты ржавчиной – куски ржавчины висели на паутине, словно это была новогодняя гирлянда, только тоненькая, очень искусно сделанная.

Едва заметные порывы ветра пошатывали створки ворот. Пошатываясь, они издавали тихий, но очень неприятный скрип. Художник невольно поморщился и вздрогнул, ему стало не по себе от всего этого жутковатого окружения.

– Эй, – тихо сказал Художник и постучал в ворота. – Есть там кто?

Стук отозвался эхом, но никто Художнику не ответил. Немного подождав, он решительно толкнул ворота, они распахнулись довольно легко, но с ужасным скрипом. Ржавчина, куски прогнивших бревен и лишайника посыпались на голову Художника, заставив его отскочить на шаг назад.

– Нет, это мне все больше нравится, – сказал сам себе Художник, отряхиваясь от кусков ржавчины. – Сначала увидел, теперь попал сюда. Что будет дальше, интересно мне. Не могло все это случиться просто так. И картин я таких никогда не рисовал.

Художник прошел за ворота. Оглядываться назад ему не хотелось, точнее, он немного боялся того, что может там увидеть. Он просто шел, пусть даже и чувствуя страх, холод, ужас, и внутренне понимая, что туда, дальше идти совсем не следует. Заросшая дорога вела к замку с острыми наконечниками башен. От света Луны наконечники башен и статуи, возвышавшиеся на башнях, слегка поблескивали. Художник в сумерках не мог разглядеть эти статуи как следует, но ему показалось, что они повторяют ту, что стояла перед воротами.

Ничего похожего на это место Художник никогда не видел. Все бурлившие в нем сомнения и страхи не могли перебить ощущение удивления, которое бывает, когда знакомишься с чем-то по-настоящему новым, таким, которое, если и представлял раньше, то только в общих чертах. Никогда и нигде он не видел такого серого неба, не чувствовал такого тяжелого запаха сырости, не разглядывал таких тяжелых облаков, пронизываемых светом Луны, которые никуда не плыли, а стояли на месте, будто намертво прибитые к небу. И сколько видит глаз – едва заметные при лунном свете небольшие могильные холмики. За воротами их было даже больше – так, во всяком случае, показалось Художнику. Между могилами беспрерывно носились какие-то маленькие существа.

«Должно быть, крысы», – подумал Художник, но, приглядевшись тщательнее, понял, что это совсем не крысы и быстро отвернулся.

Дорога шла немного в гору. Перед замком были еще одни ворота. В тот момент, когда Художник к ним приблизился, их створки слегка качнулись и со скрипом отворились. Кто-то ждал его, приглашал войти. Только кто? Вокруг никого не было, если не считать птиц, чьи голоса уже перестали пугать Художника. Или это был тот, кто подглядывал за ним из-за закрытых больших ворот еще тогда, когда Художник только-только рисовал картину и в процессе этого погружался в видения?

Как только Художник миновал ворота, они со скрипом захлопнулись у него за спиной. Художник не обернулся, он ожидал чего-то подобного. Путь назад для него был отрезан, и он четко это понимал. Подойдя к замку, Художник, наконец, решился обернуться и посмотреть назад. В темноте той дороги, по которой он только-только прошел, почти не было видно. Только слышалось мерное поскрипывание – это легкий ветер играл большими и маленькими воротами. То ли от ветра, то ли от впечатлений на глаза Художника накатились слезы.

Когда перед Художником медленно, постукивая, распахнулись тяжелые двери замка, у него исчезли даже крупицы сомнений в случайности его появления здесь. Он шагнул, двери захлопнулись, вызвав под сводами замка некоторое подобие раската грома – и стало совсем темно.

Глаза Художника трудно привыкали к темноте. Он стоял на месте, не рискуя двинуться, чтобы не споткнуться обо что-нибудь. Лунный свет проникал в замок через широкие окна, расположенные где-то наверху. Света едва хватало на то, чтобы немного осветить стены: потолок и пол оставались в темноте. Мрак со всех сторон обволакивал Художника.

Художник сделал несколько шагов.

– Эй, – окликнул его кто-то.

Художник продолжал идти вперед, вытянув руки, чтобы не наступить на того, чей голос только что слышал. Прежде, чем отвечать, Художник непременно хотел увидеть, кто его спрашивает. Ему не давал покоя тот взгляд из-за ворот, который он ощущал на себе и который, казалось, целиком его изучил.

Пройдя еще несколько метров, Художник опять услышал тот же голос, теперь уже совсем рядом и вполне разборчиво:

– Ты разве не слышишь?

– Слышу, – ответит Художник, продолжая идти и с упорством искать взглядом своего собеседника, вглядываясь в каждый угол, в каждый кирпич, выделяющийся на фоне темных стен. – Прекрасно слышу.

– Тогда отвечай, как попал сюда? И вообще, хотелось бы знать, кто такой?

Художник молчал, пытаясь собраться с мыслями и подобрать нужные слова. Действительно, о чем он мог рассказать? О том, что рисовал и вдруг куда-то то ли улетел, то ли провалился? Кто этому поверит? Это же смешно! Хотя те видения и все, что произошло с Художником далее, были слишком правдивы, чтобы в них не верить. И картина – с чего Художник взялся за нее? Он же вынашивал идею нарисовать совсем другое, более близкое его настроению, ощущению и вкусам. Но он все забыл, и даже если бы хотел что-то изменить, то наверняка не смог бы найти в себе для этого силы.

– Я – Художник.

– Нет, ошибаешься, художник здесь я! – строго заключил кто-то.

– И я, – раздался другой голос, более хриплый, чем тот, что Художник слышал до этого.

«Значит, он здесь не один, их много, и я оказываюсь в меньшинстве. Хотя, что я волнуюсь по пустякам? Мне за другое нужно беспокоиться. А эти люди, кажется, настроены вполне дружелюбно, раз еще не схватили и не убили меня», – рассудил Художник и сделал еще один шаг вперед, туда, откуда раздавались голоса.

– Стой, ты сейчас наступишь мне на руку! – раздался испуганный хриплый голос.

Художник попятился назад.

– Отвечай, кто ты такой и откуда!

– Вы все равно не поверите, – ответил Художник. – А если не поверите, то и нечего рассказывать. Тем более, я уже все рассказал. И сказаны слова, и сорваны оковы.

Те, кто был там, в темноте, о чем-то шептались. До Художника долетели только обрывки фраз: «художник», «не верю, что художник», «пусть уходит». Послышались шорохи.

– Сядь, – скомандовал хриплый голос. – Слышишь? Сядь, расскажи, а мы подумаем, изгонять тебя или ты останешься вместе с нами.

– Я не хочу оставаться, – возразил Художник. – Меня ждут. Не знаю, зачем я сюда пришел, честно, не знаю.

– Сначала сядь, – Художник почувствовал, как кто-то с силой дернул его за руку и он, доверившись невидимому голосу и этой силе, сел на что-то твердое и довольно холодное. – Кто ты?

– Говорю же, я – Художник! Я написал картину, такую, какой не писал никогда и не собирался писать. А потом взглянул на эту картину, все закрутилось, я упал, меня куда-то потащило, а потом я отказался здесь. И пришел туда, куда меня тянуло, сюда. Просто, не знаю, как это объяснить, за мной кто-то следил, без слов меня сюда звал. И я пришел, ведомый этим взглядом, и еще чем-то…

Снова до Художника донесся шепот, на этот раз довольно взволнованный. Художник повернул голову в сторону, откуда раздавались голоса и шепот: на освещенной части пола он различил пять теней. Быть может, их было и больше, просто освещенная часть пола была по размерам ничтожной по сравнению со всей остальной, скрытой сводами замка.

– Ты такой же, как и мы, – спокойно сказал сидевший с Художником рядом. – Тебя привела сюда картина. И она никогда не отпустит назад, никогда.

Рядом с Художником сидел старик с длиной бородой. Художник вдруг различил его худой нос, тонкие черты лица, взъерошенные волосы, закатившиеся уставшие глаза. Он не смотрел в сторону Художника, его взор был устремлен куда-то кверху, туда, к окнам, из которых в замок врывался скудный свет.

– Никогда, – снова повторил старик. – Поверь, таким же наивным был и я, и они. Мы тоже стремились уйти, вернуться обратно, но, как видишь, мы здесь, мы навечно здесь.

– Нет, вы не понимаете! Я же просто сплю, я все это видел, когда закрывал глаза, когда рисовал, – сбиваясь, говорил Художник. – Меня обязательно разбудят, и я вернусь обратно, туда, откуда пришел.

Старик похлопал его по плечу.

– Ты все поймешь со временем, но исправить в этом ничего уже нельзя.

На Художника смотрели. Он видел тени и чувствовал на себе взгляды, уже не особо их пугаясь.

– Сколько вас тут?

– Вместе со мной шестеро, – грустно ответил старик. – Ты, выходит, седьмым будешь, Художник.

– Седьмым… седьмым… – зашептали люди, сидевшие где-то в стороне и, как показалось Художнику, внизу.

Художник недоумевал. Ему было трудно уследить за тем, о чем говорит старик. Что его может объединять с шестью совершенно чужими людьми, находящимися, судя по всему, не по своей воле в месте, которого вообще не существует. Сумрак, пустыня, деревья, ворота, статуя, замок – всего этого в понятии Художника не существовало. Это был то ли мираж, то ли видение, то ли банальная галлюцинация – словом, это было вне материального мира, а значит, по мнению Художника, должно было пропасть вместе с выходом его из бессознательного состояния.

«Хотя, – вдруг подметил он, – если бы я был без сознания, то вряд ли сейчас размышлял бы о таком. Я бы бредил, жил в своих фантазиях, но не придавал этому значения. Так бывает во сне: спишь, снится кошмар, ты кричишь, зовешь кого-то на помощь, но только под конец действа понимаешь, что это сон и не более того. А здесь…»

– Скажи, старик, а с чего ты вдруг решил, что я такой же, как вы все тут? Я всего лишь художник, я не совершал ничего такого, за что меня можно было заточить здесь. Я просто осмотрю все и вернусь обратно. И был я там, и видел многое, но рассказать, увы, не властен.

Старик тяжело вздохнул.

– Ты пытаешься говорить стихами, мне это знакомо. Поверь, я тоже художник, настоящий художник, и они художники, и они тоже сомневались в том, что им уготован такой путь, а не какой-нибудь другой. Но открой глаза: я еще здесь и они тоже.

Художник задрожал:

– А вы, вы все тоже не хотите выбраться отсюда? Почему вы здесь? Сидеть, сложа руки, и ничего не делать, не пытаться вернуться обратно? Смешно! Не понимаю! Я отказываюсь это понимать!

– Поймешь, – возразил старик. – Мы тебя ждали, долго ждали, но знали, что ты придешь. К нам приходят раз в сто лет. И мы знали, что придешь именно ты. Ведь ты рожден в день солнцестояния? Не надо, молчи, я знаю это. Мы все рождены в этот день, и все несем на своих плечах бремя моего греха, ужасов того, что было очень давно. Было со мной. И все началось с меня, только не закончится никогда. Каждые сто лет к нам приходит еще один.

IV

Спешить было некуда. Художник понял это не сразу. Он прошелся по замку. Каждый его шаг поднимал пыль: она взмывала в воздух и переливалась в падавшем через окна свете луны. Его тянуло выйти из замка и той же дорогой пойти назад. Но едва он остановился у двери и попытался ее открыть, как к нему буквально подскочил старик, схватил за руку и потянул вглубь замка.

– Не вздумай, – нервно шептал он. – А то придут! Они узнают, что мы здесь прячемся, и тогда… А дверь не откроешь. Даже если собрать все наши силы, сдвинуть ее не выйдет. Это ловушка, пойми и смирись.

Художник сел на каменную скамью. Старик расхаживал вокруг и потирал бороду. В те моменты, лунный свет падал на его лицо, Художник изо всех сил вглядывался. Нет, этот человек не был таким старым, как он подумал вначале. Тонкий нос, подбородок, задумчивые, ввалившиеся глаза, но взгляд не угасший. Пыльный плащ, подпоясанный обычной грубой веревкой. Художник заметил, что старик босой.

– Простите, старик, а как это вы могли меня ждать сто лет, если…

– Мы тоже задавались этим, когда попали сюда, – к Художнику подошел тот, который первый его окликнул, хромой невысокий мужчина с худыми и длинными пальцами, которыми он то и дело поправлял опускавшиеся на лицо тонкие светлые волосы. – Только незадача: здесь нет времени. Бесполезно ждать, что придет рассвет, что будут сменяться дни. Я скучаю по закату, я так любил, когда вечерние красноватые лучи заглядывали ко мне в мастерскую. Картины при этом становились какие-то другие, краски менялись до неузнаваемости, я старался поймать эти мгновения, чтобы отразить их на холсте. Краски играли, я писал быстро, мне помогал помощник, следил, как бы я в порыве ничего не опрокинул. Как эти картины продавались! Богатые заказчики платили вперед, чтобы картины достались именно им. Они украшали ими свои гостиные. Я продал с полсотни полотен. И продал бы еще столько же, если бы не попал сюда. А, может, не полсотни, а гораздо больше.

Старик перестал ходить, остановился и громко кашлянул.

– Лукас, прекрати сейчас же! Видишь, он уже засыпает, и тебя слушать у него нет сил. А про твои картины мы уже наслышаны. Что же ты сюда свои денежки не прихватил? Хотя, кому они здесь нужны, что на них купишь?

Художник почувствовал, что не может воспринимать то, о чем говорят старик и Лукас. Ему хотелось назад, домой к жене и дочке, в свою комнату, переоборудованную под мастерскую, в свою настоящую мастерскую в училище, к своим ученикам. Он закрыл глаза и постарался подумать о них. Сделать это не получалось. Художник засыпал в тревоге, слушая разговоры своих новых знакомых, но мало понимая из того, что они говорят. Постепенно слова превратились просто в звуки, которые становились все тише и тише. Художник даже не ощущал, что лежит на холодной каменной скамье, что продрог, что тело сотрясает озноб. Силы, ему нужны были силы.

Во сне к нему приходили непонятные образы. Незнакомые люди, незнакомые места, чьи-то разговоры. А ему даже во сне, по сути, в беспомощном и неконтролируемом состоянии хотелось побыть с родными, увидеть их. Вместо этого новые незнакомые люди, пренебрежение, холод. Потом он куда-то бежал, но никак не мог добежать, и все время возвращался туда, откуда начал. Это выводило его из себя, и он кричал. Вот снова он, рисующий картину, ту самую картину. Вот он, лежащий рядом с ней. И свет, много света.

– Это, чего ты кричишь? Проснись! Тебе приснилось что-то страшное? Та картина? – Художника тряс за плечо Лукас. – Ты, кстати, так и не сказал, как тебя зовут.

– Сколько я проспал? – Художник тер глаза. Ныло тело, болело плечо.

Лукас рассмеялся, худыми пальцами провел по волосам и закинул их назад. Как только он это сделал, пряди вновь поползли на глаза.

– Какая разница? Ты забыл то, что слышал вчера. Здесь нет времени, оно осталось там, бежит себе вперед, отмеряет людской век. А мы сидим и чего-то ждем, хотя ждать нечего. Время от нас убежало, и жизнь на том закончилась. Мы уже ничего не можем сделать. Наша участь – сидеть и ждать.

– Кого ждать? – спросил Художник.

– Я думал, у нас только Лукас настолько нетерпелив и любопытен, что у голодного и уставшего человека будет выпытывать имя, а дальше делиться своими воспоминаниями о денежках от богачей, – старик говорил спокойно и медленно. – Оказывается, ты такой же, хочешь знать ответы наперед, еще до того, как задался вопросом.

Художнику стало неловко: его вопросы были просты, понятны и логичны, но с учетом обстоятельств неуместны.

– У нас есть вода и сухари, – бросил старик. – Это здесь роскошь, редко удается их достать. И не смей спрашивать, откуда! Подкрепись, тебе многое предстоит узнать.

У Художника и вправду пересохло в горле.

«Я никогда не поверю, что все это реально, все происходит со мной, а не с кем-то другим. Я просто сплю, я без сознания. Все эта картина. Если бы я только знал, что все закончится именно так, то никогда не стал бы ее писать, а если бы и начал, то выбросил, сжег, уничтожил! Если бы только я был чуточку проницательней! Нет, я же мог сообразить, что неспроста начал писать не то, что собирался! Господи, как же мне сразу не пришло это в голову! Ну, конечно! Я здесь из-за картины. Конечно! Старик и Лукас тоже, они ясно дали это понять. Господи, если бы я только знал, если бы только догадался!»

В замке было тихо. Эта тишина поражала Художника. Даже стоя у ворот и пройдя затем за них, он не ощущал такой тягости от того, что слышит свое дыхание и каждый шорох. Крики птиц, раздававшиеся там, где стояли засохшие деревья, до замка не доносились. Птицы явно избегали этого места.

– Поверь, я знаю, о чем ты сейчас размышляешь, – начал старик, все остальные перестали перешептываться и стали внимать его словам. – Ты, быть может, посмеиваешься, а если и не посмеиваешься, то все равно не веришь нам. Примеряешься, как выбраться отсюда. И куда ты пойдешь? Ты не знаешь всей истории, а она говорит, что пути назад для тебя нет. И даже если есть, ты от него благополучно откажешься и не пожалеешь об этом ни на секунду.

– Почему вы так уверены? Вы все, почему вы слушаете его? – Художник вскочил и стал размахивать руками. – Выломаем эту проклятую дверь, вырвемся отсюда. Разве это так трудно? Я вам не верю! Вот то, что я говорю, это чистая правда! Я видел, как открывается дверь, да и через окна можно выбраться. Потому что сидение здесь просто нелепо! Нелепо, слышите? Вы сидите тут, а там…

– Там все происходит так, как должно! И для этого мы здесь и сидим! – отрезал старик. – Ты делаешь слишком поспешные выводы, не выслушав всей истории. Сядь.

Художник повиновался. Ему хотелось плакать от отчаяния, только сил для этого не было. Ему было холодно, он начал ощущать сырость и безжизненность замка, видеть вокруг еще больше мрака, чем видел тогда, когда только оказался здесь. Ему не хватало красок: в мертвом лунном свете все казалось одинаково серым, лишенным привычных цветов. А ему, привыкшему к буйству красок, усиленному собственной фантазией, было безумно трудно свыкнуться с такой безликостью. Его фантазия сама раскрашивала окружающую обстановку, но получалось что-то совсем нелепое. Даже говорить строчками стихов уже не тянуло – они просто не приходили на ум.

– Так вот, внимай, и ничего не упусти, – старик присел рядом и подпер голову рукой. – Мне тяжелее и тяжелее вспоминать эту историю. Давно все это было, только насколько давно – можно лишь догадываться. Здесь слова «давно» или «недавно» не имеют никакого смысла. Я служил при дворе. Мой король, бедный король, был настоящим безумцем. Его излюбленным развлечением были войны, небольшие, скорее для самоутешения. Все свои неудачи в этих войнах, а таких было немало, он списывал на ведьм.

И пришло ему в голову, что всех ведьм, всех до одной, нужно отыскать и истребить. Само собой, сам король не стал бы этим заниматься. Это была его очередная прихоть, и его интересовало только то, с каким рвением она будет исполнена. Он не задумывался о пользе этой затеи и об ее последствиях, даже когда уже было поздно. Он хотел истребить всех ведьм, которых только удастся отыскать на его землях. Ему не давало покоя, что кто-то из его подданных может заниматься чем-то нечистым и желать ему, королю, зла и неудач в его военных делах. Король так хотел разобраться с ведьмами, что на время даже попрощался со своими амбициями как завоевателя.

Я был простым служителем при дворе. Король приказал найти ведьм и уничтожить их, иначе голова полетела бы с моих несчастных плеч. Мы отправились в поход. Много невинных людей пострадало. Мы выясняли у них, знают ли они что-то про ведьм. Тем, кто отказывался говорить, мы вырывали язык или выжигали на руках королевское клеймо. Это не были ведьмы, они не были на них похожи. Но мы хотели устрашения, хотели, чтобы любой, кто знал что-либо о ведьмах, нам это поведал. Каждый день мы отправляли донесение королю, и каждый день получали от него все новые и новые указания. Он распорядился захватить ведьм, собрать их всех и сжечь заживо на одном большом костре, дым от которого должен был быть виден очень далеко, чуть ли не из королевских покоев. Приказ есть приказ. Я не мог понять, как ведьмы могут навредить королю. Я просто действовал.

Устрашением простых жителей и поисками мы, наконец, нашли ведьм. Многие из них жили своей простой жизнью, несли бремя быта и труда, и мало что слышали про короля. Часть и вовсе не подозревала о его существовании, искренне недоумевая по поводу сбора налогов. Они их исправно платили – и этим вначале они пытались оправдаться. Ведьмы долго просили, умоляли их отпустить, со слезами на глазах обещали, что навсегда покинут земли короля. Но мы не слушали их, мы просто сделали то, что должны были сделать. Не знаю, что двигало нами в этот момент: мы хотели выслужиться, доказать королю свою нужность, убедить его в том, что мы стоим той награды, которая нам была обещана. Мы не думали о последствиях – это был азарт, это нужно было видеть. Мы с таким рвением искали ведьм, что нас ничто не могло остановить. В какой-то момент мы стали просто казнить тех, кого подозревали в колдовстве. А настоящих ведьм отыскивалось все больше. Наконец их стало столько, что вести их с собой дальше стало опасно. Они могли сговориться и устроить бунт. Мы отправили донесение королю – ответ пришел быстро, слишком быстро для того, чтобы мы могли что-то обдумать и взвесить.

Король приказал сжечь ведьм, всех до единой, уничтожить каждого, кто причастен к колдовству на его землях и может навредить его военным успехам. Было одно место – небольшой холм за деревушкой, в дне пути от дворца короля. Одна женщина из тех, что мы поймали, сказала нам, что ведьмы собираются на этом холме для проведения своих обрядов. Эту женщину щедро наградили и отпустили. Она не была похожа на ведьму – те отказывались с нами говорить. Недолго думая, мы соорудили огромный костер на возвышении, на том самом холме. Ведьмы пытались вырваться, а когда поняли, что это бесполезно, принялись рыдать. Ничего более страшного я в жизни не слышал. Но тогда я не слышал ничего – король требует, король ждет, король обещает наградить.

Ведьм привязывали к кольям. Целое войско потребовалось, чтобы затащить их на тот холм. Когда все было готово, мы притащили хвороста, сена, сложили целую гору всего, что могло гореть, и подожгли. Ведьмы вырывались, рыдали, кричали: «Что мы вам сделали? Что мы сделали королю? За что вы нас ненавидите? Поймите, мы вас не трогали, а защищали от зла! Мы хотели лучшей доли для нас и нашего короля. Слышали? Лучшей доли. И никогда никому не желали зла и не пожелаем, мы таким не занимаемся».

Мы смеялись над ними. Да, я клянусь, мы просто стояли и смеялись, потому что это выглядело нелепо! Мы же верили королю, мы не слушали даже себя. А ведь стоило прислушаться, разобраться в том, что мы делаем, что-то изменить, пока не поздно!

На какой-то момент Художник перестал слушать старика. Его слова проносились мимо, отзывались где-то в дальних углах замка. Но Художник смотрел совсем не туда, а наверх, под самую крышу. С пыльных маленьких окон местами свисали клочья паутины. Он прищуривал глаза: ему вдруг стало казаться, что там, снаружи, всходит Солнце.

– Никак рассвет! – прошептал Художник. – Видишь, старик, как светло стало!

Старик, продолжавший все это время рассказывать свою историю, замолчал. Тишина в замке была нестерпима. Она была абсолютной: ничто ее не нарушало. Она угнетала еще сильнее, чем бьющий по ушам шум оживленных улиц или грохот речных порогов, по которым скатываются ревущие и неуправляемые потоки воды.

– Это не рассвет, – покачал головой старик.

– Нет, ты ошибаешься! – Художник говорил громко и вслушивался в звук собственного голоса, на который никогда не обращал особого внимания. – Становится все светлее и светлее, я это вижу, и ты это видишь! Скажи, ведь видишь?

Старик потер лоб рукой.

– Нет никакого рассвета, пойми. Это просто тебе кажется, глаза привыкли к темноте. Здесь не бывает рассвета.

– А Солнце? – с недоверием спросил Художник. – Я просто проспал то время, когда было светло. Сейчас ведь ночь?

– Здесь всегда ночь! – крикнул издалека Лукас. – Мы давно привыкли к этому, только сначала было тяжело. Думаешь, ждешь, а ничего не происходит.

– Солнце… – начал Художник.

– В последний раз здесь было Солнце семьсот лет назад, и если ты будешь терпелив, дослушаешь меня, то и тебе все станет ясно, как стало ясно и Лукасу, и остальным, когда они только попали сюда, – старик тяжело дышал, чувствовалось, что он старается сдержать свой гнев из-за неверия Художника и его невнимательности. – Ты совсем не слушаешь меня, ты слушаешь себя. Ты пока ничего не понимаешь, я уже почти рассказал, тебе уже должно было стать ясно, из-за чего ты попал сюда, а ты отвлекся и отвлек меня. На чем я остановился?

– На том, как ты смеялся над ведьмами, – с пренебрежением пробурчал Лукас, будто он уже слышал этот рассказ тысячу раз и знает его вплоть до мельчайших деталей. Впрочем, так оно и было.

Старик откашлялся. Художник притих, устремив взгляд в холодный каменный пол, и покорно приготовился слушать.

– Да, мы смеялись над ведьмами, над тем, что они там нам в страхе говорили. Но смеялись мы только до тех пор, пока костер как следует не разгорелся. Как только первые языки пламени стали касаться их плоти, обжигать, когда стало ясно, что это конец, они прокляли нас. Они смотрели нам в глаза. Мне стало страшно, но я не подавал вида. Сейчас, обдумав многое, я бы тотчас приказал потушить огонь, но тогда! Они вопили так, что этот вопль до сих пор преследует меня. Они кричали: «Будьте вы прокляты! Мы обязательно вернемся и отомстим вам за несправедливое обращение с нами. Мы не оставим вас и короля. Вы убиваете не нас, вы убиваете себя». Сейчас я понимаю, о чем они говорили. Огонь разгорался с невероятной силой. Ведьмы корчились в языках пламени. Мы отступали, пятились назад, чтобы не обжечься, а пламя все разгоралось. От его жара делалось душно, дым щекотал горло. Мы отходили и отходили, но даже у подножья холма жар не оставлял нас. Над холмом поднялся огромный столб черного дыма, его видели издалека, кто-то говорил, что его видел даже сам король. Дым закрыл небо и Солнце, и стало темно, словно неожиданно наступила ночь.

Скоро все было кончено. Крики с холма прекратились. Костер тлел еще два дня и потух только потому, что пошел дождь, мелкий, надоедливый дождь. Была середина лета, но он затянул на неделю или даже больше. Я все время порывался подняться на холм, взглянуть, что там. Мне показалось, что не все ведьмы сгорели, что кому-то повезло. Но от дождя тропинки, которые вели на холм, размокли, и идти туда было сложно. Я свернул на полпути. Сложно в это поверить, но дождь, не переставая, шел шесть дней. Это было просто невиданно для тех краев и времени года. Все это время мы сидели в наспех разбитом лагере и праздновали. Это сейчас мне трудно поверить в то, что я мог праздновать чью-то смерть – а ведь ведьм были десятки, сотни, со всей округи, с соседних и пограничных земель, все они были там. Вино лилось рекой, мы полностью опустошили близлежащие погреба. У нас были поросята, мы жарили их на костре, прикрутив к кольям точно так же, как мы поступили с ведьмами.

– Старик, почему они не говорят со мной? – полушепотом спросил Художник, понимая, что снова отвлекается и прерывает рассказ.

Художника мучил этот вопрос, и он решился его задать именно сейчас, чтобы не откладывать на потом, когда ответ может стать уже совершенно ненужным. Старик, вопреки его ожиданиям, не стал ворчать, а сухо прошептал:

– Ты еще не с нами, ты ничего толком не знаешь. Лукас и я заговорили с тобой, чтобы тебя просветить, чтобы ты стал таким же, как мы, разделил с нами тяжкую боль от заточения здесь. И у тебя все еще есть выбор…

– Выбор? – воскликнул Художник, руки его задрожали, от волнения и резко нахлынувшего возбуждения он снова заговорил стихами, как это делал обычно в жизни. – Скажи, как сделать этот выбор, не прогадав и не жалея после…

Лукас захохотал. Захохотали и остальные. Они сидели в глубине замка, о чем-то очень тихо переговаривались между собой, но слышали каждое слово Художника, даже когда он переходил на шепот, не желая, чтобы его слышал кто-то, кроме старика. Здесь, в мертвой тишине, это не составляло особого труда.

– Прекратите! – старик топнул ногой, и смех мгновенно стих. Художник видел, как силится Лукас, чтобы не засмеяться снова. Он зажал рот рукой и глубоко и часто дышал.

«Что есть в этом старике такого, что заставляет остальных его уважать? Слушаться его, причем беспрекословно? Ведь это он виноват в том, что все они здесь. Нет, если у меня есть выбор, если я еще могу вернуться обратно, то я должен это сделать во что бы то ни стало. Но почему сам старик этого не сделал? И Лукас, и остальные тоже остались здесь», – волнение у Художника сменилось задумчивостью. Его губы слегка шевелились, будто он разговаривает сам с собой.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – старик встал и начал медленно ходить взад-вперед, словно отсчитывая шаги. – И я, и все думали, что раз выбор остается, значит, это наша возможность вернуться, и этой возможностью нужно воспользоваться. Но, нет, ты ничего не понимаешь, ты снова оборвал меня, не дослушав.

– А что слушать? Этот рассказ о ведьмах? Видимо, из-за тебя, старик, я и все остальные оказались тут, в сумраке, взаперти. И ты хочешь, чтобы я верил тебе? Так же, как они, слушался тебя? И ты, и все они упустили свой шанс! А у меня он еще остается! Если бы я не рисовал эту проклятую картину, то ничего бы не случилось!

Художник подскочил к старику, схватил его за плечи и с силой принялся трясти.

– Давай, не медли, скажи, как отсюда выбраться. Просто ответь, для меня это очень важно, понимаешь? У меня там жена и дочь, я хочу вернуться, хотя бы ненадолго. Говори, старик!

Художник продолжал трясти старика. В какой-то момент его руки сдвинулись с плеч к шее – старик закряхтел от удушья, а Художник словно цеплялся за свой шанс. Вот, прямо сейчас он получит ответ на еще один волнующий его вопрос. И не просто волнующий, а жизненно важный. Сейчас старик скажет, как можно выбраться назад, он выйдет из замка, бегом побежит по той тропинке, выйдет, не оглядываясь, за ворота, мимо могил, к мертвому лесу. Снова окажется там, у высохших кустов, ляжет на серый песок, закроет глаза – и полетит в полной темноте, разрезаемой проносящимися мимо огнями. Затем картина, головокружение, он на полу. Придет в себя, сожжет картину и навсегда прекратит рисовать. Искушение стоит того, чтобы его побороть, когда на кону – семья, радость, любовь. Творчество – ничто по сравнению с этим. Да, все очень просто. Он сейчас услышит, что скажет ему старик, воспользуется советом, вернется и навсегда покончит с рисованием.

– Нет, ты ничего не знаешь, – едва различимо проговорил старик и закатил глаза.

Руки Художника продолжали сжимать его шею. Художника можно было понять – понимал его и старик, потому не сопротивлялся. Отчаяние заставляет любого творить безумие, не контролировать себя, идти на поводу у ситуации. Старик и сам был таким – тогда, семь с лишним сотен лет тому назад.

В тот момент, когда Художнику вдруг показалось, что старик говорит ему что-то про картину, он почувствовал резкий удар по голове, разжал руки и упал на пол. Он не ощутил никакой боли, хотя, безусловно, ему было больно. Сколько он так пролежал на холодном полу, Художник сообразить не мог. «Правду говорит старик, время здесь остановилось», – после некоторых внутренних колебаний, отмахиваясь от сомнений, решил Художник. Он медленно приходил в себя – вокруг все плавало, стены замка казались какими-то кривыми.

– Вставай, – громко и резко сказал Лукас. Он нагнулся над Художником и тряхнул его за плечо.

– Не стоило бить его, Лукас, – с осуждением сказал старик. – Вспомни, ты тоже пытался из меня любыми путями выудить знание о том, как вернуться назад. И что ты с ним сделал, когда оно стало не только моим, но и твоим? Постарался забыть.

– Он чуть не задушил тебя, – оправдывался Лукас. – Он слишком вспыльчив, таким быть нельзя, особенно здесь, можно наделать глупостей.

Старик фыркнул, хотя это никак не увязывалось с его внешним образом.

– Каким был ты, Лукас! Это теперь ты мудрый, когда дважды пытался бежать, и они тебя возвращали. Так что не открещивайся от собственной глупости, ты уже побывал в ее власти. Он тоже должен через это пройти, иначе ему с нами не быть. А если ему не быть с нами, то ему не быть вообще.

Художник, поглаживая затылок, сел на полу. У него кружилась голова – кружилась совсем не так, как это бывало в обычной жизни. Почти не было боли и тошноты, просто трудно было прийти в себя, вспомнить какие-то детали, сообразить, где находишься и из-за чего все произошло. Лукас помог Художнику подняться. Старик снова усадил его рядом с собой на каменную скамью и приложил ладонь к своим губам, давая Художнику понять, что он просит, даже умоляет его молчать и внимательно слушать.

– Я готов, – с трудом вымолвил Художник, краем глаза посмотрев на Лукаса.

– Вы правы, мне нужно дослушать рассказ до конца. Я так и не понял, почему все происходит именно здесь и именно со мной, точнее, с нами.

– Ты снова забегаешь вперед, – грустно сказал старик. – Но меня радует уже то, что ты готов меня слушать не потому, что об этом тебя прошу я, а из-за того, что ты сам пытаешься во всем разобраться…

Старик не договорил. В дверь замка с силой постучали. Старик и Лукас задрожали, вскочили и в панике помчались куда-то вглубь замка. Вскочил и побежал вместе с ними и Художник.

– Что такое происходит? Кто там? – на ходу спрашивал он.

– Молчи! Ни звука! – с яростью шептал ему старик, а Лукас на бегу погрозил кулаком.

Замок оказался гораздо более просторным, чем это казалось Художнику. В самой дальней его стене оказался узкий проход, а за ним – не менее узкий коридор, заканчивавшийся лестницей, которая вела вниз, откуда сильно пахло сыростью. Стены были увешаны паутиной, которая свисала с каждого, даже совсем небольшого выступа.

– Сюда, – прошептал Лукас. – Только тихо, очень тихо.

Сзади снова послышался стук – на этот раз от стука замок вздрогнул, что-то даже заскрипело.

Лукас буквально толкнул Художника на лестницу, а сам осмотрелся и сдвинул к лестнице каменную плиту, точно такую же, какие были на могилах у стены. Спускаясь вниз в полной темноте, наощупь, Художник услышал, как Лукас сдвинул плиту, накрыв ею лестницу – и даже тот скудный свет от Луны, что попадал в замок через окна под потолком, перестал освещать ступени. Художник остановился, но тотчас почувствовал, что Лукас толкает его вперед.

– Иди быстрее.

Начав считать ступени, Художник сбился на тридцати девяти, услышав где-то позади себя стук и остановившись.

– Не бойся, это там, в замке, сюда они не посмеют сунуться, – уже чуть громче и смелее произнес Лукас. – Иди, осталось немного.

Хватаясь руками за сыроватые стены, Художник сделал шаг вниз. Вопреки предчувствию того, что ступени должны где-то заканчиваться, он понял, что лестница продолжается.

– Просто доверься мне и иди вперед, – шепнул Лукас. – Здесь оставаться нельзя, они могут почувствовать нас.

– Они – это кто? – в ответ прошептал Художник, замерев и не двигаясь.

– Тебе пока не нужно этого знать, к тебе пока что это не имеет никакого отношения. Просто иди, или я снова тебя ударю. Извини, иногда совсем не могу себя сдержать.

Еще несколько десятков ступеней – и Художник ступил на что-то мягкое, очень холодное и сырое. «Земля, – сообразил он, – но мне казалось, что это подземелье, и пол здесь каменный». Художник осторожно двигался в полной темноте. За спиной тяжело вздыхал Лукас – ему не терпелось закончить спуск и, наконец, почувствовать себя в полной безопасности.

– Эй, не наступи на меня, – раздался рядом чей-то голос, заставив Художника в ужасе остановиться.

– Я… я ничего не вижу, – в словах и в интонации Художника чувствовалась какая-то подавленность, будто был он не в укрытии, а там, где его в любой момент могла настигнуть опасность. – Как я могу идти вперед, если я ничего не вижу? Здесь есть стены? Где мы вообще?

Кто-то резко схватил Художника за руку – от неожиданности он даже вскрикнул.

– Ни звука! – приказал старик. – Они могут услышать. Нельзя чтобы они знали, что мы здесь, иначе до нас доберутся.

– Но… – хотел возразить Художник, но старик его оборвал: «Ты не находишь свое поведение глупым? Кому и что ты пытаешься доказать? Изволь дослушать до конца!»

Ноги Художника уперлись во что-то твердое, какой-то длинный деревянный стеллаж. В отличие от земли, источавшей холод, дерево казалось теплым. Старик снова дернул Художника за руку – и он сел. Совсем рядом послышался шорох – Лукас тоже присел.

Они не видели друг друга. Темнота для Художника была настоящим наказанием: если быть честным до конца, то он ее немного побаивался. Обстоятельства и вся обстановка стократно усиливали этот страх – Художнику стало не по себе.

– У нас много времени, они уйдут нескоро, слушай, успею рассказать тебе все до конца, все как было, – старик снова откашлялся, он вел себя так, что у Художника создалось впечатление, что такое бегство, сидение неизвестно где, в сырости, холоде, пыли и темноте давно вошло у старика в привычку. Художник закрыл глаза и приготовился слушать. Вглядываться в абсолютную темноту было больно, глаза начали слезиться от напряжения. И это напряжение было излишне: никаких шансов что-либо разглядеть не было.

Остальные сидели молча. Художника такое их поведение уже нисколько не удивило.

– Я остановился на том, что было после того пожарища, – заключил старик и продолжил рассказ, – после него вдруг оказалось, что многие из нас в действительности сомневались в силе ведьм, в том, что они как-то могли навредить нам и королю. Но дело было сделано, весть о случившемся быстро долетела до двора. Король ликовал. Он наградил каждого, как и обещал, сдержал свое слово. А мне, помимо денег, достался тот самый холм. Король приказал построить там замок…

– Это тот замок, в котором мы все заперты? Выходит, это твоих рук дело, старик?

– …Большой замок, с высоким забором и воротами, чтобы больше никто без его ведома, и без ведома меня и моих зорких глаз не мог сюда приходить и колдовать, – старик сделал вид, что не слышал вопроса Художника, лишь стал говорить все медленнее и медленнее. – Лес вокруг холма вырубили, холм вскопали, часть земли спустили вниз, туда, где сейчас ворота и могилы. Собственно, из нее могилы и устроили. Крестьяне меня боялись, повиновались, закопали ведьм. А холм. Нет больше того холма. Я был молод. Деньги короля сделали меня богачом. Я задолго до этого женился на девушке, у нас было двое детей. Мне было двадцать семь, всего двадцать семь лет от роду. Мы поселились неподалеку, и я начал строить замок. Не поверишь, я строил его тринадцать лет. Король позволил мне не участвовать в его военных походах. Их и не было, при дворе были одни празднества. Я зажил спокойной жизнью, принялся рисовать и достиг в этом больших успехов. Мои картины покупали, я писал портреты, но деньги я не считал, у меня и без того было их много, больше, чем ты можешь представить. Жена и дети жили своей жизнью, а я своей, все более становясь одержимым своими холстами. Когда замок был построен, у меня вдруг возникло желание запечатлеть его. Я рисовал медленно, спешить было ни к чему. Все складывалось отлично, картина радовала глаз до тех пор, пока с приближением окончания ее, мне не стали мерещиться голоса. Нет, пожалуй, я их ясно слышал, наверное, даже более ясно, чем слышу тебя, когда ты меня перебиваешь. Мне стало страшно. Клянусь, такой страх я испытал впервые в жизни. Это была ранняя весна. Я окончательно помешался – и однажды, как следует, всмотрелся в свою картину. Это не был мой замок, это не была моя картина, не было тем, что я так тщательно вырисовывал. Замок на картине был обнесен забором, высокими стенами, хотя я ослушался короля и не стал возводить вокруг замка ограду. Но главное – статуи каких-то непонятных животных. И небо, оно было такого цвета, какой невозможно получить простым смешением красок.

– Небесный цвет неописуемой красы, как манишь ввысь меня ты… – продекламировал себе под нос Художник.

Старик замолчал. Полная тишина в сочетании с темнотой вгоняли Художника в дремотное состояние. Быть может, это не старик замолчал, а Художник уснул. Понять это было трудно. Слова старика были все тише, говорил он все медленнее, и в конечном итоге все исчезло в пропасти пустоты. Художнику снилась Аленка, он даже услышал ее голос, звонкий, иногда чуть отдающий в нос. Она спрашивала у него про какую-то книжку, потом про то, пойдут ли они гулять и позволит ли он ей сорвать и принести домой большую ветку цветущей черемухи.

– Еще рано для черемухи, родная, да и завянет она быстро, не будет стоять, давай лучше дождемся нарциссов, купим их много-много и поставим на кухне, подарим нашей маме, – ответил ей Художник.

– Нет, папа, нет! Я хочу черемуху, она уже зацвела, – настаивала Аленка.

– Посмотри в окно, – предложил Художник, – у нас под окном много кустов черемухи. Посмотри и увидишь, что еще рано, на ней почки-то совсем недавно появились.

Художник посадил Аленку к себе на плечи, и вместе с ней они выглянули в окно. Художник вскрикнул: под окном раскачивались на ветру пышные гроздья цветущей черемухи. Дальше все завертелось, замелькало – и снова темнота, холод и тишина.

– Ты кричал, – послышался голос старика. – Ты снова спал и видел свою жизнь, ту, что у тебя была. Смотри во сне, потому что больше у тебя ее никогда не будет. Прости меня, я чувствую в этом свою вину, она навечно со мной. Но что теперь это изменит? Не изменило и тогда, семь столетий назад. Я закончил картину, и напала на меня жестокая хворь, невиданная, неописуемая. Досталось и моей жене, мы часто были вместе в то время, как я рисовал. С нами случилось помешательство, и мы так и лежали бы без чувств, если бы не наша кухарка. Больше никого в замке не было, сыновья давно выросли и были на службе при дворе короля. Кухарка клялась нам, что когда нашла нас без чувств и взглянула на картину, то ей показалось, что картина была живой – по серому нарисованному небу, а статуи, изображенные за воротами, слегка шевелились. Когда я пришел в себя, я не поверил ей и велел убираться прочь. Хотя, даже если бы я этого не приказал, она бы все равно ушла и больше никогда не переступила бы порог замка. Она побежала в город, крича по дороге, что я чернокнижник, что ведьмы вернулись и снова совершают свои обряды, и это творится не где-то, а прямо в замке. Когда у замка собралась разъяренная толпа и солдаты, те самые, с которыми я когда-то воевал с ведьмами, принялись поджигать замок, мы попрощались с женой, она ушла через тайный подземный ход. А я сидел у картины и ждал, смотрел на нее. Но я слышал лишь крики толпы, их шаги – она забрала меня раньше.

– Картина? – тихо спросил Художник.

На этот раз старик решил ответить на вопрос. История приближалась к развязке.

– Именно она, и я оказался здесь, примерно там, где оказался ты, у ворот. Это мой замок, но немного не такой, каким я его построил, а каким нарисовал на той проклятой картине! И эта стена, и статуи – все сходится. Едва я оказался там, у ворот, меня настигли ведьмы, те самые, которых я обрек на гибель из-за одних лишь подозрений и прихотей короля. Нет, убить или сжечь они меня не собирались. Лишь только осторожно обмолвились, что пути назад нет, что картина сожжена вместе с замком. Единственная ниточка, удерживавшая меня в том, прежнем мире, разорвана. Они сказали мне: «Глупцы те, кто был с тобой и отнял жизнь у нас, но еще большие глупцы, кто сжег картину, полагая, что и в ней может скрываться зло». А еще я узнал, что каждые сто лет в мой замок будут прибывать гости, но не простые. Что это значит, я понял значительно позднее. Так что ты не первый и не последний.

– И не только ты, но и все мы, – вдруг сказал Лукас.

Открывая глаза, чтобы взглянуть в его сторону, Художник вспомнил, что они глубоко под землей, в полной темноте. Но ошибся.

– Смотрите, свет! – воскликнул он. – Откуда? Такой яркий!

В подземелье откуда-то сверху прорывался тонкий луч, толщиной с маленькую швейную иглу. Благодаря ему, Художник разглядел окружающую обстановку. Это было маленькое помещение с очень низким потолком. «И как это я не ударился головой, когда заходил?», – спросил Художник сам у себя. Сам он сидел на каких-то бревнах, невдалеке на сваленной горой и почти истлевшей соломе расположились остальные. На него пристально смотрел Лукас. А на лице старика он разглядел слезы.

– Это трещина между плитами там, наверху, – предчувствуя расспросы, прошептал старик, – Как-то раз они искали нас и пытались начать делать подкоп, но из этого ничего не вышло. Трещину эту иногда заносит песком, так и было, когда мы сюда вчера пришли.

– Вчера? Значит, прошел еще день, а я не заметил? То есть я не последний, и все мы здесь замурованы? – бубнил себе под нос Художник. – Старик, скажи мне честно. Ведь есть отсюда дорога назад. Ты сам сказал про картину, про свою картину, которую сожгли.

Он, наконец, стал что-то соображать. Ему есть на кого положиться с картиной. Но как Маша поймет, что нужно делать? Художник ясно представил, как жена, найдя его лежащим на полу в комнате, просто вызовет врача или сама повезет его в клинику, где работает. Подумает она про картину, что причина в ней? Вряд ли. Даже не вряд ли, а полностью исключено. Ей будет просто не до этого. И пока она будет безуспешно биться, и пытаться привести его в чувство, искать врачей и лекарства, картина будет просто стоять в комнате. Главное, чтобы она не навредила Аленке!

Спустя какое-то время Художник знал до мельчайших подробностей истории всех остальных – и не только потому, что они их ему поведали. Все их истории были, за исключением некоторых несущественных деталей, пугающе похожи. Видения, картина, одержимость ею, затем снова видения и некая сила, заставляющая рисовать не то, к чему лежит сердце. Серые тона, могилы, стена, ворота, замок – таков сюжет. И все они здесь – таков результат. Да и сами они, все семеро, были похожи и не только тем, что были ваятелями. Все они родились в разные годы, но в один день, в день летнего солнцестояния, тот самый, в который были сожжены ведьмы. Почему-то Художник сначала не понял намеков старика на этот день, теперь же все встало на свои места.

– Значит, я все еще могу вернуться назад, раз картина цела и с ней ничего не случилось, – заявил Художник, и все разговоры мгновенно стихли.

– Можешь, – согласился старик.

– А что иначе? Я не хочу провести остаток своих дней здесь, в этом твоем замке, – Художник все время поглядывал наверх, на щель, откуда вырывался луч лунного света, казавшийся неестественно ярким. – Нет, старик, я и не думал тебя в чем-то обвинять, что случилось, то и случилось. Но я хочу туда, обратно, к своим. И ты даже не представляешь, насколько сильно хочу!

– Я тоже хотел, и Лукас, и остальные, – старик говорил с легкой иронией, которая мгновенно стала раздражать Художника настолько, что он вскочил с места, но тут же, ударившись головой об потолок, сел и слушал, нервно потирая затылок. – Ты можешь попытаться, мы тебе поможем.

– Как это сделать? Говори!

– Будь спокойней, мой друг, иначе ничего точно не выйдет. Все просто. Твое тело сейчас там, где ты его оставил, а ты душа. И как душа ты можешь многое из того, что в обычной жизни совершить невозможно.

– Душа? – удивился Художник, – я не верю. То есть верю, но это не может быть так…

– Правдиво? – вмешался Лукас, – Просто поверь, со временем ты убедишься, что это так, через какое-нибудь столетие, а может быть и раньше. Хотя, нет, все же через столетие, когда прибудет следующий, а ты с нами будешь сидеть тихонько в стороне и посмеиваться.

Старик прислушался, пытаясь уловить какой-то почти неосязаемый шум.

– Давайте выбираться отсюда! – наконец произнес он, – Они уже ушли, причем очень далеко.

– Они – это кто? – спросил Художник с надеждой на то, что теперь-то ему можно услышать и осознать ответ.

– А ты не понял? – усмехнулся Лукас. – Такой проницательный, а не догадался. Прокрути в голове то, о чем тебе только что говорили, и все поймешь.

– Ведьмы? – осторожно предположил Художник.

Лукас хлопнул его по плечу и кивнул. Старик, держась за стену, чтобы не упасть, начал пробираться к выходу. Ступеньки наверх были довольно крутыми – спускаясь, Художник, будучи погружен в свои мысли и справляясь со страхами, не заметил этого. Старик ловко карабкался наверх, почти прыгал со ступеньки на ступеньку. Следом шел Художник и остальные, шествие замыкал Лукас. Снова наступила темнота, в узкий проход свет не проникал. Послышался скрип, Художник вздрогнул, но сообразил, что это старик всего-навсего сдвинул каменную плиту, закрывавшую проход. Судя по тому звуку, что издала плита, она была отнюдь не легкой, и старику стоило немалых усилий переместить ее.

Художник двигался наощупь. Это казалось ему каким-то безумием, плодом воспаленного воображения, накачанного какими-то сильнодействующими лекарствами. И путешествие неизвестно куда, и пустыня с мертвым лесом, стена с воротами, замок – и эти люди, что встретили его. Вернее, не люди, а как оказалось, их души. И эта опасность, спуск в темноту, все происходящее.

Только выбравшись из узкого хода и переступив последнюю ступеньку лестницы, Художник понял, что прятались они в подземелье довольно долго. Его глаза настолько отвыкли от света, что скудный свет Луны, разливавшийся по замку, на какое-то мгновение даже ослепил. Теперь он мог разглядеть убранство замка: массивная мебель, шкаф с посудой, камин, полуистлевшие и запыленные шкуры рядом с ним.

V

От волнения руки Марии предательски дрожали. Сначала она никак не могла нащупать ключи в сумочке: они завалились за задравшийся край подкладки, и достать их оттуда стоило больших усилий. Дрожащие руки водили ключ вокруг замочной скважины, оставляя едва различимые царапинки. С третьей попытки она вставила ключ. Замок немного заедал, с ним такое случалось.

«Главное успокоиться, – говорила про себя Мария, – тихонько повернуть ключ и все получится. Так. Еще раз».

Замок не спешил поддаваться, словно пытаясь хоть на секунды оградить Марию от того, что она увидит в квартире. Замок щелкнул, дверь открылась. В прихожей на тумбочке Мария увидела лист бумаги со списком того, что муж должен был купить в магазине. Судя по тому, что лист не был свернут и даже не был перегнут пополам, пределы квартиры он не покидал.

– Женя, ты дома? – Мария вздохнула, понадеявшись на то, что участь миновала, и муж по каким-то причинам не пошел в магазин, либо был там тогда, когда на заправке уже произошел взрыв. – Ты видел, что там, у магазина, произошло? Взорвалось все! По телевизору показывают. Хотя, знаю, что ты телевизор не смотришь, но хотя бы в окно можно выглянуть! И телефон, почему ты не берешь трубку? Я же волнуюсь, ты даже не представляешь, как сильно. Вот даже прибежала тебя проведать, отпросилась.

Евгений не отзывался. Мария скинула обувь, оставила сумку и прошла на кухню. В раковине возвышалась гора немытой посуды, чашка с недопитым чаем, оставшаяся с завтрака, стояла на столе. Рядом расположилась коробочка из-под йогурта.

– Женя, как так можно! Сколько раз я тебя просила не разводить в доме свинство, особенно в мое отсутствие. Ты же интеллигентный человек, пора бы научиться хотя бы элементарной опрятности, что ли!

Мария бросила упаковку в мусорное ведро, а чашку поставила в раковину. Почему-то ей показалось, что муж в мастерской, будто бы она даже слышала его кряхтение – от усердия Евгений часто кряхтел или посвистывал, все зависело от настроения и от того, на каком этапе находится работа.

– Чего молчишь? Соглашаешься? Как не стыдно тебе!

Покачивающейся походкой Мария направилась в дальнюю комнату, туда, где Евгений рисовал, и где была его импровизированная мастерская. Идти босиком в одних следках было неудобно. Ноги скользили по линолеуму, кололись об истрепанную циновку. Мария прошла и медленно открыла дверь в комнату, стараясь не отвлечь мужа от работы и не напугать, если ее неожиданный приход остался для него незамеченным.

Сначала она увидела мольберт, на котором стояла картина. Под мольбертом лицом вниз лежал Евгений, рядом был перевернутый табурет. Мария вскрикнула, ринулась вперед, но, не сделав и шага, растянулась на линолеуме и ударилась лбом об дверь.

– Женя!

Не чувствуя боли она вскочила и вбежала в комнату. Рука. Шея. Еще пуговица, эта проклятая пуговица. Где. Тихо. Вот. Нет, это не он. Тихо. Да, вот, это пульс. Мария едва его нащупала, настолько он был слабым.

– Женечка, что с тобой? Ты слышишь меня, Женя?

Она встряхнула его за плечо и, сообразив, что ничего из этого не выходит, побежала за сумочкой, в которой был телефон.

– Потерпи, Женя, я сейчас, я быстро, – исчезая из комнаты на считанные секунды, произнесла она.

Теперь руки снова дрожали. У Марии никак не получалось попасть пальцами на нужные клавиши, на экране телефона возникал совсем не тот номер. Наконец она дозвонилась. Скорая была в пути. Оставалось только ждать. Мария держала мужа за руку и на мгновение подняла голову, чтобы взглянуть на картину. У нее закружилась голова, и она опустила глаза.

– Ну и ужас, вот у тебя фантазия больная, – Мария всхлипнула, – просила же не работать, хотя бы денек передохнуть, Женечка. Почему ты не слушаешься? Всегда упрямишься, а я ведь переживаю.

Минут через пятнадцать, показавшихся вечностью, в дверь позвонили, а потом, почти сразу же, грубо постучали.

– Скорую вызывали? Откройте! – услышала Мария, пытаясь нащупать язычок замка на двери. – Вы живы там? Ау!

В квартиру прошли двое, Мария их не разглядела: в прихожей включить свет она не успела, а на лестничной клетке лампочка днем не горела.

– Пожалуйста, быстрее, мой муж без сознания, возможно, это даже кома, раз зрачок такой странный, пульс почти не прощупывается. Я не стала ему ничего делать, никакие таблетки. Да и какие таблетки и лекарства? Ампул у меня нет дома никаких, – по дороге в комнату бормотала Мария.

– Маша? – вдруг спросил врач.

Она пригляделась. Мария не помнила, как его зовут. Пару раз эта бригада привозила к ним в клинику пациентов, тех, кто по полису имел право лечиться там, а не где-то еще.

– Вы можете отвезти его в клинику, где я работаю? – план действий у Марии созрел молниеносно.

– А полис есть? Направление?

– Нет, но…

– Ничего, запишем, как ложный вызов, или отказ от госпитализации. Маша, у него действительно кома, неглубокая, хотя так с ходу сказать сложно, – врач вдруг перевел взгляд на Марию, сидевшую рядом на корточках. – Да тебе и самой неплохо бы подштукатуриться. Где ты так?

Мария ощупала лицо и даже не глядя в зеркало поняла, что выглядит неважно. Слева на лбу была небольшая шишечка, которая при прикосновении отдавалась болью в затылке.

– Я выживу, а с ним…

– С ним нужно как можно быстрее в стационар, это не шутки, – произнес врач.

Несмотря на сложную ситуацию, он слегка улыбался. Он был того же возраста, что и Мария. Маленького роста, с брюшком, совсем лысый – прямая противоположность Евгению. Но Евгений в аналогичной ситуации повел бы себя точно так же. «Удивительное рядом», – подумала Мария, когда фельдшер принес носилки.

– Что расселась, Маша? Не узнаю тебя! Ноги в руки, документы, свои и его, да, вперед, надевай обувь, открывай дверь, – командовал врач, чувствуя, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. – Закрывай дверь, идем вниз, придерживай его на носилках. Вот так, не волнуйся только!

Всю дорогу до клиники Мария не отпускала руку мужа. Доехали быстро: скорая мчалась, включив сирену, да и ехать было недалеко.

– Александр Александрович! – крикнула Мария, из-за волнения получилось «Сан Саныч», что жутко раздражало главврача, – Александр Александрович, помогите, родненький, с Женей плохо, я не знаю, что делать.

Следом фельдшер с врачом на каталке везли Евгения.

– Что? – сухо спросил Александр Александрович.

– Плохо, – столь же сухо ответил врач, – Инсульт под вопросом, пограничное с комой состояние.

– Это от взрыва? Мы тут смотрели по телевизору… – начал Александр Александрович.

– Как взрыв? Не слышал. А, это тот, что у магазина? Да ерунда там, а не взрыв. Согнали всех, а там только двое осколками поцарапалось. Нет, здесь дело не во взрыве, а в скачках давления. Маша говорит, у него были проблемы, наблюдался. Кардиограмма не работает, так что не могу ничего сказать. Короче говоря, принимайте.

Они оказались в смотровой.

– Маша, побудь в коридоре, – строго приказал главврач, – проводи скорую.

– Но Александр Александрович!

– Никаких «но», Маша, дело слишком серьезное. Передохни. Попроси Катю посмотреть, что у тебя на лбу.

– Со мной все в порядке, – оправдывалась Маша. – Мне нужно быть с ним, понимаете? Александр Александрович, вы же все понимаете! Пустите! Я медсестра! Это мой муж, я должна знать, что с ним!

У нее снова от волнения имя и отчество главного врача прозвучали как «Сан Саныч», от чего он поморщился.

– Маша, займись собой, не отнимай мое драгоценное время, – сказал, кашлянув, Александр Александрович и, обернувшись, заметил, что ему из смотровой машет рукой медсестра. – Все, побежал к твоему, как будет что-то известно, так сразу расскажу. А ты успокойся и позаботься о себе, потому что дальше должна будешь заботиться о нем.

– Я и сейчас должна…

– Сейчас ты не врач, а неадекватная родственница экстренного пациента! И ты сама прекрасно знаешь, что мы с такими делаем и куда их посылаем. Все!

Последние слова он договаривал уже на бегу. Хлопнула дверь. Мария осталась в коридоре одна. Если бы ее не подхватила медсестра из хирургии, Катя, то, возможно, она просто упала бы – конечно, не в обморок, не от усталости, а просто от чувства, что случившееся невозможно переиграть или как-то изменить, и все происходит так, как происходит. Там, в квартире, рядом с ним она даже не успела испугаться, старалась держать себя в руках. Вероятно, Евгений был в коме или близок к этому состоянию, а если так, он мог слышать и понимать все, что происходит вокруг. Лишняя паника в такой момент могла бы сыграть злую шутку. Мария в этот момент была скорее не с мужем, а с пациентом, причем очень тяжелым. И только теперь, когда Евгений оказался там, за двумя дверями, в руках ее коллег-врачей и Александра Александровича, роль жены в ней стала главенствующей, она дала волю чувствам. Точнее, позволила себе это сделать.

– Никаких обмороков, Маша, – голос Кати, несмотря на то, что ей было всего двадцать два, звучал хрипло и как-то по-особенному серьезно. – Идем, посмотрю тебя, нужно хотя бы лед приложить. Кто это тебя так разукрасил?

– Сама… разукрасилась, – шепотом, подавляя в себе стон, ответила Мария.

Она нехотя поплелась в процедурную. У нее никак не получалось подумать о себе и хотя бы ответить, где больно – Катя осторожно водила ватным тампоном со спиртом по шишке, затем приложила кусочек льда, завернутый в маленький полиэтиленовый пакет. Мария постоянно оборачивалась на дверь, чтобы не пропустить момента, когда кто-то из врачей зайдет, чтобы рассказать ей о состоянии мужа.

Когда Катя закончила с шишкой, Мария встала с кушетки и сама отправилась к смотровой. В клинике было тихо, настолько, что Марии хотелось закричать, чтобы совладать с этой тишиной. У нее было дурное предчувствие. Присев на скрипучую металлическую скамейку, она погрузилась в раздумья. Что могло привести к такому исходу? Нет, муж не жаловался ни на что в последнее время, хотя усталость не сходила с его лица. Почему она силой не заставила его остановиться, передохнуть, поберечь себя? Силой! Марии даже смешно думать о таком. Она применяет силу только к самым отъявленным хулиганам среди своих пациентов, к тем, кто разматывает бинты или от безделья искусывает губы в кровь, привлекая к себе внимание и пытаясь вызвать сочувствие.

Даже зная, насколько это бессмысленно, она начинала винить себя – в том, что не уследила, не уберегла. Вот только от чего? Неужели это все из-за работы? Скачки давления у Евгения бывали и раньше. Но вряд ли они могли вызвать то, что произошло.

– Он поправится, Маш, тебе сейчас нужно успокоиться, ничего хорошего от всех этих нервов не бывает, – Мария не заметила, как Катя присела рядом. – Что с ним вообще случилось?

– Не знаю, Катя, даже не представляю, – немного помолчав, ответила Мария.

– Понимаешь, с Женей уже случались всякие неприятности из-за давления, из-за того, что он работает очень много и не делает пауз в работе. Я сначала злилась, а потом перестала. И теперь жалею об этом. Если бы я была хотя бы чуточку настойчивее, то ничего бы этого сейчас не произошло!

– А мне Александр Александрович говорил про какой-то взрыв, его даже по телевизору показывали. Может, с твоим мужем из-за этого? Вы ведь рядом с заправкой живете. Понимаешь, испуг, взрывная волна. Помнишь, к нам на реабилитацию привозили…

– Нет, – отрезала Мария, – совершенно не причем этот взрыв, и заправка тоже. И вообще хватит приплетать это к моему мужу. Что, думаешь, он имеет какое-то отношение к взрыву? Да он и мухи не обидит! Все работал, работал, работал. И эти его картины! Доработался!

– Маша, успокойся, пожалуйста! Тебе нельзя раскисать, слышишь?

На всякий случай Катя пересела на самый дальний край скамейки. В смотровой возникло оживление. Александр Александрович кому-то о чем-то громко говорил, затем до Марии донеслись глухие удары.

«Перекладывают на каталку», – догадалась она и вскочила с места.

Не появись в дверях главврач, она бы вбежала туда, открыв дверь ногой, как обычно это делала, неся с собой поднос с лекарствами или чистым инструментом. Но Александр Александрович явно пытался отвлечь Машу на время, пока ее мужа перевозили на каталке в палату.

– Присядем, Маш, – спокойно произнес он, – Катя, иди, помоги подготовить место в палате. Там рук не хватает.

Он еще не сказал ничего, лишь снял очки, но для Марии и этого было достаточно: из ее глаз медленно покатились слезы.

– Маш, скажи мне честно, вы точно с ним не поскандалили? Не подрались? Откуда у тебя эта штуковина над глазом?

Мария вздохнула и ощупала шишку: от переживаний ей даже не пришло в голову подойти к зеркалу и посмотреть на себя, хотя большое зеркало было на стене в холле. Должно быть, она выглядела действительно неважно.

– Нет, что вы, мы не ругались и не ссорились. Я нашла его в комнате, в его комнате, где он обычно рисовал. Он лежал прямо у мольберта с картиной. Наверное, ему стало плохо, когда он рисовал. А это, – Мария показала рукой на лоб, – я вбежала домой, осмотрелась, думала, что он в кухне, а когда побежала в комнату, то навернулась. Скажите мне, что с ним.

Она говорила как-то отрывисто, неестественно долго проговаривая слова и делая между ними такие короткие паузы, что местами разобрать ее фразы было тяжело.

– Ты только не психуй! Ничего нового я тебе не скажу, Маш. Это кома, но неглубокая. Причины пока не совсем ясны. Травм не видно, признаков инсульта тоже. Хотя Тимофеев считает, что это микроинсульт, но лично у меня в этом сомнения. Состояние стабильное, мы взяли все анализы, сейчас готовим место в палате.

– Мне нужно к нему, я должна быть с ним, – сквозь слезы процедила Мария.

Она сдерживала себя, чтобы не закричать и не рвануть туда, в смотровую. «Женечка, как ты, Женечка! Не оставляй меня, я умоляю тебя! Все должно быть хорошо, постарайся, умоляю тебя!»

– Нельзя тебе пока к нему, – сказал главврач. – Погоди, сейчас перевезем в палату, и тогда сможешь побыть с ним. Если хочешь, останься на ночь. Маруся или еще кто-нибудь тебя завтра подменят, в таком состоянии работать нельзя, да и какая там работа. Маша, мы сделаем, что можем. Сейчас главное понять, что вызвало такое состояние. А потом будем думать, как лечить. Если понадобится, я из Института мозга и из Поленовки вызову людей, у меня там есть контакты.

– Женя очень плох? Скажите мне честно…

Мария зарыдала. Только что они с мужем и дочкой утром завтракали, строили планы, все было в порядке, как совсем быстро, за несколько часов изменились не только обстоятельства, но и она сама. Что стало с ней, со спокойной, невозмутимой и уверенной в себе? Она плачет, ее трясет, ее страшит неизвестность, и она не знает, что предпринять – наверное, впервые в жизни с ней творится подобное.

Александр Александрович ударил кулаком по скамейке, от чего Мария даже подпрыгнула.

– Перестать реветь! В таком виде я тебя к нему не пущу! Возьми себя в руки, ведь он же надеется на тебя! Да, надеется, потому что больше ему надеяться не на кого. Без твоего самообладания ничего не получится.

Из дверей смотровой вынырнула каталка. Евгений лежал на ней, над ним на крючке раскачивалась капельница, болтались какие-то трубки.

– Женя, – Мария кинулась к нему, – Женечка, как ты?

Она понимала, что он ответить не может, но все равно разговаривала с ним, всю дорогу по коридору до палаты. Когда каталка заворачивала в дверь палаты, слезы упали ему на лицо. В палате она засуетилась, принялась готовить койку, не понимая, за что схватиться и что сделать. Пожилая медсестра, обыкновенно излишне добрая, оттолкнула ее.

– Маша, сядьте и не мешайте!

Мария сидела на стуле, раскачивалась, сжав голову руками, и старалась успокоиться. «Он жив, он со мной, это всего лишь страшная история, которая скоро закончится. И тогда мы будем снова вместе, Женя, я и Аленка… Аленка…». Мария вдруг вспомнила о дочери и посмотрела на часы.

Уже почти пять вечера, пора забирать ее из садика. Конечно, закончив дела, Евгений сделал бы это гораздо раньше и повел бы Аленку гулять. Как она могла забыть о дочке?

Он выбежала из палаты и побежала за сумочкой. Снова ее пальцы никак не попадали на нужные клавиши, и вместо мамы она опять позвонила Евгению, а потом зачем-то в клинику. Наконец, на том конце она услышала знакомый голос.

– Мама, слушай внимательно. С Женей плохо…

– Насколько плохо? Что случилось? Снова давление?

– Не перебивай, а слушай, – потребовала Мария. – Я с ним в клинике, он без сознания. Я ничего не знаю, мама, так что не спрашивай. Очень прошу тебя, приезжай, срочно приезжай и забери Аленку из садика.

– Но как я заберу, я же…

– Мама, помоги хотя бы сейчас! Я никогда тебя ни о чем не прошу, а сейчас так нужна твоя помощь, ты даже не представляешь! Если ты не успеваешь, то вызови такси или просто поймай машину на улице. Ключи от квартиры не забудь, соберите с Аленкой ее вещи на пару дней. И забери ее к себе, я на ночь остаюсь здесь.

Мария услышала недовольные причитания. Слова было разобрать сложно, должно быть, мама накрыла рукой трубку.

– И еще мама. Ты меня слушаешь?

– Слушаю, слушаю. Хотела вот узнать, как такси вызывать…

– Так вот, ничего Аленке не говори, а если спросит, скажи, что мама папу повела на обследование. Мама, тебе ясно? Никаких этих своих медицинских подробностей. Она же еще ребенок, она очень любит Женю и начнет волноваться.

– Ага. А завтра ее в садик вести?

– Вести, – ответила Мария, ей не терпелось закончить затянувшийся разговор и вернуться в палату к мужу. – Все, мама, я очень рассчитываю на тебя. Только не забудь ключи от нашей квартиры, и дверь потом не забудь закрыть, а не как в тот раз. Все, я побежала к Жене.

Буквально швырнув телефон в сумочку и заперев шкафчик на ключ, Мария побежала по коридору. Ей вдруг начало казаться, что не будь ее рядом с Евгением хотя бы минуту – и может случиться что-то ужасное и непоправимое. Но, ворвавшись в палату, она немного успокоилась: на экране кардиомонитора виднелась непрерывная зигзагообразная линия, а вокруг мужа суетился Александр Александрович.

– Сложно, Маша, все очень сложно. Нам остается только ждать.

Он посмотрел на Марию почти в упор, как ей показалось, с укором, пару раз кивнул головой, говоря что-то сам себе, и вышел. Мария задернула занавеску, отгородившись от любопытствующих взоров двух других пациентов: они, как и Евгений, находились в бессознательном состоянии, и только мерное пиканье кардиомониторов выдавало их присутствие. Но ей безумно хотелось быть с ним, только с ним, наедине. Она с навернувшимися вновь слезами, молча, сидела рядом и смотрела на него, надеясь увидеть, как он очнется. Так прошло часов пять, не меньше. Мария не замечала ни заглянувшей проведать Евгения медсестры, ни Тимофеева, который хотел было что-то сказать, но решил промолчать и ушел, ни Александра Александровича, также поспешившего ретироваться как можно скорее. Глаза от слез закрывались, и Марию потянуло в сон.

Она держала его за руку и была с ним. Кардиомонитор издавал мерные писклявые звуки. Иногда Мария ощущала, что Евгений сжимает ее руку. Она открывала глаза и напрягала все свое осязание, чтобы вновь уловить это. Но это не повторялось, и она снова погружалась в дремоту.

VI

Художник маленькими глотками пил холодную воду из небольшой керамической кружки. Она приятно омывала горло, становилось легче дышать и воспринимать все окружающее более-менее адекватно.

Старика звали Франсис. Художника перестала удивлять его невозмутимость и даже какой-то фатализм. Это был его замок – и Художник, и остальные были здесь в гостях.

– Вода, вода, в ней силы и смятенье, и простота, и глубина… А откуда вы берете воду? – поинтересовался Художник, допив воду и поставив кружку на деревянный стол. – Ни ты, Франсис, ни другие не выходят туда, за дверь.

– Не делай поспешных выводов, друг мой, – улыбаясь, ответил старик. – Ты здесь совсем недавно, но уже претендуешь на столь исчерпывающее знание, что мне за тебя становится страшно. Столь же резвым был, пожалуй, только Лукас. Он так и норовил взять и узнать все сам, проникнуть туда, куда не следует. А все ради чего? Чтобы узнать что-то раньше того срока, когда это положено. Вот и с тобой такое.

– Что ты хочешь, старик, я даже толком не представляю, где я, что происходит вокруг. Я непрерывно думаю только о том, как можно отсюда выбраться, об этой проклятой картине, которая стоит там, у меня дома. Как дать понять, чтобы именно картина меня может спасти? Представляю, как надо мной суетятся врачи, пытаются что-то сделать, не соображая, что со мной происходит. А я тут, разговариваю с тобой.

Франсис пробормотал что-то на латыни.

– О чем это ты?

– О том, что ты – это сейчас не вполне ты, хотя мои глаза твердят мне обратное. Ты остался там, с ними, в прежней своей жизни. Все самое светлое, весь ум, опыт перешли сюда. Ты – душа. Не игнорируй эти мои слова, вникни в них. Теперь ты можешь гораздо больше, чем мог там. Ты можешь все!

– Все? Здесь? В замке? Взаперти? Нет, не шути так со мной, Франсис. Ты можешь уверить меня в чем угодно, только не в этом. Если я могу все, то почему же эти самые силы не заставили меня повернуть назад там, у мертвого леса или у ворот? – Художник явно нервничал. – Ведь тогда у меня даже не мелькнуло мысли, что не следует идти вперед.

Старика эти слова рассмешили. Он старался не подать вида, чтобы не обидеть Художника, но разве можно скрыть смех, когда все складывается так, что без него не обойтись. Что должен был ответить Франсис? Только правду – неправды здесь не существовало, в ней просто не было необходимости. А Художник – и это старик сразу понял – ожидал от него услышать как раз неправду, какую-нибудь удобную отговорку, способную на некоторое время удовлетворить его любопытство.

– Ты не мог повернуть назад и остаться там у тебя тоже бы не получилось. Тебя бы нашли и убили. Вернее, не тебя, а твою душу. Твое тело осталось там, не забывай это.

– Откуда ты все это знаешь, старик? И кто бы меня убил? Хотя, не отвечай, я знаю. Ведьмы. Так?

– Все так, – ответил Франсис и куда-то спешно засобирался. – Идем, мне нужно тебе показать кое-что. Я надеялся, что это не потребуется так скоро, но это для твоего же блага. Я чувствую, что для тебя после этого многое переменится.

Художник посмотрел на него с некоторым недоверием.

– Ты хочешь выйти вместе со мной из замка? Старик снова засмеялся.

– Каждый волен совершать то, что в его силах. Но, поверь, даже моей воли не хватит пока, чтобы, не опасаясь, не только выйти из замка, но и вообще открыть дверь. Да и это был бы не самый взвешенный поступок из тех, который мы можем совершить. Идем наверх, я тебе должен кое-что показать.

– Наверх? – удивился Художник.

– Именно, – ответил старик. – Кстати, ты спрашивал, откуда вода. Ты видел погреб, мы туда спускались. Там есть еще один, а в нем небольшой источник воды. Когда строил этот замок, то отдавал приказ заложить источник камнями. Видимо, кто-то тогда не лучшим образом выполнил мой приказ. Впрочем, оно и к лучшему, иначе поддержать жизнь и силы было бы просто нечем.

– Покинут силы тело бренное, оставят раз и навсегда… – продекламировал Художник и, обдумывая все услышанное, отправился вслед за стариком.

Художник уже неплохо ориентировался в замке, хотя наверх никогда не ходил. Он вообще считал, что наверху ничего нет. Замок перестал казаться ему темным, серым, неприглядным. Сидя вместе со всеми за столом или на скамье в дальнем углу, Художник разглядывал обстановку и находил в ней все новые и новые интересные детали. Тяга к творчеству не оставляла его и здесь. Он привык к полумраку, он его больше не пугал. В блеклом, чуть мутноватом лунном свете Художник открывал для себя новые, совершенно необычные оттенки окружающего – синеватые, желтоватые, зеленоватые. И все это он с удовольствием отразил бы на холсте, если бы смог работать так, как раньше.

В дальнем углу за массивной деревянной балкой скрывалась небольшая, очень крутая деревянная лестница. Старик буквально карабкался по ее ступеням, держась руками то за балку, то за саму лестницу, чтобы не оступиться и не упасть. Художник последовал его примеру. Ноги скользили по пыльным ступеням: на некоторых из них слой пыли был толщиной с палец. Пыль комьями срывалась вниз и беззвучно, пролетев несколько метров, падала на пол, словно крупный снег.

Наверху было довольно темно – глаза снова были вынуждены привыкать к темноте. Но когда Художник, наконец, смог разглядеть что-либо, он невольно вскрикнул. Вокруг все было заставлено шкафами, на полках которых были книги – много книг, самых разных, в простых и в причудливых переплетах, маленьких и больших, аккуратных и растрепанных. Пыль была и здесь. Она покрывала корешки, была на полу и на полках. Кое-где пыли не было: эти книги явно недавно читали. Художник подошел и потянулся к одному из корешков.

– Оставь, не трогай, – пробурчал старик.

Художник не слушался, его обуревало любопытство. Он взял книгу в руки и уже был готов ее раскрыть. Старик потянулся к нему, на его лице читался ужас. Но кто-то опередил старика. Чья-то тяжелая рука опустилась на плечо Художнику, заставив его вздрогнуть.

– Посмотрел? Поставь на место и слушай, что тебе говорят, – строго, но спокойно сказал Лукас. – Ты еще не с нами, ты еще сомневаешься, вынашиваешь планы. Мы тебе еще не можем верить.

– Лукас! – старик был вне себя от ярости. – Что ты такое говоришь! Я не потерплю здесь таких слов!

– Но это правда, Франсис, правда! Посмотри правде в глаза!

Художник по-прежнему стоял спиной к Лукасу и силился понять, о чем тот говорил, и почему это вызвало такую реакцию со стороны старика. Неизвестно, сколько бы продолжалась вся эта сцена, если бы Лукас не потянулся, не забрал бы осторожно книгу из рук Художника, не поставил бы ее на место и не удалился бы столь же поспешно, как и появился.

– Сколько книг! – прошептал Художник.

– Да, – прошептал в ответ старик и, кашлянув, стал говорить привычным голосом, внушавшим спокойствие. – И тебе все их предстоит прочесть, как их прочли все мы. Знания, что таятся здесь, спасли нас и спасут тебя. Нужно просто как следует их в себя впитать, свыкнуться с тем, что судьба дает тебе еще один шанс.

Где-то в глубине замка раздался тихий, даже робкий стук. Художник расслышал его первым. Старик продолжал что-то рассказывать, но сосредоточиться на его словах Художник уже не мог.

«Что это? Такая тишина, а теперь этот стук. А старик не слышит или притворяется, что не слышит? Может, это кто-то внизу стучит чем-нибудь? Нет, они почему-то боятся шуметь, будто кто-то в любой момент может сюда ворваться. Хотел бы ворваться, уже ворвался бы».

Старик, наконец, уловил стук и стремглав юркнул на лестницу, легко, в пару прыжков ее одолел и был уже внизу. Художник никак не ожидал от него такой прыти.

– Франсис! – крикнул он старику вслед, но тот не ответил.

Художник тоже спустился вниз, так быстро, как будто это была не крутая лестница с маленькими скользкими ступеньками, а всего лишь небольшой порог, с которого нужно всего-навсего соскочить, не опасаясь падения или неожиданного фантастического кувырка с туманными последствиями для своих костей и головы.

Старик был в дальнем углу замка и явно нервничал. Это было заметно по тому, как он переминается с ноги на ногу и изредка потирает виски. Художник огляделся. Ни Лукас, ни остальные не обращали внимания на суету старика: все они сидели, где обычно и были погружены в свои раздумья, изредка обмениваясь репликами, большинство из которых Художник разобрать не мог. Он встал, опершись о массивную деревянную колонну, так, чтобы старик не мог его заметить – так, во всяком случае, казалось Художнику. Аленка в такой ситуации незаметно подкралась бы к нему и легонько ущипнула за ногу.

– Папа! Попался!

А жена бы рассмеялась и добавила: «Женя, ну как так можно! Ты же знаешь, что подглядывать нехорошо! Подойди и рассмотри, как следует то, что тебя так сильно интересует, что ты даже сдержать себя не можешь».

Снова раздался стук. Старик прильнул к стене и с силой нажал на нее. Что-то скрипнуло и сразу же через отворившееся не то небольшое окно, ни то нишу в темный угол замка ворвался лунный свет. Франсис сразу закрыл лицо руками: свет казался ярким не только Художнику, но и ему. Так продолжалось недолго. Старик встал на корточки, прильнул лицом к открытой нише и принялся что-то в нее шептать. Художник чувствовал себя неловко. На какое-то непродолжительное мгновение он посчитал, что стал свидетелем какого-то тайного или очень личного обряда, быть может, молитвы.

Подглядывание за подобным было противно самой сущности Художника. Он искренне считал, что самое сокровенное должно происходить без посторонних, без постороннего взгляда, без тревоги и тем более без осуждения с чьей-либо стороны. Но когда Художник уже было, решил отойти к остальным или вернуться наверх, чтобы не мешать, случилось нечто непостижимое. Старик протянул руки в окошко и принялся доставать оттуда свертки: нечто, с трудом проходившее через узкий ход, было завернуто в грубую серую ткань. И это нечто, судя по всему, было совсем не тяжелым, потому что старик не прилагал особых усилий, чтобы вытащить свертки из окошка и положить тут же на пол возле себя.

Но самое интересное было впереди: старик вытащил уже пять или шесть свертков, все они с величайшей осторожностью были аккуратно разложены вокруг. Наконец, старик снова нагнулся к окошку и что-то в него прошептал, на этот раз куда более возбужденно, чем до этого. Он даже принялся размахивать руками.

«Там, по ту сторону стены, определенно кто-то есть. Только кто? Ты странный незнакомец, твое мне имя неизвестно, лишь только знаю время, место, где вдруг мы свиделись с тобой…»

Художник с трудом сдерживал себя – оно и понятно. Старик всячески пытался убедить его в том, что никаких контактов с внешним миром у них нет, что нужно забыть о том, что было там и оставить все попытки выбраться наружу. Он даже мысленно рассмеялся. Неужели его, наивного, так искусно все то время, что он здесь, водили за нос? Хотя, как долго он уже в замке? Сколько прошло дней? Два, три, четыре? Или всего несколько часов, за которые успело произойти, наверное, больше, чем за добрую половину размеренной и лишенной потрясений жизни Художника?

И когда Художник уже был готов выйти из укрытия, подойти к старику и как следует встряхнуть его за плечо, Франсис вновь протянул руки в окно и вытащил из него еще один сверток. Благодаря задравшемуся наверх уголку ткани свертка Художник, наконец, сумел разглядеть его содержимое. Он ясно различил край, свежую, слегка подгоревшую корочку хлеба.

– Но как… – вырвалось у Художника.

Старик слегка отпрянул от ниши – и вслед за этим из нее показались руки, худые, с бледными тонкими, даже изящными пальцами.

«Женщина, это женщина!», – с удивлением подметил Художник.

Женские руки сжимали небольшой сверток. На этот раз его содержимое скрывала не грубая серая ткань, а ослепительно белое полотно. Франсис покачал головой, словно пытаясь отказаться от неожиданно нагрянувшего подарка. Но руки безмолвно настаивали. Они слегка покачивались, что означало «Бери, не сомневайся», либо же «Бери сейчас же, у нас мало времени, за нами следят». Эти нервные движения возымели свое: нехотя Франсис принял из рук сверток, и они тот час же скрылись в нише. Что-то щелкнуло, затем глухо ударило. Ниша была закрыта снаружи. А старик так и стоял на четвереньках, держа в руках небольшой сверток. Теперь он снова стал похож на послушника, возносящего свои молитвы невидимому образу, начертанному на каменной плите – одной из сотен и тысяч складывавших замок.

Пара секунд – и Художник был возле него.

– Кто это был? – Художник опустил руку на плечо старику, чего тот явно не ожидал, а потому вздрогнул. – Сейчас же объясни мне! Ты же говорил, что там нет никого, только ведьмы, которые грозятся нас всех убить! Говори!

Старик по-прежнему стоял на четвереньках и, судя по всему, не собирался подниматься. Он даже не вздрагивал.

– Старик! Ты слышишь меня? – Художник нагнулся к нему. – Что с тобой?

Художник увидел бледное лицо и закатившиеся глаза. Пока он соображал, что следует предпринять – и снова, как и во всякий опасный момент, рядом оказался Лукас: он явно приглядывал, чтобы Художник не натворил глупостей, и даже не пытался это как-либо скрыть. И сейчас, несмотря на все старания вникнуть и понять – очередная глупость.

– Видишь, ему плохо, – пробурчал Лукас. – Уйди, уйди сейчас же и не возвращайся! Ты никак не хочешь, не желаешь ничего понимать. Ты делаешь вид, что стараешься вникнуть, приобщиться, быть с нами. А сам ежеминутно, даже ежесекундно думаешь о том, как бы улизнуть, сбежать, не считаясь с последствиями!

Старик захрипел и сник вниз. Художник, наконец, отпустил его плечо, но тотчас же схватился за него снова, чтобы Франсис не упал: он продолжал стоять на четвереньках, медленно молча покачиваясь из стороны в сторону.

– Убирайся! – глаза Лукаса наливались кровью. – Смотри, что ты наделал! От тебя одни сложности, одни беспокойства.

– Довольно, – в разговор вмешался еще один из обитателей замка, его голос был на редкость неприятен и резал слух. Художник говорил с ним лишь однажды, когда тот поведал ему свою историю, из которой следовало, что это был нищий художник, за пригоршню мелочи писавший портреты на большом рынке в центре какого-то города. – И ты, Лукас, неужели ты не сжалишься над ним? Если он чего-то не понимает, то почему не можешь понять ты?

– Сжалиться надо мной? – улыбнулся Художник.

– Да, над тобой. Принеси воды, Франсису нужно отдышаться.

– А где я возьму воду? Мы же заперты в замке! – Художник почувствовал, что Лукас отталкивает его и сам держит старика, а потому попятился назад.

– Заперты! Я не знаю, где вы берете воду.

Художника охватило волнение. Что он сделал не так на этот раз? Неужели старику стало не по себе именно из-за него, из-за его подглядывания? И кто была та женщина? Они снова остались втроем – он, Лукас и старик. Тот, с неприятным голосом, поспешил удалиться, очевидно, решив, что его присутствие излишне и у него есть куда более насущные заботы.

– Вода там, где мы прятались, под землей. Там стоит кувшин, ты его не мог не заметить, неси его сюда, – Лукас хоть и старался сдерживать себя в разговоре, пребывал в ярости. – И не пытайся убедить меня в том, что Франсис тебе об этом не рассказывал. Ну, поскорее!

Только в этот момент Художник заметил, что остальные отвлеклись от своих тайных бесед и поглощены происходящим. Художник чувствовал на себе их взгляды. Они сидели на скамьях и смотрели в его сторону. Лунный свет освещал их лица – они были неподвижны, на них не дрогнул ни один мускул, словно ничего удивительного в поведении новенького и в плохом самочувствии Франсиса они не видели.

Снова дальний угол замка, каменная плита, темный ход вниз, ступени, на которых в любую минуту можно поскользнуться и сорваться вниз. И щемящее чувство того, что это происходит не с ним, что это всего-навсего кошмарный сон – а если и не кошмарный, то нездоровый, навеянный высокой температурой, забытьем, какими-то сильнодействующими таблетками, парами растворителя для красок или чем-то другим, противоестественным. Художник снова сбился со счета, хотя отвлекаться на него в то время, когда его с водой ждет старик, было неразумно.

Вот и подземелье, тесная клетушка с вырывавшимся откуда-то сбоку тонким лучом лунного света.

– Где же этот кувшин с водой? – спросил сам у себя Художник и тотчас же ответил, – ага, как интересно получается, а я ведь не заметил его, когда мы здесь сидели и ждали, когда уйдут они. А, может, его и не было? Значит, вот почему так пахнет сыростью.

Небольшой глиняный кувшин стоял у выступа в стене. В кладке в одном из камней виднелась трещина, из которой в кувшин медленно падали капли воды. Бросившись к воде, Художник ударился головой о низкий потолок, и чуть было не разбил ногой другой кувшин, почти такой же, но пустой, стоявший в нескольких шагах от первого.

– Очевидно, оставлен про запас, – решил Художник и поставил его вместо того, что был уже у него в руках.

Дорога назад с заполненным до краев водой кувшином была не из легких. В полнейшей темноте, скользя по ступенькам, Художник пробирался по лестнице, словно крот. Малейшая неосторожность – и кувшин с драгоценной водой полетел бы вниз. Тогда еще долго пришлось бы ждать, пока наполнится тот, второй, что был оставлен внизу под выступом. Добравшись, в конце концов, до твердого пола, протянув руку и поставив на него кувшин, Художник вздохнул с облегчением.

Когда он вернулся в противоположный угол замка, Лукаса там уже не было. Старик сидел на полу, прислонившись к стене, а вокруг него лежали нетронутыми и даже не сдвинутыми с места те самые свертки. Художник передал кувшин в дрожавшие руки старика. Он принялся жадно пить воду, делая большие глотки и изредка издавая стоны.

– Никогда больше не спрашивай меня о том, что ты видел, – умоляюще сказал Франсис, отдавая наполовину опорожненный кувшин в руки Художника. – Мне стоит очень больших сил преодолевать этот страх, делать это не только для себя, но и для других, и ты теперь в их числе. И сколь часто это ни происходило бы, я все равно боюсь.

– Чего ты боишься? – с недоверием спросил Художник. Ему вдруг показалось, что старик прикидывается, ловко имитирует свой испуг и страх. Но эту мысль он в себе тщательно подавил.

– Я ничего не боюсь, и меня страшит именно это, – немного погодя уже совершенно спокойно сказал старик, поднялся, взял из рук удивленного Художника кувшин, шаркающей походкой вышел на середину центрального помещения замка. Осторожно, словно боясь оступиться и разбить, он поставил кувшин на стол. Художник воспользовался ситуацией, нагнулся к сверткам и развернул тонкую белоснежную ткань на том, что заинтересовал его больше всего. С белоснежного полотна на него смотрела небольшая головка деревенского сыра. Художник почувствовал его тонкий аромат – аромат свежего молока с резкой, бьющей в нос легкой кислинкой и грибными нотками.

«Сыр? Откуда он здесь? Впрочем, как и хлеб. И после этого старик пытается меня в чем-то убедить? Это все обман, этого на самом деле нет. Просто нужно сосредоточиться и…»

– Идем, – почти приказал старик, – Туда, наверх. Хотя, помоги, давай-ка хлеб сюда, на стол, потом его спрячем, это нам на неделю. И сыр, ты наверняка его уже рассмотрел, пока я отвернулся. Что ж, его тоже на стол.

Художник повиновался, перенес все свертки на стол, и когда настало время спросить, куда старик хотел направиться, он сам скомандовал:

– Наверх.

Библиотека уже не казалась Художнику такой уж огромной. Первое впечатление прошло, удивление уступило место осмыслению. Он больше не рвался к корешкам, не норовил раскрыть первую же попавшуюся книгу, чтобы, как он думал, раскрыть все здешние секреты. Франсис без сомнения хотел ему что-то рассказать. Он не стал бы выдумывать такую церемонию, стараться нагнать пафоса: даже того времени, что Художник провел в замке, хватило, чтобы понять характеры и склонности его обитателей.

Старик указал рукой на два деревянных кресла. Они сели друг напротив друга и молчали. Старик полагал, что Художник начнет его расспрашивать и рассказ построится сам собой, с того места, с которого и должен построиться. В свою очередь Художник не знал, с чего начать. Происходило слишком много всего – и обо всем этом он хотел и должен был спросить. Но к чему расспросы, когда одно только построение вопроса – это уже попытка что-то понять и в чем-то разобраться. А за все время пребывания в замке ни одна такая попытка Художника не заканчивалась удачно – вдруг появлялись возмущения, обиды, граничащие с обвинением. А он всего лишь хотел знать, где он, что с ним, и есть ли возможность выбраться, хоть малейшая – Художник был готов на все.

– Да, это все мой груз, тяжкий, который нести только мне, – неожиданно начал Франсис. – Я рассказал тебе не все. Прости меня. Сейчас это уже можно сделать, ты, надеюсь, многое осмыслил. А тогда, поначалу, просто наделал бы глупостей, как их чуть не наделал я сам, когда сюда попал. Да и остальные были к этому близки, и если бы я их вовремя не остановил, случилось бы страшное.

– Ты о той женщине, Франсис? Кто она? Одна из них?

– Да, одна из них? – грустно ответил старик. – Из ведьм.

– Но ты же говорил, что они готовы нас убить, мы прятались от них. А получается, что одна из них нас спасает, приносит еду. Но ведь они найдут и ее, убьют, а потом доберутся и до нас, до тебя, старик!

Франсис покачал головой. Спинка деревянного кресла, в котором он сидел, заскрипела.

– Это была сделка. Расскажу тебе сейчас, как все было. Лукас прав, ты совсем не умеешь терпеть, выдерживать паузу, делать выводы. Ты просто хочешь слышать все, как есть. Вот и будешь знать теперь, что я обманул короля. Я велел сжечь не всех ведьм. Одна из них умоляла меня пощадить ее дочь. Это услышали другие и тоже стали умолять. Они говорили: «Вы хороший человек, мы это видим. Пощадите ее дочь, уж она-то королю точно зла не делала и вам никогда не сделает. А мы отплатим». Я тогда рассмеялся и спросил, чем же они могут мне отплатить, если король мне обещал такие богатства, что им даже и не снились. Времени было мало, нас могли услышать другие. Что-то прозвенело во мне, я вдруг подумал, что неспроста все они так загорелись идеей пощады для этой, по сути, еще сопливой девчонки. Я развязал веревку, которой были связаны ее руки, приказал ждать темноты, а сам ушел. Утром того самого дня девочки среди ведьм отыскать уже не могли. Мои люди подумали, что обознались, так как ведьм было очень много. И только я знал, что произошло на самом деле.

– И теперь ее мать… – начал Художник.

– Как же тебе хочется забежать вперед! Да, с того момента, как я очутился здесь, она приносит мне еду. По мере того, как ко мне присоединились остальные, а теперь и ты, еды требуется все больше, все закономерно. Противоречивое чувство, когда тебе помогают те, кого ты лишил жизни собственным приказом, исполнением королевской прихоти. А она покорно приносит все больше, и больше, и больше.

– А что остальные ведьмы, не видят этого? Раз они хотят нас убить, то должны были убить и ее, тем самым лишив нас пропитания, возможности жить, бороться.

– Жизнь ничему не научила тебя, друг мой, – заметил Франсис. – Да, остальные знают. Но они ее не осуждают. Это ее плата за жизнь дочери и она эту плату исправно вносит. Она тоже хочет убить нас, ненавидя, как и все. Но не может этого сделать, потому что она поклялась, что отплатит за жизнь дочери. Скорее они сами ее убили бы, если бы она нарушила слово.

– Почему? Я не понимаю.

– Ты еще многого не понимаешь. Сегодня во сне ты должен вернуться назад, туда, откуда ты. Это будет лишь во сне, такое будет случаться часто, пока есть картина, и пока ты не решил, где ты остаешься.

– Ты утверждаешь, что у меня есть выбор? – воскликнул Художник. – Почему ты не намекнул на это раньше? Все говорил о безысходности, о том, что мне гнить здесь вечно. А тут, видите ли, появился выбор. И отчего же ты сам не воспользовался своим выбором? Не покинул это темное место, где даже солнце не светит и вокруг одни могилы и мертвый лес?

Возникла пауза. Тишина давила еще сильнее, чем спор или даже ругань. Тишина была неистовой. Стоило замолчать, еще какое-то время из-под сводов замка возвращалось эхо. А потом – ни звука. Художник боялся этой тишины. Там, внизу, шепот Лукаса и остальных не давал утонуть в безмолвии, потеряться, забыть, что вокруг что-то есть, есть люди. Старик почувствовал свое превосходство. За столетия он привык к тишине и не боялся ее. Напротив, любое ее нарушение заставляло его насторожиться. Он сидел напротив Художника и смотрел, ждал, что, несмотря на обиду, он вот-вот заговорит, переведет тему разговора. Но, увидев, как сильно нахмурился Художник и, понимая, что кипит у него внутри, решил первым заговорить сам.

– Я воспользовался возможностью выбрать между собой и своими сыновьями и предпочел остаться здесь, чем подвергнуть тому же самому их. Тем более, ты понимаешь, что я чувствовал тогда.

– Понимаю, – пробурчал Художник и снова нахмурился. – Мне тоже предстоит выбор?

– Предстоит, – не отрывая от него взгляда, ответил Франсис.

– И как мне нужно поступить?

– Это уже решать тебе, я боюсь что-то советовать. Это твоя жизнь, у тебя еще есть шанс вернуться, но этот шанс стоит слишком дорого, чтобы им воспользоваться.

– Каким бы дорогим он ни был… – Художник попытался взвесить все за и против, но почти сразу замолчал: Франсис посмотрел на него так, как будто он уже совершил предательство, хотя ничего еще не сделал и даже не собирался.

На лестнице послышались шорохи, затем показался Лукас.

– Ты принес хлеб, Франсис. Мы готовы начать трапезу, ждем тебя, – он посмотрел на Художника. – И тебя тоже ждем. Пища скудная, зато вкушать ее, думая о чем-то настоящем, так радостно, что ни на что не хочется променять.

– Подожди, Лукас, не торопись, – Франсис взмахнул рукой. – Уходи и дай нам немного времени, совсем немного. Потом мы к вам присоединимся. Я очень устал, мне нужно отдохнуть, но не закончить этот разговор я не могу.

Лукас стоял на лестнице, не поднимаясь в библиотеку, и ждал. Ждал и Франсис. Они встретились глазами, и Лукас понял, что от него требуют. Он поспешно удалился. Скрипнула лестница – и снова стало тихо.

– Даже не думай, дорогой друг, – старик понизил голос, стараясь, чтобы там, внизу, его точно не было слышно. – Ты предашь сам себя. Да, у тебя будет этот шанс. Но это всего-навсего проявление справедливости по отношению к тебе, чтобы ты не уповал потом на судьбу за невозможность что-то поменять, сделать не так. Но ты так не сделаешь, вот увидишь. Как бы это ни было тяжело.

– Я смогу увидеть свою жену, дочь? – Художник встрепенулся.

– Сможешь, и не раз, пока ты находишься между – и не здесь, и не там. И не только сегодня во сне. История эта так быстро не разрешится. У некоторых, кто здесь со мной, на это ушли годы.

– Да, но они все эти годы могли быть там, со своими близкими! – воскликнул Художник.

Франсис вскочил с кресла и оказался рядом с ним.

– Но какой ценой, какой ценой! Ты даже не представляешь себе! – старик шептал на самое ухо, не заботясь о том, приятно это Художнику или нет. Его худые руки дрожали, это было похоже на истерику. – Они мучились сами и мучили близких, терзали себя надеждой, что шанс еще остается, что в их выборе появится что-то иное, нежели погубить себя или их, обрекая на вечное пребывание здесь, в замке. Нужно быть сильным, нужно быть выше этого. Сейчас ты можешь почти все. Перебори себя. Они смирятся с потерей тебя, будут горевать, но и это пройдет очень скоро. Но отправить сюда их вместо себя – это подло. Ты это понимаешь?

– Понимаю, Франсис, – еле слышно сказал Художник, обращаясь скорее к себе, – я голоден, идем вниз, к остальным.

Сжевав с огромным аппетитом свой небольшой кусок хлеба, Художник вдруг почувствовал небывалую усталость. Жесткая деревянная скамья, на которую он прилег, показалась ему удивительно мягкой, как диван в комнате, где он рисовал. Мария по обыкновению отчитывала его за лежание на том диване: «Мягкий, слишком мягкий, для твоей спины явно не подходит. А ты не слушаешь меня и все равно на нем лежишь. Купим тебе новый, этот выбросим. Здоровье дороже! И не спорь!»

Это ее «И не спорь!» по интонации было чем-то похоже на слова Франсиса. Те же взывания к разуму, та же внешняя суровость, маскирующая волнение или даже заботу. Художнику захотелось туда, где он слышал эти ворчания, Аленкин смех, громыхание посуды в раковине, посвистывания чайника и заунывные трели телевизора, рассказывающего о чем-то далеком, отвлеченном и ненужном. «И зачем он вообще нужен?» – спросил сам у себя Художник, понимая, что засыпает.

Все вдруг показалось далеким и бестолковым. Эти разговоры, старик, библиотека, замок с пыльными темными углами, изредка поскрипывавшие лестницы и массивная мебель. Не выходили из головы только те самые тонкие женские руки и трепет Франсиса, граничивший то ли со страхом, то ли с помешательством. «Я ничего не боюсь, и меня это страшит», – в очередной раз повторял он, глядя Художнику в глаза.

Художник почувствовал легкое покачивание, а затем увидел, что все вокруг плывет, движется. Было безумно светло: от света хотелось закрыть глаза, но он через силу открывал их пошире и осматривался по сторонам. Он снова ехал в автобусе, в том самом, в котором вынашивал планы перенести на холст безумную каждодневную людскую суету. Вокруг были, конечно, совсем не те персонажи, что были тогда. Но эти были не менее колоритны. Пьяница в изгаженной джинсовой куртке, лысоватый интеллигент с кожаным портфелем и нарочито выдвинутыми из-под манжета на запястье дорогими часами. Дама с маленькой собачкой, завернутой в старый шарф – она то и дело озиралась по сторонам, очевидно опасаясь, что ее подстерегут и оштрафуют за провоз животных в общественном транспорте.

«Ты можешь все, – в голове Художника вновь звучали слова старика, – ты душа, ты не здесь и не там».

– Не здесь и не там, – с издевкой в голосе произнес он.

Его никто не услышал, лишь только собачка заерзала, чуть не вырвалась из рук хозяйки, а когда поняла, что это у нее не получится, разразилась громким прерывистым лаем. Лай не прекращался.

– Тише, Марти, тише! Что с тобой? – суетилась хозяйка.

Художник недоумевал: вот он, под носом у этой дамы строит гримасы ее собаке, она на него лает, пугается его громкого голоса, а она будто даже не помышляет сделать ему замечание или на худой конец как следует обругать.

Автобус остановился, силуэты за окном перестали мелькать и сделались различимыми. Вот и магазин, и его дом – Художник вышел и, не чувствуя под собой земли, отправился по знакомой дорожке. Вот и подъезд, и его этаж, и дверь квартиры. «Наличник снова покосился, царапина какая-то, – подметил Художник. – Надо же, дома никого, на звонок никто не открывает. И как вы мне прикажете войти домой? Ключей-то у меня нет». Он вдруг сообразил, что никуда не выходил из квартиры. Если картина на месте, то и он еще там.

Дверь оказалось открытой – во всяком случае, войти ему не составило труда. В квартире было пусто, на кухне все оставалось так, как было в тот день, когда он исчез, нырнув в картину. В коридоре скомканным лежал тот самый список продуктов, который составила Мария и которому, как было заведено, он должен был строго и беспрекословно подчиниться. В комнате все было так, как было тогда. И картина на мольберте – Художник на нее даже не взглянул.

– А где Маша? – спросил он сам у себя. – И где я? Исчез, пропал, и нет пути назад, нет, не сочувствуйте, я сам найду дорогу…

И здесь он понял, что нет его самого, его тела, которое было здесь, у мольберта, на полу.

– Маша! – снова крикнул Художник и сообразил, что жена вызвала скорую и отправила его в больницу, вполне возможно, в ту самую клинику, где сама работала, в стационар.

– Маша, это же стоит таких денег, зачем ты так? А где Аленка? У бабушки? Твоя мама опять ее будет баловать, потом ни есть, ни спать спокойно не будем. Да и травами своими кормить и поить будет, у ребенка снова на неделю несварение зарядит, детей в садике урчанием в животе пугать. Маша, Маша!

Художник выбежал из квартиры, громко хлопнув дверью. Обычно на такие громкие звуки выглядывала соседка и, с недовольным видом высунувшись из-за своей двери, материлась, но сейчас она будто бы ничего не слышала.

Автобус шел совсем пустым, да и кондуктор почему-то не потребовал оплатить проезд. Остановок водитель не делал. В салоне гремела музыка, она вырывалась не только из кабины, но и из тех динамиков, через которые объявляют остановки. Кондуктор охал, грыз семечки и травил похабные анекдоты, то и дело поглядывая на табличку «Разговор с водителем во время движения запрещен». До Художника донеслось:

– Приходит мужик домой, открывает дверь, а из комнаты выбегает незнакомая голая баба. Он смотрит на нее, не знает, чего сказать, думает, что ошибся дверью, а она…

Чем закончилась эта пикантная история, Художник так и не узнал. Он выпрыгнул из автобуса на ходу. Ни водитель, ни кондуктор этого не заметили, автобус даже не притормозил. Художник отряхнулся, качающейся после кувырка походкой пошел по дорожке, наконец, оправился и вбежал в клинику – легко, по пандусу, перескочив через перила. На входе его никто не остановил и не спросил, куда он идет. Дежурная медсестра продолжала заполнять какие-то бумаги. В коридоре сидели пациенты и ждали приема.

– Маша, где ты? Куда ты меня упекла? Нет, не разорилась же ты на люкс! Эти деньги мы откладывали на лето, ты не могла их потратить на больницу. Продали бы пару картин, или взял ученика со стороны на один-другой раз в неделю.

Художник заглядывал во все двери палат. Пройдя через одно крыло, он прошел в другое. Дальше лестница, поворот, еще поворот – и реанимация. Здесь никогда не бывает шумно. Тот, кто шумит, уже не считается здесь потенциальным клиентом. В реанимации лечатся тихие и покорные.

– Эй, мужик, закурить не найдется? – спросил Художника пожилой мужчина с отекшим лицом.

На нем была одна тельняшка, задиравшаяся на огромном волосатом животе.

– Ты бы штаны одел для приличия, здесь же женщины все-таки ходят иногда, посетители или медсестры, – невольно вырвалось у Художника.

– Так есть закурить или как? – повторил он вопрос, параллельно ковыряя в носу и зачем-то поглаживая свой огромный живот. – Уже битый час тут хожу, как будто не с людьми разговариваю, а со стенами. А еще платил за палату, за уход, за отношение людское, не как к скотине. А что в результате? Эх, пропади оно все и эти болячки тоже.

К своему удивлению Художник нащупал в заднем кармане джинсов пачку сигарет и зажигалку. Пачка была начатой, в ней оставалась еще одна сигарета.

– Ну вот, а ты говоришь, что нет.

– Забирай, если жена узнает, что у меня откуда-то взялись сигареты, начнется такое, что лучше тебе не знать! – вздохнул Художник. – Она же у меня совсем не переносит табачный дым, я ради нее когда-то и бросил курить.

– Бывает, – буркнул мужик, выхватывая дрожащими руками зажигалку и сигареты.

Раздался характерный чиркающий звук, и через минуту облака сигаретного дыма вырвались под потолок.

– Вот спасибо, – говорил мужик, нервно затягиваясь. – Вот выручил! А то знаешь, так захотелось курить, будто бы в жизни не курил вообще!

– Слушай, ты тут везде, чувствую, осмотрелся. Ты мою жену не видел? Ну, такая, симпатичная, высокая, худая, светлые длинные волосы. Никак не могу найти.

Мужик с упоением вдыхал дым, казалось, он не слушает Художника, а если и слушает, то делает вид, что просто игнорирует все сказанное.

– Прямо по коридору, предпоследняя палата, слева, там дверь открыта.

Художник помчался туда и оглянулся, лишь когда добежал до дверей – мужик докурил сигарету и теперь нюхал окурок, так, словно это была дорогая кубинская сигара.

В палате на койке у правой стены в окружении целого арсенала медицинской техники и капельниц лежал он сам, а рядом с ним, устроившись на стуле, дремала Мария. По ее спутавшимся волосам, мятой одежде и утомленному виду Евгений понял, что она была тут с ним уже несколько дней. Она никогда не позволила бы себе так выглядеть, довести себя до состояния переутомления и тем более устроиться спать на стуле. С ней он не был Художником: просто Евгений, Женя, которого она любила и за жизнь которого переживала.

– Здравствуй, Машенька, – тихо сказал Художник и, взглянув на себя, лежащего на койке, вздрогнул. – Не переживай за меня, просто помни, что я тебя люблю. Что бы ни случилось. Если ты тоже меня любишь, то, умоляю тебя, не трогай картину, ничего с ней не делай, иначе я останусь там навсегда. Это очень долгий разговор. Просто поверь мне, как верила всегда.

Художник присел на койку, снова взглянул на себя, перевел взгляд с посиневшего лица на руки и дотронулся до обручального кольца, толстого и немного неуклюжего.

– Я знаю, ты меня сейчас слышишь, потому что иначе и быть не может. Я не хочу тебя будить. Тебе нужно хотя бы немного поспать, потом привести себя в порядок. Береги Аленку и не трогай картину. Ничего не бойся. Я буду искать путь, как выбраться обратно, я тебе обещаю. Ты просто… просто помоги мне.

Он привстал, поцеловал жену, поправил ее скатившиеся на лицо волосы и вышел. В коридоре нервно бегали медсестры, спешной походкой, засунув руки в карманы халата, проследовал врач.

– Очнулся! Поздравляю! – раздалось из палаты. – Не двигайся, просто лежи. И не надо ничего говорить. Молчи, дай пульс посчитать. Девочки, привяжите ему бинтами ноги к кровати, пусть так пару часов полежит, отойдет немного. И следите, чтобы с койки вниз не упал, если ерзать начнет. А то к инсульту еще и переломы добавятся.

Художник подошел и заглянул в палату: несколько медсестер и врач склонились над койкой. На ней лежал тот самый мужик в тельняшке и мотал головой, пытаясь что-то сказать. Он повернул голову к двери, увидел Художника, улыбнулся и подмигнул ему. Художник тоже улыбнулся и помахал рукой.

Он немного постоял на крыльце клиники, сбежал вниз по пандусу и побежал на автобусную остановку, завидев, что автобус как раз выныривает с соседней улицы и остановился перед светофором. Едва он вошел вместе с толпой в автобус и пристроился у кабины водителя, как все потемнело.

– Ночь? Что, уже настала ночь? Так быстро? – нервно спрашивал Художник у окружающих, но они не удосужились даже поднять взгляд на него. – Вы слышите меня? Что с вами со всеми? Совсем очерствели люди, так жить нельзя. Только своими мыслями и заботами. Нельзя!

Закрыв глаза, Художник заплакал.

– Что с тобой? Ты был там? Это всего лишь сон, я тебя предупреждал, что он будет. Ты все увидел, что хотел? – сквозь сон Художник услышал знакомый голос.

Старик наклонился над Художником и в нетерпении тряс его руку. Он снова был в замке, в сумраке, разрезаемом на части лучами пробивающегося через окна лунного света. От тех ярких красок, что были с ним, не осталось и следа.

VII

– Я постараюсь, Женя, – произнесла Мария, словно отвечая на то, что он ей сказал. – Как тебя спасти? Я сделаю все, только объясни, как следует. Я ничего не поняла. Не трогать картину? И кто они? Женя!

Мария вздрогнула от звука собственного голоса и резко очнулась. Только что ее муж говорил с ней, она это слышала настолько явно, что была готова поклясться, что это было в жизни, он просто открыл глаза и поговорил с ней. А потом снова ушел, вернее, потерял сознание. И в таком бессознательном состоянии он лежит перед ней, а она пытается осмыслить все, что произошло.

– Женя, – тихо позвала она мужа и сжала его руку, – Женечка, очнись, ты ведь только что приходил в себя. Слышишь меня?

Мерно попискивал кардиомонитор. Показатели были стабильны, никаких изменений не наблюдалось. Мария села обратно, всхлипнула, снова взяла его руку в свою, немного помяла и резко отпустила. За окном шумела улица, раздавались гудки автомобилей. Мария посмотрела на часы и подошла к окну: только семь утра, а город суетится, живет полной жизнью, которая вдруг стала проходить мимо нее и Евгения.

Болезни, особенно внезапные, не просто нарушают планы. Они заставляют задуматься о том, что, быть может, никогда до этого не приходило в голову. Какая тонкая штука жизнь, как тяжело в ней разобраться как следует, как много для этого времени нужно. Болезни заставляют сделать паузу, притормозить, никуда не спешить и не бояться опоздать. Опаздывать уже некуда – все, что могло случиться, либо уже случилось, либо подождет.

– Как он? – в палату своей обыкновенной бодрой походкой вошел Александр Александрович, Мария, стоявшая у окна, задумавшись, вздрогнула. – Прости, не хотел тебя пугать. Ты неважно выглядишь, уже сегодня третий день как не выходишь из клиники. Так нельзя, ему от этого лучше не станет.

– Станет, я должна постоянно быть рядом.

– Кто это сказал? – возразил главврач, осматривая оборудование и капельницы. – Это не обсуждается. Он стабилен, а ты – нет. Ты сама близка к тому, чтобы потерять над собой контроль, так что подумай хорошенько. Я тебе проставил выходные в счет отпуска, так что и зарплата не убавится, тебе ведь нужны деньги.

– Нужны, – согласилась Мария. – Но, знаете, я даже не знаю, за что мне сейчас схватиться. Я не думала, что все так серьезно.

Александр Александрович проверял у Евгения зрачки, долго всматривался в них.

– Мда, – наконец произнес он. – Очень странный случай, у меня таких еще не было. Ясно, что это микроинсульт, но не ясны ни причины, ни то, почему он до сих пор не пришел в себя. Да, и еще, сегодня в эту палату придется положить еще одного больного. Его переводят из соседнего корпуса, из больницы. Родные спешно решили создать ему условия получше. Ну, что я объясняю, ты знаешь, как это бывает. Так что твоего Евгения немного потесним. А сейчас иди.

– Куда? – спросила Мария.

– Домой! Приведи себя в порядок, поешь нормально, вздремни часок в тишине. Дочку свою ты когда в последний раз видела? Надеюсь, за ней есть кому присмотреть?

– С ней мама, – задумчиво ответила Мария. – Да, наверное, вы правы. Но вечером я снова вернусь?

– Утром, приходи утром, – возразил главврач. – Если что-то изменится, я тебе перезвоню. Если не отправишься домой сейчас же, я просто выгоню тебя, Маша.

Мария топталась на одном месте и никак не могла решиться уйти.

– Я что-то непонятно сказал? – голос Александра Александровича был каким-то неестественно громким, показывающим нетерпение и решительность. – Иди! Приходи завтра утром!

В квартире Марию ждал беспорядок, гора грязной посуды в раковине, несвежий запах в холодильнике и много других забот. Ее тянуло зайти в комнату, где обычно работал Евгений, но вдруг, уже на полдороге, решила, что это плохая идея. Она была в ванной и внимательно разглядывала себя в зеркало, как вдруг вспомнила о дочери. Никогда не случалось, чтобы она о ней забывала. А здесь два дня не только не видела, но и не слышала, даже не звонила. Быстро вытерев руки о первое попавшееся махровое полотенце, оказавшееся полотенцем Евгения, Мария метнулась за сумочкой. Телефон был выключен, батарея полностью разрядилась. Поиски зарядного устройства заняли еще какое-то время. Наконец, в довольно неудобной позе, сидя на корточках и стараясь не выдернуть вилку шнура зарядного устройства из розетки, она набрала номер матери.

– Машенька, что случилось? – послышался на том конце знакомый голос, – как Женя? Не скрывай ничего от меня.

– Я и не скрываю, я еще даже не начала говорить, а ты уже предъявляешь мне претензии и условия, мама. Так нельзя. Женя – плохо, то есть без изменений. Микроинсульт, а дальше одни непонятки. Как Аленка?

– Аленка в садике, не беспокойся. Отвожу ее сегодня, а она спрашивает, где мама, где папа. Дозвониться до тебя уже вчера не могли.

– Знаю, извини, телефон сел, – устало ответила Мария.

– Телефон сел? Так надо же заряжать, предусмотрительнее быть. Я вот заряжаю всегда, особенно когда хожу в магазин. Мы с Аленкой вчера вместе ходили. Ты ей огурцов не даешь? Она почему-то сказала, что ей от них плохо. По-моему придумывает. А с Женей тяжело, он все работал, не берег себя. Я ему тогда говорила…

– Мама, хватит! – чувствуя, что этот рассказ будет длиться бесконечно, прервала ее Мария. – Сегодня Аленку из садика не забирай, я сама заберу. А завтра снова забери ее к себе. Я хочу завтра остаться в больнице с Женей.

– Да, микроинсульт дело нешуточное. Главное еще как Аленка воспримет отсутствие Жени, она постоянно о нем спрашивала, спала беспокойно, капризничала. Скучает, это видно. Так с чего с Женей такое случилось? Ты его в свою клинику устроила? Вот денег-то уйдет!

– Мама, при чем тут деньги? Ты вообще думаешь, о чем ты говоришь? – Мария начала выходить из себя. Спокойствие сменялось волнением, гневом, в какой-то степени даже ненавистью. «Что мама себе позволяет? Как можно считать деньги, когда речь идет о жизни самого близкого человека? Не понимаю я ее», – лучшее, что пришло в голову Марии, это закончить разговор как можно быстрее. – Все, мама, сегодня я заберу Аленку сама, завтра утром отведу, а заберешь ты.

– Хорошо, – послышалось в трубке и еще что-то, что Мария не стала дослушивать и просто сбросила звонок.

Она прислонилась к стене. «За что схватиться? Посуда? Скоро уже за Аленкой, времени немного», – думала Мария. В квартире ей было некомфортно, не по себе – обычно она знала, что вот-вот придет муж, или же он только что ушел и она, ворча, убирала со стола или строила какие-то планы. Сейчас ни планов, ни ожиданий, ни даже ворчаний – ничего.

Время бежало для Марии как наказание – его хотелось остановить, отмотать назад. Либо же, напротив, промотать как можно быстрее вперед, туда, где Женя, уже полностью поправившийся, возвращается домой. Все ее действия отчасти потеряли смысл: стараться для дочки – это одно, а для дочки и мужа, чувствовать свою нужность, с иных позиций мотивировать себя – совсем другое.

Расправившись с делами, Мария взялась за себя. Если бы муж увидел ее в таком виде, то немало бы удивился. Только сейчас она поняла негодование Александра Александровича: столь отвратительно выглядящий персонал лишь дискредитирует клинику, ни больше, ни меньше.

– Ну и чучело, – прошептала Мария, поглядев на себя в зеркало.

Ей не давали покоя слова мужа о картине и спасении. Если это был сон, то почему реалистичный настолько, что вывел ее из себя, напугал. Обычно о таких снах после пробуждения остаются одни лишь обрывочные воспоминания, воспринимаемые как нечто нелепое. Но только не этот сон.

Аленка, увидев Марию, пришедшую за ней в детский сад, помчалась с криком: «Мама, мама пришла!».

– Мама, а где папа? – спросила она почти сразу.

– Папа заболел, милая, его положили в больницу, – подбирая слова, ответила Мария.

– Заболел? Когда ты его вылечишь? – слово «больница» у Аленки почему-то ассоциировалось исключительно с той клиникой, где работала Мария. Раз папу положили в больницу, значит он в той клинике, где работает мама, и мама видит его, а она нет – таков был ход мысли Аленки. В силу возраста она еще не могла осознать всю серьезность происходящего, и от этой серьезности Мария старалась ее всеми силами уберечь.

Вечером за ужином они молчали. Мария думала о муже, о том, что ее и его ждет впереди. Аленка же молчала потому, что говорила она в основном с Евгением – он веселил ее, все время что-то придумывал. В его отсутствие ни разговор, ни веселье как-то совсем не клеились.

– Завтра я снова буду с бабушкой? – вдруг спросила Аленка. – Бабушка меня заберет, я знаю. Мы пойдем в парк.

– Да, солнышко, бабушка, и пойдете с ней в парк. Побудешь немного у нее, пока я помогаю папе поправиться.

– Ты его вылечишь?

– Вылечу, обязательно вылечу, – Мария с трудом улыбнулась, сделав это только потому, что без улыбки ее слова выглядели бы неправдоподобно. – Только ты мне должна помогать, слушаться бабушку. Ты меня поняла?

– Поняла, – пробубнила Аленка, допила чай и ушла в комнату.

Поздно вечером, когда Аленка уже заснула, Мария, стараясь не шуметь, прошла из кухни в комнату Евгения и зажгла свет. Теперь ей ничто не мешало рассмотреть картину, из-за которой приключилось столько бед, но которую она ни разу толком не видела. Она привыкла к тому, что картины мужа подчас трудно понять. В них надо всматриваться, искать отдельные детали, которые могут быть разбросаны по полотну, словно осколки.

Мария пригляделась. Картина поражала воображение, но не игрой красок, а как раз их отсутствием. Серое, чуть синеватое небо, какие-то сухие ветки, ограда вдали, замок на заднем плане – все это она уже видела. Но там, совсем вдалеке. Нет, она прекрасно помнит, что там его не было. На картинах Евгения их вообще почти никогда не было. И тем более на этой картине – нет, это какое-то наваждение, галлюцинация, мираж. Быть может, это сиюминутная фантазия Марии, которая исчезнет, как только она подойдет еще ближе и всмотрится еще лучше?

Она не могла перепутать. Когда Евгений заканчивал картину, когда он лежал здесь, и она ждала скорую, этого точно не было.

Мария отошла, потом подошла и повернула мольберт так, чтобы на картину не падали блики от лапочек в люстре.

Нет, ей это не кажется.

Это не блик от лампы. И не подтек краски. И не пыль, прилипшая к полотну.

Это был силуэт человека.

А быть может, все-таки невнимательность? На нее удобно списывать такие метаморфозы. Невнимательность не порождает лишних вопросов, не терзает ненужными подозрениями, никого ни в чем не винит. Просто не заметила – отвлеклась, отвернулась, обозналась. Так бывает. Чему удивляться?

«Мне просто нужно отдохнуть, – сказала Мария сама себе, – Сан Саныч прав, мне в таком виде в клинике быть нельзя. Да и в таком состоянии я даже за давлением и пульсом Жени уследить не смогу, не то, чтобы чем-то помочь. Спать, быстро спать, и никаких возражений».

Она снова называла его Сан Санычем. Не со злости, не от обиды на его подчас довольно резкие выпады, зная, что он обижается, когда его так называют, предпочитая правильное и четкое произношение. Александр Александрович – и не иначе. Он был ее учителем. Во всех отношениях, не только в медицине. Давным-давно Александр Александрович был руководителем практики, которую проходила Мария. Перейдя на работу в частную клинику, он позвал ее в свою команду. Он учил ее правильно готовить лобио – любимое блюдо ее мужа. Правда, это было еще в то время, когда они не были женаты. Александр Александрович помогал выбирать для Евгения костюмы и галстуки, советовал, что дарить ему на день рождения. И сейчас, в трудную минуту, он снова ее поддерживал.

– Господи, как все сложно! – прошептала Мария, подумав обо всем этом. – Надо лечь и выспаться.

Будильник остановился. Уже раздевшись и сидя на краешке кровати, Мария долго его заводила, удивляясь тому, как это не заметила фигурку на картине и того, что в спальне было непривычно тихо. «А ведь не посмотрела бы на будильник, и мы бы точно проспали! Уже собиралась ведь спать, – немного испугавшись, заметила Мария. – А ведь Женя никогда бы мне не позволил лечь спать, не проверив будильник. Или сам бы его проверил».

Ее сон продолжался недолго. «Помоги мне, пока не поздно», – снова услышала Мария и проснулась. Прошел всего час с того момента, как она легла. Раскалывалась голова, за окном протяжно выла автомобильная сигнализация.

Босиком на цыпочках, чтобы не разбудить дочь, Мария прошла на кухню. В холодильнике стоял начатый пакет молока.

– Нет, что-то тут не то, – сказала Мария и, испугавшись звука собственного голоса, приложила ладонь ко рту.

Она прислушалась: в комнате, где спала Аленка, не было ни шороха. Мария осторожно закрыла дверь в кухню и присела на табурет. Перед ней лежал ее мобильный телефон. По обыкновению на ночь она оставляла его на столе. Это было очень удобно: было меньше шансов, что телефон потеряется где-то в комнатах и в нужную минуту не окажется под рукой. Под телефон даже была куплена специальная подставка из синей прозрачной пластмассы.

Мария повертела телефон в руках и нашла в записной книжке нужный номер. Мама долго не брала трубку, наконец, когда Мария отсчитала гудков пятнадцать или шестнадцать, устало ответила:

– Что случилось?

– Ничего, – Мария вздохнула, – просто никак не могу уснуть.

– Ты не обманываешь меня? Как Женя?

– Не обманываю, мама. Он так же, как и был, мне бы позвонили, если бы что-то случилось. Александр Александрович меня утром выгнал из клиники, чтобы я отоспалась. А мне вот не спится совсем.

– Прими снотворное или четвертинку таблетки валидола.

– Я уже попила молока, мама. Точнее, сейчас пью. Слушай, я у тебя хотела спросить кое-что…

В трубке послышались шорохи, что-то скрипнуло.

– Ты на часы смотрела? Первый час ночи! Какие могут быть разговоры?

– Мама, прекрати. Мне очень нужно тебя спросить, я только сейчас это поняла. То есть мне не объяснить этого. Помнишь, ты рассказывала историю о каком-то коматознике? Ну, который еще приходил во сне к своей жене и рассказывал что-то про документы, которые все искали?

Расспросы Марии были прерваны зевотой, вырывавшейся из трубки словно вой разъяренного тигра.

– Ого, ну и вспомнила же ты! Болтовня это все. Ну, привиделось ей. Муж был милиционером, ранили его где-то при задержании. А у него какие-то бумаги под полом в гараже были спрятаны. Жене почудилось, что он ей во сне все рассказал.

– Ты в это не веришь? – для Марии это было откровением. Чтобы ее мама и не верила в такие истории – это сложно было представить.

– Да, сомневаюсь. Просто он ей что-нибудь говорил про гараж, вот она так и решила. Во сне мало ли что с людьми происходит идиотского. Менделеев водку во сне изобрел, погляди, сейчас вся страна спивается.

– Да при чем здесь Менделеев и водка? Ты же мне когда рассказывала эту историю, говорила, что там какой-то экстрасенс работал с этой женщиной. А сейчас говоришь, что уже не веришь ни во что это.

Возникло странное молчание. Две женщины вспоминали каждая свое: Мария силилась припомнить подробности давно услышанной истории, а ее мать пыталась сообразить, о чем же таком она рассказывала дочери. Историю она помнила, а вот ее детали уже давно выпустила из головы как несущественные.

– Маш, ты думаешь, я что-то помню? Ты тогда еще в школе училась. Звали там из Большого дома кого-то, кто вроде как экстрасенсорными способностями обладал. Он и вытянул из той дамы все про гараж. Говорю же, знала она про документы, просто не говорила. А ее, небось, электротоком или еще чем-то заставили. Это я уже сейчас другими глазами на это все смотрю. Тогда мы все были наивными советскими людьми. Партия, правительство сказали… Да тебе не понять!

– Да, мама, мне ничего не понять! Совсем дурочку вырастила! Вот зачем ты так? Ладно, не хочу ругаться, не время. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – равнодушно ответила мать.

Можно было бы набрать ее еще раз и напомнить об обещании забрать Аленку из садика, но Мария решила не делать этого и поберечь нервы, которые были на крайнем пределе. «Просто помоги мне» и «Не трогай картину» – эти две фразы Мария никак не могла выбросить из головы. Она сидела и осмысливала все происходящее. Сорвавшись с места и чуть не опрокинув стакан с недопитым молоком, Мария опомнилась лишь, когда открыла дверь в коридор. Крадучись, она прошла в комнату и схватила со стола ноутбук. Провод от интернета с шумом заскользил по полу. Мария вздрогнула, прислушалась, намотала провод на руку, и, двигаясь плавно и медленно, протащила его в кухню.

«Женя, если бы ты объяснил мне все толком! Но ты ведь даже в болячке не признаешься, что уж говорить о проблемах. Если ты меня слышишь сейчас, то не оправдывайся, умоляю тебя. Я все понимаю, даже если тебе вдруг кажется, что это не так».

Компьютер загружался медленно, словно решая, помогать своим владельцам или нет в этой запутанной истории, в которой пока не было ясно ничего.

«Что искать? Кого искать? Экстрасенса? Но вокруг ведь одни шарлатаны! Да и как проверишь, шарлатан он или нет? Ясное дело, что никак».

Мария гуляла по интернету. Ей нравилось это занятие. Перескакивать с сайта на сайт по ссылкам, что-то читать, рассматривать. Это успокаивало, позволяло уйти от проблем и погрузиться в неведомый мир, где все желаемое мгновенно достигается лишь по клику мышки. От заголовков в поисковике рябило глаза: «Избавлю от сглаза», «Сниму порчу», «Сильнейший маг», «Приворот 100 %», «Снимаю родовые проклятия. Гарантия».

– Господи, да какую же гарантию здесь можно давать? Постеснялись бы себя! – сказала Мария и быстро замолчала, она снова нарушала тишину, как будто отключившись и забыв о том, что там, за двумя дверьми, спит дочь.

Она продолжала щелкать мышкой и открывала все новые и новые страницы. С фотографий на нее смотрели одиозные личности, окруженные горевшими свечами, сдвинувшие руки и запечатленные в этой странной позе. Шаблонность, рассчитанная только на то, чтобы создать впечатление, видимость действенности, работы. А Мария продолжала вчитываться, искренне полагая, что здравый смысл поможет ей отличить черное от белого, правду от обмана. Она даже не знала, кого она хотела найти. Конечно, это должен был быть человек, который поможет ее мужу. Но, пожалуй, в первую очередь она хотела узнать, что случилось с Евгением, потому как врач – и врач неплохой – на этот вопрос она ответить не могла. Александр Александрович тоже мучился сомнениями, только боялся в этом признаться, во многом, чтобы оградить Марию от возможных в таких случаях переживаний.

Так Мария скоротала час. Она даже выключила свет в кухне: Аленка среди ночи иногда выходила в коридор. Она могла заметить свет, решив, что уже наступило утро, или просто долго стоять за кухонной дверью. Свет от монитора ноутбука был ровным. Он не отвлекал от того, что виднелось за окном – огней фар редких машин, выглядывающей из-за облаков луны и пары звезд.

В такой обстановке легче думалось и вспоминалось. Мария вспомнила бабушку: в отличие от мамы она не была столь ветреной в поступках и несносной в общении. Когда-то бабушка ей говорила о том, что душа может покинуть тело на некоторое время, если это не смерть, а что-то, что связано с комой, потерей сознания. Сказала она это ей неспроста, так как сама однажды впала в разгар болезни в кому, и ощутила все, о чем говорила, на себе. Мария была еще совсем маленькой и не могла понять всего сказанного. Она спросила бабушку о душе лишь потому, что умер дедушка, и она никак не могла этого осознать. Бабушка была набожным человеком. Таким, как правило, необъяснимое чувствуется и видится яснее.

– Когда-нибудь ты все поймешь, – говорила тогда бабушка. – Не пытайся понять сразу все. Разбирайся постепенно. Любопытство свое оставь, брось.

«Да, бабуля, я даже не помню, что тогда тебе ответила. А сейчас мне тебя очень не хватает. Вся эта Женина болезнь, картина…»

Мария открыла очередную страничку очередного мага-экстрасенса. Быть может, стоило и ее тоже поспешить закрыть, и она уже собиралась это сделать, но тут обратила внимание на текст. Ей врезалось в глаза «Помогу найти душу».

– Найти душу, – прошептала Мария, – знать бы еще, где ее искать.

На страничке была форма обратной связи под заголовком «Поделитесь своей проблемой, и я Вам перезвоню».

Мария написала: «Спасите моего мужа. Душа ушла, есть только тело». И оставила номер телефона. Она не надеялась на какую-то помощь, это больше выглядело как осторожная попытка доказать самой себе, что она делает все, что может.

Она поплелась обратно в гостиную, волоча за собой шнур. Впервые она задумалась о том, какая большая у них квартира, и как ей страшно будет остаться в ней вдвоем с дочкой, если с Евгением что-то случится. Хотелось спать, от усталости закрывались глаза. Мария поставила ноутбук на место, свернула шнур, прилегла на диван и сразу же уснула.

Ей не снилось ничего, хотя даже во сне она отдавала себе отчет, что он может присниться, прийти в любой момент и сказать что-то очень важное, касающееся него. А, быть может, и ее тоже. И дочь – о ней она тоже думала.

Мария проснулась рано утром от телефонного звонка – телефон лежал не на кухне, как обычно, а рядом на диване. Через пять минут в другой комнате должен был прозвонить будильник. На дисплее отображался неизвестный ей номер.

– Разве можно звонить в такую рань? О чем люди думают? – простонала она, разглядывая телефон.

Почти машинально Мария ответила на звонок. В конце концов, это мог быть, кто угодно: могли позвонить от мамы, из детского сада и из больницы. Известий оттуда Мария в глубине души побаивалась. На ее «Да» ей ответил хриплый мужской голос.

– Доброе утро, я готов с вами встретиться сегодня. Во сколько вам удобно?

«Кто это может быть? Что ему от меня нужно? Ошибся номером? Да, скорее всего. В такую рань по делам люди вряд ли могут звонить».

– Знаете, по-моему, вы ошиблись номером, – с намеком на укор произнесла Мария. – И раньше девяти утра звонить незнакомым, да и знакомым тоже невежливо.

– Это вам так кажется, что я ошибся номером. Вы мне отправляли заявку с сайта? По крайней мере, телефон там был указан именно этот. И вообще, я редко нарываюсь на случайности. Обычно все случайности вполне закономерны.

Мария пыталась отогнать от себя остатки сна и вспомнить, при чем тут она, какой-то сайт и ее номер телефона.

– Поняла, вы тот самый маг, – улыбнувшись, произнесла Мария. – Знаете, голос у вас самый обычный, совсем не магический, вот я и подумала, что вы…

– Давайте ближе к делу. Меня зовут Эдуард, хотя, раз вы были на моем сайте, то к чему лишний раз об этом напоминать. Извините, что позвонил так рано, но у меня уже начинаются дела. Могу принять вас сегодня, например, в три часа дня. Удобно будет?

Никак не ожидая такого стремительного развития событий, Мария даже не запаслась ручкой и блокнотом.

– Что вы молчите? – строго спросил Эдуард. – Вы не заснули, пока я говорил?

– Не, то есть, нет, – ответила Мария, прижимая трубку к уху плечом. – Ищу лист бумаги или что-нибудь, чтобы записать. Так, как вы говорите, в три часа дня. А где?

– Скажу, если пойму, что вы готовы записать адрес.

– Готова, пишу.

– Комсомола, дом семь. Просьба не опаздывать. Когда подъедете, позвоните мне, я выйду за вами или скажу, как пройти дальше, – словно на автомате пробубнил Эдуард. – Записали?

– Записала, – испуганно сказала Мария. – Скажите, а что мне с собой нужно? Понимаете, я никогда не ходила к магам…

– Я не маг, я экстрасенс.

– Простите, – краснея, произнесла Мария. – Я никогда не была у экстрасенса и не знаю, что нужно иметь с собой, не просто же так все это делается.

– Ничего страшного не будет. Вы пишете о муже, значит, принесите его фотографию и продумайте свой рассказ о том, что произошло. Чтобы не пришлось отвлекаться на вспоминание подробностей и разные присказки, – экстрасенс сохранял спокойствие, однако Мария ощутила признаки его раздражения. – Все? Мы с вами договорились?

– Да, – ответила Мария.

– Прекрасно. До встречи, – произнес экстрасенс и повесил трубку.

«Экстрасенс по имени Эдуард, – Мария прилегла обратно на диван и погрузилась в размышления, – забавно».

Ей вспомнился Евгений. Из больницы не звонили, значит, его состояние не улучшилось, но и не ухудшилось. В соседней комнате зазвонил будильник. Мария нехотя поднялась с дивана и босиком, не надевая тапки, прошла в соседнюю комнату. Завод будильника почти иссяк – когда Мария подошла, он уже почти не звонил, а просто слегка дрожал.

Наступало утро, для Марии – первое утро без мужа. Предшествующие два она провела в больнице рядом с ним, осознавая его присутствие рядом. Без Евгения было непривычно и одиноко. Некого было растрясать, стараясь разбудить, не для кого готовить завтрак, не на кого ворчать за наспех одетую невыглаженную рубашку.

– Мамочка, ты уже встала? – в дверь просунулась Аленка. – А где папа?

– Папа в больнице, милая, мне пора к нему, так что давай по-быстрому умывайся и завтракать, потом в садик, – скомандовала Мария. – Давай, беги в ванную, а я пока поставлю чайник.

Но Аленка не сдвинулась с места и так и продолжала стоять, повиснув на дверной ручке.

– Не хочу, – закапризничала Аленка. – Хочу к папе!

– Папа должен побыть в больнице, хорошенько подлечиться там, солнышко. Сегодня тебя снова бабушка заберет. Будешь ее слушаться – и вот увидишь, папа скоро вернется. А летом мы поедем куда-нибудь на море. Ты хочешь на море?

Аленка весело закивала головой и скрылась в коридоре.

Как и в тот злополучный день, Мария снова вела дочку по дорожке в детский сад. Было пасмурно, временами начинал накрапывать мелкий дождь. На середине пути Мария сообразила, что оставила зонт дома. Вместо того, чтобы после детского сада сразу же направиться в клинику, пришлось возвращаться назад, в квартиру. Взяв с крючка в прихожей зонт, она остановилась: почему-то непреодолимо хотелось взглянуть на картину, на ту, из-за которой произошло столько трагичных событий. Но едва она прошла в комнату мужа и взглянула на полотно, к горлу подступили слезы. Мария громко всхлипнула, высморкалась в маленький скомканный носовой платок – тут же взяла себя в руки.

В клинике все было по-прежнему. Пожалуй, даже не заходя туда, она могла бы описать все до мельчайших деталей. Евгений лежал в той же палате, но в самом углу. Рядом стояли еще две койки – видимо, Александр Александрович делал все, чтобы минимизировать расходы на лечение Евгения без ущерба для возможного его результата. Шутка ли – отдельная палата в стационаре частной клиники, да еще и в реанимации!

– Ну, здравствуй, как ты? – спросила Мария у мужа, не обращая никакого внимания на то, что он лежит неподвижно и молчит, а вместо ответа слышится лишь сигнал кардиомонитора. – Как себя чувствуешь? Знаю, что так же. Я сделаю все, чтобы тебе помочь, милый. Нам надо пережить это, и все наладится.

Мария закатала рукава халата и принялась проверять капельницы.

– Уже пришла? – Александр Александрович стоял на середине палаты и, прищурив глаз, наблюдал за ней. – Никаких улучшений и ухудшений, все стабильно, как и было. А ну-ка, посмотри на меня?

– В чем дело? – удивилась Мария. – Халат расстегнулся?

– Нет, с халатом все нормально. Просто посмотреть на тебя хочу. Все равно выглядишь неважно. Завтра выйдешь на работу? Сегодня девчонки еще тебя подменят, а завтра на смену-то выйти придется, ты у нас незаменимая, Маша.

– Да бросьте вы, Александр Александрович. А сегодня я хотела с Женей немного побыть, а потом у меня дела, а вечером я бы снова вернулась, – про свое вечернее возвращение Мария говорила робко, зная, что Александр Александрович будет не в восторге от этой идеи.

Он действительно нахмурился, так что Мария сразу пошла на попятную.

– Вы правы, если мне завтра нужно выйти на работу, то нужно отдохнуть. Но если с Женей что-то будет происходить, хоть какие-то изменения или если он придет в себя, то вы мне сразу позвоните, хорошо?

Александр Александрович щелкнул пальцами и кивнул головой. Это означало: «Конечно, позвоню, как же еще может быть иначе?»

– И сегодня у тебя отгул, – спокойно произнес главврач. – Так решил я, и хотя бы из уважения ко мне не надо возражать, просто скажи спасибо. Хотя, ничего не говори, и без того много слов и проблем всяких, голова идет от них кругом.

Он взглянул на остальных больных, подошел к Евгению, проверил зрачки, взглянул на кардиомонитор, снова покачал головой и вышел.

– Я догадываюсь о картине, Женя, – прошептала Мария. – Ты ведь мне о ней хотел сказать. У меня есть кое-какие подозрения, и я ищу того, кто мне поможет разобраться. С Аленкой все в порядке, она у мамы. Вернее, сейчас в детском садике, а мама ее заберет вечером. Я еще побуду с тобой немного, а потом пойду. Эх, Женечка, просила же я тебя поберечь здоровье, меньше себя нагружать, просила же!

Солнечные зайчики носились по палате, проникая сквозь неплотно сдвинутые створки жалюзи. Весна – не робкая, ранняя – а самая настоящая вступала в свои права. На деревьях за окном набухали почки, последние слабые ручейки доносили свои воды до люков и трещин в асфальте.

Из клиники Мария шла медленно. Торопиться было некуда, до назначенной встречи оставалось полтора часа. Солнечная погода с трудом гармонировала с ее внутренним настроением и мыслями. Еще какую-то неделю назад все было совершенно по-иному. Потом Евгений стал рисовать картину – и с первыми его штрихами начала меняться жизнь. И его жизнь, и ее. Она мысленно поворачивала время, прокручивала события, возвращалась на пару штрихов назад – и ругала себя за то, что была слишком занятой для того, чтобы спокойно поговорить с мужем по душам, как это было, когда они только поженились.

Ее тянуло зайти в кафе и выпить чашку чая с пирожным, как она по обыкновению делала, когда не было возможности нормально пообедать, а нужно было спешить куда-то. Но, взвесив все, она впервые поймала себя на мысли об экономии денег, ведь Евгений не работает и вряд ли сможет работать, пока не поправится и не восстановится полностью. И даже если и будет стремиться к этому, то она как жена и как врач в одном лице ему сделать это точно не позволит. Довольно пересиливать себя и бездумно тратить силы.

Пожалев денег на дорогое кафе, Мария зашла в небольшую пирожковую. Она чувствовала, что от запаха свежей выпечки у нее не просто разыгрывается аппетит. Становится не по себе, хочется присесть и вздремнуть. Обманчивое ощущение, если не сказать больше.

«Вот, доигралась, еще и мне не хватало сыграть в больничку, – подумала Мария. – Прыгает сахар, нужно что-то съесть, а то точно у этого мага от впечатлений в обморок шлепнусь. Что-то Женя мне про это цитировал. Кажется, и я без чувств упав к твоим ногам, останусь рядом хотя бы ненадолго. Забавно. И откуда только в нем это берется?»

– Возьмите с капустой, – настоятельно советовала пожилая женщина, стоявшая за кассой и, очевидно, заметившая неестественную бледность на лице Марии. – И кусочек медовика взять советую, очень вкусный, нежный. Такой только у нас можно попробовать.

– Хорошо, давайте, – равнодушно бросила Мария. – И чай, большую чашку.

– У нас только в чайниках чай.

– Тогда чайник. И, пожалуйста, женщина, выберете на свое усмотрение, я ничего не могу сообразить.

Мария заплатила, сделала шаг и упала бы, если бы не плюхнулась на мягкий стул и не облокотилась бы на столик. Продавщица, видя все это, молча, сама собрала все на поднос и, выйдя из-за стойки, поставила его перед Марией на столик.

– Приятного аппетита.

Пирожки с капустой были хороши: Мария вгрызалась в них с яростью, понимая, что кроме скудного завтрака и такого же скудного ужина накануне она толком не ела три дня. В других обстоятельствах она не позволила бы себе подобного безумства. Стройная от природы, она никогда не следила за своей фигурой. Силы и ясность ума возвращались. «Просто помоги мне», – снова шептал ей на ухо Евгений.

Дом на улице Комсомола оказался старым, серым, полуразвалившимся, с маленькими окнами. Невдалеке гремел вокзал и какой-то рынок. Мария осмотрелась, достала из сумочки телефон и набрала номер. «Вам нужен не этот дом, а дом напротив, через дорогу. Вход со двора. Заходите в парадную, поднимайтесь по лестнице на второй этаж», – услышала она, а дальше пошли короткие гудки. «Вот это конспирация», – подумала Мария. Она в нерешительности стояла перед дверью того самого дома напротив и дергала ручку. Наконец, раздался щелчок – дверь открыли через домофон. В парадной было на удивление чисто. На втором этаже, когда Мария на него поднялась, открылась одна из дверей. Худощавый высокий мужчина громко сказал: «Вам сюда». Конечно же, она узнала этот голос. Она скинула куртку в прихожей и прошла в комнату. На столике у стены горели свечи. Они стояли в небольших металлических подсвечниках. Рядом с ними было множество каких-то баночек и бутылочек. В целом же Мария ожидала увидеть что-нибудь более впечатляющее. На самой середине комнаты стояло два кресла.

– Присаживайтесь, – сказал экстрасенс. – Разговор, чувствую, нам с вами предстоит очень долгий.

– С чего вы взяли?

– А ко мне с другими и не обращаются. Напоминаю, меня зовут Эдуард, я психолог и экстрасенс. Я не называю себя магом, это глупо. Я не занимают приворотами, проклятиями и всем прочим, что навыдумывали люди в угоду себе и своим прихотям.

Мария осматривала комнату и никак не могла оторваться от зеркала, висевшего на стене. Ей чудилось, что это какое-то особенное зеркало, раз в нем так играют блики пламени свечей. Но, приглядевшись, она сообразила, что почти такое же зеркало стоит у нее в прихожей.

– Что, ожидали увидеть что-то таинственное, какие-нибудь реликты? Заспиртованную мумию или стеклянный шар, в котором видно прошлое и будущее? Не дождетесь, я не маг. Да даже и если бы им был, то все равно к чему вся эта показуха?

– Понятно. Надо же, – удивилась Мария. – По мне так маги и экстрасенсы – все это…

Она никак не могла закончить мысль, так как разглядывала своего собеседника. Колоритный тип. Черные волосы, стриженные, впрочем, довольно коротко. Пробивающаяся бородка. Очки в черной оправе. И этот совершенно спокойный взгляд. «Сорок пять, не больше, – мысленно прикинула Мария, – все-таки интересно, сколько ему лет?»

– Мне сорок три, – многозначительно произнес Эдуард, улыбнувшись, наблюдая, какой эффект это произвело на его собеседницу. – Еще вопросы будут? Если нет, то, прошу вас, расскажите о том, что произошло с вашим мужем. Из вашего, мягко говоря, несодержательного послания я мало что сумел понять.

Сбиваясь, Мария рассказывала все. И об их с мужем знакомстве, и о его привычках, вкусах, пристрастиях. Ей казалось, что важной может оказаться любая мелочь, любая подробность. О проблемах со здоровьем мужа Мария рассказывала отвлеченно, как и подобает медику. Под конец рассказа она описала картину, ее пугающие странности и, сомневаясь, все же поделилась своими ощущениями и историей с возникшим из ниоткуда силуэтом.

– Вы не могли ничего напутать? Скажем, просто плохо рассмотрели картину. Ведь было же явно не до нее. Этот взрыв, ваша дорога домой, ожидание помощи. Это был стресс.

– Я, Эдуард, прекрасно знаю, что такое стресс. Нет, я уверена, что никакого силуэта на картине не было, тем более Женя очень редко пишет людей, обычно они вообще у него отсутствуют. Его за это на выставках, знаете, как ругали критики! А ему все нипочем, ни разу не расстроился из-за этого. Говорит, критикуют, значит, внимание обращают.

– Логично, – заметил Эдуард. – А вы фотографию взяли?

Мария спохватилась и достала из сумочки его фото – на даче, летом, с огромным букетом одуванчиков.

– И еще, – передавая фото и заметно волнуясь, добавила она. – Не знаю, важно это или нет, наверное, мне все это показалось. Но когда я была с ним там, в больнице, он будто бы шептал мне, просил не трогать картину и спасти его, помочь ему. Я посчитала, что он приходил в себя, пока я спала, а я даже не заметила. Но, нет, это не так. Наверное, это все мне приснилось. Но знаете, эти его слова: «Помоги мне» и еще что-то про картину я слышала уже несколько раз. Они как будто из ниоткуда возникают. Простите. Да вы не слушайте меня, это все от усталости. Я толком не спала.

– Я не могу вас не слушать, ведь вы для этого пришли, – Эдуард разглядывал фотографию Евгения. – И вы хотите спросить меня о том, смогу ли я вам помочь. Да, смогу. Вы оставите фотографию? Сейчас вы уйдете по своим делам, а я примусь за работу.

– Сколько я вам должна? – Мария решила этот вопрос задать напрямую.

– Нисколько, пока не надо денег. Сейчас уходите, пожалуйста, мне нужно поработать, чтобы вам помочь.

– А как я…

– Я вам позвоню, когда мне что-то станет ясно. Только не спрашивайте, когда именно это будет. Быть может, сегодня, может, завтра или послезавтра. Сказать сложно, как и то, смогу ли я вытащить вашего мужа оттуда, – экстрасенс занервничал. – Сейчас я как можно скорее хочу остаться один.

Мария даже не запомнила, попрощалась ли она. Через минуту была на улице, еще через час в клинике рядом с мужем, шепотом, по секрету рассказывая ему обо всем, что произошло. А ночью, когда она решилась вздремнуть, он снова шептал ей: «Помоги, Маша, я не могут так больше. Ты нашла того, кто может помочь. Но не трогай картину, умоляю тебя».

VIII

– Я был там, Франсис, понимаешь? Я видел жену, даже говорил с ней, – Художник снова не верил, что это происходит именно с ним, а не с кем-то другим. – И было такое чувство, что она тоже меня слышала. Хотя, не так, как бы я хотел. Но она мне говорит, что все понимает, догадывается про картину! И обещает помочь!

– Обещает! – старик ухмыльнулся. – Довольствуйся и этим, мой тебе совет. Ты – это твоя душа. Ты можешь очень многое, но не все. Безграничных возможностей не бывает, как бы нам этого ни хотелось. Тут для тебя кусочек сыра и немного воды.

Худым пальцем старик показал на стол, за которым сидели все и молча трапезничали.

– Франсис, только не говори мне, что тебя не радует то, что я смогу выбраться отсюда. Нет, я обещаю, если я выберусь отсюда, я помогу и вам всем. Слышите меня?

Художник увидел, как оживились все сидевшие за столом, как заблестели их глаза. Даже Лукас, прожженный до мозга костей скептик, и тот перестал жевать и задумался.

– Только наших тел давным-давно нет, – произнес он. – А если и помогать нам выбраться, то только отсюда, из заточения. Прежней жизни там, откуда мы, уже нет и никогда уже не будет. Я бы хотел выйти отсюда, чтобы изменить то, что там.

Лукас кивнул на дверь.

– Готов поклясться, что если ты выйдешь отсюда, ты моментально о нас забудешь, – в спор вмешался Эвен. – Но не потому, что ты плохой или обманщик. Просто свобода закружит голову любому после этого заточения. Будешь уже думать совсем по-другому, у тебя появятся совсем иные желания и стремления.

Эвен был значительно моложе остальных и был пятым по счету, попавшим в замок. Он говорил тонким, слегка испуганным голосом. Он был сыном богатых родителей: они занимались торговлей, владели несколькими судами, ходившими за тканями и пряностями. Вопреки их желанию Эвен не проявлял никакого интереса ни к торговле, ни к морскому, ни к военному делу. Научившись читать, он целыми днями пропадал в библиотеке. Увидев в книгах гравюры, он попытался делать с них копии, прижав лист со страницей книги к стеклу. Со временем необходимость в этом отпала: Эвен с легкостью перерисовывал гравюры. Точность копирования поразила отца Эвена, когда он впервые увидел то, чем занимается его сын в свободное от учебы время.

Ему наняли в учителя одного известного художника. Поначалу тот отказывался. Смешно – почему он, признанный мастер, заказы на картины которого расписаны на годы вперед, должен учить мастерству какого-то щенка? Но отец Эвена умел торговаться и делать предложения, от которых невозможно было отказаться. Мастеру нехотя пришлось согласиться.

Эвен учился с удовольствием, переходящим в азарт. Он рисовал то, что его окружало, своих родителей и прислугу, окрестные парки и поля, пруды и дома. Его поражала свобода творчества, он ею упивался: одним взмахом кисти или штрихом угля он мог сделать красивых еще краше, бедных богатыми, грустных веселыми, непутевых счастливыми. А однажды он сам не заметил, как в порыве стал рисовать странный серый замок под серым небом с сухими безжизненными деревьями. И не успев ничего понять, попал в замок. Как и Художник, он отказывался верить в то, что это навсегда, но очень скоро смирился.

– Не будь так критичен, Эвен, – сказал Франсис. – Скажи, разве ты не будешь рад за него, если он все же выберется отсюда? Не будь завистлив, это не лучшее качество.

– Послушайте, – оборвал его Художник. – Вы на меня показываете пальцем, говорите «он», «вот тот». У меня, между прочим, есть имя. И, кажется, я его называл вам, когда только попал себя. Меня ведь зовут Ев…

Одним прыжком Франсис оказался подле него и с силой заткнул рукой рот. Художник с яростью что-то бубнил и пытался освободиться, искренне удивляясь такой прыти старика.

– Тсс, тише, не вздумай произносить его вслух, – шептал Франсис. – Мы прекрасно знаем твое имя. А они не должны его узнать ни в коем случае, конечно, если ты еще не раздумал предпринимать попытки вырваться из замка на свободу. Понимаешь?

Старик продолжал зажимать рот Художника ладонью.

– Ничего не говори, просто кивни, если понял.

Художник завертел головой и снова попытался выпутаться. Лукас захохотал:

– Нет, вы посмотрите на него! Ему желают добра, желают его обезопасить от всяких неприятностей, а он брыкается. Сейчас кусаться начнет, вот увидите!

Смешок прокатился по замку, многократным эхом отразился от сводов и вернулся назад. Такова есть человеческая природа: смеешься сам, слышишь вокруг смех других людей – и хочется смеяться еще и еще, пока из глаз не брызнут слезы и не начнет тянуть живот от проглоченного со смешками воздуха. Неожиданно старик отпустил Художника.

– Ты понял? Тише! И не смей произносить своего имени вслух, пока все не закончится. Ты думаешь, они не знают, что ты здесь? Знают. И придут за тобой, будут вынюхивать, решился ли ты остаться, бросил ли попытки вернуться назад. А если в тебе живет надежда на то, что ты сможешь стать свободным, то зачем ее убивать своей неосмотрительностью?

– Почему же они до сих пор не пришли сюда? Я уже давно здесь, – сказал Художник.

– Не время, – бросил старик, – Ты закончил трапезу?

– Угу.

– Тогда идем наверх.

– В библиотеку? – удивился Художник и, обернувшись, взглянул на Лукаса.

– Вы же не разрешаете мне читать книги, которые там. И не то, чтобы читать, а даже раскрыть, посмотреть, полистать.

– Почему же? Все это теперь и твое. Просто для их чтения нужен настрой. И спокойствие нужно, вдумчивость, – Франсис стоял, нервно двигая руками и изредка потирая ими подбородок. – Раз тебе так хочется, то сегодня сможешь почитать, только сначала мы справимся с твоим любопытством.

Художник несколько опешил. Неужели он действительно столь любопытен и нетерпелив, что это начинает не только доставлять неудобства, но и подвергать всех реальной угрозе? В жизни, конечно, жена его частенько, шутя, отчитывала за подобное. Но чтобы это переходило какие-то границы – такое представить было сложно.

Они прошли наверх по лестнице, оказались в библиотеке, прошли мимо массивных стеллажей в самый дальний угол.

– Карабкайся наверх, – скомандовал Франсис.

Художник хотел было спросить, куда именно, но тут разглядел торчащие из каменных блоков стены небольшие деревянные дощечки-ступени, а наверху – тонкую перекладину, за которую можно было ухватиться. В потолке было отверстие, ведущее наверх. Совсем небольшое, но достаточное для того, чтобы в него протиснуться. Художник с трудом карабкался, одно неверное движение – и он свалился бы вниз, прямо на голову старика, который и сам пытался приноровиться, чтобы последовать за Художником. Подтянувшись на руках, Художник оказался в маленьком тесном помещении. Было темно. Он встал в полный рост, но тотчас же согнулся, больно ударившись головой об потолок.

– И зачем мы сюда пришли? – в ярости бросил он.

– Сейчас узнаешь, – прокряхтел, подтягиваясь на руках, Франсис. – Помоги мне, силы уже не те, руки не держат совсем.

Выглядел он и вправду беспомощно, и если бы не Художник, упал бы вниз. Ухватившись за руку Художника, Франсис, тяжело дыша, буквально вполз в комнатку, и какое-то время просто лежал на полу, собираясь с силами.

– Хочется верить, что здесь что-то действительно важное есть, – саркастически заметил Художник, – а то обидно, если все это было просто так, лишь бы чем-нибудь меня занять и отвлечь от мыслей… ты сам знаешь, от каких.

Франсис отдышался. Если бы в комнатку проникало хоть немного света, то Художник разглядел бы на его лице улыбку. Добрую, если не сказать больше. В каждой фразе Художника, в каждом его действии и даже в движении он непременно узнавал себя. То же спокойствие, скрывающее внутренние переживания, та же надменность – и в первую очередь по отношению к самому себе. Недоверие, опаска, желание самому во всем разобраться, не удосуживаясь прислушаться к чьему-либо мнению. Старику в этом отношении было сложнее, когда он попал в замок, то целое столетие провел в заточении один. Спросить что-либо было не у кого, прислушиваться удавалось лишь к самому себе, да и то не всегда.

– Куда дальше? – в нетерпении спросил Художник.

– Подожди, сейчас, – Франсис, наконец, смог подняться на ноги. – Здесь есть проход, надо поискать хорошенько.

Он принялся ощупывать стены. В темноте это был единственный способ найти то, что он и пытался отыскать – проход куда-то дальше, туда, куда явно ходили нечасто. Заскрежетали камни, в комнатке стало светло от лунного света. Старик разобрал часть стены, складывая каменные плиты на пол, чтобы впоследствии их столь же аккуратно поставить обратно.

– Только тихо, умоляю тебя, – прошептал Франсис.

Художник видел его глаза в этот момент. Они выражали даже не страх – ужас. «Может, он просто храбрится, а на самом деле сейчас он замурует стену, и мы спустимся вниз», – Художник не удивился бы, если бы все произошло именно так. Но старик первым нырнул в образовавшийся проход и нервным взмахом руки пригласил Художника последовать туда же.

Это была башня – та самая, что возвышалась над замком и была видна издалека. Ее Художник старательно прорисовывал на картине. Еще ступенька – и перед ними оказалось широкое окно. Когда-то оно предназначалось для того, чтобы обозревать окрестности и вовремя заметить приближение врагов.

– Пригнись, чтобы тебя не было заметно! – дрожащим голосом приказал старик и сам распластался на каменных ступеньках.

Они были в башне замка, а замок стоял на холме. За такой вид Художник многое бы отдал. Лес, едва заметная тропинка, стена, ворота, статуи. Серое небо и столь же серый песок. Устрашающая, но одновременно невероятно притягательная картина. Вдали, там, где лес расступался, образуя небольшую поляну, виднелись какие-то постройки. Франсис понял, что Художник хочет спросить его именно о них.

– Да, там они и живут, – прошептал он, – и наблюдают за нами. А некоторые живут дальше, за лесом. Надеюсь, теперь ты видишь, что пройти по лесу незамеченным невозможно.

– А если ночью? – спросил Художник, но тут же вздрогнул и опомнился. – Хотя, что я говорю, какие же здесь ночи. Скажи мне, старик, а лес давно умер?

– Давно, очень давно, когда я попал сюда, с него опадала листва. Если ты пройдешь вглубь, то увидишь, что на некоторых деревьях еще висят листья.

– А ты откуда знаешь? Ты пытался отсюда сбежать?

Старик молчал. Художник уже знал, что молчание вызвано не его нежеланием отвечать, а неспешным обдумыванием ответа.

– Убегал, когда только попал в заточение. И потом, когда понял, что с прежней жизнью покончено.

– А если бежать в другую сторону, – Художник приподнялся, повернул голову, чтобы посмотреть назад, за замок, но старик с силой дернул его вниз. – Я хотел сказать, если бежать туда, где их нет.

Франсис натянуто улыбнулся.

– Они везде, поверь мне, и их много. И они знают, что мы можем сбежать, особенно ты. Очень скоро они придут сюда.

– Ты мне это уже говорил, – Художник подпер голову руками и продолжал смотреть то на лес, то просто вниз, на ворота. – Говорил, а они все не приходят.

– Просто еще не время, они собираются, выясняют. А там, – старик махнул рукой вправо, – у них что-то вроде небольшого города, там они живут, ведут хозяйство, собираются и решают, что делать. Я просто уверен, что сейчас они говорят о тебе.

– С чего ты взял? – удивился Художник. – Это нелепо.

– Присмотрись вон туда, – старик снова указал вправо. – За лесом ты увидишь дымок. Это их город. Даже если ты ничего не разглядишь там, то просто поверь мне. Я был там и тебе просто придется мне поверить. Я бежал туда как безумец, просто думая, что меня не найдут, что я затеряюсь в лесу. Но я наткнулся на них, и это была моя ошибка. Нужно было вернуться, а я бежал дальше и дальше. Они всесильны, они видят и чувствуют все. И их много, очень много…

– Сколько же ведьм было тогда там, то есть здесь, на костре? – Художник понял, что вопрос не совсем уместный, но все же не спросить было бы глупо.

Старик замолчал. Художник всерьез было пожалел о своем любопытстве, которое в очередной раз создавало неудобную и даже в чем-то трагичную ситуацию, но все разрешилось само собой.

– Дай, подчитаю, – бормотал Франсис. – Около сотни, может, немного меньше. Чтобы подсчитать, нужно вспомнить, а я не хочу вспоминать те дни и все, что произошло. О другом сейчас хочу, чтобы ты узнал. Бежал я все дальше и дальше как мне казалось. Но я слышал, как за мной следуют по пятам. Потрескивали ветки, шуршали листья. А в мертвом лесу все видно очень далеко. И когда я выбился из сил и прилег отдохнуть, они меня окружили. Я был в бессознательном состоянии, не помню, что произошло, но я оказался в их городе. Меня привязали к столбу на маленькой площади между домами. Они смотрели на меня, плевали в мою сторону, возносили руки к небу. А потом сказали мне, что если я еще раз попытаюсь сбежать, найти дорогу обратно, то они расправятся с моей женой и детьми точно так же, как я расправился с ними. Потом я не помню, что произошло. Мне развязали руки, и я очнулся уже в замке. С тех пор из замка я ни ногой! Да, это безумие, потому что моей жены и сыновей, и их сыновей, и сыновей их сыновей давно уже нет. Время бежит, но бежит там. А здесь оно остановилось.

Художника охватил страх. Неужели всем его надеждам на возвращение суждено рухнуть? И он должен будет смириться с заточением в замке лишь потому, что других вариантов у него не будет? Все может быть иначе – только вот как это устроить? Он закрыл глаза. Перед ним улыбались Мария и Аленка, бегали на даче, на большой поляне возле огорода и поливали друг друга водой из садового шланга.

– Думаешь о них? – прервал раздумья старик. – Понимаю, только это сейчас не время делать. Насмотрелся?

– Насмотрелся, – ответил Художник. – А у тебя не было желания устроиться здесь, в этой башне, осмотреться да и нарисовать весь этот лес, горизонт, луну, тропинку?

– Идем, – сердито сказал Франсис. – Нам пора, здесь нельзя оставаться надолго, они могут нас услышать. Идем, давай, поторапливайся, поможешь мне заделать стену так, как она была. И не вздумай ходить сюда один, всех нас погубишь.

Назад они возвращались очень поспешно. Старик нервничал, что их могут заметить, что Художник не ползет по ступенькам вниз, к отверстию в стене, а идет, пригнувшись, слишком сильно задирая голову. Он то и дело оборачивался и сурово смотрел на Художника, от чего тот вздрагивал и принимался как можно быстрее двигаться вперед. Заделать проход плитами никак не удавалось. Они плохо прилегали друг к другу, оставались просветы, которые никак не получалось ликвидировать. Старик доставал камни из стены и вновь пытался приладить их обратно, каждый раз по-другому. Стук от этих попыток был слышен, очевидно, по всему замку, потому что очень скоро за спиной появились Лукас и Эвен. Они молча наблюдали, а когда поняли, что нужно срочно вмешаться, сделали это. Лукас оттолкнул Франсиса, а Эвен выхватил из его рук огромную каменную плиту.

– Значит, показывал ему уже все, – стиснув зубы, пыхтел Лукас, силясь поднять сразу две плиты. – Так, так. И подействовало? Одумался? Передумал убегать отсюда?

– Не передумал, – не дожидаясь отговорок старика, ответил Художник. – И теперь решаю, как все сделать так, чтобы и самому вырваться к своим, и вам не навредить, и вытащить и вас отсюда потом. Понятно, что бежать напрямую через лес это глупо.

– Не просто глупо, но и опасно, – заметил Эвен.

Пара усилий – и ход, ведущий в башню, был снова заложен каменными плитами, причем настолько искусно, что вряд ли бы кто посторонний мог догадаться о его существовании. Старик, Эвен, Лукас и Художник по очереди скользнули по выступам стены, заменявшим лестницу. Художник был готов к тому, что как только они окажутся в библиотеке, Лукас, а вместе с ним и Эвен начнут его корить за все, даже угрожать. Но этого не случилось. Ни слова не сказав, они отправились дальше, вниз, оставив Художника и Франсиса в библиотеке. Художник чувствовал, что все, что происходит, складывается по какому-то веками наработанному сценарию. И все те, кто оказался в заточении в замке, знают этот сценарий и покорно ему подчиняются. Он и сам порой стал чувствовать необходимость сделать то и то, а в чем-то себя ограничить. Однако эти стремления вступали в спор с предшествующим, пусть и небогатым жизненным опытом и воспоминаниями о прошлом.

– Я не зря собирал эту библиотеку. За нее я отдал почти половину из того, что жаловал мне король за расправу над ведьмами. Собирал книги и будто бы знал, что именно они, а не богатства, золото и серебро мне понадобятся сейчас.

Старик держал в руках тяжелую книгу в кожаном переплете. Инстинктивно Художник потянулся, чтобы взять ее, на какое-то мгновение подумав, что вот-вот снова подскочит Лукас и запретит ему что-либо читать. Но никто не помешал Франсису передать книгу. Художнику не терпелось открыть ее:

– Послушай, старик, как же я пойму то, о чем здесь написано? Я не знаю твоего языка, а ты моего. Я до сих пор не понимаю, как мы понимаем друг друга. Да и все остальные, как они понимают меня, тебя?

Франсис захохотал так громко, что со стороны лестницы показалась голова Лукаса. Он тоже улыбнулся и сразу же скрылся, чтобы не мешать. От смеха у старика из глаз брызнули слезы:

– Да, представь себе, смеюсь, потому что ты просто глупец! Истина ходит под носом, а ты ее не просто не замечаешь, а игнорируешь.

– Я ничего не игнорирую, а просто не понимаю, и все. Понять напрасно мы пытаемся того, кто быть непонятым желает…

– Брось эти свои стихи, они ни к чему, – Франсис постучал пальцем по корешку зажатой в руках Художника книги. – Ты разбрасываешься ими, а мне все равно не понять, о чем ты. А вот друг друга мы понимаем легко. Я же тебе говорил уже, что ты, да и я, и все, кто здесь, это не люди, не тела. Это души. Душа может все. Душа не умирает. Она живет, впитывает в себя все новое. Она может понять, когда непонятно, почувствовать, когда чувствовать нечего. Ты был со своей семьей, пока спал. Думаешь, не будь ты душой, это получилось бы? Хотя, ты сам можешь ответить на этот вопрос и мне незачем разводить дискуссию.

Художник не дослушал и открыл книгу.

– «Божественная комедия»?

– Почему нет? – удивился старик. – Нужно с чего-то начинать. Прекрасное издание, с гравюрами. А здесь все располагает к тому, чтобы читать вдумчиво, неторопливо, совсем не так, как ты читал там. Видишь, ты легко читаешь на латыни. Просто почувствуй это.

– Но издание…

– Да, книга довольно новая, не из тех, что были в моей библиотеке. Она с тех пор изрядно пополнилась, – Франсис с гордостью размахивал руками, показывая на стеллажи. В отличие от всех прочих закоулков в замке, здесь, в библиотеке пыли были намного меньше. Художник подметил это еще в первый свой приход и теперь снова убедился в этом.

– И откуда эта книга?

– Оттуда же, откуда и хлеб, и сыр, который ты имел счастье вкушать, и многое другое, о чем тебе пока что знать не нужно, – засуетился Франсис. – Ты снова становишься слишком любопытным. Спешить некуда, наслаждайся чтением, я не буду тебе мешать своими нотациями.

Убедившись, что Художник удобно устроился в кресле и погрузился в чтение, старик удалился. Строчки мелькали перед глазами, шелестели переворачиваемые страницы, все воспринималось по-новому. И стихи, и сюжет, и просто описания производили на Художника такое впечатление, будто он читал это произведение впервые. Зачитавшись, он задремал, подумав о том, почему никто не спит в этих креслах в библиотеке, предпочитая жесткие холодные скамьи внизу.

Во сне он снова вернулся обратно, заглянул в больницу к дремлющей на стуле Марии. Он не стал ее будить, что-то ей говорить. Просто сидел на краю койки, на которой лежало его тело, и смотрел. Он старался запомнить в ней все: черты лица, изломы губ, чуть потрескавшихся и обветрившихся. Ее волосы, неухоженные за неимением времени и усталостью. Следы этой самой усталости, отпечатавшиеся под глазами. Бледные руки, опущенные на колени, обломанные ногти больших пальцев, чуть вздувшиеся вены.

Она нравилась ему и такой – немного отстраненной, погрязшей в заботах, в волнениях и переживаниях, в уходе за ним.

«Совсем непохожа на ту Машу из художественной школы. Или мне просто так кажется? Пригляделся, замылился глаз, стал невосприимчив к прекрасному. Такое случается. Но какая из них лучше? Та, немного сумасшедшая и беззаботная, с косичками и синим рюкзаком, который я доносил ей до парадной? Та, погруженная в раздумья, осторожная, даже трусливая в те месяцы, пока мы ждали Аленку? Или та, что передо мной сейчас? О чем я думаю? Зачем я так разделяю? Передо мной Маша, моя Маша, и другой у меня быть не может. Она была и тогда, и потом, и есть сейчас. Извини, не хочу тебя будить. Ты прекрасна, ты всегда была самой-самой прекрасной. И это чистая правда. Как хорошо, что ты сейчас спишь и не будешь со мной спорить».

Художника никто не будил, он проснулся сам, отложил книгу, спустился вниз. Франсис пребывал в спокойствии. Он важно восседал за столом и неторопливо откусывал по кусочку от ломтя хлеба. Кувшин с водой ходил по кругу – и когда настала очередь Художника сделать глоток, Лукас протянул ему кусок хлеба. Художник схватил этот кусок, не поблагодарив и не проронив ни слова, и с жадностью съел. Сидевший слева все это время терпеливо ждал, держа кувшин. Наконец, Художник сделал два больших глотка и передал кувшин дальше.

Ни укора, ни замечания – все просто сделали вид, что ничего не произошло. Они и сами возвращались туда, в свое прошлое, пока еще могли это сделать. И точно также, до изнеможения долго и упорно запоминали разные мелочи, детали, подробности. Они – это души. Сохранить в душе частичку самого светлого и дорогого, что было в жизни, – это стремление каждого. Это происходило с Художником. Он воспринимал все очень обостренно. Прошлое ускользало от него. Там оставались дорогие ему люди. Он смотрел, любовался, старался быть с ними, пусть они его и не замечали. Так он прощался с ними.

В следующий раз он застал жену и дочь дома. Они, молча, сидели и смотрели телевизор. Он сел рядом и тоже стал смотреть. Не в телевизор. На них. Все было как всегда, только Аленка не прыгала к нему на колени и не уговаривала почитать книжку. Как дорого он бы заплатил за то, чтобы это произошло, чтобы она, с измазанными фломастерами руками кинулась к нему на шею. Как потянула бы в комнату или гулять на площадку, где стояли скрипучие качели, на которых он ее качал.

«Случится ли это все со мной еще когда-нибудь? Господи, как же мне этого будет не хватать! Господи, если есть хоть малейший шансик вернуться, хоть самая ничтожнейшая возможность, не позволь мне ее упустить. Аленка, иди ко мне, прыгай! А ты, Маша, ворчи, делай вид, что злишься, зарычи, а потом рассмейся! Или резко выключи телевизор, сказав, что выключили электричество, потому что электростанция устала и тоже ушла спать. Помню, это было забавно, а Аленка еще неделю спрашивала, кто ушел спать – она тогда еще даже слово электростанция не могла выговорить. Да и сейчас, наверняка, не может».

Ему не хотелось уходить. Хотелось побыть как можно дольше с ними рядом. Но если оказаться с ними рядом было в силах Художника, то удержаться надолго – нет. Его тянуло обратно. Сопротивляться этому было бесполезно. Он должен был оказаться там, откуда отправился – в кресле в библиотеке, с книгой, лежащей на коленях. И это было очередное пробуждение в заточении – старик был прав, дня и ночи там нет, есть просто ощущение того, что они должны быть.

Художник проснулся сам, его никто не будил. В замке стояла тишина, которая уже стала привычной. Он спустился вниз, где шла трапеза. «Значит, вовремя проснулся, и будильник здесь не нужен, – подумал про себя Художник и улыбнулся. – Вот в жизни было бы так, особенно когда совсем рано в училище нужно».

Даже находясь в отпуске или на даче, Художник всегда думал о работе, об училище, своих учениках и их работах. А здесь, в заточении вспомнил обо всем этом впервые. И мысли эти не показались ему волнующими или тягостными. Ему не захотелось сорваться и помчаться туда. Художник рассказал об этом Франсису, попросив его подняться в библиотеку.

– Все верно, друг мой. Все то, телесное, осталось там вместе с твоим телом, которое пока еще живет. Это тебе в очередной раз должно показать, что главное, а что лишнее и совершенно неважное.

– А творчество? Мне же все равно хочется писать, Франсис, – признался Художник. – Я читаю, отвлекаюсь от всего, что меня окружает. А потом ни с того ни с сего меня ошеломляет желание рисовать. Я думаю о том виде, который открывается с башни. Когда-то я специально искал такие виды, бегал в их поисках по городу. А здесь вдохновение под носом, а я не могу…

– И не надо, – строго сказал старик. – Забудь. Быть может, когда-нибудь потом, но не сейчас. Пока с тобой не все ясно, пока тебя еще что-то удерживает там.

– Творить… – начал Художник.

– Не смей даже думать об этом! Надеюсь, я ясно выразился. Положись на меня, друг мой, я сейчас просто хочу, чтобы ты привык, смирился со своим заточением. А все остальное – кто знает, с твоим рвением, гляди, и здесь тебе творить никто не сможет помешать.

IX

В двери замка стучали. Художник, углубившись в чтение, не сразу понял, что происходит. Он даже не расслышал, как, поднявшись по лестнице, к нему подбежал Лукас и, схватив за руку, заставил подняться с кресла. Книга, раскрытая на самой середине, захлопнулась и упала на пол. Художник смотрел на нее, тянулся, чтобы поднять и поставить обратно на полку, а Лукас все тянул и тянул к лестнице.

Стук усиливался. Стучали ритмичнее: казалось, от стука весь тяжелый замок начал ходить ходуном. Стук отдавался в пол, его можно было чувствовать ногами. Художник чуть не упал с лестницы, ощутив в ногах дрожь.

– Ну, где же вы? – шептал, стоя у лестницы внизу, Эвен. – Все уже готовы, ждем, чтобы спускаться в укрытие.

– Идем, скорее идем, – сказал Лукас, обращаясь и к Художнику, и к Эвену, так как оба явно начинали паниковать.

Все повторилось: по очереди они прошли в темный узкий проход. Лукас, шедший последним, закрыл отверстие тяжелыми каменными плитами. В подземелье было сыро, Художник снова ударился головой о низкий потолок и, охнув, сел вниз.

Стук в двери замка был слышен и здесь – гулкий, далекий, а от того еще более пугающий. Из трещины, через которую пробивался тонкий луч лунного света, то и дело вниз сыпалась земля. Художник испуганным взглядом смотрел на Франсиса: тот сидел, сложив руки на животе, и что-то бормотал себе под нос.

– Это они за тобой, – сказал Лукас. – А ты не верил, что они придут. Ты вообще ни во что не веришь, считаешь, что мы будем тебе нагло лгать. Самым умным себя считаешь, выше нас всех ставишь, а мы ведь тоже…

– Довольно, Лукас, прекрати, – Франсис привстал. – Слышите?

– Что? – недоуменно спросил Лукас.

– Стук стих.

– Может быть, они ушли, и мы можем вернуться обратно. Мне очень стыдно, что там, в библиотеке, когда мы убегали, книга упала на пол и так и осталась лежать, – с горестью признался Лукас. – Я не нарочно, Франсис, я никогда бы так по своей воле не поступил.

Художник договорил и тоже стал вслушиваться.

– Может, они уже в замке? – просил Лукас.

– Вряд ли они это посмеют сделать, – несколько неуверенно сказал Франсис.

– Они боятся нас, когда мы все вместе, а не по отдельности, боятся замка. Так что они не посмеют войти, разве что…

– Что? – вздрогнул Художник.

– Разве что они точно знают, что ты здесь и решили выждать, когда мы выйдем отсюда, – уже гораздо более спокойно произнес старик.

– Что со мной они собираются сделать? Зачем я им нужен? – Художник говорил прерывисто, параллельно вслушиваясь и стараясь уловить хотя бы шорох, доносящийся сверху, из замка. Стук неожиданно продолжился и столь же неожиданно стих.

А потом началось почти невероятное. Стучать начали как раз над погребом, возле трещины, пропускавшей свет. Дрожали пол и стены. Франсис приказал молчать, не издавать ни звука. Последовав примеру остальных, Художник свернулся калачиком и придвинулся поближе к стене. Вместе со стуком ясно ощущался какой-то другой звук – посторонний скрежет, легкое поскабливание.

– Они делают подкоп, – испуганно прошептал Лукас. – Франсис, что делать? Куда бежать теперь?

Франсис встал в полный рост, вытянул руки и прикоснулся ими к потолку. Внезапно он ударил по своду кулаком так, что сверху стали падать целые куски земли. Стук и скрежет мгновенно прекратились.

– Что вам нужно? – грозно крикнул Франсис. – Убирайтесь от замка. Оставьте нас! Что, вам уже мало того, что мы здесь в заточении?

Наверху кто-то кашлял. Это было различимо настолько отчетливо, что не верилось, что сверху слой земли в три человеческих роста. Окружающая тишина делала все звуки четкими, различимыми – и хватило одной небольшой трещины, чтобы через нее можно было переговариваться.

– От вас мне ничего не нужно, – ответил хриплый женский голос.

– Это предводительница, – в страхе прошептал Лукас Художнику. – Она у них там за главную, вроде как у нас Франсис. Оно и понятно, у них старые счеты.

Чтобы не выдать свое присутствие, Художник в ответ просто кивнул головой. Внутри его распирало: страх, нежелание предавать заточенных в замке и в то же время стремление, пусть и небольшим обманом, но вернуться обратно. В том, что пришли за ним, он не сомневался. И не потому, что об этом ему неоднократно говорилось. Просто не могло быть так, чтобы все закончилось в этой истории. В ней чего-то не хватало – и эта незаконченность для Художника была очевидна.

– А от кого нужно, если не от нас? – крикнул Франсис. – Здесь только мы, и никого больше нет.

– Нет? Да как же это нет? Мы все знаем. Знаем, что у вас новенький. И по времени пора.

Франсис задумался, постукивая кулаком по лбу. В нем метались сомнения о том, что говорить и как. «Если он еще хочет вернуться туда, к своим, – думал старик, – то я не должен, не имею права этому препятствовать. Гляди, и с нами что-нибудь хорошее сделается, выйдем наружу из заточения. Ведь то, что подвластно одному, по силам и другим».

– Есть новенький, – ответил Франсис. – Он уже давно с нами здесь, в замке. Но он не будет с тобой говорить, это лишнее. Что тебе от него нужно?

– Обмануть меня хочешь? Нет, не получится. Может, в прошлые разы у тебя и была возможность меня провести, но только не в этот раз. Я слышала, что он замышляет.

Ведьма засмеялась и топнула ногой. С потолка, шурша, упала вниз пара комьев. Слышалось, что помимо предводительницы, смех которой, как и голос, отдавал хрипотцой, смеялись еще несколько. Их голоса, тонкие и пронзительные, раздавались в тишине как жужжанье надоедливого осеннего комара.

Художник загрустил и присел на пол. «Откуда она знает? Она не могла ничего слышать! Если это та, что вернула старика в замок после его побега, то я не хочу попадаться ей на глаза. Да и вообще видеть этих ведьм не хочу. Господи, вытащи меня отсюда! За что это все мне, Господи?»

– Ну, долго я буду ждать? Мне нужно посмотреть ему в глаза, пока он не улизнул. Я не дам себя обмануть. Ты должен понести наказание. И вы все должны понести наказание!

– Мы уже наказаны заточением здесь, – уже куда более спокойно ответил старик. – И ты сама знаешь, что отсюда нам не выбраться. Так что ты хочешь от нас? И от него? Он не сбежит. Бежать некуда.

– Да уж теперь-то точно не сбежит, – голос ведьмы стал громче, она, очевидно, нагнулась и говорила в трещину, которая была в земле. – Слушай, ты… Либо ты, либо они. Ты понимаешь, о ком я. У тебя есть выбор. Беги, если хочешь, возвращайся туда. Но тогда они окажутся здесь. Хотя, нет, сразу двое это слишком много. Пришли сюда кого-то одного. Сам выберешь, кого. А тебя я не держу.

У Франсиса задрожали руки. Он в ярости снова застучал кулаками по потолку.

– Убирайся сейчас же! Будь ты проклята! Ты и твоя свита. Я искуплю свою вину, но зачем тебе все новые и новые жертвы? Остановись!

– Я буду решать сама, – прокричала ведьма. – Как я сказала, так и будет. Он меня сейчас слышал. Пусть выбирает.

Послышался топот, сверху снова посыпалась земля вперемешку с песком, задрожал глиняный кувшин, куда из трещины между камнями капала вода. Кувшин, прислоненный к каменной кладке, звенел, словно небольшой колокольчик. Франсис, Художник и все смотрели на кувшин и не решались не только начать разговор, но и вообще произнести хоть слово. Для Художника надежды на возвращение рухнули, для остальных это происходило уже не в первый раз.

Привыкнуть к поражению невозможно. Оно всегда наступает внезапно, заставляя забыть о стремлении что-то делать, двигаться вперед. Она заставляет опустить руки перед сложностями. Опустить – но не насовсем. Поражение, каким бы серьезным они ни было, всегда сиюминутно. Проходит время – и рождается новая надежда на победу, заставляющая вновь схватиться за сложности, приналечь на трудности и попытаться хотя бы на этот раз взять свое.

– Они ушли, – вздохнул Лукас. – Можно идти наверх. Как ты считаешь, Франсис?

Художник поднял взгляд и увидел на глазах Лукаса слезы. Франсис тоже был подавлен, он не стал ничего говорить, а лишь махнул рукой, указав на лестницу. Все поднимались по ступенькам молча, не глядя друг на друга и не перешептываясь. У каждого в горле стоял комок. Да, затея Художника была безумна, практически неосуществима. Во всяком случае, такой она представлялась для всех обитателей замка. Но если бы у него получилось! Конечно, в такое им, перепробовавшим все способы освободиться из заточения, почти не верилось. Но ничтожная вера в попытку Художника у всех оставалась. И теперь ее нет.

– Теперь ты понимаешь, что я имел в виду? – спросил Франсис, когда они поднялись, и Художник снова сидел в библиотеке за книгой, стараясь отвлечься от грустных раздумий. – Они не оставят тебе выбора.

– И что мне остается, чтобы уберечь жену и дочь? Я не хочу их впутывать во все это. Я сам виноват, что написал ту картину. Писал ее как ошалелый, забыл обо всем. Если бы я только знал!

– Ты не мог знать, – вздохнул Франсис. – Не ругай себя. Какой с этого толк? Тебе нужно попросить жену сжечь картину. Это самый верный способ. Тогда картина никому уже не сможет навредить.

– Но через сто лет появится новая! Ты же мне сам говорил, что все происходит раз в сто лет, – Художник отложил книгу, она перестала его интересовать.

– Это ни от тебя, ни от меня не зависит. А сейчас ты остаешься здесь, твоя жена уничтожает картину. Так происходило со всеми нами. Была иллюзия сиюминутности, того, что это какой-то бред, что это все происходит совсем не с нами.

Франсис начал рассказывать что-то про свой побег, потом про строительство замка, но понял, что повторяется и замолчал. Им не о чем было больше говорить. Кажется, Художник знал уже все, что только может знать заточенный в замке человек – и про то, откуда взялась картина, и про ведьм, и про то, почему именно он, а не кто-то другой попал сюда. Бывает так: родишься не в тот день, выберешь не ту профессию, но всю жизнь этого не замечаешь и искренне считаешь, что все прекрасно и идет по плану. И когда все в один прекрасный момент начинает идти совсем не так, как должно, то думаешь, что это всего лишь случайность и ничего кроме случайности. Но когда эта, якобы случайность, берет верх над всем, чем жил и дышал раньше, на протяжении всей предшествующей жизни, то… Что можно предпринять? Стараться строить новые планы, существовать, повинуясь новым обстоятельствам, или отказываться от них, отвергать и стремиться вернуться в прошлое, и жить прошлыми законами и планами?

– Но как она догадается, что нужно сжечь картину? – вдруг спохватился Художник. – Она никогда не притрагивалась к моим работам, даже из мусора доставала те, что я выбрасывал. Все говорила, что я стану великим художником, и тогда эти мои эскизы она продаст на аукционе за огромные деньги.

– Смешно, – сказал Франсис. – Ты можешь все, я не устану тебе это повторять. Попросишь ее, когда в очередной раз будешь там, с ней.

– Но я ее просил не трогать картину! – Художник чуть ли не плакал. – Она просто не поверит моей просьбе, не воспримет ее, подумает, что это какая-то нелепость.

Франсис ударил кулаком по креслу.

– Получается, что сохраняя картину, она думает, что делает доброе дело, но на самом деле подписывает себе приговор, – сказал старик медленно и тихо, выделяя каждое слово и то и дело делая паузы, чтобы все взвесить. – Знаешь, что-то мне подсказывает, что она обязательно найдет того человека, который ей поможет.

– И кто это будет?

– Ты мне говорил, что она обещала тебе помочь, говорила, что ищет или даже уже отыскала того, кто это сделает, – Франсис щелкнул пальцами. – Выходит, что тебе нужно объяснить все не жене, а тому человеку, кто ей будет помогать.

– Да, я как-то не придал этому значения. А если это окажется обманщик и шарлатан? Таких ведь много, больше, чем ты себе можешь представить, – Художник развел руками. – Что тогда? Я буду беспомощно сидеть здесь, а они будут охотиться на мою жену и на дочку?

Старик ничего не ответил, только покачал головой, встал и направился вниз.

X

Евгений был в стационаре клиники уже неделю, даже больше. За это время его успели осмотреть все врачи, которых Александр Александрович только мог попросить это сделать. Как известно, в самых серьезных случаях мнению одного или даже двух-трех врачей доверять нельзя. Чем больше мнений, тем выше шансы, что среди них окажется хотя бы одно, дающее адекватную оценку перспектив.

Никогда еще Мария не жила такой жизнью: разрываясь между дочкой и мужем, она пыталась разделить себя между ними поровну. Зная, что Евгений не позволил бы делать что-то для себя в ущерб дочери, она пыталась оправдаться за то, что все-таки вынуждена проводить ночи не дома, а в клинике. Она вышла на работу. И хотя она как обычно была приветлива со всеми пациентами, главным для нее сделался тот, что находился по коридору налево, в самой дальней палате реанимации.

В свой обеденный перерыв, схватив на ходу бутерброд и выпив чашку чая, Мария бежала в палату к мужу.

– Ты снова здесь? – в дверях палаты появлялся Александр Александрович. – Бегом в комнату отдыха и отдыхать! Я понимаю, конечно, что это твой муж, все прекрасно понимаю, и как врач делаю все, что могу. Но ты медсестра, на тебе даже большая ответственность часто, чем на враче. А ты вместо отдыха… Короче говоря, не выводи меня и Женю из себя, я знаю, что он меня сейчас поддерживает, просто стесняется это сказать вслух. Бегом в комнату отдыха! Тебе еще до вечера работать, а ты уже раскисаешь! Бегом, я сказал!

Мария нехотя вышла и пошла по коридору. Какая-то женщина стояла на первом этаже у входа и смотрела на нее. Она была еще не старой, но выглядела довольно странно, так, как выглядят женщины в далеких деревнях где-нибудь на Крайнем Севере. Укутанная в серый ватник и платок, она провожала взглядом Марию и что-то нашептывала. «Какие-нибудь родственники, – подумала Мария. – Плевать, Александр Александрович прав, у меня перерыв, не буду отвлекаться, сейчас девчонки придут и все объяснят».

Хлопнула дверь – и женщина, смотревшая Марии вслед, осталась в коридоре. В комнате отдыха не было никого, лишь кто-то был в раздевалке и гремел электрическим чайником, который никак не удавалось поставить на место, на подставку. Мария сидела у окна и смотрела на улицу. Ей хотелось забыть обо всем и просто тихо плакать, стараясь залить слезами все, что накопилось за эту безумную неделю. Ее убивало ощущение беспомощности – полнейшей, когда все медицинские знания и опыт превращаются в ненужный и бездейственный груз фактов. Когда речь идет уже не о здоровье, а о жизни. Когда уверенность в себе и в будущем сменяется робкой попыткой не потерять уверенность хотя бы в настоящем.

Не только Мария мучилась раздумьями и пыталась разобраться в том, что происходит. Человек, к которому она обратилась за помощью, тоже ощущал на себе всю сложность обстоятельств. По правде сказать, Мария уже забыла о том, что она к нему обращалась. Просто забыла – и все. За чередой забот, проблем, волнений за мужа и попытками скрыть от Аленки реальное состояние дел. Обратилась, он ее выслушал, обещал позвонить на следующий день или через день – не позвонил. Пускай, такое бывает, ошибка вышла, оказался таким, как и все остальные оккультные дельцы. Спасибо, что хотя бы не взял денег – они сейчас далеко не лишние.

Эдуард погрузился в раздумья на несколько дней. Он отменил все встречи с клиентами, прекратил запись и отключил телефон. Он остался наедине с собой и своими мыслями. Ему никак не удавалось освободить ненадолго свою душу и заставить перенестись к человеку, который смотрел на него с фотографии.

«Вот и приехали, вот и граница моих способностей, – думал экстрасенс. – Вот и стоило ли зазнаваться? Первая в жизни по-настоящему сложная проблема. И я сдаюсь? Нет, сдаваться нельзя. Нужно доказать самому себе, что я могу. На меня надеются. Она же пришла именно ко мне, это ведь не просто так. Работать, сосредоточиться, быстро».

Поставив перед собой зажженную свечу, Эдуард долго смотрел на ее пламя. Сквозь него он видел ту женщину, что приходила к нему – она не обманывала, она действительно медсестра. И ее муж с ней совсем рядом. Но так думает она. На самом деле он далеко. Только где?

«Стоп, попробую вспомнить то, о чем она мне говорила. Нужно помедленнее и обо всем по порядку. Он – художник. Впечатления. Картина. Рисует. Она наблюдает за ним. Нет, в этот раз она за ним не наблюдала, он рисовал один, потом взрыв, огонь, тепло, обжигает».

Он очнулся. Свеча догорела и погасла. Перед ним на столе стоял подсвечник, а вокруг все было усеяно маленькими бледными кружочками – застывшими капельками парафина. Он попытался встать и встал бы, если бы не затекшие ноги. На кухне одним нервным движением Эдуард включил кофеварку, немного постоял рядом, наблюдая, как за небольшим окошком из оргстекла закипает вода. Присвистнув, он поставил на стол стакан, достал из шкафа припрятанную бутылку коньяка, долго копался, чтобы ее откупорить – и когда это у него получилось, налил стакан почти доверху и залпом выпил.

Стало немного легче. Кофе довершил начатое. Сонливость прошла, и, несмотря на предательское непослушание тела, разума это не коснулось.

«Что-то произошло помимо взрыва. И гораздо раньше. Если все дело в картине, то… – Эдуард сидел в кресле, поджав под себя ноги, облокотившись на них и поддерживая голову указательными пальцами. – Ничего не вижу больше. Или еще раньше? Автобус. И снова картина. Вот, он рисует. Он рисует не потому, что хочет рисовать. Он хочет рисовать совсем другое. Но все равно заставляет себя рисовать то, что рисует. Хотя, может, он не сам себя заставляет, а его заставляет что-то извне? Вот он уже лежит у мольберта».

Сам того не замечая, Эдуард уснул. Это произошло само собой. Так ему было проще: он был свободен в своих мыслях и передвижениях, его ничто не сдерживало. Он стоял перед картиной и внимательно ее разглядывал. Действительно, в ее углу был изображен чей-то силуэт – чей именно, понять не представлялось возможным. Штрихи были грубыми, широкими. Силуэт был нарисован явно уже после того, как картина была закончена. Эдуард представил себя в той же комнате, но немного ранее. Пара штрихов, которыми был намечен силуэт, исчезли. Где же сам художник?

– Ты слышишь меня? Не смотри на картину, отвернись от нее. Значит, это ты, к тебе ходила Маша за помощью?

– Ко мне. А ты меня видишь?

– Не вижу, просто чувствую. И знаю, что если ты не шарлатан, то обязательно меня услышишь. У нас мало времени. Они угрожают, что доберутся до Маши и Аленки. Все из-за меня. Я вначале не понял, что все так серьезно. Думал, это просто кошмарный сон или галлюцинации.

– Где ты сейчас?

– В замке, который на картине, в том самом. Я здесь в заточении, вернее, моя душа. Все из-за того, что я художник и родился… Понимаешь, каждые сто лет они забирают к себе душу в заточение. И все мы родились в один день. Меня отсюда не вернуть никак, ты даже не пытайся. Если я вернусь, то они должны будут заменить меня здесь, в замке. И самое страшное, что мне нужно выбрать, либо жена, либо дочь.

– Значит, все зашло слишком далеко… А они – это кто?

– Ведьмы, их много, они следят за нами, чтобы мы никуда не сбежали.

– Души ведьм?

– Души, именно души. Да и я здесь душа, мое тело сейчас там, в больнице. Я вижу и чувствую, как Маша мучается и переживает из-за меня. Это просто невыносимо. А если они до нее доберутся и до Аленки, то я себе этого не смогу простить. И ты как человек, который теперь все знает, тоже будешь соучастником всего этого. Думаешь, мне захочется жить, если с Машей или Аленкой что-то случится? Понимаешь, я сам слышал слова их главной. Они решили добраться до моей жены, до дочери и поставить меня перед выбором. Но я не хочу такого выбора. Я уже не жилец, я с этим смирился, думая, что им ничего не угрожает. Но, оказывается, угрожает.

– Но ведь ничего не случилось!

– Откуда в тебе такая уверенность? Я сейчас сплю, разговариваю с тобой, стою перед картиной, как и ты. Что происходит с Машей и с Аленкой мы не знаем. Хотя, не думаю, чтобы они тронули Аленку. Они тоже матери и… Короче, не думаю и все тут.

– Скажи, что мне сделать? У меня никогда не было, чтобы приходили с такими проблемами. Угнанные машины и пропавшие собаки, ушедшие в загул жены. Глупо, но можно жить неплохо и еще откладывать на что-нибудь.

– Пойми, что картину нужно сжечь, сделать так, чтобы от нее ничего не осталось. И я не смогу вернуться, но и Машу с Аленкой никто не тронет.

– Это единственный вариант? Тебе можно выманить, принеся…

– Единственный. И не спорь со мной. Меня могут разбудить в любой момент. А будет ли возможность что-то сообщить – не знаю. Я приду к Маше следующей ночью, или когда она будет со мной в больнице. Кажется, она слышит меня, но не уверен.

– Слышит, она мне говорила.

– Это хорошо, что слышит. Еще бы понимала, что делать.

– Понимает, раз обратилась ко мне. Теперь я думаю, как поступить мне. Мои силы не безграничны. Сейчас ночь, я вместо того, чтобы расслабиться и сбросить с себя весь дневной груз, все эти проблемы, разговариваю с тобой. Ничего не соображаю, а сам молюсь, чтобы сил хватило довести все до конца.

– Мне кажется, мы думаем сейчас одинаково, да и говорим тоже. Она должна сжечь картину, это единственный вариант. Мне очень жалко ее, жалко ее оставлять. И Аленку. Я их очень люблю, ты даже себе не можешь представить. Я думал обо всем этом. Но так действительно будет лучше. Так говорят и те, кто здесь со мной в этом замке.

– Хорошо, я все сделаю, будь уверен. Мой дар, мои силы, все это… поступить… сказать ей… может, когда-нибудь… замок… пробуй… души…

Эдуард уже ничего не слышал, ни с кем не говорил, просто проснулся, бормоча себе под нос какие-то слова. Голова не болела, она раскалывалась. За окном кипел день, комната прогрелась утренним солнцем, и от всех поверхностей исходил пыльный жар. Сил встать не было. Он повернулся на другой бок, привстал, поправил подушку и уснул, на этот раз по-настоящему глубоким сном.

А накануне вечером, когда Эдуард сидел в раздумьях на кухне, улавливая нити здравого смысла в своих ощущениях и предчувствиях, Мария была с Евгением. Она смотрела на него, поправляла капельницу, гладила руку, подтягивала простыню – словом, проявляла заботу, зная, что муж все слышит и чувствует. Она уже была готова к тому, чтобы просидеть в палате всю ночь, задремав на тяжелом неуклюжем металлическом стуле, это уже вошло у нее в привычку – удивительно, как же все-таки быстро мы свыкаемся с неудобствами. Но в дверях показался Александр Александрович в куртке и шапке и с большой сумкой в руке. Поверх одежды на нем был накинут халат.

– Я специально пришел, Маша, чтобы выгнать тебя домой. Посмотри, до чего ты себя довела! О Жене позаботятся, дежурная медсестра сидит, врач дежурит. Ты что, довести себя до ручки хочешь? Бегом домой!

Он говорил тише обычного. Не проронив ни слова, Маша еще раз погладила руку Евгения, поправила ему подушку и медленно, опустив голову, поплелась по коридору. Главврач проследил, чтобы она зашла в раздевалку и, скинув халат, отправился по своим делам.

Марии спешить было некуда. Она собиралась было ослушаться Александра Александровича и после его ухода вернуться в палату, но решила все-таки не делать этого. Во-первых, Александр Александрович был прав, это было во многом бессмысленно, а, во-вторых, одевшись, закрыв шкафчик и разглядывая себя в зеркало, Мария осознала, что сил у нее осталось разве что добраться поскорее до дома и рухнуть на диван.

– Пока, Маша, до завтра! Завтра у тебя дежурство, не забудь, – крикнула ей дежурная медсестра, сидевшая у входа в клинику и перебиравшая целую гору медицинских карт.

Мария прошла мимо, ничего не ответив, только взглядом показав, что она все поняла. Медсестра улыбнулась, помахала Марии рукой, и снова погрузилась в работу. Всю свою сознательную жизнь Мария торопилась с работы домой, спешила к мужу, а затем, когда на свет появилась Аленка, то и к ней: забрать из детского сада, поворчать, приготовить ужин, постирать белье, выкроить минутку, чтобы прогуляться. Сейчас же, выйдя из клиники, она поняла, что спешить некуда. Аленка была с бабушкой и, судя по тому, что телефон молчал, все у них было в порядке. А Евгений… он не встречал ее у клиники или дома с измазанными краской руками. Мария даже поймала себя на мысли, что за неделю с небольшим даже умудрилась забыть его голос.

На улице было немноголюдно. Мария медленно шла к автобусной остановке. Уже ожидая автобуса, она заметила невдалеке ту самую женщину, что видела днем в клинике. Несмотря на теплую погоду, она стояла, слегка покачиваясь, и кутала голову в плотный серый платок. «Может, она сама болеет и приходила к нам на лечение, в дневной стационар? Тогда что она делала в коридоре, почему ее сразу же не проводили до палаты? Завтра с девчонками поговорю, нельзя так делать. Александр Александрович всегда ругается, когда пациенты слоняются по клинике, особенно по первому этажу».

Подошел автобус, женщина зашла в него вместе с Марией и устроилась на задней площадке. Мария отвлеклась: кондуктор, пожилой мужчина в застиранной джинсовой куртке терпеливо стоял рядом, ожидая оплаты проезда. Она долго копалась в сумочке, пока, наконец, не отыскала проездной, завалившийся на самое дно. Кондуктор бросил невозмутимое «Спасибо» и уселся на свое место. «Интересно, а он у той дамочки плату за проезд требовать будет? Или только у меня столько времени стоял над душой, как будто ожидал, что я выбегу на следующей остановке, не заплатив?»

Но автобус шел, на остановках заходили другие пассажиры, а кондуктор так и не уделил странную женщину в сером платке своим вниманием. Мария вышла на углу у автозаправки, облегченно вздохнув и заметив краем глаза, что женщина тоже вышла и стоит, уставившись на нее.

«Сумасшедшая какая-то», – заключила Мария и быстрым шагом направилась к дому. Женщина тоже прибавляла шаг, в какие-то моменты даже почти бежала. Марии хотелось остановиться и выяснить, в чем дело. Но она и в клинике общалась с психически неуравновешенными людьми, от которых нельзя было ждать ничего хорошего. Чаще всего это были родственники пациентов. Этим родственникам казалось, что они обделены вниманием и заботой, несмотря на немалую плату за стационар. В такие истории вмешивался Александр Александрович и со свойственной ему резкостью и одновременно спокойствием разрешал все миром. Александра Александровича рядом не было – не было и других людей. Двор как будто вымер, даже дети по обыкновению не бегали у детской площадки.

«Что делать? Надо решаться. Если она пойдет за мной, увяжется, то заходить в дом очень рискованно. Закричать? Но кто услышит? И даже если услышит, то что сделает? Вдруг она хочет меня ударить, или ограбить, или отнять телефон? Или просто пырнуть ножом или брызнуть из баллончика? Или наговорить каких-нибудь грубостей? Хотя, это еще самый безобидный вариант. Черт, она не отстает. Остановиться или побежать? Наверное, побегу. Но, добегу я до подъезда, и что дальше? Нет, лучше остановиться. Стоп».

Мария резко остановилась и обернулась. Женщина тоже остановилась и, слегка наклонив голову, тяжело дыша, блестела глазами. Да, именно блестела. Мария готова была поклясться, что видит, причем очень ясно, блеск ее глаз. Это не были блики заката и отражение света от дешевых контактных линз. Глаза отдавали отчетливо различимым блеском. Женщина дрожала. И тут Мария решилась на совершенно безумный поступок. Она никогда не была отчаянной, никогда не делала ничего экстремального и старалась не ввязываться ни во что подобное. Но… трудно себе представить: она взяла и сделала несколько шагов навстречу этой женщине. Она явно не ожидала подобного и даже не успела никак среагировать. Их взгляды встретились, но лишь на мгновение. Мария принялась ее рассматривать. Сухие руки, морщины на лице, странная одежда, будто бы грубая, и никаких ярких цветов, только серый. Темные волосы, отдающие сединой. Обветрившиеся и растрескавшиеся губы. Выжженные ресницы и брови. И пугающий взгляд.

– Что вам от меня нужно, – спокойно спросила Мария. – Я вас видела еще в клинике. О чем-то хотите меня спросить?

Женщина молчала, только продолжала дрожать и нервно покусывать губы.

– Вы понимаете, что я у вас спросила? Может быть, вы мне что-то хотите сказать? Я понимаю, вы устали, преследовали меня. Вы стеснялись посторонних в клинике, там, на остановке, потом в автобусе. Но сейчас нас никто не слышит. Кто-то из ваших родных лежит в клинике? Что-то случилось?

Мария вслух перебирала возможные варианты того, для чего могло потребоваться все это представление. Но озвучивала она одно, а в голову лезло совершенно другое: стоявшая перед ней женщина никак не реагировала на ее слова, а, выходит, была не в себе.

– С вами все в порядке? Вы меня слышите? – Мария перевесила сумочку на левое плечо и правой рукой повторила все то же самое на языке жестов. Никакой реакции не последовало. Более того, у Марии усилилось ощущение того, что она сама все неправильно понимает. Ее не собирались ни о чем спрашивать. Ей просто хотели посмотреть в глаза, оценить, какая она на самом деле. Только вот зачем? Кто эта женщина? Впрочем, какая разница? Этот спектакль затянулся, и его нужно было завершить как можно более тактично и как можно менее заметно для окружающих. Мария огляделась по сторонам: вроде бы никто не наблюдает.

– Послушайте, мне некогда, – Мария перевесила сумку обратно на правое плечо и поправила волосы. – Не нужно идти за мной. Выясните сначала сами у себя, чего вы хотите. Раз молчите, значит ничего вам не нужно. Все, всего хорошего.

Мария зашагала по дорожке к дому уверенной походкой, не оборачиваясь и не имея никакого желания возвращаться снова к этому нелепому разговору. «Что за день? Что за люди? Безумие какое-то! И без того тяжело, а еще такие ненормальные на пути попадаются», – подумала она и с силой захлопнула дверь в подъезд.

Усталость была на ее стороне. Она почти сразу забыла обо всем произошедшем.

– Как Аленка? – внешне равнодушно спросила она, когда поздно вечером ей позвонила мама. – Все нормально? Не капризничает?

– У меня не забалуешь, – строго ответила мать. – Как Женя?

– Все так же, мама. Ты позвонила только за этим? Лишний раз мне напомнить, когда я только-только пыталась прилечь и успокоиться? Ну, спасибо тебе большое за это, мама, спасибо.

– Да что ты, в конце концов? Я ведь волнуюсь, может, новости какие-то есть. И Аленка о папе часто спрашивает.

– Мама, я тебе уже сказала, что все по-прежнему и новостей никаких. Если ты больше ничего не хочешь у меня спросить, то спокойной ночи!

– Спокойной…

Мария швырнула телефон в угол. Он с грохотом ударился об стену, на его корпусе открылась крышка, из него выпали аккумуляторы и раскатились по полу. Собирать их не хотелось. Она так и уснула, свесив руки через подлокотник кресла и протянув ноги на диван. Засыпая, она понадеялась на то, что встретит во сне Евгения, услышит его голос, который пыталась вспомнить весь день, но так и не вспомнила. Но это были обычные фантазии: Женя за картинами, Женя на даче, Женя на детской площадке с Аленкой, Женя на море ныряет за ракушками. Ни голоса, ни подробностей, ни его болезни – даже ни единого намека. Она сообразила это сразу, как только проснулась утром. Она даже пожалела, что послушала Александра Александровича и не осталась в клинике.

Нельзя было опаздывать на работу. Мария никак не могла собраться и привести себя в порядок, не могла найти то одну вещь, то другую. Утро явно не клеилось, а за ним таким же необстоятельным грозился сделаться и день.

Она уронила и разбила чашку, большую чашку из набора, который очень любил Евгений.

«Женя будет ругаться, – сокрушилась Мария. – Жаль, такая красивая чашка была. Нельзя так, нужно собраться. И как собраться, если совсем не собирается?»

Наконец, собравшись, она вышла из дома и тут же машинально остановилась и огляделась по сторонам. Непонятно с чего, но она подумала, что та женщина может быть рядом, все еще ждать ее со вчерашнего вечера. Но ее не было. Все во дворе было как обычно: щебетали птицы, ветер нес пыль. Ее поднимала, подметая тротуар огромной неуклюжей метлой, любимица всего района и местная достопримечательность Ляйсан – рыжеволосая, средних лет дама с пышными, в чем-то даже гипертрофированными формами, тщательно скрытыми за подпоясанной веревкой синей телогрейкой. Она кричала на всех прохожих матом с каким-то особенно колоритным акцентом.

Мария не просто ехала в клинику – она ехала к мужу, к любимому человеку, который заставлял ее чувствовать себя нужной, самой чуткой и нежной. Он хотел видеть ее именно такой, а она хотела таковой выглядеть. И в этом они друг друга понимали.

Евгений был стабилен, его состояние не улучшалось, но и не ухудшалось. Эта стабильность действовала Марии на нервы: она не могла спокойно работать, хоть и сдерживала себя. Вот-вот должны наступить какие-то изменения, что-то должно произойти – в этом она себя уверяла каждые пару часов и, уличив минутку, бежала по коридору в дальнее крыло в палату, где лежал Евгений. Но все было по-прежнему. Капельница, пиканье кардиомонитора, разговор и смех медсестер в соседней палате.

Вернувшись к себе на пост и сев за стол, она облокотилась на кипу медкарт и задумалась.

– Ну что, Маша, держишься? – спросил подошедший Александр Александрович и тут же, не дожидаясь даже намека на положительный ответ, продолжил. – Правильно, держись. Алкоголика из второй наконец-то выписываем. Если бывают люди-вампиры, то это он. Представляешь, вчера мне предлагал деньги и немалые за то, чтобы я сбегал за чекушкой. Я сегодня его родственникам все высказал. Мы, понимаешь, тут его чистили, ставили на ноги, а он снова за свое.

– И что родственники? Думаете, будут за ним ежеминутно следить? Не уследят, все равно дорвется до выпивки и нажрется как свинья, и все начнется заново, – Мария выпалила это в сердцах, раскачивая стопку медкарт так, что она чуть было не рухнула. – Пока мы копаемся с этими алкоголиками, другие люди страдают. А ведь им помощь куда более нужна. И лекарства мы тратим на этих аликов, а могли бы на тех, кто с инсультом или инфарктом. Или детям.

– Детям? – удивился главврач. – Зачем лекарства для алкашей детям? Удивила, доброго детям желаешь. Ладно, я что-то тебе хотел сказать, только забыл. Ах, да, отправь кого-то к этому, во вторую палату. Говорит, что его сейчас вытошнит, судно вместо таза поставил себе на подушку и чего-то ждет.

– Ждет он, как же, – вставая и поправляя халат, сказала Мария. – Пойду, напомню, что он ничего не ел уже сутки, так что все это спектакль, Александр Александрович.

– Сходи, сходи, – тихо произнес Александр Александрович, потирая руки от того, что Марию удалось отвлечь от ее не самых светлых мыслей хотя бы очередным неадекватным пациентом.

До конца смены оставалось пятнадцать минут – у Марии смена была короткая, в счет суточных дежурств по выходным. Где-то там, в четырех остановках, в детском саду терпеливо дожидалась Аленка. Она всегда радовалась приходу мамы, но папы – еще больше. Марии в садике часто прямо так и заявляли: Присылайте папу, с папой она послушнее.

Но Аленка вот уже неделю почти не капризничала ни с мамой, ни с бабушкой. И как ни пытались от нее скрыть, что с папой происходит что-то совсем нехорошее, она об этом догадалась. Она при любом удобном случае о нем спрашивала. Только у Евгения хватало терпения читать из вечера в вечер ей одни и те же книжки, сидеть за раскрасками или строить замки в песочнице. Со стороны это выглядело забавным, но для Евгения было чем-то вроде почетной обязанности, не меньше.

– Мама, где папа? – Аленка встретила Марию вопросом. – Он в больнице, да? Он болеет, да? А он не умрет?

Мария вздрогнула.

– Нет, солнышко. Не надо так говорить. И думать тоже не надо. С папой все будет хорошо. Ты поняла?

Аленка кивнула в ответ и зашагала рядом, устремив взгляд куда-то вниз. Она скучала по папе, его для нее не заменяла бабушка с ее затеями и походами по магазинам, а Мария со всей своей суетой и подавно. У дома Мария занервничала – ей почему-то почудилось, что та женщина стоит у подъезда и караулит ее. Это замешательство продолжалось недолго, но дало о себе знать:

– Давай-ка зайдем в магазин, – предложила Мария дочке. – Что-то я совсем забыла, нам много чего нужно купить.

Конечно, потребность в покупках была, но не такая острая, чтобы вот так, с дороги тащиться в магазин. Но там по вечерам много народу, а значит можно чувствовать себя в безопасности. Этого самого чувства безопасности Марии не хватало с того самого момента, как Евгений впал в кому и оказался в клинике. Просто она боялась себе в этом признаться. Кто знает, может быть, та женщина – всего лишь плод фантазии, кричащей «Караул»? Или она на самом деле была? Мария терзала себя сомнениями, протискиваясь между стеллажей с продуктами. Сзади невозмутимо шествовала Аленка. Такие походы по магазинам были ей по душе: ей нравилось задирать голову вверх и рассматривать то, что находится в корзинках – и не только у мамы.

– И дайте еще нам большой пакет, пожалуйста, – попросила Мария на кассе, расплачиваясь и понимая, что у нее кроме сумочки ничего нет.

И в этот момент их глаза снова встретились – как тогда, накануне, у подъезда. Та женщина стояла у стены за кассами, возле камер хранения и всматривалась в Марию. Она не отводила взгляда – и этот самый взгляд Мария почувствовала. Он пронесся по ее спине холодом и заставил торопиться. Мария чуть не выронила пакет с продуктами, выходя из магазина. Она держала Аленку за руку и сжимала ее, чтобы быть уверенной, что дочь с ней, рядом.

Оборачиваться и смотреть назад не было необходимости. Мария чувствовала, что та женщина преследует их. Идет и просто пристально, не отрываясь, смотрит им в спину. Именно им, а не ей. Все было несколько безобиднее до того, как в эту историю не оказалась впутана Аленка.

– Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайка погулять, – бубнила Аленка себе под нос и сбивалась каждый раз, когда Мария дергала ее за руку.

«Быстрее, давай быстрее, – мысленного подгоняла дочку Мария, вслух она это делать не решалась. – Только не споткнись и не упади, пожалуйста, очень тебя прошу».

Тротуар, дорожка, еще одна дорожка, детская площадка, снова дорожка – и вот уже виден подъезд. Только бы успеть. Забежать, быстро закрыть дверь – и все.

– Мама, что это за тетя? Вон она, – Аленка оглянулась назад и заулыбалась. Она любила, когда мамины или папины знакомые окрикивают их на улице. Тогда Аленку обычно отправляют погулять на площадку, а сами сидят на скамейке и разговаривают.

– Я не знаю, что это за тетя, солнышко. Не оглядывайся, это неприлично. Иди нормально. Нам нужно как можно быстрее попасть домой.

От волнения прямо перед дверью подъезда Мария уронила ключи. Они загрохотали и чуть не покатились прямо к ливневому стоку. Попади они туда – и все было бы кончено: она настигла бы их, и ничего поделать было бы уже нельзя.

«Не понимаю, что у нее на уме. Был бы Женя здоров, он бы сразу все выяснил. А так только и знай, что бегать от нее. Тем более говорить ничего не хочет. Вот же везет мне на всяких сумасшедших нарываться. Как будто в клинике их мало!»

Кое-как с помощью Аленки Мария подняла ключи, открыла дверь в подъезд и, придерживая пакет с продуктами, с силой ее закрыла. Мария не рассчитала силы. Дверь хлопнула так, что по подъезду прокатился страшный грохот, напоминающий раскат грома в скалистой местности. Мария испугалась, но тут же понадеялась, что кто-нибудь выглянет на шум и тогда она все расскажет, попросит помощи. Но напрасно – был вечер, и все сидели в своих клетках, поглощая ужин и уставившись в говорящие и показывающие ящики. Мария и сама бы не вышла на шум в такое время, разве что посмотрела бы в глазок, нет ли кого за дверью.

Оказавшись в квартире, Мария почти сразу забыла и о своих страхах, и о той женщине. Она уже была в другом мире с другими стремлениями и приоритетами. И приоритетом номер один была Аленка. Шипела на плите кастрюля с рисом, щелкали под крышкой сковородки куриные ножки, а Аленка весело плескалась в ванной, натаскав в нее игрушек. Мария сбегала в ванную, вернулась, держа на руках Аленку, завернутую в большое полотенце, усадила ее на стул, а сама крутилась, бегая от плиты к холодильнику, как заведенная. Обычное дело, не хватало только Евгения с его вечными шутками и декламацией стихов.

Вечер не тянулся, а бежал вперед. Мария не заметила, как подошло время укладывать Аленку спать. Аленка капризничала и просила что-нибудь почитать.

– Ну, мама, читай, – твердила она.

Мария нехотя согласилась, но когда взяла в руки книгу и открыла ее, то сразу отвлеклась на какой-то посторонний звук и сразу же отдала книгу обратно Аленке: это был звук телефона. Он наигрывал мелодию и вибрировал, находясь в сумочке, уже несколько минут кряду. «Наверное, мама, сейчас начнется выяснение, допрос, – вздохнула Мария. – Неужели не устала за день и не спится?»

– Да иду я, иду, – сказала она, надевая тапки, нехотя поднимаясь из кресла и понимая, что разговаривать с телефоном, откровенно говоря, глупо.

Но это была не мама. Номер был знакомый, но чей именно, Мария вспомнить не могла. Снимать трубку или не снимать?

– Да, кто это? – Мария ответила довольно грубо, так она поступала крайне редко, можно даже сказать, что тщательно избегала таких ситуаций.

– Это Эдуард, вы обращались ко мне несколько дней назад и…

– И вы пропали, а потом решили позвонить мне именно сегодня и так поздно, когда я уже ничего не соображаю, – забывчивость и необязательность со стороны окружающих раздражали Марию, и она не стеснялась лишний раз об этом напоминать. – Воспитанные люди по всякий ерунде в такое время не звонят. У меня же дочь, вот как не догадаться!

Мария закипала. Конечно, это было следствием последних бессонных ночей, переживаний за мужа, неожиданного появления этой женщины и новой встречи с ней. Эдуард какое-то время просто молчал и слушал. Людям, находящимся в состоянии стресса, свойственно стремление выговориться и лучше, если кому-нибудь незнакомому или малознакомому.

– Послушайте, – сказал он, наконец, совершенно спокойно, однако в его голосе Мария угадала волнение и насторожилась. – Вы должны прийти сегодня ко мне, мне нужно вам очень многое рассказать о вашем муже, и это разговор долгий и совсем не телефонный.

– Вы смотрели на часы? – еще раз переспросила Мария. – Уже одиннадцатый час, куда я пойду? Вы с ума сошли?

– Вызовете такси и пойдете, вернее, приедете. Речь идет о жизни вашего мужа. Все слишком запутанно. Но вы должны это узнать и обязательно сегодня. С вами ничего не случилось? Никаких угроз или чего-то подобного?

– Нет, – тихо ответила Мария, заглядывая в комнату к дочери. – Раз это так срочно, то сейчас придумаю, кто присмотрит за дочкой, и поеду к вам. Но учтите, если это какая-нибудь ерунда, то…

– Это не ерунда и вообще не смейте так говорить. Жду вас к полуночи, нужно все вам рассказать сегодня же, пока петля событий не затянулась, и не случилось еще чего. Адрес вы знаете. До встречи.

Экстрасенс бросил трубку. Мария накинула халат, вышла на лестничную клетку и позвонила в соседнюю квартиру. Долго не открывали. Мария позвонила во второй раз – и тогда послышались шаги.

– Тетя Катя, это я, Маша, откройте, пожалуйста, – жалобно простонала Мария, представляя, что тетя Катя в этот самый момент заглядывает в глазок и решает ту же самую головоломку, что решала Мария несколько минут тому назад, открывать или не открывать. – Ну, очень надо, тетя Катя.

Соседка открыла дверь с таким видом, будто ее заставили поднять с десяток гантелей, с ними упасть и отжаться.

– Маша, я уже спать собиралась. А тут слышу, звонок, и еще звонок. Дай думаю, схожу, посмотрю, кто так поздно, а это ты.

– Тетя Катя, мне очень нужно сейчас уехать и, наверное, до утра. Но утром я приеду, вы не думайте. Мне только за Аленкой посмотреть. Это важно, там дела, связанные с Женей, – Мария говорила сбивчиво, но сосредоточиться у нее не получалось. – Тетя Катя, пожалуйста, я оставлю вам ключи, если что, Аленка вам позвонит. Тетя Катя, пожалуйста.

После небольшого внутреннего колебания тетя Катя согласилась.

– Давай ключи. Поставлю телефон рядом, а то знаешь, как мне старухе тяжело вставать и идти к телефону.

– Спасибо, спасибо вам, тетя Катя, – твердила Мария, отдавая второй комплект ключей, тот, что обычно был у Евгения. – Аленка сейчас заснет, не будет вас беспокоить.

Аленка и вправду уснула – когда Мария вернулась в квартиру, она уже спала. Мария оставила рядом с ней лист бумаги, на котором крупными буквами было написано «Тетя Катя». Так она поступала всегда, когда муж был где-нибудь на даче, а ее срочно вызывали в клинику на дежурство.

Тихо собравшись и пройдя по квартире, чтобы все проверить, Мария закрыла дверь и спустилась по лестнице вниз. Выходила из подъезда она с опаской, оглядываясь по сторонам. Но кроме парочки, сидевшей на детской площадке с пивом, ее взгляд не поймал никого.

– Слава Богу, – вздохнула Мария и отправилась к автобусной остановке.

Автобуса, как ни странно, долго ждать не пришлось. Он пришел почти сразу. Будто специально все складывалось так, чтобы Мария попала к экстрасенсу именно в тот вечер. И соседка, согласившаяся присмотреть за дочкой, и автобус именно того маршрута, что требовался. До улицы Комсомола было остановок десять, не меньше. Мария села у окна и смотрела на улицы, пыльные, чуть прихорошившиеся распустившимися зелеными ветками. По правде она не любила весну и говорила, что любит лишь потому, что весну обожал Евгений, а она обожала его. И вот Мария тоже начала находить в весне что-то свое, очень светлое. Только Евгений был далеко, хотя и с ней даже в таком тяжелом состоянии. Марии больше всего на свете хотелось, чтобы он сидел сейчас с ней рядом и строго следил, чтобы она не пропустила нужную остановку.

Мария добралась довольно быстро, еще не было полуночи, а она уже стояла перед тем домом, где уже однажды была, и вспоминала, что нужно сделать. Но Эдуард ее опередил. От неожиданности Мария даже отскочила назад – впрочем, испугался бы каждый на ее месте. Эдуард стоял в дверях подъезда.

– Я увидел вас в окно и решил спуститься. Хорошо, что вы приехали так быстро. У нас мало времени, очень мало. Проходите.

В квартире почему-то не горел свет и пришлось пробираться сначала наощупь, потом наугад. В той комнате, где Мария была во время первой встречи, к креслам был придвинут стол, на котором горели свечи. Их дрожащее пламя и освещало комнату. Скудный вечерний свет фонарей с улицы задерживался в плотных шторах.

– А теперь внимательно слушайте меня и старайтесь ничего не упустить, – сказал Эдуард, усевшись в кресло напротив Марии и закрыв лицо руками. – Я знаю, что скажу страшные и очень тяжелые для вас вещи, но не сказать их я вам не могу. Вы в опасности. И надо действовать сейчас. Я скажу так: вы должны смириться с тем, что ваш муж… он больше уже не вернется.

– Послушайте, что вы такое говорите? Он в клинике, с ним врачи…

– Дело не во врачах, дело в нем самом. Его заперли в замке с такими же, как он, художниками. Это не случайная жертва. И выбраться оттуда он не может. Точнее, может…

– Если может, то пусть возвращается. Я его жду и как без него быть, я не знаю, – у Марии подбирался комок к горлу. – А если вы все это придумали? Почему я вам должна верить? Вы просто хотите сейчас сделать так, чтобы я сдалась, поверила вам и ходила на какие-нибудь сеансы за огромные деньги. Так, скажите, сколько я вам должна? Давайте рассчитаемся и разойдемся, не будем друг у друга отнимать время.

Мария встала с кресла, открыла сумочку и стала искать кошелек. От волнения ее руки дрожали и не слушались. Прядь волос спустилась на лицо и мешала. Мария поправила волосы и в этот же момент выронила сумочку.

– Все эти ваши спектакли, – тихо сказала она, – мне надоели. Как я не верила всяким колдунам, так и не верю. Говорили мне всегда, что это только развод на деньги.

– Сядьте, – почти приказал Эдуард, привстав в кресле. – Вы никуда не уйдете, пока не выслушаете меня. И никаких денег мне не нужно. Я не беру денег, когда речь идет о здоровье или о жизни.

– А на что, простите, вы тогда живете? На что все это? – Мария показала рукой на окружающую, далеко не бедную обстановку. – Не иначе как с таких как я. Пользуетесь чужими несчастьями…

– Буду считать, что я этого не слышал. Не надо мне ваших денег. Я деньги беру только за розыск всяких пропавших предметов, угнанных машин и прочую ерунду. Но ваш случай не такой, – Эдуард понизил голос, но вдруг что было силы закричал. – Сядьте сейчас же и слушайте меня внимательно! Если с вашим мужем я уже ничего не могу исправить, то с вами и вашей дочкой сделать это просто обязан.

Мария покорно села обратно в кресло и заплакала.

– Душа вашего мужа должна навечно остаться взаперти, это жертва, которую он несет для того чтобы не страдали другие. Он думает о вас постоянно, особенно о дочке. Он пытался вернуться, но это невозможно. И когда о его попытках стало известно им, то они разрешили ему обменять себя на вас или на дочку, поставили перед выбором. И он отказался этот выбор сделать. Вы все еще не верите мне?

– Нет, не верю. Простите меня, но не верю.

– Хорошо, – Эдуард повернулся к столу и, ухватившись за край, пододвинул его поближе. – Сейчас смотрите на свечи очень внимательно.

Все происходило не так, как показывают в мистических фильмах. Эдуард взмахнул руками над пламенем свечей так, что они чуть не потухли. В тот момент, когда пламя в очередной раз дрогнуло, Мария рассмотрела фотографию мужа, лежавшую в центре стола. Она хотела что-то спросить у Эдуарда, но ей показалось, что он спит, закрыв глаза и откинувшись в кресле. Что-то подсказывало ей, что нужно поступить точно так же. Едва она закрыла глаза и попыталась представить себе мужа, его взгляд и улыбку, как этот образ превратился в ту женщину, что преследовала ее на протяжении двух дней. Эта женщина смеялась и что-то говорила, и эти слова Мария повторяла, словно свои.

– Если ты хочешь вернуть мужа, то тебе придется убить себя или дочь. Выбирай, если тебе так дорога его жизнь. Что, не выбрать? – женщина рассмеялась. – Тогда оставайтесь жить, как живете. И забудь о нем навсегда. Сожги картину, немедленно сожги картину! Ты даешь ему лишние надежды, пока есть эта картина. Сожги ее… сожги… сожги…

Перед ней проплыли образы комнаты, картины, мужа, склонившегося над ней и наносящего штрих за штрихом. «Я тебе обещаю, любимая, что закончу и отдохну», – слышала она впервые за долгое время его голос, причем настолько отчетливо, что не могла оторваться, хотела слушать и далее. Вот Евгений сидит на кухне и пьет чай, подливая в чашку из маленького заварочного чайника. Он задумчиво смотрит в окно, периодически щелкает пальцами, на которых виднеются несмытые следы краски. Он допивает чай, оставляет чашку на середине стола, возвращается в комнату, всматривается в картину и падает.

«Помоги мне», – шепчет ей он. Он перед ней в клинике. И будто бы не лежит на койке, а сидит рядом, гладит ее волосы, ласкает руки и заглядывает ей в глаза. «Ты ведь сделаешь все, чтобы помочь мне?» – спрашивает он и исчезает, не дожидаясь ее ответа. Вернее, остается лежать на койке. А она неизвестно зачем бежит по пустому коридору клинике и кричит: «Стой, пожалуйста, не уходи от меня». Его не видно, но он все дальше и дальше от нее. Ему пора. Его ждут. Она видит его в небольшой комнате со стенами из каменных блоков, среди пыльных книг, над одной из которых он склонился. Вокруг темно, он с трудом различает, что написано в книге, но все равно с упорством продолжает читать. «Почему ты не рисуешь? – хочет спросить она. – Где твои кисти и краски. Или ты изменил себе и больше не рисуешь?»

– Машенька, – говорит он ей. И больше ничего. Даже не смотрит на нее.

И снова она увидела ту женщину. «Это ведьма, – спокойно сказал Евгений. – Их много, они меня не отпустят, только в обмен на вас с Аленкой. А я этого не могу. Жить, понимая, что пожертвовал вами ради этого… Нет, это ужасно, противно, чудовищно. Поверь, так будет лучше. Ты не сможешь обо мне забыть. Но будешь с Аленкой. У вас все сложится, вы будете радоваться жизни, чего я уже никогда не смогу. Я смогу лишь быть здесь, зная, что у вас все в порядке. Я здесь не один, поверь. И даже если я буду последней сволочью и решу вернуться обратно, сделав жертвой тебя или Аленку, то все, кто здесь со мной, они могут погибнуть. Их души умрут, так и не познав свободы, в этом замке. Сожги картину. Сожги ее… сожги… сожги…»

И темнота, сумрак, каменные стены.

– Эй, вы в порядке? – Мария очнулась от того, что кто-то несколько раз ударил ее по лицу. – Ну вот, кажется, в порядке. Не думал, что все зайдет так далеко. Надеюсь, вы видели то, что видел я?

– Я видела Женю, – пытаясь прийти в себя, пробормотала Мария. – Но все это было так быстро, что я почти ничего не смогла запомнить. Только то, что он просил меня зачем-то сжечь картину.

– Так и есть, – Эдуард разминал косточки на пальцах, от чего они похрустывали.

Мария прижалась к креслу и задрожала, осознавая, наконец, что уже произошло и что вот-вот произойдет.

– Который час? Господи, где же часы? Есть в этом доме часы?

– Половина шестого утра, вы здесь сидите около шести часов.

– Картину действительно нужно сжечь? – Мария снова засобиралась. – Когда? Значит, это все из-за какой-то дурацкой картины?

– Как можно быстрее, – экстрасенс отвернулся, чтобы не видеть глаз Марии, из которых струились слезы. Свечи догорали. С ними догорали и последние надежды Марии на то, что муж выкарабкается. Доля скептицизма в ней все еще оставалась. Но столько совпадений быть не могло. У нее тоже была мысль о том, что все случившееся с Евгением как-то связано с картиной, но все, что не вписывалось в привычные рамки, она сразу же отметала.

– А если все не так, как мы думаем? Если это всего лишь наша безумная фантазия и все эти ваши магические уловки?

– Как бы мне хотелось, чтобы все было именно так, – Эдуард продолжал смотреть в окно. И даже когда Мария ушла, и он слышал ее всхлипывания, шаги и хлопнувшую дверь. Он напрягал все свои силы, стараясь что-то изменить. Но все уже было решено.

Если бы Мария даже захотела, то не вспомнила бы, как поймала, выбежав на середину улицы, машину. Как поехала в клинику и полтора часа провела рядом с мужем – их последние полчаса вместе. Как обняла его и прошептала: «Я люблю тебя, будь всегда со мной». Как пришла домой, разбудила дочь, накормила ее завтраком и отвела в детский сад, озираясь по сторонам и ожидая увидеть ту женщину.

Как бегом вернулась домой и, не разуваясь, прошла в комнату, в которой стояла картина. Как провела рукой по картине, погладила, словно прощаясь, силуэт, появление которого так ее смутило. Сходив на кухню, она пришла с большой тарелкой, зажигалкой и бутылкой жидкости для розжига, которую Евгений собирался опробовать на шашлычных посиделках в майские праздники на даче. Еще совсем недолго Мария простояла в сомнениях, а потом просто сорвала холст с мольберта, свернула его, перегнула, положила на тарелку, облила жидкостью и попыталась поджечь. Зажигалка никак не срабатывала. И так и не сработала. Бензин вспыхнул просто от искры из-под кремня.

Не вспомнит и то, как комната наполнилась дымом, как шипела, сгорая, краска. Как, закрывая лицо от пламени, увидела в его отблесках ту, что была ведьмой. Она стояла в углу комнаты, усмехаясь, опустив голову, а когда картина догорела, сразу же исчезла. Как зазвонил в кармане куртки телефон и взволнованный Александр Александрович, заикаясь, сказал:

– Маша, прости нас, пожалуйста. Мы сделали все, что могли. Это стволовой инсульт. Полчаса назад Женя… Ты врач, понимаешь. Приезжай, потому что ты нужна нам. Тебе нельзя сейчас оставаться одной. Машенька, прости.

XI

Художник все видел. Он тоже был там и наблюдал, как горит его картина, натворившая столько несчастий, перечеркнувшая его жизнь. И слышал то, чего не слышала Мария, как ведьма сказала:

– И снова все повторяется, еще ни один из вас не воспользовался своим шансом. Тогда зачем он вообще дается? Догадываешься?

– Догадываюсь, – ответил Художник. – Никакого шанса не было. Ты заранее знала, что так будет со мной, как и со всеми. Я уверен, даже если бы я захотел поменять себя на жену или на дочь, ты бы не позволила это сделать. Ты же женщина. И ты мать. Я все знаю. Ты сама приносишь Франсису еду. Это ведь твою дочь он пощадил и не попросил ничего взамен?

Ведьма отвернулась и, скрываясь из виду, словно напомнила:

– Ты в замке навечно, твоя душа никуда отсюда не двинется.

Художник долго не разговаривал ни с кем, даже с Франсисом. И в споры с Лукасом не ввязывался. Как и остальные, он просто часами сидел и молчал. Еще свежи в памяти были слезы жены и дочки, причитания тещи на похоронах, где он стоял в стороне и прощался сам с собой. Нелепое ощущение. Вот ты. Здесь и сейчас все происходит, а ничего исправить нельзя.

Так длилось долго, затруднительно сказать сколько, потому что там, где был Художник, не было времени. Чтение помогало ему развеяться, оттолкнуть от себя дурные мысли и почерпнуть что-то неожиданное, для себя. За чтением Художника никто не беспокоил. Это было интимное занятие – интимное во всех смыслах этого слова. Иногда он принимался читать вслух, шепотом про себя проговаривая слова. Тишина разносила шепот по замку. Лукас предпочитал в такие моменты схватить со стола глиняный кувшин и отправиться вниз за водой, сидеть долго под землей, слушая и наблюдая, как капли воды срываются из трещины между камнями и падают вниз.

– Все еще думаешь о них? – спросил Художника Франсис, когда, по его мнению, для этого пришло время. – Подумай о себе. Здесь, взаперти, можно сойти с ума от своих мыслей, от воспоминаний о прошлом.

Глаза Художника загорелись.

– Франсис, я хочу тебе кое-что показать, только прошу, не осуждай меня и никому не говори о том, что ты увидишь. Идем наверх, там нам никто не помешает.

Наверху, в библиотеке, оглядевшись, Художник просунул руку за книги и достал оттуда сверток серой ткани, той самой, в который был завернут хлеб. Художник тогда стащил эту ткань и спрятал. Дрожащими руками он развернул ткань, разложив ее прямо на полу.

– Вот, старик. Только молчи, умоляю, ни слова.

На ткани углем был начертан рисунок. Франсис покачал головой и улыбнулся. На рисунке был большой дом, сквер перед ним, детская площадка, а на ней двое – девочка и молодая женщина с длинными волосами, с изящной фигурой и чуть угловатыми плечами. Женщина, она – придерживала панаму, которая слетала от порыва ветра. А девочка сидела на скамейке, раскрыв книгу, и вопрошающе смотрела на женщину, будто говоря: «Почитай мне, мама».

– Это они, старик, понимаешь? Это они, мои любимые, я их помню. И что бы ни говорили ведьмы, я всегда буду помнить. И если уж из-за картины я попал сюда, в заточение, то почему благодаря картине не могу вернуться назад? Молчи, просто молчи и не отнимай у меня этот призрачный шанс. Пусть он ничтожен и пусть все это выглядит смешным, но я не могу без этого, старик, просто не могу. И мне не важно, выпадет ли мне когда-нибудь возможность выйти из этого замка или нет, я просто хочу верить, что пусть не у меня, но у кого-то же это получится!

А там, куда Художник больше никогда не вернется, наступало утро. Люди снова толкали друг друга в автобусе и не замечали того, что происходит вокруг. Им не было никакого дела до прорывавшихся наружу красок весны, до появлявшихся на деревьях листьев, до игры света и тени на немытых окнах домов и поблескивания лужиц в трещинах в асфальте. И когда на очередной остановке в автобус протискивалось еще несколько человек, кто-то из глубины обязательно раздраженно спрашивал:

– Чего там толкаетесь, как бараны?

И все обращают взоры туда, где кто-то кого-то нечаянно задел, а не по сторонам. Мимолетный конфликт оказывается интересней всего происходящего вокруг. Вот и парк. Деревья уже совсем зеленые, как и газоны. И гуляют по парку не только одиночки с собаками, для которых не существует плохой или хорошей погоды, ветра и дождя. На скамейках даже в ранний час можно заметить парочки, кидающие крошки от припасенного накануне на обед, но так и не съеденного бутерброда.

Хотя и в лицах тех, кто спешит на работу или на учебу появляется что-то такое, чего не было до этого. Какая-то неведомая сила заставляет их чаще улыбаться, стараться не поддаваться всеобщему озлоблению в те моменты, когда кто-то кого-то толкнул или не выпустил на остановке.

Что, если суету действительно перенести на холст? В каких красках она будет изображена? То, что не в серых и унылых, это абсолютно точно. У Художника в руках лишь кусочек угля, но Франсису кажется, что цвета на его картине невероятно яркие. И синяя блузка на Марии, и красная глянцевая обложка книги, и скамейка, выкрашенная в зеленый цвет, с которой краска сходит какими-то по-особому живописными кусками.

– Нравится? – спросил Художник, чувствуя, что старику молчание дается трудно, и он с трудом сдерживает слова в себе. – Я знаю, что нравится. Здесь, конечно, много фантазии. И дом выглядит у нас немного по-иному, и эту скамейку давно заменили. Но все равно, старик, это все со мной, я все это помню! Я боялся, что тут же забуду, когда картина будет сожжена. Когда я смотрел, как она горит, мне хотелось расплакаться. Но теперь…

– Теперь посмотри, что я тебе покажу, – тихо сказал Франсис, потянулся к полками с книгами и достал ту, что была в самом низу. Волнуясь, он раскрыл ее. В середину книги был вложен пожелтевший лист бумаги, на котором были нарисована молодая женщина и двое мальчиков лет двенадцати.

– Я там остановил свой взгляд, в паре штрихов тому назад, – продекламировал Художник и улыбнулся.

Content

Березин Дмитрий и др Пару штрихов тому назад