Сергей Майоров

Запасной инстинкт

Пролог

Ночь длинна.

Эту вечность не замечают те, кому еще не дано понять ее глубину и страх, пожирающий все, проникающий в каждую клетку мозга. Двое, он и она, в свои неполных пятнадцать слились в поцелуе, страстном, но еще неумелом и далеком от постижения существа любви. Они молили о том, чтобы не наступал рассвет.

Ночь длинна.

Она разделяет все, способное пожирать, на живущих в ней и страшащихся ее. Будь проклята эта ночь, роняющая капли горячей, еще живой крови на землю, уже отупевшую от бессмысленных убийств.

— Только бы не наступал рассвет.

Губы девочки онемели от поцелуев, но ей было мало. Ее руки уже устали. Они в тысячный раз вытаскивали его ладони из-под майки, но тут же разжимались и вновь пускали их туда.

— Они всегда рано приезжают и скоро будут. Что ты скажешь своим?

— Я объяснил, что поехал к бабушке за город.

— Они позвонят и узнают.

— Там нет телефона.

— Тебе пора уходить.

Он еще не умел сказать «поцелуй меня в последний раз», поэтому соскользнул с дивана, запутался в простыне, сброшенной на пол в первые часы этой ночи, и едва не упал.

Девочка улыбнулась непослушными губами и тихонько фыркнула.

Мальчик, уже стоя на коленях, дотянулся до нее, полусидевшей на диване, нежно поцеловал в щеку и спросил.

— Мы увидимся так еще?

— Не знаю, — ответила она, понимая, что лжет.

Ночь длинна.

Под лестницей, ведущей на второй этаж дома, сидел кто-то, бесшумно суча ногами по паркету и терзая свое тело у низа живота. Грязь с ботинок растиралась по полам плаща, но он не замечал этого. Человек не видел ничего. Даже себя. Он всю ночь слушал звуки, доносившиеся из-за неплотно прикрытой двери соседней комнаты, и истязал сам себя. Его перекошенное лицо уже не напоминало человеческое. По подбородку текла жидкая слюна, нестираный воротник рубашки оставлял грязь на шее, но он не замечал и ее, сидел под лестницей, давясь собственной яростью и страстью. Он думал лишь о той минуте, секунде, когда на скрипящем дачном диване вонзится в ее здоровое тело, еще не остывшее от чужой любви.

Он будет рвать ее зубами, ногтями, слушать стоны, полные ужаса. Когда она в последний раз глянет в его глаза своими зрачками, он положит ей на горло руки и будет давить…

— Ты придешь ко мне сегодня?

Они поцеловались в последний раз. Девочка закрыла за ним дверь, прислонилась спиной к косяку и улыбнулась.

Уже не в силах держать рукой свою бурлящую жажду, он вышел из-за лестницы и шагнул к ней, криво улыбаясь уголками мокрого рта. Девочка окаменела, слилась с косяком. Ее ногти, едва тронутые бесцветным лаком, стали крошиться об облицовку двери.

— Иди ко мне.

Сломавшийся ноготь вонзился в мякоть на пальце, но она не чувствовала боли. По косяку скользнула капля крови.

Он увидел это, сделал еще шаг к ней и зашипел языком в собственной слюне:

— Иди ко мне.

— Мама… — прошептала девочка, едва двигая губами, еще не остывшими от поцелуев.

Этот шепот растворился в ней самой.

Ночь длинна.

Глава 1

— Опять ужасы? — спросил Черников, разламывая булочку над пластиковым стаканчиком дымящегося кофе.

Он уже собирался поднести ее ко рту, но остановился на полпути.

— Ты к зеркалу сейчас подойди, — посоветовал Черников человеку, сидящему напротив, откусил и пробурчал с набитым ртом: — На добермана похож. После вязки.

Никитин с трудом выбрался из-за стола и подошел к зеркалу, висевшему на стене.

Черников был прав. Вид ни к черту. Красная от лежания на столе щека, взъерошенные волосы и глаза, еще не отошедшие ото сна. Такие же мутные, как и само кабинетное зеркало.

— Опять она?

Не отвечая, Никитин вернулся за стол.

— Что по делу Вирта? — глухо спросил он, пытаясь прийти в себя и бессмысленно перекладывая на столе бумаги.

— Саша, ты уже маму на ходу теряешь. Сначала отойди ото сна, потом и о делах поговорим. Булочку будешь? У меня их три.

— Что по делу Вирта? — упрямо повторил Никитин, окончательно стряхивая остатки кошмара.

Черников полез обеими пятернями в карманы пиджака за сигаретами и блокнотом.

— Есть новости. Старушка напротив видела мужика в кожаной куртке, который в день убийства Андрея Вирта выходил из его квартиры.

— На момент осмотра я не заметил глазка на двери напротив.

— Я и не говорил, что соседка видела его в глазок. Она спускалась по лестнице от своей знакомой. Услышав, что у Виртов открылась дверь, она приостановилась и глянула, перегнувшись через перила. Из квартиры бизнесмена вышел мужик, осторожно прикрыл за собой дверь и, стараясь не топать, спустился. Кофе оставь.

В ночь на 28 мая 2013 года в квартире известного бизнесмена Андрея Вирта было совершено убийство. Мать приехала к нему домой, чтобы поздравить с Днем пограничника. Бывшему стражу рубежей родины за неделю до упомянутого события стукнуло сорок, но мама обязательно поздравляла сына с праздником.

В семьях среднестатистических ветеранов погранвойск этот праздник заканчивается скромными поздравлениями и чмоканьями в щечку. Те, кто побесшабашнее, надевают на полысевшие головы зеленые дембельские фуражки, натягивают кители, которые скорее уже напоминают жилеты, и совершают броуновское движение по городу. От новогодних елок их отличает только то, что деревья не умеют пить и драться с полицейскими.

Но у Виртов праздник погранвойск проходил совсем иначе. Это был лишний повод собраться за столом с норвежской семгой, олениной и губами лося и за рюмкой-другой «Хеннесси» потолковать за жизнь.

28 мая мама Андрея Викторовича Вирта, главы ОАО «Сибмас», пришла к нему в гости. Она шагнула в открытую входную дверь и потеряла сознание.

Андрей лежал на полу в луже собственной крови.

Была лишь одна деталь, которую при осмотре места происшествия не смогли заметить ни следователь, ни опера, ни эксперт. На нее обратил внимание лишь начальник убойного отдела Александр Никитин.

Девушку-следователя рвало желчью в ванной. Братва из районного отдела, посвистывая, рассматривала иконы шестнадцатого века, висящие на стенах шестикомнатной квартиры. Никитин подошел к столу, на котором стояли нетронутыми яства, приготовленные к празднику, и наклонился. За выступающим краем тарелки лежал маленький бесцветный камень.

Саша катнул его пальцем в свою сторону, поднял на уровень глаз и произнес:

— Перов, ты, кажется, хвастал, что у тебя дед ювелир?

у тебя дед ювелир?

— Бабушка описывает человека среднего роста, сорока-пятидесяти лет, волосы с проседью, глаза, говорит, то ли серые, то ли зеленые, коричневая куртка прямого покроя, под ней серый свитер, черные брюки. Все.

— Это все она рассмотрела, перегнувшись через перила? Сколько у нее было времени? Секунда?

— Я тоже заострил на этом внимание. Показалось, что старушка играет в полицейского Круза. Но она все объяснила. Оказывается, бабуля тридцать два года работала вахтером в женском общежитии. Сечешь? Она любого кобеля раз увидит и сто лет помнить будет.

Никитин вынул из кармана куртки камень, положил на стол.

— Что это? — поинтересовался Черников.

— Отвечаю: камень. Предугадывая последующие вопросы, объясняю: камень, по всей видимости, драгоценный. А раз так, то он обязательно должен быть алмазом. Я не геолог, но могу точно сказать, что прозрачный камень, находящийся в квартире криминального авторитета Вирта, может называться только алмазом.

Черников изумленно посмотрел на начальника и спросил:

— Когда это ты все рассмотрел?!

— Зато я не успел полюбоваться картинами, висящими на стенах, — многозначительно проговорил Никитин. — Кстати, по иконам и живописи выдали ориентировку в райотделы и в область?

— Выдали. Зато я не забираю вещдоки с места преступления.

— Это не вещдок. Я просто украл этот камень. Итак, что мы имеем на сегодняшний момент? Убийца, возможно, страдает психическими отклонениями. Это раз. Он ненавидел Вирта — два.

— Почему?

— Вдвойне неприятно слышать этот вопрос именно от тебя, учитывая обстоятельства. Напомнить картину в квартире Вирта? Такие увечья наносятся не в качестве самозащиты и не ради заказного убийства.

— Я имею в виду, что они могли поссориться за столом и…

— И кровожадный убийца разделал тело Вирта так же мастерски, как мясник тушу на рынке? Из-за чего же так можно поссориться? — Никитин посмотрел на часы. — Черт, к начальнику опаздываю!.. Боюсь, я переживу сейчас то же самое, что и Вирт! Слушай и записывай!

Черников завис над блокнотом, а Никитин, шагая по кабинету, рубил короткими негромкими фразами:

— Первое. Опросить жену Вирта на предмет опознания камня. Второе. Дать ориентировку по «нарисованному» соседкой мужику в коричневой куртке. Третье. Пошлешь Старикова по психиатрическим лечебницам. Пусть выяснит всех, кто выходил из них за последний месяц. Понимаешь, Серега, Вирта искать не нужно было. Он всегда держался на виду. Замочить его можно было в любой момент, а сделали это именно двадцать восьмого мая. Причем так, словно копили злобу сто пятьдесят лет! Понимаешь?! Значит, этот убийца не просто выжидал. Его что-то держало. Или кто-то… Четвертое. Пошлешь Саморукова в УИН. Пусть сделает выборку всех недавно освободившихся, кто был как-то связан с Виртом… Не перебивай! — остановил Никитин движение Черникова. — Знаю, что дурацкая задача. Но делать что-то нужно срочно. Потом будет поздно. И узнай, как там наша девочка-следователь себя чувствует.

Глава 2

Ночь длинна.

Мальчик вышел из дома, и его тут же окутала пелена утреннего тумана, пахнущего георгинами. Он знал этот запах. Его девочка высаживала георгины около дома каждое лето на аккуратной клумбе, обложенной белыми кирпичами.

Он подошел и провел рукой по влажным цветам. Теперь все в его жизни будет по-другому. Так думают все, кто познал первую любовь, но не дошел до глубины истинной и последней.

Ночь длинна и тем притягательна. Под этой белой сонной луной, висящей на небе, уже начинающем светлеть, можно успеть многое.

Из клумбы георгинов, словно узник из цепей, с шумом выбилась птица и, громко хлопая крыльями, унеслась прочь. Мальчик почувствовал, как по его спине, теплой после постели, волной пробежала омерзительно холодная волна страха. Все было неожиданно, а потому шокировало.

Волна застыла где-то в затылке натянутой резиной.

«Не бойся, ты же мужчина», — вспомнил он слова отца.

Резина стала расслабляться и вскоре безвольно повисла, как тряпка.

«Впереди темно», — подумал он, приказал сам себе не бояться и сделал шаг по тропинке, почти черной на фоне серого окружения.

Мальчик шел домой.

Через несколько шагов он глухо вскрикнул и схватился за лицо. Ветка, свисающая над самой тропинкой, стала на его пути. Чувствуя на руке кровь, мальчик поспешил домой.

Грязный, отвратительно пахнущий человек в плаще, перепачканном спермой, повалил девочку на пол в прихожей.

От его дыхания ее стошнило, но он не давал ей повернуться на бок, разорвал на девочке майку и, скуля, стал ронять ей на грудь капли слюны.

Она задыхалась, пытаясь повернуться, чтобы не захлебнуться, выбивалась из сил, но он держал ее и бешеными, почти желтыми гепатитными глазами пожирал грудь.

Девочка захлебывалась, но в неполных пятнадцать трудно понять, что так приходит смерть. Она дергалась, стараясь освободить свои тридцать восемь килограммов из-под этой гнетущей кучи падали, но не продвигалась ни на сантиметр.

Повизгивая от восторга, он пытался хоть что-то сделать свободной рукой со своим членом. Глядя в стекленеющие глаза девочки, маньяк добился лишь падения очередной порции слизи в свою грязную ладонь с узловатыми пальцами. Он мог насладиться лишь этим, но не превратить девочку в женщину. По той простой причине, что для этого нужен мужчина.

Стараясь не терять ни капли секундного оргазма, и без того уходящего, он впился в обнаженную маленькую грудь зубами. Лишь почувствовав во рту вкус железа, садист, продолжая рычать, скатился с девочки и задышал как подыхающая лошадь, редко и шумно.

Мальчик уже подходил к дому, а в прихожей дома родителей девочки грязный человек в плаще достал из кармана складной нож.

В шесть часов в деревне напротив, через речку, включали громкоговоритель. Первые звуки гимна страны возвещали о том, что наступил новый день. Но радио молчало, значит, шести еще не было.

Внезапно мальчик услышал торопливые, неровные шаги. По тропинке кто-то двигался.

Мальчик уже час как был дома. Он вышел во двор, чтобы полить цветы. День обещал быть жарким, и земля должна была принять воду до восхода солнца.

По тропинке шел человек в сером плаще. Мальчик никогда не видел его в городке. Очевидно, это был чей-то гость, стремящийся уехать на той же электричке, на которой приедут его родители. На шесть семнадцать.

Мальчик сделал шаг к калитке и зацепил ногой металлическую лейку. Она, звякнув, упала на бок.

Человек резко обернулся.

Этой секунды хватило мальчику на то, чтобы понять одну простую вещь. Уверенный в себе, спокойный человек всегда смотрит в глаза. Трус и зверь отведет взгляд.

Сейчас мальчик знал наверняка: человек в мятом плаще боялся.

В деревне, что через речку, хрипло затрещал, заработал громкоговоритель. По радио зазвучал гимн страны.

Мальчик вернулся в дом и подошел к зеркалу. На него смотрел крепкий для своих лет подросток с пластырем на правой брови.

«Папа обязательно спросит, откуда это, — подумалось ему. — Скажу, что ударился об косяк».

Он не хотел выдавать их с девочкой тайну.

Черников вывел «Тойоту» из гаража и стал медленно пробираться между домов. Он ехал к жене, точнее сказать, к вдове Андрея Вирта. В его кармане лежал камень. Откуда он взялся в квартире покойного? Как бриллиант мог быть связан с его смертью? Теперь на эти вопросы предстояло ответить этой женщине.

Он по привычке оставил машину у соседнего дома, бодрым шагом подошел к подъезду и у самой двери замедлил шаг. На лавочке рядом сидели самые желанные источники информации для любого опера — бабушки. Если их разговорить, то можно стать обладателем такого количества информации, какое не содержит ни одна энциклопедия. Весь смысл в том, чтобы потом просеять ее, вычленить сообщения о погоде, пенсии, резком скачке цен на молоко и выкинуть их из головы. В итоге останутся три-четыре фразы в виде текста телеграммы, ровно половина из которых никоим образом не будет иметь отношения к делу. Но одна-две очень часто играют решающую роль.

Черников, покручивая на пальце ключи от машины, быстро осмотрел старушек, убедился в том, что ни одна из них не видела его сутки назад на осмотре, присел на лавку напротив и закурил. Сейчас было глупо задавать бабушкам вопросы, так как с момента обнаружения трупа Вирта разговоры шли только об этом. Оставалось слушать. На всякий случай он посмотрел на часы и успокоился. В его распоряжении было еще около полутора часов. А бабки, естественно, все до единой были главными свидетельницами убийства. Если они кого-то и не видели, то только убийцу. Впрочем, у каждой на сей счет была своя версия.

— Надеждины дружки и пришили муженька, — говорила одна. — Мыслимое ли дело по девкам мотаться!..

— Да и она еще та шалава, — возразила другая. — Андрей как уедет по командировкам, так она и давай мужиков в дом таскать. Ни стыда у бабы, ни совести.

— Знаем мы его командировки. За три дня до беды приехал, ага! В этом — как его?.. — микроавтобусе, с мужиками такими же беспутными, с десяток баб приволок. Я-то видела из окна!

Черников поерзал на лавке. За сексуальные подвиги мужа по ту сторону баррикады жена вырежет ему не глаза, а совсем другое. Пока он терял время.

— А может, это Надька его жизни лишила?

«Вот это уже версия, — подумал Сергей. — Только Надька вряд ли смогла бы справиться со своим стокилограммовым мужем».

— Нет, — возразила старушка, молчавшая до сих пор.

Она сидела, положив руки на костыль, и задумчиво глядела куда-то вдаль.

— Надежда здесь ни при чем. И дружки ее тоже. Это за Аллу ему смерть пришла.

Черников насторожился.

— Что за Алла? — довольно бесцеремонно, как и положено таким персонам, спросила одна представительница старушечьего «домового комитета». — И чего ж ты, Петровна, служивым ничего не сказала?

— Некогда мне, — вдруг заявила старушка с костылем и медленно поднялась. — Недосуг. Зять с дочкой должны скоро приехать. Пойду приберусь.

«Зять с дочкой, — отметил про себя Черников. — Не дочка с зятем, что было бы логичнее для матери, а именно зять с дочкой. Значит, уважает мужиков старая. Но, судя по виду, — только настоящих. Уж больно строга».

Он шагнул в подъезд за ней.

— Вам помочь? — скорее искренне, нежели из-за повода завязать разговор, предложил Сергей.

— Помоги, коли добрый человек.

— Помоги, коли добрый человек.

— Я добрый, — подтвердил Черников, помогая старушке преодолевать ступени. — Я… адвокат. Да, адвокат.

Опираясь на его руку, старушка прошла еще один пролет и тихо произнесла:

— Адвокат!.. Да от тебя дежурной частью за версту несет.

— Как это? — изумился Черников и даже потянул носом.

— Вот-вот! — подтвердила бабушка. — Даже нюхаешь как собака легавая. Мент ты.

Черников замер, остановилась и старушка.

— Ну, мент, — согласился Черников. — Это что, плохо? Хуже, чем бандит?

— А сейчас не поймешь, кто мент, кто бандит. Ты давай веди меня, коли вызвался! Что встал как вкопанный? И не тяни носом как пылесос. Одеколоном не от меня, а от тебя пахнет. По Вирту пришел? Пошли ко мне, поговорим.

— К вам же зять с дочкой должны приехать? — спросил Сергей, чувствуя, как впереди, на правильно выбранной им дороге, начинает мелькать огонек.

Старушка открыла дверь, забрала у Черникова костыль и проворчала:

— Месяц уже, окаянные, не едут. И один бог знает, когда соизволят.

Квартирка, несмотря на скромность обстановки, была чистой и ухоженной. В углу — непременная лампада с рушником и пара икон.

«Одна старая, вторая — из нынешних, церковных, по сто рублей, — мгновенно определил Сергей. — «Троеручица» середины девятнадцатого века и «Владимирская», купленная в местной церкви, не иначе».

— Ты кто у нас будешь, мил человек? — спросила старушка, занося в комнату из кухни чайный набор.

— В отделе по раскрытию убийств работаю, мать, — признался Черников.

— Вот так-то лучше. А то — адвокат!.. Ну а меня Клавдией Петровной Мыскиной зови. А позвала я тебя на улице вот зачем…

— Как это позвали? — не понял Черников.

— Я вас, ментов, за километр чувствую. Знала, что за мной попрешься. Поэтому и сказала про Аллу. А нет никакой Аллы… Не в том дело.

— Что-то больно обидные слова вы говорите, мамаша! — заявил Черников. — Мент, мент… Я — сотрудник полиции.

— Нет, ты — мент, — упрямо возразила бабка, наливая в чашки дымящийся чай. — Причем непременно поганый. Как и все вы. Моего мужа да сына по тюрьмам и лагерям замотали до гробовой доски.

«Ах, вон оно что, — догадался Черников. — Сейчас старая опоит меня зельем да шарахнет дореволюционным утюгом по башке. Таким будет итог моей оперативно-разыскной деятельности. В некрологе напишут, мол, геройски погиб при выполнении служебного долга. Тьфу!..»

— Ну, я-то, предположим, здесь ни при чем.

— Все вы при чем. Из одного помета.

— Мать, я очень занятой человек. — Черников устал от этого бессмысленного разговора. — Если вы хотели со мной поговорить, то начинайте.

Глава 3

Опер убойного отдела Игорь Стариков возвращался из центральной психиатрической лечебницы в подавленном состоянии духа. Когда Черников передал ему распоряжение Никитина отработать все психушки в городе на предмет выявления связи между Виртом и убийцей со сдвигом по фазе, Игорь сразу четко и бесповоротно понял, что все лучшее всегда достается ему. Таковы уж были традиции, сложившиеся в отделе.

Решив зря не бить лапы, он поехал туда, где хранится информация обо всех психах, поступивших, содержащихся и отпущенных, то есть в ЦПЛ. Там он представился, объяснил цель визита и был препровожден во временно пустующий кабинет психолога. Поиск необходимой информации у главврача должен был занять добрых полчаса, и Стариков по профессиональной привычке, лишь усиливающейся с годами, незаметно прошмонал все ящики стола на предмет обнаружения криминала — какого именно, он сам не знал — пошарил руками под столешницей и наконец успокоился.

В дверь вошел мужик лет сорока в пижаме и, ни слова не говоря, сел на стул по другую сторону стола. Стариков молча смотрел на него, не выпуская сигареты. Он понял, что перед ним стационарный пациент, и на всякий случай скользнул взглядом по столешнице на предмет обнаружения шила, ножниц или совдеповского килограммового дырокола. Опер убедился в том, что единственным оружием, которым псих мог нанести ему увечье, были две скрепки в канцелярском наборе. Больше ничего опасного видно не было.

Бросив на Старикова виноватый взгляд, мужик в пижаме плаксиво проскрипел:

— Она меня не любит.

— Кто?

— Я понимаю, доктор, что отрываю вас от дел, — быстро заговорил мужик, посмотрев на сигарету в руке Старикова. — Но от этого зависит моя судьба! Вы должны помочь мне повлиять на нее. Она загубит свою и без того разбитую жизнь.

Стариков молчал.

— Вы поможете мне?

— Понимаете, в чем дело. Я не тот, за кого вы меня…

— Ерунда! — решительно отрезал мужик. — Вы скромны, как и всякий специалист своего дела. Нам с вами приходится скрывать свое истинное лицо среди всей этой бездарности. Меня заставляют пить таблетки! А вы знаете, что я с ними делаю? Когда сестра уходит, я вытаскиваю их изо рта и отдаю соседу по палате! Он ест все! Я вам говорю это, потому что вы не похожи ни на одного из этих врачей. Так вы поможете мне?

— В чем?..

— Убедить Марианну.

— Какую Марианну?

— Из соседнего блока. Мы решили пожениться, но в последний момент она заявила, что желает венчаться в церкви.

— Ну, в общем-то, люди только там и венчаются, — промямлил Стариков.

— Бред. Батюшка сможет обвенчать нас здесь. Вы дадите нам благословение?

— Во имя отца и сына.

— Спасибо! — горячо проговорил пациент, внезапно подмигнул Старикову и бросил взгляд себе через плечо. — Вам воздастся! Ищущий да обрящет.

Он вышел из кабинета.

Внезапно просветлевший взгляд мужика и его последние слова будто прибили Игоря к стулу. Его попытку понять, что произошло, пресек главврач, занесший в кабинет несколько пухлых папок.

Он положил их на стол перед Стариковым и поинтересовался:

— Что здесь делал Русенков?

Секунду помедлив, Игорь объяснил:

— Странный тип. Зашел в кабинет и стал разговаривать со мной как с доктором.

— Просил обвенчать? — Главврач улыбнулся, доставая сигареты из кармана халата.

— Точно. А вы откуда знаете?

— Он здесь три месяца. Его жена погибла под поездом у него на глазах. Страшная вещь. Тут же нервный срыв — и к нам. Иногда появляются периоды просветления, но ненадолго. — Доктор выпустил струю дыма. — Жена все просила его обвенчаться в церкви, да так и не… Вот то, что вы искали. Здесь три дела бывших пациентов. Отпущены под присмотр родственников, соответственно, второго, семнадцатого и девятнадцатого мая. Вас, как я понимаю, интересует вероятный убийца?

Осторожный Стариков промолчал, и врач расценил это как норму.

— Если так, то одного из троих придется исключить. Ему семьдесят лет. Дочь с мужем увезли его на кресле-каталке. Крученков и Марин, впрочем, тихие больные с вяло текущей шизофренией. Им лень муху от лица прогнать. Это то, что я могу сказать без малопонятной вам медицинской терминологии. Мое мнение как врача — ваши поиски в этом направлении безрезультатны. Чем могу еще помочь?

Больше помочь было нечем. Стариков отксерокопировал на всякий случай все три карточки с установочными данными пациентов, вернул дела главврачу, попрощался, попросил не провожать его и вышел из кабинета. Не пройдя и десятка шагов, он вернулся.

Врач удивленно вскинул брови и осведомился:

— Что-нибудь забыли?

— Я хотел спросить. Скажите, доктор, где работал Русенков, перед тем как случилось… в общем, прежде чем попал к вам?

Главврач раздавил в пепельнице сигарету, прищурился, усмехнулся и заявил:

— Не все в полиции пьют водку, оказывается. Это ваш бывший коллега, Игорь Алексеевич. Русенков работал в уголовном розыске Мурманска.

— Почему вы сразу не сказали?

— А вы спрашивали? Могу вас заверить, общих тем вам уже не найти.

Уже выходя из ворот лечебницы, Стариков почувствовал на спине чей-то взгляд. Он резко обернулся и успел рассмотреть за упавшей занавеской лицо больного по фамилии Русенков.

— Ну так что? — вопрошал Никитин, усаживаясь в свое кресло. — Что мы имеем?

Данный вопрос уже вошел в повседневную обиходную речь в отделе. Это означало, что ничего в этом мире не меняется. Убийства совершались вчера и будут происходить завтра. Их станут ежедневно раскрывать люди, призванные для этого. Жизнь продолжается. Чтобы она тянулась как можно дольше, в кабинете Никитина звучал и будет звучать этот вопрос.

«Что мы имеем?» — спрашивал капитан, стоя над трупом, да и потом еще в течение длительного времени. До того момента, пока убийца не будет найден и не поступит сигнал о том, что опять кто-то отошел от трупа, унося с собой запах крови.

— Сергей, что у тебя? — спросил Никитин, дождавшись, пока будут прикурены все сигареты и раскрыты блокноты присутствующих.

Черников поерзал на стуле, обдумывая, с чего начать. Он прикуривал дольше и старательнее всех.

— Интересная складывается ситуация.

— Это я понял, увидев Вирта, — мягко перебил его Александр. — Жена опознала камень?

— Жена — нет.

— Ты не тяни кота за хвост, — вклинился Саморуков, самый молодой и энергичный опер в отделе Никитина. — Давай быстрее, есть хочется. Обед через полчаса.

— Услышал я тут одну очень интересную историю, — начал Черников. — Дело было как раз в день убийства нашего незабвенного Вирта. Только случилось это не между семнадцатью и восемнадцатью часами, как утверждают эксперты, а часом раньше…

— Сергей!.. — перебил Черникова Никитин, глянув на часы. — Что я в тебе ценю, так это умение выделять главное из моря подробностей.

— Тут главное понять все с самого начала! — воскликнул Черников.

— Есть охота, — напомнил Саморуков.

— Так вот, значит, старуха, с которой я познакомился сегодня, в день убийства Вирта сидела дома…

Клавдия Петровна бросила взгляд на настенные часы. Странно, но когда был жив муж, они ломались чуть ли не каждый месяц, тогда он садился за стол и долго их чинил. Это было своеобразной неотъемлемой частью их медленной, спокойной жизни. Но лишь костлявая забрала мужа к себе, и часы словно ожили. Они тикали, и ничто не нарушало их ход, словно сам металлический механизм понимал, что ремонтировать его больше некому. Часы да она — вот все, что осталось от семьи, которая распалась в далеком пятьдесят четвертом году, когда они с дедом, тогда еще молодым и крепким мужиком, уехали на Север, оставив новорожденного сына в приюте.

Сейчас часы показывали без четверти четыре. Клавдия Петровна глянула в окно. Соседки уже около двух часов сидели на лавочке и не собирались расходиться. Вздохнув еще раз, старушка взяла с кухонного стола ключи и направилась к выходу. Может, зять с дочкой приедут и она встретит их на улице?

Заперев дверь на один замок — кому нужно ветхое барахло увядающей старухи! — Клавдия Петровна стала спускаться вниз. Это всегда доставляло ей кучу хлопот. Лифт капризничал как пьяный слесарь. Хочу — работаю, не хочу — не работаю. Находясь в квартире, она за четыре часа ни разу не услышала, как натянулись, громыхнув, тросы. Значит, можно не утруждать себя, не нажимать кнопку. Потеря времени.

Ковыляя между вторым и третьим этажом, она услышала, как хлопнула входная дверь. Кто-то вошел в подъезд, но шагов не было слышно. Удивленная старушка даже остановилась, потом чуть прошла вперед, уже почти добралась до почтовых ящиков и с замиранием сердца услышала шорох за трубой мусоропровода.

Медленно ступая по ступеням, Клавдия Петровна скосила взгляд в сторону шахты. Из-за трубы торчала пола куртки. Она подрагивала, словно хозяин ее находился в треморе. Так дрожит кошка, перед тем как кинуться на воробья.

«Бомжи проклятые!.. — стараясь отогнать от себя страх, подумала Клавдия Петровна. — Что здесь-то ему нужно?»

Она уже проходила мимо шахты, и ее слух, не слабеющий с годами, уловил дыхание, едва различимое в тишине подъезда. В нем было что-то настолько отталкивающее, что старушка собралась с силами и постаралась побыстрее спуститься вниз. Лишь вдохнув полной грудью уличный воздуха, она успокоилась и почти сразу забыла о своем не очень приятном спуске с лестницы.

Клавдия Петровна вспомнила об этом через десять минут, когда удачно вклинилась в разговор со старушками, сидевшими у подъезда, и вновь увидела эту куртку.

Распахнулась дверь подъезда, и из нее вышел человек. Воротник его куртки был поднят.

Клавдия Петровна, повидавшая на своем длинном веку всякое, почувствовала, как ее обдало морозом. Не поднимая с колена руки, она перекрестилась на уровне живота.

На нее глянули мутные глаза. Их цвет определить было невозможно — лишь желтый ядовитый белок и черный зрачок, расширенный до предела. Человек лишь провел взглядом по Клавдии Петровне, но она мгновенно почувствовала тяжесть внизу живота и холод на сердце.

— Клава, что с тобой? — озабоченно закудахтала старушка, сидящая напротив. — Маша, ну-ка, достань немедля нитроглицерину!

Клавдия Петровна отмахнулась, встала и сказала:

— Должно, давление. Пойду до дому.

Подъем занял в два раза больше времени, чем спуск. Уже подходя к своей квартире, она различила то, чего не слышала, когда спускалась. На лестничной площадке едва слышно звучала музыка. Это означало, что дверь какой-то квартиры не прикрыта.

Любопытство перебороло страх.

Любопытство перебороло страх. Клавдия Петровна поднялась на этаж выше своей квартиры и с удивлением обнаружила, что приоткрыта дверь, за которой жил ее бесшабашный сосед Андрей Вирт. Гости в его квартире не переводились так же, как тараканы в хрущевке. Было удивительно другое. Дверь не заперта, а внутри, не считая музыки, которая, кстати, смолкла к моменту подъема старушки на этаж, стояла тишина.

И она вошла…

Клавдия Петровна не помнила, как добралась до своей квартиры, легла на диван и взяла в руку телефонную трубку. Очнувшись, она так и не смогла восстановить хронологию событий. Перед ее глазами, смешиваясь одна с другой, стояли две картины: истерзанный труп соседа и грязная куртка, исчезающая за углом дома. Посредине этого страшного импрессионистского наброска горели глаза, отливающие тухлым яичным желтком.

— Выходит, старая видела убийцу, не так ли? — подытожил рассказ Черникова Стариков.

— Этого никто не говорил, — возразил Никитин. — Она заметила лишь мужика, облик которого пошатнул ее нервную систему. Из этого не следует, что он — убийца, и нам надо главным принципом розыска избрать желтые глаза и серый плащ.

— Я про плащ вообще ничего не слышал, — заметил Черников.

— Стоп, ребята, — как всегда к месту вмешался в разговор Никитин. — Но эксперты уверяют, что смерть наступила не ранее семнадцати часов. Как я понял из твоего рассказа, старушка видела труп что-то около шестнадцати? Не в цвет тема.

— В том-то и заключается самое хреновое. — Черников поерзал на стуле. — Когда Клавдия Петровна видела Вирта, он был еще жив. Кто-то обработал его так мастерски, что тот мучился еще около часа. Это не убийство, товарищи оперуполномоченные. Если верить нашему Уголовному кодексу, то налицо причинение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Смешно, правда?

— Нет, не смешно. — Никитин вздохнул и полез в карман за сигаретой. — Все равно это будет квалифицировано как убийство. Бабке никто не поверит, а телу Вирта — да. Однако я вас поздравляю. Последнего маньяка в области задержали пять лет назад. С почином!.. А откуда вообще взялся в доме этот Вирт? Соседи что говорят?

— Перед самой смертью мужа Клавдии Петровны поселился к ним какой-то тип. Молодой, лет тридцать пять. Жизни своей не скрывал. Жены дома нет — он туда с бабами. Потом стало наоборот. Видимо, супружнице его надоело на это непотребство смотреть. Он где-то — теперь она мужика в дом. Несколько раз друг друга ловили на горячем, били об головы посуду, но почему-то жили вместе. Видно, что-то их держало.

— Интересное кино получается.

— Интересное кино получается. — Никитин до конца выслушал эту историю, но что-то в ней не вязалось воедино.

Либо Черников чего-то недосказал, позабыл, либо он сам что-то пропустил.

Молчал начальник долго.

— Что по камню?

Притухший было Черников снова ожил.

— А вот по камню все гораздо интересней! Камень старый. — Он услышал смех Старикова и пояснил: — Я имею в виду не возраст алмаза, конечно, а время его огранки. Сейчас так камни не гранят. Я был у мужика одного, который антиквариатом на Луговой заведует. Так он в свой «глаз» зыркнул на бриллиант, капнул чего-то и с ходу мне предложил пятьдесят тонн зеленых. Я чуть не продал.

— Не понял. — Никитин поморщился. — Объясни.

Сергей вынул из кармана камешек и положил на стол перед сослуживцами.

— Вот и я не понял, пока он мне не объяснил. Так алмазы гранили лет сто назад. Сейчас другие технологии и методы. Камень явно из коллекции чьего-то прадедушки. Начало двадцатого века.

— Да, черт!.. — Никитин удивленно усмехнулся и положил камень в карман. — Это и на самом деле интересно. А вдова не объяснила наличие бриллианта в квартире?

— Если это можно назвать объяснением. Первый раз, говорит, вижу.

Разослав подчиненных, Никитин остался наедине с Черниковым.

— Сергей, я тебя хотел попросить…

— Говори.

— Я сейчас пойду выбивать командировку в Москву. Попробую связаться с МУРом по поводу этого Тимофея Макеева. Я тебе о нем рассказывал. А ты мне напиши какую-нибудь бумажку по нему, чтобы было чем перед генералом мотивировать. Подробно ничего излагать не нужно. Просто придумай что-нибудь, чему можно поверить. Вечером еще поговорим.

— Ты об этом хотел попросить?

— Нет… В восемьдесят четвертом году в поселке Арманский была зверски убита девочка. Начальник того отдела, наверное, давно на пенсии. Найди его и оперов, которые работали по этому делу. В общем, Серега, расспроси их как следует.

Черников некоторое время смотрел на начальника, потом ответил:

— Хорошо. Сделаю.

Никитин посмотрел другу в глаза.

— Пора заканчивать с этим.

Черников долго молчал, а потом осведомился:

— С чем, Саша?

— С тем, о чем я постоянно вспоминаю, ни разу этого не видев.

Глава 4

Сторож базы допил полстакана водки, оставшиеся в бутылке после бдительного дежурства, закусил подсохшим огурцом и вышел на свежий воздух. Почувствовав беспокойство в виде тянущих позывов в самом низу живота, он свернул за дальний от входа склад, расстегнул брюки и прицелился в куст сибирской конопли. Процесс облегчения застопорился на полпути, когда мутный глаз сторожа рассмотрел босую, перепачканную кровью человеческую ступню. Впопыхах окропив обе брючины, сторож развернулся и бросился в строительный вагончик. Там стоял телефон.

Сторож начал соображать в рациональном ключе только тогда, когда схватил трубку и набрал 02.

«А что ты делал, сторож хренов, когда на охраняемой тобой территории резали человека?!» — прогремел воображаемый вопрос.

«А на хера нам нужен такой сторож, из-за которого у нас с ментами рамсы начинаются?!» — протрубил бас Пети Самарского, хозяина всех складов.

«Стоп, — сказал сам себе сторож и покосился на опустошенную бутылку. — А не показалось ли мне чего?»

К складу он приближался очень медленно, словно боясь разбудить того, кто уже никогда не проснется. Каждый сторож в душе трус, если рядом нет телефона. Он никогда не пойдет на подвиг, если не имеет ружья.

Человеческая нога не исчезла, не испарилась. Она продолжала светлеть на фоне земли и серых кустов конопли.

Сторож сделал еще шаг и обомлел.

Прямо перед ним, на грязной земле, залитой за годы существования базы мочой сторожей и грузчиков, лежала обнаженная девочка тринадцати-четырнадцати лет. Ее длинные светлые волосы кровавыми клоками были словно ветром отброшены в стороны, открывая чудовищные раны и увечья.

Окаменевший и в мгновение ока протрезвевший сторож машинально перевел взгляд на лицо девочки, и его рот исказился в судороге.

У девочки не было лица. Содранная кожа, отрезанные нос и губы…

Сторож, пятясь, зацепился ногой за ржавый обод автомобильного колеса и рухнул на землю, не сводя остекленевших от ужаса глаз с девочки.

Ему в лицо смотрели пустые, окровавленные глазницы.

— Никитин здесь? — спросил Черников, едва успев войти в кабинет.

— Нет. Да и рано еще. Тебя тоже подняли? — Игорь сидел за столом и курил сигарету.

— А звонили ему? — не унимался Черников.

— Звонили, он едет.

— Ты на месте уже был? — Черников, казалось, состоял из одних вопросов.

— Тебя жду. Готов? — Стариков задержал руку с сигаретой над пепельницей.

— Поехали.

Игорь уверенно воткнул окурок в хрусталь и поднялся.

Через десять минут оба были у строительного вагончика.

Чуть поодаль толпилась толпа зевак. Черников окинул взглядом этих любопытных типов. Два мужика, один из них, кажется, пьяный, парень, мужчина в черной рубашке, еще двое в строительных робах с какими-то эмблемами на куртках…

— Кто обнаружил труп? — спросил Никитин Старикова, рассматривая тело и что-то чиркая в своем блокноте.

— Сторож. В пять утра.

— Следственный комитет уже в пути?

— Да, — ответил Саморуков, подошедший со спины Никитина. — Минут через десять будут на месте. Районная группа на заявку прилетела и сразу сориентировалась. Они отзвонились в ГУВД и комитет.

— Сторожа сюда приведи.

Через тридцать секунд данный персонаж, благоухающий спиртным, появился перед начальником отдела.

— Я как шум услышал, сразу бегом к складу номер восемнадцать! — без предисловий заговорил он. — Сначала подумал, что опять мальчишки двери ломают. Там шоколад хранится. А потом крики раздались. Я еще быстрее. Подбегаю — поздно! Как увидел, что творится, ринулся звонить в полицию.

— Не убегался, спринтер?

— Чего? — не понял сторож.

— Я спрашиваю, не уморился всю ночь бегать? — надавил Никитин, глядя прямо в глаза сторожу.

Саморуков и Стариков, подперев плечами противоположные стены вагончика, понимающе молчали.

— Я честно говорю. — Сторож пожал плечами.

— Ты свое «честно» к заднице прибей и всем, не считая меня, показывай. Кровь на трупе уже черная, засохшая, а это говорит о том, что смерть наступила вообще часов десять назад. На теле уже трупные пятна проступают, а ты меня тут фуфлом кормишь. Может, тебя встряхнуть немножко для просветления памяти? Какие ты тут крики два часа назад мог слышать, алкаш?

Сторож уже был твердо уверен в том, что переборщил с показаниями.

— Женские…

— Так. — Никитин повернулся к выходу и заявил: — Вот этих двоих сотрудников я стараюсь не оставлять наедине с людьми. Это всегда заканчивается печально для тех бедолаг. Но раз разговор не клеится…

— Ошибся я, наверное!

— Так. — Саша снова развернулся к сторожу.

— По нужде захотелось в пять часов, пошел к складу, а там…

Никитин посмотрел на покрасневшего Старикова, а сторож промямлил:

— В общем, наврал я. Боялся, что с работы выгонят. Меня посадят за дачу ложных показаний?

— Как на базу еще можно проникнуть, если не через центральный вход? Окажешь помощь следствию, замолвлю за тебя словечко перед генеральным прокурором.

— Пошли, покажу!..

Черников в течение всего дня регулярно отзванивался Никитину и сообщал, что он находится то в архиве УВД, то в картотеке УИН, то почему-то на квартире доктора исторических наук Муромова, о котором начальник не имел совершенно никакого представления. Приехал он лишь к пяти вечера. На нем кипела рубашка. Черников безостановочно обмахивался промокшим насквозь носовым платком.

Он рухнул на стул в кабинете Никитина, жестом фокусника бросил перед собой истрепанный ежедневник и заявил:

— Пивка бы сейчас. С литр!

Саша пронизывал друга взглядом, пытаясь понять, удался трюк с архивом или нет.

— Не томи. — Эти слова прозвучали как угроза.

— Пива, говорю, хочу. Пойдем, Никитин, в парк, по бутылочке зальем? А еще лучше — на розлив. Ты любишь, Никитин, пиво на розлив?

Александр молча поднялся, проверил наличность бумажника и взял со стола ключи.

— Да я и сам предложить хотел. В центральном пиво лучше, а в том, что за управой, народу меньше. Так куда?

— А мы возьмем в центральном, перейдем дорогу и там, за управой, будем почти в одиночестве пить хорошее пиво.

— Под окном начальника ГУВД в десять часов утра!..

— Первый раз прятаться, что ли?

Здесь никто не мусорил.

Через полчаса два офицера полиции сидели под деревом, в пятидесяти метрах от стены управы с бутылками пива в руках. Небольшая лужайка среди кустарника за зданием ГУВД являлась самой экологически чистой зоной в городе. Здесь никто не мусорил. В этих местах Никитин с Черниковым иногда размышляли о существе бытия за бутылочкой пива.

— Ну так что с архивом? — напомнил терпеливый Александр.

— Слушай. — Черников открыл бутылку ключом от кабинета. — А почему ты решил архив проверить?

Никитин почувствовал, как у него снова теплеют ладони.

— Накопал что-то?

— Накопал? — Сергей приложился к бутылке и в три глотка ополовинил ее. — Кха!.. Накопал… Мать-перемать, когда я тебе скажу, что накопал, ты рассудок потеряешь!.. Что-то пивко теплое, нет?

Глава 5

Буквально за час до приезда Черникова из кабинета Никитина вышла молоденькая девушка, сотрудница следственного комитета. Вряд ли она предполагала, закончив юрфак, что ей ежедневно придется описывать и переворачивать с боку на бок трупы, пахнущие кровью и нечистотами, допрашивать людей, превративших живую плоть в мертвую, и в ответ на вопрос: «Почему вы это совершили?» — слышать: «Черт его знает, так получилось». Однако кабинетная работа — не для следователя комитета.

Понимая все это, Никитин пошел на хитрость.

— Алло, здравствуйте! Следователя Бородулину можно пригласить к телефону? А, это вы?! Извините, не узнал. Я вот по какому поводу… Вы в ГУВД когда собираетесь? Сегодня? Замечательно! А я вот из кабинета вырваться не могу. Может, зайдете на пару минут, когда приедете? Вот и отлично! Я вас жду.

Этот разговор был утром, а в три часа дня Бородулина была у Никитина.

Поговорив о перспективах раскрытия и о том, стоило ли объединять в единое производство дела об убийстве Вирта и пока неустановленной девочки в одно, как это велел сделать начальник комитета, Александр перешел к сути, зачем, собственно, и добивался встречи:

— Виктория, вам нравится то, чем вы занимаетесь? Я спрашиваю так потому, что знаю: самое трудное — это начать. Следователями, как и оперативниками, не рождаются. Ими становятся. То, что они переживут на первых порах, отложится у них в головах на всю последующую жизнь. Вам, конечно, легче было бы, если бы пришлось расследовать дело о взятках или, скажем, о превышении кем-нибудь своих служебных полномочий. Потом, понемногу набирая опыт, перейти к более сложным в физическом и психологическом плане делам. Но получилось вот так. Первое ваше дело касается маньяка. Вы уверены, что справитесь?

— Да, — взглянув в глаза Никитину, ответила девушка.

Ему это понравилось. Люди, смотрящие в глаза, уверены в себе. Нет, они не самоуверенные. Между двумя этими понятиями лежит пропасть.

— Вика, будут еще смерти. Я уверен в этом. Если мы станем… — он чуть было не сказал, забывшись, «блевать в ванной», но вовремя спохватился: — Да, сидеть сложа руки. От вашего профессионализма зависит половина успеха всей общей работы. Если в нашей цепи выпадет по любым причинам хоть одно звено, то будет беда. Если вы чувствуете, что не справитесь, я найду выход на начальника комитета. Я смогу убедить его в том, чтобы отдать дела более опытному следователю.

— Я справлюсь, — неожиданно для Саши перебила его Виктория.

— Тогда мы партнеры, не так ли? — Никитин улыбнулся и протянул ей руку.

— Партнеры! — Она обрадовалась, пошла к выходу, но остановилась у двери. — Скажите как опер. Установлено, что смерть девочки наступила около девяти часов вечера. Какой смысл был перетаскивать тело через забор ночью и подбрасывать его на базу? Ведь это огромный риск. Обычно психи оставляют жертву на месте преступления. Человек без отклонений не будет так уродовать тело. Почему же он стал перемещать труп? Значит, у него есть какой-то мотив?

Никитин внимательно посмотрел на девушку. Кажется, она действительно справится.

— Что же ты мне такого расскажешь? — настороженно глядя на приятеля, спросил Никитин.

Его только что открытая бутылка еще дымилась пивными парами, но он про нее, казалось, забыл.

Черников старательно допил пиво, катнул бутылку, как шар боулинга, в куст и достал сигарету.

— Я буду краток. Сорок камней весом по три карата каждый из коллекции графа Муромова исчезли в неустановленном направлении в вихре революционных преобразований начала столетия. Таким же неустановленным путем указанные камни обнаруживаются в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году в коллекции одного из антикваров Харькова. После того как сотрудники местного уголовного розыска получают на эту тему оперативную информацию, камни вновь исчезают. В квартире антиквара совершена форменная высококвалифицированная кража. Опера не успели буквально на пару часов. Понятно, что антиквар молчит как рыба. В семьдесят восьмом году сообщить о том, что у тебя отобрали алмазы, — безумие. Можно было намотать срок самому себе. Но информация пролетела, и опера начинают отработку. Все держится только на словах, без официальных заявлений, поэтому оперативный интерес сыскарей в этом направлении начинает угасать. С тех пор известны лишь две вещи. Камни были — раз. Второе — к разбою причастен некто Степной, в то время гастролер без определенного места жительства. В ИЦ есть сведения, что существует законник с таким погонялом, но где он и чем живет сейчас, если еще не помер, — неизвестно.

Никитин сидел спокойно. Информация Черникова не несла в себе ни сенсации, ни подсказки. Просто всплыла история камней — не более того. Что тут удивительного? Раз есть камни, значит, должна быть и их история. Он продолжал молчать, придерживаясь своего старого правила: никогда не перебивай человека, который пытается связать свой рассказ логикой. Пусть закончит, подумает, вспомнит, добавит и скажет, что вот, мол, и все.

— Что ты ее держишь как микрофон? — Черников показал глазами на бутылку в руке Никитина.

Тот послушно отпил пару глотков.

— Так вот, дальше. Я на всякий случай протянул родословную этого самого графа Муромова. Очень интересный факт: его внук живет у нас в городе, иногда читает в университете лекции по истории. Доктор наук. Но пьет как сантехник. Оказался еще тем старичком! Пришлось сбегать за бутылкой «Арарата» в близлежащий гастроном. Убытки учти при начислении премии. Если она будет. Короче говоря, чувствую я неподдельный интерес деда к камешкам. Может, хочет помочь нам их найти, а потом, как это сейчас модно, унаследовать? У него мозги еще варят как надо! Помнит все чуть ли не по дням.

— Мы не камни ищем. Завтра созвонись с ним для опознания. Может, хоть здесь след какой потянется.

— Уже сделал. Завтра в одиннадцать он нас ждет. — Черников вздохнул. — Теперь ты коньяк покупаешь.

— Он что, алкоголик, что ли? — возмутился Никитин.

— Нет, алкоголики столько не живут. Но выпить рад. После второй стопки его речь ручейком в уши течет.

— Может, это после твоей второй стопки его речь тебе в уши ручейком побежала?

— Нет, Саша. — Черников не обиделся. — Ты не прав. Знаешь ведь, что меня и двумя бутылками не свалить, а уж парой стопок!.. Кстати, дед мемуары пишет и какую-то работу по развитию оружейного дела на Руси.

— Все?

— Все.

Никитин поднялся с травы и аккуратно, чтобы не звякнула, положил свою бутылку рядом с той, которую опустошил Черников.

— Завтра вместе поедем. Который час?

— Без пяти шесть.

— Пошли, сейчас ребята подтянутся.

Никитин и Черников миновали сержанта с «кипарисом» у бедра, стоявшего на входе, и стали подниматься по лестнице ГУВД.

Саморуков и Стариков были уже в кабинете.

Игорь поднялся и сообщил:

— Саша, там внизу, в дежурке, ребята из ППС мужика приволокли, подходящего по ориентировке. Пока мы его трогать не стали, тебя ждем.

— Напрасно не стали, — возразил Никитин, перекатывая языком мятную таблетку, раздирающую слизистую оболочку рта. — Давайте сюда этого гражданина.

Гражданин по своему образу и подобию являл собой объект, точно описанный соседкой покойного Вирта. На вид сорок пять лет, среднего роста, седина, едва заметная невооруженным глазом, коричневая куртка, черные брюки. Согласно рапортов двух сотрудников патрульно-постовой службы, данный гражданин был задержан в квартале от дома Вирта полчаса назад.

Никитин показал на него глазами Саморукову и Старикову, мол, поработайте, а сам сел в стороне и закурил.

Опера разместились так, чтобы после их вопросов человеку, отвечая, пришлось вертеть головой то вправо, то влево. После этого Саморуков стал крутить в руке часы, а Игорь защелкивать и снова открывать наручники. Это тоже не добавляет допрашиваемому субъекту ни уверенности, ни возможности сосредоточиться.

— Где живете? — спросил Стариков.

— В городе, — ответил задержанный.

— В каком? — поинтересовался Саморуков.

— В этом.

— Тогда, наверное, нужно просто адрес сказать, не правда ли? — заметил Стариков. — Вас ведь не в Суринаме задержали, да?

— Я на улице Ломоносова живу. В доме номер семьдесят.

— Еще бы квартиру узнать, — заявил Саморуков.

— Восемь.

— Все правильно, — объявил Стариков. — Все сходится. Квартира номер восемь.

— Что сходится? — спросил мужик. — Что может сойтись?!

— Да вы не нервничайте. Может, вам дать бланк, и вы нас допросите по всем правилам? Вы будете спрашивать, а мы отвечать. Когда мы захотим что-либо узнать, вы нам скажете: «Может, вы рот закроете, поскольку здесь спрашиваю я?»

Мужик понял и обмяк. Он решил молча дожидаться разгадки тайны своего задержания.

— Как давно вы знаете Вирта?

— Какую вирту?..

— Андрея Вирта, — уточнил Стариков. — Вы ведь двадцать восьмого мая последний раз с ним виделись.

Никитин понял, что Игорь прокололся. Не нужно было называть число. Если мужик знает Вирта и поймет, что его прижали, то он назовет любое число до двадцать восьмого. Тогда все будет в порядке. Можно крутить его дальше с надеждой на перспективу. А сейчас он станет бодаться до последнего, уверяя всех в том, что Вирта не знает, потому что на него конкретно пытаются повесить убийство, а не знакомство.

— Понятия не имею, о ком вы говорите. Я не знал никого с фамилией Вирт…

«Стоп!» — сработало в голове у Саши.

— А почему «знал», а не «знаю»? — Он вонзился глазами в переносицу мужика.

— Не знал до сегодняшнего момента. Впоследствии, может быть, узнаю.

— Тогда что вы делали в его квартире двадцать восьмого мая?

— Назовите адрес! Я много где бываю. Может, и был где-то двадцать восьмого мая, но я ведь не обязательно должен знать, кто там проживает.

— То есть? — удивился Саморуков.

— Вы кем и где работаете? — уточнил вопрос Никитин.

— Я опросом общественного мнения занимаюсь. От мэрии города. Вы вообще понимаете, что мое задержание и все эти разговоры незаконны? Я ведь буду жаловаться.

— Ваше полное право. — Черников согласно кивнул. — За пять лет работы в этом отделе я не помню ни одного человека, который уходил бы из этого кабинета без подобного обещания. Отдел все еще стоит, а я продолжаю в нем работать. Недавно звание генерал-полковника получил.

Никитин написал на листке блокнота: «Срочно тащи сюда старуху для опознания» и незаметно передвинул его Черникову. Тот скосил глаз, поднялся и вышел.

Через две минуты он уже выводил свою «Тойоту» на дорогу.

Вероника Бородулина сидела в своем кабинете за столом. Напротив нее разместился начальник следственного комитета города и листал уголовное дело по факту убийств Вирта и девушки на базе «Сибирьдальпромрыба». Он так же, как и Никитин, переживал за свою подопечную. Дать ей такое сложное дело было именно его сознательной инициативой.

Валерий Марченко был из тех людей, которые придерживаются нестандартных форм натаскивания подчиненных. Обучая человека плавать, они бросают его в воду посреди реки и сидят в лодке рядом. Если счастливчик после такого «обучения» выплывал, то Марченко больше уже не задумывался о том, брать его в команду или нет. А если тот начинал молить о спасении, Марченко протягивал ему руку, но на берегу отсылал подальше.

На удивление, Бородулина пощады не просила и ни на что не жаловалась. Однако дело есть дело, и Марченко пришел узнать о наработках и перспективах.

Через десять минут после начала разговора в кабинете следователя зазвучала трель телефона. Вика подняла трубку.

— Алло! Следователь Бородулина?

— Да.

— С вами говорит депутат

— С вами говорит депутат городского совета Семкин. По долгу службы я обязан беспокоиться обо всем, что, в свою очередь, заботит моих избирателей. Не секрет, что так называемое дело об убийстве известного предпринимателя Вирта наделало много шума. Люди боятся выходить на улицу, спрашивают, как идет следствие, скоро ли будет задержан маньяк-убийца. Расскажите, пожалуйста.

Вика закрыла трубку ладонью и непонимающе уставилась на начальника.

«Что такое?» — взглядом спросил он.

— Звонит какой-то депутат. Говорит, расскажите о ходе дела по убийству Вирта.

— Учись. — Марченко взял трубку из руки Вики. — Да!

— А кто это? — удивился Семкин.

— А это кто?

— Депутат горсовета Семкин. Я просил рассказать о ходе дела по убийству известного предпринимателя Вирта. Люди боятся выходить на улицу…

— Передайте своему электорату, чтобы смело выходил.

— А что по делу?

— По делу все нормально.

— Ну, зачем вы так в штыки?

— Почему вы, депутат Семкин, оказываете давление на следствие?

— А кто со мной разговаривает, собственно?

— Начальник следственного комитета города Марченко. Так вам доложить? Я через неделю как раз приглашен на сессию горсовета. Там и расскажу о вашей чрезмерной заинтересованности.

— Я, извините, хотел лишь в двух словах.

— В двух? Пожалуйста: до свидания. — Марченко положил трубку. — Виктория Павловна, если еще кто-нибудь из народных избранников будет беспокоить, давайте им мой номер телефона. А если смелости хватит… Вы разговор хорошо запомнили?

— Да. — Вика улыбнулась.

— Выборы скоро. Вот и появилась у них откуда ни возьмись забота о людях.

Начальник встал с простенького кабинетного стула, хотел напоследок сказать что-то, потом передумал и махнул рукой.

— Давай, Виктория Павловна, работай.

После этого он поднялся в свой кабинет и сам позвонил Никитину.

Глава 6

К исходу дня стали очевидны три вещи. Во-первых, труп девочки был установлен. Истерзанным ребенком оказалась жительница того же района, в котором было совершено убийство Вирта. Имя тринадцатилетней Евы Милешиной вписалось кровавой строкой в список жертв садиста. В семь вечера девочка вышла из дома и направилась к подруге. В двенадцать часов ночи родители забили тревогу.

Идиот помощник дежурного по райотделу не принял заявку родителей о пропаже ребенка и сказал:

— Сейчас все они такие. Нагуляется и придет. Вот если и завтра не появится, тогда приходите.

К этому времени Ева Милешина была уже мертва. Родители опознали ее в морге по шраму на руке. Трехлетняя Ева нечаянно уронила себе на локоть горячий утюг.

Во-вторых, старушка не опознала мужчину, задержанного ДПС. Защищая закон, обязательно где-то его нарушишь. Так и сделал Черников. Вместо официального опознания он привез Мыскину в ГУВД, подвел к открытому кабинету и в щелку показал задержанного. Если бы старушка сказала, что он и есть, то можно было бы смело проводить законное опознание.

Но Мыскина посмотрела в просвет на мужика, прищурившись опытным взглядом бывшей вахтерши, потом протерла рукой глаза и заявила опешившему Черникову:

— Ты чего такой бестолковый? Я же сказала, у того глаза серые были. А у этого карие!

— Вы что, в глаза ему глядели с четвертого этажа на третий? — рассердился Черников. — Смотрите хорошо! Все тут — куртка, седоватый, черные штаны! Что еще надо?

— Вот бестолочь, а! — не унималась бабка. — Я же сказала, глаза серые!

— Но вы же еще говорили, мол, то ли серые, то ли зеленые! Может, карие?! Куртка, штаны!..

— Не он.

Черников плюнул. После такого провала было бы дико приглашать следователя для официального опознания. Он отвел бабку в дежурку и попросил отвезти ее домой при первом удобном случае. Вскоре гражданку Мыскину привезли на «Жигулях» патруля прямо к дому, и остаток вечера она гордо рассказывала соседкам, как ее привлекли органы для расследования убийства.

После этого Никитин велел Старикову зарядить за мужиком наружку и провести полную оперативную установку по домашнему адресу.

И, наконец, третье.

В деле появился некий фигурант по кличке Степной. Как бы ни развивались в дальнейшем события, он прямо или косвенно замешан в истории с камнями, образец которых Никитин обнаружил рядом с трупом. Камни старые, история тоже, а труп — только что образовавшийся. Кто он такой, этот Степной?

Есть ли смысл связывать воедино всю полученную информацию?

Сорокапятилетнего Матвеича в этом доме знали все. Данный фрукт был бомжем и ничуть этого не стеснялся. Однажды, когда он сидел под лестницей первого этажа, дверь в подъезд отворилась, и в нее с шумом ввалилась толпа во главе с Андреем Верником, проживающим в двенадцатой квартире. Сорокадвухлетний мужик вместе с холодным облаком улицы затащил за собой двух парней и трех девиц. Компания хохотала как безумная и почти валилась с ног от спиртного. По привычке Матвеич сжался и стал почти прозрачным. Крутых нервировать не стоит — дорого обойдется.

Но одна девица внезапно оторвалась от своего кавалера, пьяно ткнула пальцем в бывшего токаря и спросила:

— Ой, а кто это?

Верник нахмурил брови и уткнулся в бомжа точкой их пересечения.

— А-а! Да это наш Матвеич!

Тому сразу стало не по себе. Могут и побить.

Надежду в него вселил все тот же Верник, заявивший:

— Отстаньте. Он тут живет.

— А почему именно здесь? — пьяно покачиваясь, спросила одна из дам.

Вместо ответа Верник толчком направил их на верхний этаж к своей квартире, повернулся к Матвеичу и с улыбкой спросил, доставая из кармана куртки бумажник:

— Матвеич, «Пассат» мой постережешь? — Он протянул еще ничего не понимающему бомжу сотенную.

Матвеич мгновенно сконцентрировал свое внимание на купюре.

— Андрюша, кого покараулить? Ты только скажи. Я махом.

Верник от души рассмеялся, засовывая деньги в руку Матвеича.

— Машину мою, «Фольксваген»! Стоит у подъезда.

— Андрюша, без вопросов.

Со следующего дня жизнь бывшего слесаря стала входить в новую колею. Неожиданно начальник ЖЭУ, как-то стесняясь, предложил Матвеичу занять одну из кладовок в подвале дома, где тот жил, а потом и небольшой подработок — уборку снега перед домом. Довольно скоро Матвеич сделал у себя в подвале ремонт. Благодаря его почти золотым рукам в двух кладовых Верника, расположенных под подъездом, возникла очень неплохая по нынешним бомжовским меркам квартира. Жильцы несли ему пустые бутылки и мелочь. Вот именно поэтому Матвеич был бомжем и нисколько этого не стеснялся.

Но однажды раздался этот проклятый крик.

Так кричит человек, когда видит перед собой не смерть, а ее приход. Мужской голос был невероятно высоким.

Матвеич приподнялся на топчане и прислушался.

Тихо.

Матвеич отворил дверь и пошел к лестнице, ведущей наверх, в подъезд.

Две ступени, четыре…

Его ухо уловило какие-то чавкающие звуки. Бывший слесарь все понял, и ему стало жутко.

«Вернись обратно и крепко притвори за собой дверь!» — немедленно приказал ему внутренний голос.

Матвеич как под гипнозом продолжал подниматься по лестнице.

Вот она, полоска света в подъезде. Матвеич сам ввинчивал лампочки и следил, чтобы их не крали.

Сперва он заметил ноги. Они подергивались и слегка елозили по полу. Округлевшими от ужаса глазами бомж увидел густую лужу крови, расплывавшуюся под этими ногами.

«Спрячься!» — взмолилось нутро Матвеича.

Но он сделал шаг вперед и, когда ему открылась вся картина, остолбенел, уже не в силах более двигаться.

Его благодетель Верник лежал на спине и, уже будучи мертвым, в агонии сучил ногами. Лица Андрея видно не было, потому что на его животе сидел кто-то, закрывая спиной всю картину. Что именно происходило, обезумевший Матвеич не знал, точнее — не хотел думать об этом.

Внезапно человек, сидящий на Вернике, замер, помедлил, а потом резко обернулся.

На Матвеича смотрели почти желтые глаза, подернутые пеленой безумия. С перекошенного рта вязкой ниткой свешивалась слюна. Пот везде…

Человек, сидящий на Вернике, встал и сделал шаг навстречу бомжу.

Но тот не смотрел на него. Матвеич как замороженный уперся взглядом в пустые окровавленные глазницы, в которых некогда светились вечным пьяным весельем зрачки Верника.

Неизвестный тип, шамкая ртом как наркоман в состоянии депрессии, сделал еще шаг вперед. На его лице появилась улыбка.

Где-то на втором или третьем этаже хлопнула входная дверь, и раздался стук ведра о бетонный пол. Матвеич взмолился о том, чтобы тот спаситель скорее нес бы вниз свое помойное ведро. Ну, давай же!..

Неизвестный тип услышал то же самое, что и бомж, стер с лица улыбку, быстрым шагом прошел мимо Матвеича и растворился в темноте улицы.

Когда тот оказался рядом, бывший слесарь почувствовал, как его обдало знакомым, но непонятным и страшным запахом.

Он вспоминал этот запах еще три часа, уже сидя в кабинете районных оперативников и тупо глядя в трещину, рассекавшую стену их кабинета. Его спрашивали, зачем он убил Верника, а Матвеич молчал и вспоминал…

Прозрение пришло неожиданно. Он распознал запах лишь тогда, когда в кабинет зашел некто по фамилии Никитин в сопровождении двоих крепких парней.

Так пахнет только что выкопанная яма.

— Водка есть? — спросил Никитин, разглядывая мужика, сидящего на стуле в состоянии анабиоза.

— У меня только местная. Будете? — молоденький оперативник с уважением разглядывал уверенного в себе представителя ГУВД.

— Да не мне, — поморщился Саша. — Ему налей полстакана. Иначе мы в гляделки до утра играть будем.

Матвеич медленно выпил водку как воду и поставил стакан на край стола. Ничего пока не изменилось. Пять ментов продолжали стоять над бомжем из пятого подъезда дома на улице Сакко и Ванцетти.

Внезапно Саморуков шагнул к нему и наотмашь ударил ладонью по щеке. Голова мужика качнулась в сторону, но когда она вернулась в исходное положение, в глазах Матвеича уже зажглись искорки разума.

— Отошел? — с сочувствием поинтересовался безжалостный Мишка.

По глубокому выдоху бомжа все поняли, что он отошел.

— Что произошло? — Никитин придвинул стул и по-ковбойски сел на него верхом напротив слесаря.

— Да что случилось! — воскликнул один из молодых оперативников. — Завалил он Верника!

Стариков повернулся к районным операм и приказал:

— Вышли.

— В смысле? — спросил один из них, прекрасно понимая, что им сказали.

— Я велел выйти, — еще тише, но уже с угрозой проговорил Игорь.

Когда за ними закрылась дверь, Александр снова спросил:

— Что произошло?

— Как выглядел? Лет пятьдесят, наверное, седина есть. Рожа такая гадкая, мерзкая. Перекошенная какая-то. Слюни текут. Ростом вот с него будет. — Матвеич показал пальцем со сломанным ногтем на Старикова. — Гад буду, как вспомню — жить не хочется. Глаза как у желтушника…

Глаза как у желтушника…

— Во что был одет?

— То ли плащ, то ли куртка, измятый весь. Только верхнюю одежду запомнил. Может, и не обратил бы внимания, да полы так странно торчали в разные стороны, словно картонные. Грязная, наверное, одежда-то.

Саморуков хотел было спросить, видел ли бомж какое-нибудь оружие в руках убийцы, но глянул в сторону Никитина и осекся. На лице начальника отдела выступила испарина.

Саша почувствовал, как начинает чуть учащаться пульс на висках, достал из кармана платок и спросил:

— Брови белесые, бесцветные, губы тонкие? Подбородок острый? Верхняя губа чуть выдается над нижней?..

Матвеич вскинул на Никитина удивленный взгляд.

— Точно.

Опера, привыкшие ко всяким закидонам своего шефа, не вмешивались и молча разместились, как на насестах, на столах районных оперативников.

— Лет пятьдесят, говоришь?.. — Саша задумался. — Точно, так и есть. Все правильно.

Немного поговорив с районными оперативниками, Никитин велел притормозить Матвеича до утра, установить его личность, прошлое и после отпустить на все четыре стороны. Садясь за руль, он снова вспомнил события тридцатилетней давности.

— Надо заехать или нет? — уже почти кричал в машине Стариков, прикоснувшись рукой к плечу Никитина.

Александр очнулся от забытья, развернулся с переднего сиденья к Старикову.

— Прости, Игорь.

Стариков вздохнул.

— Саша, я говорю, давай в психушку заедем к этому Русенкову. Душа у меня что-то не на месте. Такое впечатление, что он не больной вовсе. Я, скорее всего, шнягу гоню, потому что такое маловероятно, но мне кажется, будто мужик что-то сказать хочет и боится.

Никитин посмотрел на часы.

— Хорошо. Черников будет в ГУВД через час, так что, я думаю, успеем.

Двадцать минут спустя машина оперов остановилась у входа в лечебницу, прямо перед запрещающим знаком с пояснением: «Кроме машин ЦПЛ».

— Вы? — откровенно удивился главврач, увидев входящего Старикова. — Нашли что-то интересное в карточках?

— Нет, мы по другому поводу. Нам хотелось бы побеседовать с Русенковым.

Врач удивился еще больше.

— Больной на процедурах. А зачем он вам?

— Вам же сказали, побеседовать, — уточнил Саморуков.

— Нет проблем. Кабинет психолога по-прежнему свободен. Вы помните дорогу?..

Русенков смотрел в стену невидящим взглядом и твердил о том, что она погубит свою жизнь. Главврач пытался сделать все возможное, чтобы переключить бывшего мурманского полицейского на другую тему, но тот оставался неумолим.

— Нам бы обвенчаться.

Врач повернулся к Никитину, безошибочно угадав в нем старшего, и спросил:

— Он вам еще нужен?

Стариков и Саморуков обреченно вздохнули и встали, ожидая того же от Александра.

Но тот, едва подрагивая ресницами, застопорил взгляд на лице Русенкова и заявил:

— Я еще поговорю с ним.

Врач, а следом и опера покинули кабинет.

— Будет толк? — спросил Стариков Мишку.

— Я вообще не понимаю, какого черта мы сюда приперлись. Ты тоже, психолог!..

— Как вас зовут?

Русенков продолжал смотреть в стену.

— Я знаю, что вы — не сумасшедший. Что вас здесь держит?

— Далось ей это венчание.

— Чего вы боитесь?

Молчание.

— Вы сказали: «Ищущий да обрящет». Что вы имели в виду? — Никитин снова посмотрел на часы. — Знаете, у медиков есть такой профессиональный принцип: никогда не подвергай сомнению диагноз, поставленный коллегой. У нас, ментов, если вы понимаете, о чем я говорю, тоже есть принцип: всем, чем можешь, помоги коллеге, идущему по следу преступника. Если вы забыли этот принцип, тогда нам на самом деле разговаривать не о чем. — Саша встал и пошел к двери.

— Метагексоэпам-два, — раздалось за его спиной.

Никитин резко обернулся и чуть не утонул в глубине осмысленного взгляда Русенкова.

— Что вы сказали? — Он шагнул к больному и повторил вопрос.

Русенков поднял совершенно разумный взгляд на сыщика.

Дверь распахнулась, вошел главврач.

Никитин изумился той перемене, которая произошла в этот момент в облике Русенкова. Тот же стеклянный взгляд, бессмысленные, как у Пьеро, приподнятые вверх брови.

— Извините, ему пора отдыхать. Он из категории тех, кому не рекомендуется заниматься логическими размышлениями. Скажу простым языком, без медицинских терминов. Русенков — человек не для бесед.

— Нам бы обвенчаться.

Следуя по коридору за Никитиным, главврач поинтересовался:

— Он вам что-нибудь сказал?

— Вы же сами утверждали, что этот человек не для бесед. Им бы обвенчаться.

— В вас произошла какая-то перемена, поэтому и спрашиваю. Я же психиатр.

Никитин остановился, усмехнулся и проговорил:

— У любого, кто не связан профессиональной деятельностью с психически больными людьми, в душе будут перемены. Я ведь только что разговаривал с психом. Прощайте.

Он шел по коридору и бормотал одними губами, чтобы не забыть:

— Метагексоэпам, метагексоэпам…

Уже в машине, скрывшись за тонировкой стекол, он быстро достал блокнот и записал: «Метагексоэпам. Главврач. Дела Русенкова в Мурманске».

Глава 7

— Теперь давайте раскладывать по своим полкам все, что имеем.

Никитину уже надоело топтаться на одном месте. Более непонятного дела он не встречал за всю свою карьеру сыщика. В процесс включались новые действующие лица без всяких на то оснований. Как могут быть связаны единым умыслом преступника убийства положенца Вирта, ученицы средней школы и нувориша Верника? Пока ответа на этот вопрос не было. Если в городе завелся маньяк, то почему он действует вопреки всем мотивам поведения, известным мастерам сыска? Непонятно!..

— Сергей, какого цвета были глаза жертв? У них одинаковое прошлое, цвет волос, манера говорить? Какова связь между ними? Даже здесь опереться не на что. Как больной, по фамилии Русенков, человек не для бесед, может знать про какой-то метагексоэпам? Кто он? Почему под ногами постоянно путается главврач и Русенков при нем косит под дебила? Ты спрашивал у экспертов, Игорь, что такое этот… метагексоэпам-два?

— Спрашивал, — доложил Стариков. — Они сказали, что это каша, мед, дерьмо и пчелы в одном слове.

— Спасибо, — поблагодарил Никитин. — Сейчас иди и делай запрос на сотрудника УВД города Мурманска Русенкова Антона Антоновича. Все-все-все. «Хочу все знать». Захватил в юности такой киножурнал? Михаил, что по запросу в Москву?

— Ждем-с.

В конце стола зашевелился, словно пробуждаясь, Черников.

— Сегодня проверил все ориентировки за год по области. Человек в сером плаще нигде не отсвечивал.

— Да. А что насчет социального работника в черных брюках?

— Наружка его пасет. Раз молчат, значит, ничего выдающегося не происходит. Будем ждать письменного ответа. Может, там что прояснится.

— Понятно. — Никитин тяжело вздохнул.

У него было такое же ощущение в юности, когда он прыгал с парашютом. Ты стоишь перед вечностью, и не на что опереться.

— Что, Сергей, через полчаса нужно выдвигаться к мемуаристу Муромову?

— А ты коньяк купил?

— По дороге возьмем.

В тот момент, когда Александр и Сергей поднимались по лестнице дома, в котором жил доктор Муромов, в квартире данного персонажа происходило следующее.

Муромов барахтался на кровати, пытаясь вывернуться из-под подушки, которая тяжким грузом давила ему на лицо. В изголовье мемуариста на коленях стоял человек в коричневой кожаной куртке и с силой давил на эту самую подушку. С удовлетворением почувствовав, что барахтанье стало носить конвульсивный характер, он удвоил усилия, желая побыстрее закончить с этим делом.

И тут произошло непредвиденное. Раздался звонок в дверь. Человек вспомнил, что не запер ее изнутри, а лишь прикрыл, и мысль об этом разом изменила его планы. Он оставил подушку на голове жертвы и выскочил на балкон.

Четвертый этаж полногабаритного дома сталинской постройки. Прыжок вниз означал смерть, вверх, с целью дотянуться до балкона, — то же самое, только с большей высоты.

— Что это он не открывает? — забеспокоился Черников.

— Спит, наверное.

— Он сказал, что встает в семь и садится за мемуары.

— Ага. — Никитин неопределенно хмыкнул, разглядывая этикетку на бутылке «Дербента».

Черников толкнул дверь, и она неожиданно открылась. Ни слова не говоря, опер вынул ПМ и осторожно вошел в квартиру. За ним проследовал Саша. Его вид, с пистолетом в одной руке и бутылкой коньяка в другой, был несколько нелепым, но отвлекаться на то, чтобы избавиться от благородного напитка, не было времени.

Черников рывком перевалился через порог комнаты, за секунду оценил ситуацию в квартире и завопил:

— Саша! Займись дедом, я к балкону!

Балкон был пуст. Глянув вниз, он не обнаружил никаких признаков жизни или смерти на асфальте. Потом опер повторил движение человека в кожаной куртке — быстро поднял голову вверх. Не стоило даже думать о том, что можно дотянуться до балкона пятого этажа.

— Не на крыльях же он сюда прилетел! — в сердцах рявкнул он в комнату.

А там Никитин стащил старика на пол и делал ему искусственное дыхание. Саша уже понял, что тот будет жить. Пульс прощупывался, появилось и прерывистое дыхание.

— Давай, старик! — подбадривал его Никитин, продолжая давить толчками на седую впалую грудь. — Сейчас коньячку хапнем по маленькой! «Дербент», Кизляр, выдержка три года! Сорок два градуса! Как в сказке будешь.

— Ушел, сука! — со злостью выдавил Черников, входя и отмахиваясь от надоедливой тюлевой занавески. — Или улетел. — Некоторое время он глядел на Никитина, трудящегося в поте лица, потом заявил: — Хорош прессовать-то его!

— Посмотри у него лекарства на тумбочке. — Александр продолжал работать руками.

— А я в них разбираюсь? Валокордин, реланиум… Влей лучше пару капель коньяка ему в рот!

Наконец дыхание старика стало ритмичным.

Никитин поднялся с пола и коротко приказал Черникову, показывая на кучу пузырьков и таблеток:

— Дай нашатырь. Вон он стоит.

В это время этажом ниже двое братьев Мартемьянц семи и девяти лет воспользовались отсутствием дома взрослых и продолжали игру в полицейского и бандита. Забава заключалась в стрельбе друг в друга из пистолетов, снаряженных пистонами. Братья умело скрывались за складками местности в полногабаритной квартире и постоянно спорили о том, кто из них был убит первым. Иногда спор перерастал в масштабные драки, в ходе которых постигалась истина. Они приняли компромиссное решение быть убитыми по очереди, а потом младший Мартемьянц вдруг обратил внимание старшего на необычную ситуацию, сложившуюся за их окном. Балкон братьев был на другой стороне дома, поэтому они прильнули к окну.

Прямо перед ними висел мужик

Прямо перед ними, зацепившись руками за край балкона четвертого этажа, висел мужик. Такого они еще не видели никогда в жизни. Мужик не звал на помощь, не пытался подтянуться и снова залезть на балкон. Он просто висел, словно в этом был какой-то смысл.

Братья открыли окно. Видение не исчезло. Живой мужик в коричневой кожаной куртке спокойно висел, зацепившись руками за край балкона. Увидев открывающееся окно, он вздрогнул, но заметил детей и немного успокоился.

— Дядя! — обратился к нему старший Мартемьянц. — Пожарных с лестницей позвать? У нас телефон есть.

Мужик молчал.

— Может, дяденька глухой? — спросил младший.

— Не знаю, — сознался старший и заорал: — Дядя!

Мужик зашипел на них как гусь.

— Он немой, — понял старший. — Поэтому не может позвать на помощь. Дядя! Вам позвать пожарных?

— Кто там орет? — спросил Никитин Черникова, вливая в рот пенсионера полрюмки коньяку. — Ну-ка, глянь.

Черников вернулся через мгновение и сообщил:

— Пацанва какая-то. Где-то рядом.

— Может, он нас не видит? — спросил младший.

— Видит, но не слышит.

— Поэтому не понимает.

— И сказать ничего не может. Он глухонемой, — заключил старший.

— Надо что-то делать.

— А как? — огорчился старший Мартемьянц и тут же ответил на свой вопрос: — Нужно в него что-нибудь кинуть. Легкое.

— Гвоздь подойдет?

— Что с вами случилось? — спросил старика Никитин, едва тот стал проявлять признаки осмысленных действий. — Кто на вас напал? Вы знаете его?

Муромов уставился на Никитина немигающим взглядом.

— Вы кто?

— Начальник отдела по раскрытию убийств Никитин.

— Вот дожились, а?! — внезапно восхитился старик. — Убить еще не успели, а начальник уже здесь! Молодца! Не зря НКВД с конца тридцатых кадры готовить стали!

— Мой коллега Черников был у вас вчера, — пояснил Саша.

— Здорово, дедуля, — заявил Сергей. — А у тебя, вижу, жизнь ключом бьет? Не ту фамилию в мемуарах упомянул, что ли?

— А, Серега! — Старик улыбнулся одними губами. — Жизнь нынче стала опасной! Демократы хреновы довели страну!

— Это демократ тебя так? — полюбопытствовал Черников. — Кто был здесь? Знаешь, нет?

— Если бы знал! Налетел, падла, как коршун! Если бы я не спал, то показал бы ему, суке, старую закалку!

— Ладно, — успокоил разбушевавшегося доктора наук Никитин. — Из-за чего вас хотели убить? Сами подумайте. Вчера к вам приходит сотрудник полиции и расспрашивает про дела давно минувших дней. У вас сегодня с ним назначена встреча. Опоздай мы на полминуты, вы были бы убиты. Так кто это мог быть? С кем вы разговаривали после ухода Сергея?

— Он на гвозди не откликается.

— Молчит, — согласился старший брат. — Принеси-ка мне дротик от дартса.

— Может, в полицию позвонить?

— А вдруг он не хочет, чтобы кто-то полицию звал? Неси дротик.

— С кем разговаривал? Да ни с кем! Кому нужен такой старый пень, как я?! Впрочем…

За окном раздался страшный крик, как-то нехорошо удаляющийся вниз.

Черников и Саша метнулись на балкон.

— Черт!.. — вырвалось у Никитина. — Это тот самый! Социолог из мэрии!

К крику человека в кожаной куртке, корчившегося на асфальте, добавились несколько вскриков женщин, проходивших мимо. Около пострадавшего мгновенно стала собираться толпа.

— Откуда он упал?! — Изумлению Черникова не было предела.

Он смотрел вверх, не понимая, как такое могло случиться.

— Откуда упал?! — взревел Никитин. — Он висел, зацепившись за балкон! Ты как проверял?! Пока это наш единственный свидетель! Вызывай «Скорую» и опергруппу! Я вниз!

Не чувствуя своей скорости, Саша пролетел все лестничные пролеты, расположенные квадратом, и выбежал на улицу.

Расталкивая зевак, он прорвался в стихийно образованный эпицентр событий и присел над мужчиной в коричневой куртке.

У того из ушей текла кровь, и по его мутнеющим глазам Саша понял, что через мгновение все будет кончено.

— Кто вас послал к Муромову?

Последовало еще несколько конвульсивных движений, и из горла упавшего мужчины хлынула кровь.

— Бесполезно, — услышал Никитин позади себя. — Он упал практически вниз головой. Непонятно, как еще столько жил.

За спиной Саши стояла женщина лет тридцати.

— Я врач, — посмотрев на мужчину, объяснила она.

В бедре помощника депутата Семкина торчал черный дротик от игры дартс.

Оперативники сидели в квартире Муромова. На фоне неунывающего историка их вид вполне подходил под определение «депрессия». Старик, которого всего несколько минут назад едва не лишили жизни, обещал помочь им чем только сможет.

А операм было из-за чего переживать. Из реально существующих действующих лиц этой страшной и непонятной истории лишь двое могли пояснить хоть что-то. Гражданин, которого только что отвезла в морг местная труповозка, и Муромов.

Если быть до конца откровенным, то Никитин не ставил ни на одного из них как на лиц, могущих определить ключевое направление расследования. Настолько нелепой была связь между ними и убийствами.

Одно было ясно наверняка. Едва Черников посетил Муромова, как над жизнью старика нависла смертельная опасность. Восемьдесят лет он не думал о том, что помрет, будучи задавленным собственной подушкой. Всего лишь одно появление старшего оперуполномоченного Черникова, продолжавшееся полчаса, едва не поставило крест на его мемуарах.

Если только за Сергеем не следили, что, впрочем, маловероятно, то организатором покушения на Муромова вполне можно было считать самого старика. Только его связь с кем-то после отъезда Черникова могла подтолкнуть неизвестного злодея к решительным действиям.

— Кому же я звонил? — Старик напрягал память, тужась, как в уборной. — Нет, ребята. Разрази меня гром, если вру, но я не звонил никому. После отъезда Сереги я соснул с полчасика и сел за мемуары. За пятую главу. Она называется «Выжить, чтобы жить». В ней будет описана моя трагическая судьба во времена чистки. Понимаете, в конце тридцать шестого года…

— Я прочту, — пообещал Никитин и потер пальцами лоб. — Значит, вы не звонили?

— Слово доктора наук.

— Верю, — неуверенно заключил Никитин, глядя, как сей доктор наук заливает в рот, как в воронку, треть стакана сорокадвухградусного «Дербента». — Ну, а вам-то звонили?

Муромов крякнул как подстреленный чирок, поставил стакан на прикроватную тумбочку, с разочарованием уставился на Александра и заявил:

— Обижаешь. Мне звонят каждый день! Товарищи по партии, те, кого еще сохранила жизнь, консультанты по написанию мемуаров, ну и просто знакомые.

Никитин с Черниковым переглянулись.

— Хорошо. Тогда давайте вспомним, кто вам звонил вчера. Начнем с того, кто был первым после отъезда Сергея.

— Пожалуйста. Где-то в пять вечера звонила медсестра. Она живет неподалеку. Старая знакомая моей покойной супруги, поэтому ежедневно справляется о моем самочувствии.

— Дальше, — поощрил его Черников.

— Около семи позвонил Сташевич.

— Кто есть Сташевич? — по-военному поинтересовался Никитин.

— Выпускник Оксфордского университета, поляк по национальности, мой хороший знакомый. Помогает в написании истории возникновения огнестрельного оружия.

— Принято, — согласился Сергей. — Вспоминаем дальше.

Старик наморщил лоб, и без того перепаханный долгими годами, и Никитину подумалось, что если дед не может вспомнить, с кем он вчера разговаривал по телефону, то как он может писать в своих мемуарах про дела минувшие, которые начались чертову уйму лет назад? Судя по трудам Волкогонова и академика Поляка, разложенным по письменному столу, старик Муромов вспоминал не совсем своими мозгами. Мемуаристы — сложный народ. Они как в той песне: «Все, что было не со мной, помню». Брежнев писал, что спас солдата во время шторма. Оказалось, что это солдат его спас. И так далее. А вот принимали ли вчера но-шпу — не помнят. Бывает. Но про такое вспоминать не стоит, это — не героическое прошлое, а карма.

— Дед! — Черникову надоело смотреть на кошмарную маску напряжения, застывшую на лице Муромова. Что ты сидишь, как Кутузов в Филях? Пробки вышибло, что ли? Кто тебе после оксфордского поляка звонил?

Пенсионер хлопнул себя по лбу.

— Ну, конечно! Вспомнил! Витольд Шостак!

— Кто такой Витольд Шостак? — стоически продолжал допрос Никитин.

— Ученик мой. Я тогда в медицинском институте историю на кафедре преподавал, а он был моим лучшим студентом! И как я мог забыть?..

Вертикальные морщины воспоминаний сменились горизонтальными, признаком досады.

— Где работает Шостак?

Старик открыл было рот, но вдруг в комнате раздалась оглушительная трель телефонного звонка. От неожиданности Черников вздрогнул, взглянул на Никитина, пробормотал что-то невнятное и полез в карман за сигаретами.

— Да! — заорал в трубку Муромов. — Здравствуй-здравствуй! Слушай, у меня такая неприятность сегодня вышла! Кто-то меня задушить хотел, а потом этот человек упал вниз, когда полиция приехала!

Все это старик успел произнести на одном дыхании, так что времени у Никитина было ровно столько, чтобы рывком дотянуться до телефона и обрушить на рычаги свою ладонь.

— Кто звонит?! — рявкнул Черников, роняя сигарету изо рта.

— Да Витольд и звонил! — заверещал пенсионер. — Я как раз вам трубку хотел отдать!

— Кто такой этот Шостак, черт меня подери?!

— Главврач ЦПЛ! Центральной психиатрической лечебницы! Самый способный и старательный мой ученик!

Никитин побелел.

— Сергей, срочно вниз. Пусть труп этого помощника везут не в морг, а в реанимационную палату первой попавшейся поликлиники! У входа поставить опера в гражданке, пусть отслеживает все контакты. Врачам настрого запретить передачу какой-либо информации. Бегом!

Не успела за Черниковым захлопнуться входная дверь, Никитин присел около кровати Муромова, отодвинул в сторону бутылку коньяка и проговорил:

— Я хочу знать все про камни вашего деда. Скажите, кому вы могли о них рассказывать совсем недавно? Я имею в виду ничтожный период в истории, которую вы изучаете, — около года или двух лет назад. Не забывайте, что вы мой должник.

Глава 8

Некоторое время в квартире Муромова царила гробовая тишина, прерываемая лишь звяканьем горлышка бутылки о край рюмки. Доктор наук, растроганный собственными воспоминаниями, подливал себе коньяка.

— Это все? — прервал молчание Никитин, услышал утвердительный ответ, повернулся к Сергею и приказал: — Квартиру под контроль. Пусть в ней постоянно находятся и меняют один другого Игорь и Михаил. Или нет… Поставьте сюда до вечера участкового.

Черников посмотрел на бутылку, содержимое которой стремительно уменьшалось, поднял глаза на Муромова, встал, подошел к окну и спросил:

— Что такое метагексоэпам?

— Что такое метагексоэпам?

Старик искренне изумился.

— Понятия не имею. Насколько хватает моего образования, это набор несовместимых друг с другом названий.

Стукнули двери. Это оперативники доставили на этаж одного из участковых, закончившего опрашивать граждан по факту падения неустановленного мужчины. Пора было возвращаться в отдел и забыть про доктора наук Муромова. Если этот свидетель и понадобится, то не скоро и не по существенному вопросу. Во всяком случае, интереса для сотрудников отдела по раскрытию убийств он больше не представлял.

В управлении их ждало сразу два сюрприза.

Мишка выяснил, что Степной — кличка вора в законе Степенко Ивана Максимовича. Ему шестьдесят восемь лет. Но самым ценным в информации, полученной Саморуковым, оказался вот какой факт. В 1978 году Степной был отслежен и задержан харьковскими инспекторами уголовного розыска по подозрению в краже личного имущества из квартиры местного ювелира. В списке похищенного числились какие-то шубы, дубленки и две тысячи наличными.

Естественно, что в заявлении ни слова не говорилось о каких-то бриллиантах. Но это не главное. Важен уже тот факт, что кража в Харькове — не вымысел. А что касается заявления… По тем временам ювелир, написавший его, мог запросто подвести себя под вышку.

Но у сыщиков была своя информация. Они «грузили» потерпевшего именно на алмазы. Очевидно, инспектора перестарались с этим, потому что ювелир через пять дней забрал заявление.

Он заявил:

«Шубы я нашел, случайно вспомнил, что дядьке в Киев их отправил на реставрацию. Ничего у меня не похищено, произошла ошибка, и пошли вы все к такой-то матери».

Последнее, естественно, было домыслом Саморукова, но делу это не помешало, так как стало совершенно ясно, что именно Степенко совершил ту квартирную кражу. Еще было понятно, что Степной, когда его манежили два месяца харьковские разыскники, не сдал местонахождения бриллиантов. Теперь не нужно быть дураком, чтобы не понять третье. Камней в известном месте Степной не нашел. Какой-то ловкач разыскал их быстрее, чем он. Что за события сейчас происходят? Камни возвращаются к тому человеку, который похитил их в далеком прошлом? Где алмазы? У Степного? Значит, с ним и незваный гость Вирта, судя по всему.

Второй сюрприз сделал Стариков, подав Никитину ответ коллег из МУРа.

В восемьдесят втором году Тимофей Макеев был передан из московской психиатрической больницы. Его забрал доктор Шостак.

У реанимационной палаты городской клинической больницы сидел на стуле молодой оперуполномоченный уголовного розыска Максим Залесский. Мало того, что у него дел по горло на территории, так его еще отправили непонятно зачем стеречь какого-то не до конца разбившегося жульмана. Упал, видите ли, откуда-то. Ну и черт бы с ним!

Но начальник уголовки после разговора с кем-то из ГУВД сказал:

— Едешь, садишься, стережешь. Как только кто-либо начинает проявлять к известной палате или неизвестному пациенту чересчур излишнее внимание, мгновенно связываешься по рации с райотделом и предпринимаешь все меры к задержанию подозрительных лиц.

Длинно сказал, да и раздраженно.

На второй час несения службы перед Максимом Залесским появился представительный мужчина в костюме.

— Здравствуйте. Я из областного УВД. В каком состоянии пациент?

— Лежит.

— Контакты были?

— Нет. Я никуда не отлучаюсь.

— А через окно палаты? Я же просил, чтобы оно тоже было под наблюдением!

Максим растерянно пожал плечами.

— Пойдемте в палату. — Строгости прибывшего начальства не было предела.

Едва Максим успел прикрыть за собой дверь, как сотрудник областного УВД резко развернулся, схватился за воротник рубашки опера и рывком переместил его к кушетке с больным. В лоб Максима уперся холодный прибор для бесшумной стрельбы.

Выстрела Залесский уже не слышал.

Не теряя времени, неизвестный мужчина поднес пистолет к голове помощника депутата Семкина, опутанного проводами и умершего несколько часов назад. Пистолет трижды кашлянул.

В тот момент, когда на кафельном полу скакала последняя, четвертая гильза, мужчина аккуратно положил «вальтер» на грудь бедолаги, убитого дважды за один день, и вышел из палаты.

— Ломать этого козла без разговоров! — с присвистом бормотал вполголоса Черников, взбираясь на восьмой этаж, к квартире Шостака.

По неписаным оперским правилам, один идет пешком, второй поднимается на лифте.

Группа захвата во главе со Стариковым, состоящая из четырех бойцов СОБРа, уже наизнанку выворачивала психлечебницу на предмет обнаружения ее руководителя. Вторая — Никитин и Черников — прибыла на квартиру главврача. Последние события породили острую необходимость поговорить с Витольдом Шостаком. Потолковать не просто так, а после его задержания с последующим арестом. Никитин уже нисколько не сомневался в причастности Шостака к покушению на убийство Муромова и, в связи с этим, к смерти помощника депутата Семкина. Непонятным, едва различимым сквозь года курсивом пролегла связь между главврачом ЦПЛ, событиями давно минувших дней и последней недели.

Черников прибыл на этаж всего на пару секунд позже.

— Запыхался, что ли? — Никитин с улыбкой смотрел на опера.

Вот дверь, за которой, вероятно, находится человек, могущий дать ответы на многие вопросы. Оценив ее беглыми взглядами, сыщики поняли, что термины «ломать» или «выбивать» несовместимы с качеством этой двери. Во-первых, она была металлическая, во-вторых, двойная. Вбить ее внутрь квартиры можно было только бульдозером.

Никитин посмотрел на коллегу и полез в нагрудный карман пиджака.

— Килограмм гексогена с собой? — поинтересовался Сергей.

Ни слова не говоря, Никитин стал рассматривать отмычки, он искал подходящую. Через пять минут ему удалось открыть оба замка.

— Если он был в квартире, то уже давно ушел, — пробормотал Черников.

— Да как удрать с восьмого этажа? Резиновый он, что ли?

— В домах такого типа лоджии спарены! Он просто перелез в соседнюю квартиру и вышел из другого подъезда! Ему теперь на все наплевать.

Стараясь не мешать друг другу и оставаться на глазах, опера обошли все жилые и прочие помещения пятикомнатной квартиры врача. Они проверяли шкафы, заглядывали под диваны и кровать, но понимали, что опоздали. Обе лоджии и балкон, все форточки на окнах были заперты изнутри.

Витольд Шостак, может быть, и кудесник психиатрии, но он не Дэвид Копперфильд, чтобы исчезать через стены. В том, что они опоздали, а не пришли рано, говорили разбросанные по всей квартире вещи, бумаги и еще не остывший корпус монитора компьютера. Шостак настолько ясно понимал нависшую над ним опасность, что забыл даже свои золотые часы на комоде. Судя по всему, он наспех собрал самое необходимое и исчез.

Шостак уехал, убежал, растворился в воздухе, испарился!..

Уже было не важно, как он это сделал. Главное, теперь Шостак знал, что его ищут. Он не сомневался в том, что ему грозила беда, а потому будет осторожен, как рысь. Теперь все нужно начинать сначала.

С одной только разницей.

Теперь Никитин знал, кого нужно искать.

Глава 9

Они сидели в креслах просторного зала и курили. Никитин с удовлетворением отмечал присутствие какого-то внутреннего подъема. Бывало и наоборот. Уже не раз они с Черниковым сидели так, куда-то не успев. Случались деньки и похуже. Тогда Никитин чувствовал, что внутри его образуется вакуум. Вроде бы минуту назад сознание захлестывали азарт, чувство близкой победы, но это время проходило, и он ощущал, как его покидало все то, что недавно переполняло.

Это не потеря уверенности в себе, не разочарование в собственных силах. Он начинал снова и снова, ошибался, сбивался с пути, но все равно добивался своего. В это время Никитин становился одержимым. Он не замечал себя, окружающих, забывал про сон, пищу. Его интересовал не весь окружающий мир, а лишь один человек в нем. Саша не успокаивался, пока не находил его.

Но сейчас все было не так.

Он сидел в кресле и улыбался уголками губ. Никитин поймал нить. Из какого клубка она тянется, было уже не столь важно. Достаточно того, что появилось первое звено в цепи совершенно непонятного плетения.

— Смотри, брат Черников, какая картина вырисовывается. Три убийства. Не будем гадать, все ясно как божий день. Тут дело рук одного человека. Точнее сказать, недочеловека, но нас лирика не задевает. Мы не эксперты душ человеческих. Пусть над этим психиатры рассуждают. А нам сейчас понятно, что почерк один во всех трех случаях.

— Все просто. В городе появился маньяк, которого мы должны поймать. Доктор Шостак каким-то образом связан с этими убийствами. Но он сбежал. Поэтому нам нужно поймать и его. — Черников встал, подошел к мебельной стенке и стал перебирать бумаги. — Сведем их друг с другом.

— А теперь скажи, Черников, случайно или нет, что именно Шостак находит в Москве Макеева и забирает его к себе в клинику, в этот город? Не слишком ли много совпадений для одной истории?

Черников стоял как вкопанный, держал у своего лица фотографию и молчал.

— Черников!

Тот повернулся.

— Я спрашиваю, не слишком ли много совпадений?

— Много.

Сергей стоял напротив Никитина и не решался к нему подойти.

— Что ты замер как лань перед водопоем? Дослушать хочешь или нет?

— Хочу.

— Так вот, Сергей. В документах значится, что в восемьдесят втором году Шостак Макеева Тимофея забрал, а в восемьдесят третьем тот скончался. Так?

Черников послушно мотнул головой.

— Помнишь, я тебе рассказывал… — Никитин замялся, почувствовав, что начинает волноваться. — Там, в городке, в восемьдесят четвертом, девочка?..

Черников молчал.

— У нее тоже было изуродовано все лицо. И я думаю, даже уверен, что это было первое убийство.

Сергей медленно подошел к столику и положил на карты перед Никитиным фотографию, которую до сих пор продолжал держать в руке.

Саша перевел на нее взгляд и почувствовал, как заледенела его спина. Что-то натянулось, как резина, от пояса до затылка и сковало все мышцы.

С фотографии на него смотрело лицо человека, уходящего по тропинке мимо дома. Тридцать лет назад.

Человек тогда обернулся и посмотрел на Никитина. Он чего-то боялся.

— Переверни, — тихо попросил Черников.

На обратной стороне карточки остро заточенным карандашом было написано: «Т. Макеев, 17.04.86 г.».

— Он жив, — так же негромко произнес Сергей и пошел встречать оперативную группу РУВД и следователя Бородулину, прибывших на место происшествия.

В дверях он обернулся и заявил:

— Макеев жив.

— Кого же тогда расстреляли в январе восемьдесят пятого? — совсем уже тихо спросил Никитин, пряча фото в карман.

В квартиру, бросая друг другу короткие дежурные реплики, входили опера из районного отдела.

Глава 10

— Сашка! — Не на шутку перепуганный Черников тряс Никитина за плечо.

— Что с вами? — раздался встревоженный женский голос.

Александр поднял глаза.

Заслоняя всю панораму квартиры, перед ним стояли Сергей и Вика Бородулина.

— Ничего. — Никитин потер лицо руками. — Заснул, наверное.

— Вот нервы у мужика! — услышал он позади себя.

Витя Перов. Опер районного УВД. Последний раз Никитин видел его на базе, при осмотре трупа девочки.

— Ничего себе квартира! — восхитился опер. — Да таких же просто не бывает!

— Ты и Пизы в глаза не видел, — заметил Черников, покосившись на Бородулину. — Однако она есть.

Убойники коротко рассказали Виктории о происшествии и всем, что с ним связано, спустились вниз и сели в «Тойоту» Черникова.

Уже вставив ключ в замок зажигания, Сергей на секунду замер и резко повернулся к Никитину. Саша перехватил его взгляд и словно прочитал его.

— Русенков, быстро в ЦПЛ! — скомандовал Никитин.

Складывалось впечатление, что в лечебнице все вымерли.

Больные не ходили по коридорам, санитары, очевидно, находились рядом с ними. Исключение составляла лишь молоденькая девушка. На ее шее сияла массивная металлическая цепь с кулоном, на котором красовался Рак — знак зодиака. Она подметала осколки битого стекла. От зеркальной двери осталась лишь табличка с надписью «главврач», но и та валялась на полу.

— А где все? — спросил Черников, с недоумением глядя на пустой проем, ведущий в кабинет, и прислушиваясь к тишине.

— В реабилитационной, — ответила девушка, оценивая взглядом Сергея.

— В какой?..

— А что со всеми одновременно случилось? Почему потребовалась всеобщая реабилитация? — Никитин взял вожжи в свои руки.

— А вы откуда? — прищурилась девушка.

— Из полиции, — просто ответил Черников, стараясь поймать волну, на которой сияли глазки сотрудницы ЦПЛ. — Из полиции мы.

Из полиции мы.

— Не надо два раза подряд говорить. Я работаю здесь, а не лечусь. А что касается реабилитации, так это вы у своих коллег спросите. Больным сейчас недели две нужно будет, чтобы успокоиться.

— Ладно, — отрезал Саша. — Где больной по фамилии Русенков?

— Так ваши его и увезли. Этот, ненормальный… Как его? Стариков, что ли? Он и увез.

— Куда увез? — ошеломленно спросил Никитин.

— Вы меня спрашиваете?

— Пойдем! — сказал Саша Сергею и направился к выходу.

По ходу движения он рассматривал отпечатки подошв спецназовских ботинок, оставшиеся на дверях кабинетов, и слушал болтовню Черникова и девушки. Размеры обуви были не менее сорок четвертого, а разговоры Черникова — не более чем треп.

— А вы учитесь где? В медицинском? Ну, надо же! А у меня сестра там занимается! Вы на каком факультете? Педиатром будете? Ну что же, по специальности практику выбрали. А сестра гинекологом решила стать. Говорит, что это — ее призвание. А я против такого выбора. Не женское это дело. А вы Рак по знаку зодиака? Нет? А почему кулончик носите? А вы работу во сколько заканчиваете? Можно было бы посидеть где-нибудь, поспорить. Сестра говорит, что медики в основном в «Сингапуре» отдыхают.

Никитин улыбнулся, услышав про «Сингапур».

Да и врал Черников. Нет у него сестры и никогда не было.

— Хороша дивчина, да, брат Никитин? — Черников игриво подмигнул Александру, выворачивая руль на стоянке ГУВД.

— Вот ты и прояви все свое обаяние. Узнай, чем занимался в лечебнице Шостак. Что-то она все равно должна была видеть. Коллектив больницы, как и любого другого учреждения, — маленький колхоз, где все про всех все знают. Из полученной информации выкинь две трети — это сплетни, а остальное смело используй в работе. Буду выделять тебе время для конспиративных встреч. По ночам.

— Только по ночам? — разочарованно протянул Сергей. — Почему? Нужно базу сначала заложить, фундамент…

— Вот и закладывай по ночам. Самое время.

— Нет в тебе лирического начала, Никитин, — вздохнул Черников. — Один голый практицизм.

— Это в тебе один практицизм. Голый. Жениться тебе, барин, пора. А то ты как начальник строительно-монтажного управления. Одни фундаменты закладываешь, а стены строить забываешь… Черников, я не ошибаюсь в своих догадках, видя на лавочке у входа некоего гражданина?

Сергей посмотрел в лобовое стекло.

— Это Матвеич. Свидетель убийства Верника. Что он здесь делает?

Слесарь в отставке уже третий час ждал прибытия Никитина.

— Здравствуйте! — обрадовался он, заметив оперативников. — А я вас жду!

— Зачем? — буркнул Черников.

Закрывая машину, он искоса посмотрел на Матвеича.

— Хочу изложить свое видение момента. Убийцу надо брать теплым.

— Чего-чего? — Никитин рассмеялся.

— Говорю, убийцу надо брать теплым! — погромче повторил Матвеич, после чего двое полицейских, курящих у входа, обернулись.

— А он нам холодный и не нужен, — недружелюбно бросил Сергей и потянул Никитина за рукав.

Матвеич остался недоволен разговором. Его опять отправили восвояси. На этот раз до завтра.

Никитин так и сказал:

— Если что умное в голову придет, приходи завтра.

Дураки менты. Им помощь предлагаешь, а они рыло воротят. Потом стонут по телику — население, мол, нам не помогает. Матвеич со злостью плюнул под ноги на асфальтовую площадку перед ГУВД и поднялся со скамейки.

— Стоять, гражданин! Вы чего как верблюд харкаете в общественном месте?

Перед слесарем стоял старшина полиции одного с ним возраста.

— Я не в общественном… — пролепетал слесарь.

— Пойдемте со мной, уважаемый. — Матвеич почувствовал, как его взяли под локоток. — У меня тут, в подсобке, метла лишняя завалялась. Где паспорт, гражданин?

Когда Никитин и Черников зашли в кабинет, им пришлось замереть на пороге. Картина и на самом деле была необычной. Стариков и Саморуков сидели нормально, на стульях, а на столе Никитина расположился Русенков. Все трое пили чай с булочками. Больной Русенков закатал рукава пижамы до локтя, чтобы было удобнее, и черпал столовой ложкой смородиновое варенье прямо из банки. Он смотрел на Никитина смеющимися глазами и болтал одной ногой.

— Знаешь, что было самое трудное все эти три месяца? — спросил он, обращаясь к Александру. — Не угадаешь. Не курить! А под блаженного молотить — это два пальца об асфальт. У меня по актерскому мастерству всегда «отлично» было. Как-никак четыре года в Ленинградском институте театра, музыки и кино. А это не шутка.

— Что здесь происходит? — обалдело спросил Черников.

Русенков облизал ложку, соскользнул со стола, подошел к руководителю убойного отдела ГУВД и заявил:

— Ну вы и чудаки.

— Не понял?! — взревел Черников, шагая к Русенкову. — Это ты кому?! Я в этом кабинете только одного чудака вижу!..

Русенков вернулся к столу и вынул из пачки Старикова сигарету.

— Три месяца коту под хвост! «Нам бы обвенчаться». «Марианна, любовь моя!» Тьфу, блин! Четыре экспертизы на невменяемость прошел, два курса шоковой терапии, мать-перемать! Я понял, что все рухнет в один момент, когда первый раз увидел ваши физиономии в ЦПЛ! Такие горячие парни, как ты, Никитин, получив один раз по носу, обязательно полезут туда же во второй раз!

— Что здесь происходит? — Черников изо всех сил старался сохранять спокойствие и поглаживал свой огромный кулак.

Если бы в кабинете сейчас не было Никитина, почему-то совершенно спокойного, то псих после первого же удара замертво упал бы на пол.

— Кто ты и откуда? — спросил Саша, не дожидаясь ответа на вопрос Черникова.

— Зотов Антон Владиславович, — представился человек в пижаме. — Российское отделение Интерпола. А вы, наверное, Мурманск, задрали как хорек курицу, своими запросами, да? Кто такой бывший мент по фамилии Русенков?

— Точно, — подтвердил Стариков, поднимая со стола распечатанный конверт. — Ответ пришел. Был у них такой сотрудник уголовного розыска.

— У вас есть какая-нибудь одежда? — Зотов потрепал за воротник свою пижаму. — Я, понимаете, не надеялся на столь быстрое выздоровление, поэтому не запасся подходящими вещами.

— Найдем, — пообещал Никитин. — Так чем же заинтересовал Интерпол гражданин Шостак? Я смотрю, он просто нарасхват.

Через полчаса Зотов, Никитин и Черников сидели в небольшом кафе у ГУВД и потягивали пиво из высоких стаканов.

— Господи, три месяца без сигарет и пива! — периодически восклицал Зотов, прерывая свой рассказ.

В данном случае, после выяснения личности экс-больного через отделение Интерпола, соблюдение режима секретности не имело смысла. Разговор шел так, как будто эти трое были знакомы полвека. За Зотовым отправили транспорт из УФСБ, и для обмена мнениями оставалось еще что-то около часа.

— Три месяца назад из Германии поступила информация, что в частную клинику некоего Штилике, расположенную в Бремене, поступают из России человеческие органы и ткани. Проверка немецких сыскарей показала, что единственной документацией, подтверждающей данный товарооборот, являются лишь чеки, выписанные на имя Шостака. В течение последних трех лет сумма на счету Шостака в некоем банке, находящемся во Франкфурте-на-Майне, возросла с пяти тысяч до одного миллиона четырехсот тысяч евро. Немецкие коллеги провели оперативный эксперимент и внедрили в штат клиники Штилике своего человека. За полтора месяца им удалось вычислить лишь факт поставки органов из России. Все. Дорога привела в тупик. Решили идти от источника. Так появился сумасшедший Русенков. В УВД Мурманска изготовили нужные документы, и дело отправили в архив. Теперь, если вдруг кто-то из окружения Шостака стал бы пробивать через свои каналы Русенкова в Мурманске, то ничего не подозревающий сотрудник информационного центра поднял бы его дело из архива и подтвердил, мол, был такой.

— А зачем было создавать легенду именно полицейского? — спросил Черников. — Слишком сложно.

Никитин ответил за Зотова:

— Затем, что Русенкову пришлось бы совать свой нос в ЦПЛ туда, куда не нужно. Рано или поздно он обязательно на чем-нибудь проколется, и будет проще объяснить. Дескать, бывший сыщик привык заниматься деятельностью подобного рода. Даже у сумасшедшего срабатывает подкорка.

— Все правильно. — Зотов мотнул головой. — За три месяца я скормил больным около трех сотен таблеток и порций микстур, лечился на самых современных аппаратах, периодически беседовал с психологом, тупым как молоток. Горд тем, что специалисты самой высокой пробы меня не раскололи. — Зотов рассмеялся. — Я понял одну вещь. Чтобы ты в клинике выглядел больным, нужно вести себя совершенно раскованно и обыкновенно. Как дома с женой. Весь смысл только в том, чтобы постоянно акцентировать тему своего пребывания. Нам бы обвенчаться, — неожиданно промямлил он, и Никитин с Черниковым почувствовали, как у них екнуло где-то под сердцем. — Что, звякнуло под ложечкой?! — Зотов расхохотался. — Мужики, я был самым перспективным студентом ЛГИТМиКа!

— Пошел ты!.. — в сердцах проговорил Черников и приложился к стакану.

— Вот то-то и оно, что я пошел и забрел уже настолько далеко, что оставалась еще неделя, и можно было всю эту клинику Шостака ломать как источник незаконной поставки за рубеж человеческих тканей. Если я не ошибаюсь, доктор специализировался на глазках.

— У беды глаза зеленые.

— Там всякие были. И зеленые, и карие. Мне удалось проникнуть в холодильник. Санитары чуть не спалили. Так вот, я уже поздравлял себя с успешно проведенной операцией, как появился вот этот кадр. — Зотов показал пальцем на Старикова. — В принципе, я сам виноват. Жаба задавила, думал, кто-то решил, не надевая пижамы, увести у меня дело из-под носа. Пошел на разведку и через минуту понял, что Игорьку здесь ловить нечего. Пусть уж простит меня. Но вместо покоя пришла тревога. Почувствовал, что Шостак взял меня на карандаш. Вот тут началось самое тяжелое. Вы знаете, что такое шоковая терапия? После второго сеанса я почти сутки выходил из анабиоза, был как растение. Шостак ведь спец довольно высокого класса. Он заинтересовался моей персоной. Третий сеанс. Я отлично понимал, что лекарь просто лишал меня разума. Было бы еще лучше, если бы я вообще в морг переехал. Только было Шостак отстал от меня, тут ты, Саша, появляешься как нарисованный. Со всей своей братвой. Кстати, метагексоэпам проверил? — Зотов расхохотался. — Ты не обижайся, Саша, я просто не хотел, чтобы ты мне мешал. Этот идиот ведь мог меня просто убить. Ему это ничего не стоило. А что касаемо этого метагексоэпама — нет такой хреновины в природе! Думал так: сейчас заглотит мужик тему и начнет ее обсасывать со всех сторон! А когда выяснит, что псих его самого дураком выставил, плюнет и больше здесь не появится! — Зотов сделал пару глотков и посмотрел на Никитина как на безнадежного. — Но тут я ошибся. Хотя понять мне это нужно было еще тогда, в наше первое знакомство. Расколол ты меня, коллега, профессиональнее любого психиатра. Это я по взгляду твоему понял. Не веришь никому по жизни, да? Ну и ладно. На следующий день уже знакомый мне Стариков с четырьмя гуманоидами в форме СОБРа вломились в лечебницу. Не знаю, как сейчас чувствуют себя больные, но как выглядят шестеро охранников, отважно вступивших в схватку, я предполагать могу. Досмотреть это сражение до конца мне не дал все тот же Стариков, который с успокаивающим криком: «Русенков, не бойтесь, мы вас обвенчаем!» — схватил меня в охапку и поволок к выходу. Наверное, спасал. Потом мне долго пришлось твоим парням объяснять, что я никакой не сумасшедший. Кстати, ты бы провел со своими подчиненными занятия, Никитин. А то они меня решили проэкзаменовать, и в ходе этого мероприятия я стал сомневаться в их профпригодности. Ты им скажи, что Вторая мировая началась не двадцать второго июня, а первого сентября, и не сорок первого, а тридцать девятого. Короче говоря, изгадили вы мне, братцы, все дело, — заявил Зотов. — Послезавтра Шостак должен был заключить очередную сделку с клиникой Штилике. Вот тогда и нужно было его хавать. Могли бы вы и подождать пару дней, черт вас побери. А апельсин мы поделили бы пополам.

— Извини, старина, — заявил Никитин. — Нам не до дележа.

За разговором пролетело еще четверть часа. К входу в кафе подъехал черный микроавтобус. Из него вышел и замер в позе ожидания мужчина неопределенного возраста в очках и костюме.

— За тобой люди в черном прибыли, — сообщил Черников и кивком показал Зотову на вход.

Тот встал, попрощался и дружески спросил Александра:

— Ну, что, Саша? Теперь кто вперед?

— Вперед буду я. Только апельсином я с тобой не поделюсь. Уж прости.

— Ладно, пошутили. — Лицо Зотова сразу стало серьезным. — Если что, звони. Одно дело делаем. Однако сейчас все равно разборки по ЦПЛ начнутся, так что, думаю, увидимся еще не раз.

— Удачи тебе, Антон.

Никитин проводил интерполовца до подъезда, зашел на обратном пути в информационный центр, а потом в коридоре столкнулся с Саморуковым.

— Ты чего здесь делаешь?

— Тебя ищу.

— Какого черта?

— Из Калининского района сообщение. Какой-то псих напал на мужика и раздел.

Какой-то псих напал на мужика

— И как это связано с нашим делом?

— Ты приказал сообщать обо всех происшествиях, где будет замечен серый плащ.

— И что?

— С потерпевшего сняли серый плащ!

— Ладно, пошли, Пинкертон. — Никитин усмехнулся и направился вверх по лестнице.

Глава 11

Шостак покинул свою квартиру за десять минут до прихода туда Никитина и Черникова.

Когда врач усаживался за руль своего «Форда», он не думал уже ни о чем, кроме одного, — как можно скорее покинуть город. Он был богат. Его ум и руки будут приняты с восторгом в любой клинике Европы.

Он был в состоянии эйфории, поэтому ему даже не приходило в голову, что фамилия «Шостак» отныне будет синонимом слова «убийца». В любой стране мира человек с такой фамилией будет немедленно задержан и передан в руки правосудия. Он еще не понимал, что ему нет места ни в этом городе, ни в стране, ни за ее пределами. Им сейчас руководило чувство опасности. Доктор гнал машину по улицам города, проскакивал нужные перекрестки, возвращался и снова ехал не туда. Он нервничал.

В сумке, брошенной на заднее сиденье, лежало несколько самых необходимых вещей, среди которых загранпаспорт и водительское удостоверение с его фотокарточкой. Но имя там было другое: Ежов Вратислав Петрович. Так теперь звали бывшего главврача центральной психиатрической лечебницы.

Шостак понял, что им правит безумие и бестолковый ажиотаж, вывел «Форд» на площадку перед магазином под названием «Прощальный» и остановился рядом с уличным кафе.

Несмотря на лимит времени, ему было просто необходимо остановиться и выветрить из организма избыток адреналина. Он переступил черту, за которой поспешность в действиях означала крах всего задуманного. Врач, исцели себя сам!

После того как в его руки случайно попали бриллианты и он удостоверился в их истинной стоимости, дальнейшая жизнь приобрела двойной смысл. Такой удачи он не ожидал. Доктор предполагал, что рано или поздно отправке органов профессору Штилике придет конец. Одновременно с этим начнутся гонения, преследование правоохранительными органами. Тогда ему придется спасаться бегством. К этому он был готов и не испытывал сейчас ни дискомфорта, ни страха. Но алмазы, принесенные ему той тварью, усилили чувство жажды жизни и еще больше обострили ощущение опасности. Вот поэтому сейчас ему был необходим короткий тайм-аут. Пусть это будет час, хотя бы тридцать минут. Он станет сидеть и спокойно думать до тех пор, пока не восстановятся пульс и давление.

Шостак уже совершил одну ошибку, дал задание этому придурку-социологу. Доктор познакомился с ним год назад. Увидев в этом человеке огромное желание жить не по средствам и готовность исполнить любую грязную работу за хорошее вознаграждение, он присматривался к нему, выгуливал у себя на даче, знакомил там с девочками и медленно загонял в долги. Они носили не материальный характер, а моральный, что хуже всего. После попадания в такую долговую яму человек проклинает все на свете и живет только одной мыслью: лишь бы руководство и жена не узнали правды. Умные люди типа Шостака скрашивают такое горькое чувство, начиная подпитывать жертву деньгами и давая различные поручения, на выполнение которых ни один человек с честью и совестью не согласится. Так и получилось.

По долгу службы социолог был вхож во все квартиры в городе. Ему как никому другому было известно, где проживают люди одинокие, беспомощные, которых по инициативе фонда социальной защиты можно было бы определить в ЦПЛ. А дальше — дело техники, точнее, рук Шостака. Клиника профессора Штилике не бедствовала.

В конце концов врач убедился в том, что возможности социолога безграничны. Случай воспользоваться этим представился очень скоро. Когда Шостак получил из рук твари камни и выведал адрес случайной жертвы, он тут же направил туда своего должника. Тому лишь оставалось подтвердить, что Вирт умер. Но тогда гонец не знал, что был замечен соседкой. Его спасли лишь ее невнимательность и возраст.

Перекатывая на ладони камни и любуясь их блеском в свете электрического камина, горевшего в комнате, главврач вдруг с ужасом вспомнил, что преподаватель истории Муромов, университетский мэтр, как-то рассказывал о драгоценных камнях, подаренных его деду царем. Ему пришло в голову, что алмазы, имеющие такую историю, невозможно продать незаметно даже за рубежом. Будет шум, по тональности которого полиция сразу определит источник возникновения камней. Тогда убийство, совершенное сумасшедшим отморозком, накрепко повиснет на нем, Шостаке. Недолго думая, доктор еще раз перепроверил камни у старого ювелира Якова Горштейна и окончательно убедился в том, что алмазы, принесенные ему тварью, — то самое наследство Муромова. Ведь старик хвалился и описанием этих камней, и знанием их истории. Тут Шостак совершил ошибку.

Во-первых, он позвонил Муромову, что сразу стало известно Никитину после неудавшегося покушения. А ведь до этого момента у оперативника даже повода не было задумываться о том, какую фамилию носит главврач ЦПЛ. Ну и, наконец, само покушение в стиле черной комедии Цукера.

Утешало одно. После трех выстрелов из пистолета в голову горе-социолог вряд ли назовет его фамилию.

Шостак посмотрел на часы.

За то время, что он сидел в кафе, бывший главврач успокоился и привел в порядок темперамент, разболтавшийся и давший пену, как белок в миксере.

Все в порядке, под контролем.

Кафе пустовало. За самым дальним столиком, в глубине скромно обставленного зала, сидел врач. У самого входа ворковали над полупустыми пластиковыми стаканами пива двое юношей. Одного взгляда дипломированного психиатра Шостака было достаточно, чтобы понять, что юноши знакомятся.

Шостак с грустью подумал, что еще вчера у него были грандиозные планы и надежды на будущее, а сегодня он сидит в охламонском кафе с полудебильным названием «У дороги» и смотрит на прелюдию, исполняемую парой педерастов.

Поколение next с интеллектом капусты и семенными сумками подосиновиков. Серьги в ухе и в языке, три бакса на дорогу до квартиры и пленительный поцелуй взасос на заднем сиденье чужой немытой «девятки».

Шостак отвернулся от молодых людей и шумно выдохнул через нос. Минутная стрелка уже зашкаливала на две минуты за границу времени, отведенного для стабилизации состояния нервной системы. Ладонь одного юноши легла на руку другого… Шостак достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Ребятки что-то по очереди шепнули друг другу на ушко и рассмеялись.

В кафе зашли двое. Первый сел у входа, а второй медленно, как обколотый димедролом, стал приближаться к столику врача.

Шостак уже давно все понял. На то он и психиатр, чтобы читать людей. Это не полиция. Те будут следить либо задержат без лишних разговоров. Эти двое зашли для того, чтобы подгадать удобный момент и в известной форме предъявить чьи-то требования. Не свои, Шостак был в этом уверен. Такому бычью он дорогу перейти не мог, слишком велика разница в социальном весе. Значит, кто-то их сюда привел. За ним следят не минуту и не две. Работа со Штилике здесь ни при чем, это очевидно. Вывод прост: алмазы. Кому-то понадобились его камни.

Врач спокойно опустил взгляд и обшарил глазами поверхность пластикового стола. Вариант был бы просто идеальным, если бы он наткнулся взглядом на «беретту». Еще лучше — на скальпель. Но стол держал на своих хлипких ногах лишь вымытую, но не протертую пепельницу да пачку сигарет «Мальборо».

Когда до Шостака остался шаг, мужчина вынул руку из кармана. Раздался характерный щелчок выбрасываемого лезвия ножа, и мозг врача неприятно поразила мысль о том, что его хотят просто зарезать как барана. Но что умеет этот недоносок? Он владеет ножом, сможет одним движением, без этого идиотского мушкетерского замаха, нанести проникающее ранение, буквально через пять секунд после которого наступит смерть?

В душе Шостака не было ни страха, ни сомнения. Он встал, затушил сигарету и, не глядя, выкинул к лицу незнакомца правую руку.

От неожиданности тот лишь слегка приоткрыл рот и больше его уже не закрывал. Боль пронзила мозг. Но страшнее ее оказалось понимание того, что сейчас с ним происходило. Тот человек, которому он должен был воткнуть нож в сердце, поднялся и спокойно вставил ему в глаз большой палец. Внутри что-то лопнуло, и он почувствовал, как по щеке стекает глаз. Его собственный.

Крик ужаса разорвал легкие парня. А тот тип, который уже был в нем, повернул руку ладонью вниз, зацепил пальцем его череп изнутри и пригнул к столу.

Крик перешел в какой-то сиплый свист и прервался так резко, что у всех людей, находящихся в кафе, перехватило дыхание. Киллер-неудачник, оставшийся без глаза и признаков жизни, рухнул на пол, перевернув на себя столик с непротертой пепельницей и пачкой «Мальборо».

На глазах пары геев врач прошел с ножом в руке ко второму человеку, продолжающему сидеть и не могущему встать из-за увиденного. Удар в голову. Еще один… Врач едва заметными движениями сделал на шее второй своей жертвы два проникающих надреза и спрятал нож в карман. Теперь, вероятнее всего, он ему еще пригодится.

Человек, сидящий перед ним, раскрывал как рыба рот и шевелил выпученными белками глаз.

Геи окаменели, тесно прижались узкими плечами друг к другу и слушали шепот незнакомца:

— Главное правило любой собаки: сначала нюхай, потом гавкай. Это единственный случай, когда от перемены мест слагаемых может измениться сумма. Гавкать с перерезанными голосовыми связками ты уже не сможешь никогда, но пальцами двигать будешь по-прежнему. Так вот, напиши человеку, который вас сюда послал, всего одно слово: «Жди».

Шостак вернулся к перевернутому столику, перекинул ремень сумки через плечо, поднял сигареты и вышел вон. Еще три минуты назад он думал, какой дорогой и как именно добраться до границы, миновать все хитроумные ловушки копов. Была надежда на то, что они и вовсе ничего не узнают о камнях. Исчезновение из ЦПЛ при известных обстоятельствах не есть преступление. Пока маховик бюрократической системы раскрутится и приведет в движение все местные и международные рычаги поиска, будет поздно. Он исчезнет. Но с появлением недоумков, присланных неизвестным хозяином, ситуация изменилась. Теперь для уничтожения Витольда Романовича не нужно никакой раскачки. Он присвоил то, что ему не принадлежит. Самое удивительное заключалось в том, что эти двое наверняка знали — алмазы при нем. Иначе они не стали бы так нагло и молча пытаться лишить его жизни. Все еще только начиналось.

Шостак бросил сумку на заднее сиденье «Форда». Мосты были сожжены три минуты назад. Теперь же не просматривалась и дорога, ведущая вперед.

Вратислав Петрович Ежов заехал за плотную шеренгу гаражей, расположенных за магазином «Прощальный», и сжег паспорт и водительское удостоверение на имя Шостака.

Дороги вперед не было. Лишь направление движения с разделительной полосой.

Виктория Бородулина аккуратно уложила в пухлое дело несколько протоколов допросов и заперла его в сейф. Она взяла со стола сумочку и еще раз окинула взглядом кабинет. Все ли выключено, нет ли чего лишнего на столе?

Она вдруг подумала, что Марченко может завтра запросить дело на проверку, а в нем находятся материалы, еще не подшитые, не внесенные в опись. Разноса не будет, но носом прокурор ткнет обязательно.

Взять дело домой и привести в порядок?

Она решила этого не делать.

— Пока! — Виктория кивнула сержанту полиции, дежурившему в следственном комитете.

Сержант улыбнулся ей в ответ и проводил взглядом стройную фигуру до самого выхода. Когда за девушкой захлопнулась тяжелая дверь, он вздохнул и снова уткнулся в детектив.

«Интересно, она замужем или нет?»

«Интересно, она замужем или нет?»

Сержант оторвался от книги, поднялся и проверил помещения. Все правильно, Бородулина вышла последней. Еще немного подождав, он запер входные двери и подошел к узкому шкафу. После самарского пожара было принято решение дубликаты ключей от всех кабинетов сдавать под охрану сотруднику полиции, дежурившему ночью в комитете. Именно тогда над столом и появился этот шкаф, более похожий на пенал. За его створками обнаружилось около трех десятков вбитых гвоздей, на которых висели ключи с жестяными брелоками. Найдя тот, на котором был выбит нужный номер, он снова улыбнулся. Сержанту не терпелось проверить стол девушки.

Он уже поднялся на второй этаж, как вдруг что-то вспомнил, вернулся обратно и поставил телефон на максимальную громкость. Вот теперь можно идти.

«Если будут спрашивать, почему долго не подходил, скажу, что был в уборной. Нет! Заявлю, будто делал обход здания».

В кабинете едва заметно пахло туалетной водой. От этого запаха желание пошарить в столе Виктории только усилилось.

Бланки, бланки, бланки, бланки…

Расческа. Уже ближе.

Зеркало, помада. Сержант вывинтил тубус. Запах…

Он уже забыл, зачем пришел. Его волновал уже сам процесс. Сержант вздохнул, еще раз понюхал помаду, направился к двери, вдруг резко остановился и повернул голову в дальний угол кабинета. Что-то привлекло его внимание. Некоторое время он не мог понять, что именно, потом сообразил.

Из замочной скважины тяжелого советского насыпного сейфа, пережившего всех прокуроров области, торчал ключ. Первым на глаза любопытному сержанту попалось толстое, листов в двести, уголовное дело. Он напряг зрение, и его губы забормотали в мертвой тишине здания прокуратуры:

— По факту убийства Вирта А. В., Милешиной Е. М., Верника А. С.

В половине второго ночи он почти закончил «знакомиться с делом» и перевернул предпоследнюю страницу. Между ней и корочкой дела лежал листок. По мере того как сержант углублялся в его изучение, им овладевало странное беспокойство. Наконец он захлопнул дело и задумался.

Разницу в понятиях «преступление светлое» и «преступление темное» он понимал. Первое с установленными злодеями, второе с неустановленными. В изученном им деле отсутствовали какие-либо фамилии подозреваемых. Это давало основание предполагать, что преступление — темное. Опера называют их темняками. Но вот последний лист, исписанный убористым почерком и не подшитый в дело, в одну секунду превращал темное преступление в светлое. Если верить тому, что написано на листке, то оно становилось не только светлым, но еще и громким.

В один момент из головы сержанта полиции Шумерова испарились запах духов, аромат помады и мысли о симпатичной девушке. Изнутри долбил в уши и рвался наружу только один вопрос.

Сколько?

Сколько ему, сержанту Шумерову, может дать денег человек, указанный в документе, за то, что он передаст ему этот листок?

Судя по фамилии и содержанию бумажки, сержант Шумеров сможет получить очень много. Хватит на то, чтобы обедать и танцевать эту Бородулину, пока та ему не надоест.

Сержант взял в руку листок и подошел к копировальному аппарату. Поскорей бы нагрелся, мать его!..

Вот она, копия, еще теплая, пахнущая денежными знаками и, определенно, тюремным сроком.

Дело в сейф, ключ в скважину, второй на место, в шкаф, на гвоздь.

Копия еще не остыла и приятно грела тело под рубашкой.

— Откуда я знаю, сколько мне нужно? — удивился Никитин, исключив в вопросе излишнюю эмоциональность.

Он стоял в кабинете начальника ГУВД, перед его хозяином. Саша знал, что придет срок, и этот момент настанет. От таких бесед не менялось ровным счетом ничего. Начальник не предлагал и не советовал. Он задавал риторические вопросы и требовал дать на них четко сформулированные ответы.

— Вы отвечаете как постовой полицейский! — Начальник ГУВД Смыслов бросил очки на стол. — А меня Москва долбит, как участкового Анискина, — когда, когда, когда? Мне что, тоже так отвечать: «Откуда я знаю»?!

— Товарищ генерал-майор, Москве станет легче, если я скажу — месяц?

— Месяц?!

— Я только предположение высказал.

— Ты знаешь, куда пойдешь работать со своими предположениями?! Опером в райотдел!

Спор с генералом ГУВД приравнивался к рубке топором бронзового памятника. Поэтому Никитин лишь молчал и рассматривал узор ковра под своими ногами, когда начальник отправлял его на новые должности.

По его подсчетам, процесс распятия должен был закончиться через несколько секунд вопросом: «Когда я увижу реальные результаты?»

«Полагаю, что на следующей неделе доложу вам о результатах».

Более неопределенный ответ придумать было практически невозможно, но Смыслов успокаивался и поднимал со стола очки, брошенные на него в начале разговора.

Однако окончание этой беседы сложилось несколько иначе.

После заключительной фразы Александра Смыслов вдруг опять снял очки, поморщился как от зубной боли и все-таки посоветовал:

— Брось ты эти версии с причастием воров в законе к такого рода преступлениям.

Никитин опешил.

— Не понял.

— Все ты понял. Оставь в покое воров. Ты не того уровня. Ищи настоящего убийцу. Каждый день будешь докладывать мне лично. Понял? — Смыслов зло посмотрел на Никитина. — Иди.

— Есть. — В дверях Александр обернулся и спросил: — Виктор Степанович, а с чего вы взяли, что в деле каким-то образом звучало имя хоть одного вора? Я никаких бумаг не писал, с делом знакомился, там ничего нет про законников. Я что-то не пойму…

— Не врубай дурака, Никитин. У тебя своя информация, у меня своя. Все, свободен.

Саша в полном недоумении прошел весь коридор третьего этажа.

«Никто из моих проболтаться не мог. Исключено. Марченко? Глупость несусветная! Старик не из продажных. Если он кого и считает полным деградантом, так это Смыслова. Нет! Бородулина? Черт!.. Может быть. Девчонка неопытная, ей и сознательную гадость делать не нужно, просто позвонит какой-нибудь Смыслов, она в разговоре и вылепит чудо-залепуху. Не корысти ради, а пользы для. Вечер перестает быть томным».

Глава 12

Черников уже неплохо ориентировался в обстановке. Он достал из буфета рюмки, поставил на прикроватный столик, с хрустом свинтил пробку с бутылки азербайджанского коньяка и разлил. Как обычно, себе на палец, старику — полную. Рюмки были тридцатиграммовые, поэтому Черников не чувствовал угрызения совести по поводу того, что он спаивал пожилого человека. Этот тип пил, не пьянея. При этом он еще и укорял Черникова в скупости.

— Что-то, Серега, ты не слишком меня жалуешь в последние дни, — жаловался Муромов. — Начал с «Арарата», а заканчиваешь каким-то мерзким пойлом.

— Да ладно вам! — возмутился оперативник. — Я себе такое пойло на день рождения не позволяю.

— Ты бы вместо этой конины бутылочку белой прихватил. А, Серега?

— Не пойду никуда! — запротестовал Черников. — Поговорим, там видно будет. Я, между прочим, при исполнении.

— Ну, с богом!.. — Ветеран научной деятельности опрокинул содержимое рюмки в рот и дернул кадыком. — Подай-ка лимончик.

Черников с яростью выплеснул коньяк в рот, пожевал лимон и, судорожно корчась от кислоты, положил на кровать алмаз.

— Дед, что это за камень?

— Где ты его взял?

— Еще налить?

— Давай.

Не желая больше глядеть на вертикальные движения усохшего кадыка, Черников отвернулся, подождал и повторил вопрос.

— Не могу сказать точно. Тут нужен специалист с чемоданом своих причиндалов. Но в свете последних наших разговоров смею предположить, что это один из камней моего деда.

— То есть точно сказать не можешь?

— Как я могу сказать точно, если ни разу в жизни не видел бриллиантов?

«Никитин прав. Дальнейшая работа со стариком — бессмыслица», — решил Черников, а потом спросил:

— И все-таки за что вас хотели убить?

— Я устал, — вдруг заявил осовевший Муромов. — Мне нужно отдохнуть перед написанием очередной главы своей монографии.

Сергей встал. Он не хотел выказывать ненависть, светящуюся в глазах, поэтому подошел к балкону, с которого еще недавно свисал, как окорок на складе, убийца-недоучка.

— Ну, ладно. Их бин пошел домой.

— Простите? — не понял Муромов.

— Ничего. Это я так, о своем. — Черников оторвался от окна и направился к двери.

— Сереженька, когда придешь в следующий раз? — с неподдельным интересом спросил доктор наук. — Моей жизни, как я понял, угрожает опасность, а я совсем один в квартире. Кстати, мне нужно будет ни в коем случае не забыть отразить это в последних главах работы.

— Советую убрать все подушки. Впрочем, сейчас делают проще — вязальную спицу в ухо. Вскрытие покажет.

— Что ты такое говоришь, Сереженька? — засуетился старик. — Приставь ко мне охрану!

— Я тебе что, начальник федеральной службы охраны, что ли? — Черников громко хлопнул дверью.

Из глубины лестничной клетки навстречу ему шагнули двое парней, оперуполномоченных из районной уголовки. Квартира Муромова находилась под круглосуточным наблюдением и охраной.

— Мужики! — Черников достал сигарету и прикурил. — Стеречь этого микроподонка как невесту лучшего друга. Если поймете, что дело кислое, стреляйте без всяких лишних базаров. В школе полиции хорошо учились?

Увидев ядовитые насмешки на лицах парней, опер удовлетворенно кивнул и стал спускаться. Сам он, очевидно, в той же школе учился не очень хорошо, так как не усвоил одно важное правило: когда спускаешься по темной лестнице, всегда внимательно смотри вниз и по сторонам.

Между лестничными пролетами первого и второго этажа Черников получил мощный удар по голове, и на него опустилась темнота.

— Вика, это важно. Нужно вспомнить, кому ты говорила о возможной причастности к делу помощника депутата Семкина. Это очень важно. Возможно, именно от этого зависит, появятся в городе новые ужасные трупы или нет.

Никитин знал, что кривил душой. От воспоминаний следователя Бородулиной не зависело ровным счетом ничего. Но Саша знал, что в этой кровавой драке нет места для сантиментов и непонимания ситуации. Ему нужна была правда. Если Бородулина сейчас ничего не вспомнит, то ему придется выворачивать наизнанку души Черникова, Старикова и Саморукова. Был еще один человек, но его Никитин исключал. Если не верить еще и Марченко, то какого черта он, Саша, вообще делает на государственной службе?!

— Александр Николаевич, для меня все трупы ужасные. Как вы их делите?

— А вот так, Вика. После стольких лет работы я делю трупы на ужасные и обыкновенные. Как и характеры. А еще я делю живых людей на сволочей и порядочных. Если честно, мне на сегодняшний день вовсе не интересно, кто меня предал. Это я выясню потом. Обязательно. А сейчас мне нужно знать, какую информацию и как получил известный нам фигурант. Устал я.

Неожиданно Никитин встал. Весь свой монолог он выпалил на едином духу, в том числе и последнюю фразу. Именно от такой неожиданной развязки Вика растерялась.

А Саша подошел к сейфу, качнул его рукой и спросил:

— Вика, твой сейф?

— Мой.

— Когда в него последний раз заглядывала?

Автоматический вопрос. Ненужный. Дежурный.

— Вчера вечером. Когда дело в него укладывала.

Вот так бесполезный дежурный вопрос помогает установить истину. Именно так в надоедливой дежурной рекламе пива из камня, после удара молотком наудачу, вырывается фонтан воды.

— Где сейчас твой ключ от сейфа?

— Где сейчас твой ключ от сейфа?

А вот это уже на самом деле бесполезный вопрос. Никитин даже не смотрел на то, как Бородулина в отчаянии вытряхивала из сумочки все, что там накопилось за двадцать пять лет ее жизни. Зачем ему было любоваться этим зрелищем, если ключ был перед ним?! Он торчал из замочной скважины металлического насыпного ящика.

— Вика, принеси мне, пожалуйста, книгу выдачи ключей от кабинетов. Меня интересует вчерашнее число. Впрочем, стоп, не носи книгу. Глупость сказал. Подойди, спроси у охранника что-нибудь про закон всемирного тяготения и в этот момент посмотри, кто в сегодняшнюю ночь дежурил в комитете. Из наших, я имею в виду, из ГУВД.

Саша посмотрел вслед Бородулиной и вынул пачку сигарет.

Все шло как надо. Вернее, так, как хотел сержант Шумеров. Впрочем, разницы тут нет. Десять минут назад от площади Ленина отчалил серый «Крайслер» старика в сером костюме, фамилия которого была записана в документе, не подшитом к уголовному делу. Ровно столько же времени сержант полиции Шумеров шел по улице и с улыбкой предвкушения разрешал дилемму. Позвонить классной, на его взгляд, телке Бородулиной и уболтать ее на ужин при свечах в кафе «Сингапур» прямо сейчас либо отложить это мероприятие на завтра, а сегодня по-человечьи оттянуться в том же кафе и отвалить домой с бутылкой «Абсолюта» под мышкой и не менее классной, чем Бородулина, девочкой. Все дело в двух тысячах долларов, которые, переломленные пополам, покоились в кармане сержанта Шумерова.

Что наша жизнь? Игра.

«Какой я был дурак!.. — размышлял сержант. — Ведь у меня в руках ключи не только от кабинета Бородулиной! А, как говаривал в фильме Жеглов, за любую бумажку на твоем или моем столе любой преступник полжизни отдаст. Мать моя! Где же я раньше был?»

Вечер размышлений закончился сразу, как только Шумеров зашел в подъезд. Удар в челюсть опрокинул несостоявшегося мультимиллионера в угол лестничной клетки. Явственно почувствовав запах мусоропровода, он попытался встать, но второй удар, чуть более сильный, вновь опрокинул его на спину. Возле мусоропровода застоялась лужа мочи. Сейчас она медленно, но уверенно впитывалась в ткань джинсовой куртки. Той самой, в которой сержант Шумеров собирался соблазнять следователя Бородулину.

— Если я ошибся, то извиню тебя, — раздался над мультимиллионером спокойный голос. — О чем тебя просил Степенко? Только быстро, сынок, у меня очень мало времени.

— Какой Степенко? — сопротивлялся Шумеров. — Я ему ничего не говорил!

Это был страшный сон.

— Разве я тебя спросил о том, что ты ему сказал? — вопрошала тень. — Мне интересно другое. О чем просил тебя он.

— Не бейте меня больше…

— Начинай говорить.

— Да ни о чем!..

Снова этот проклятый удар в челюсть. Больно и обидно.

— Я отдал ему ксерокопию служебной записки какого-то Никитина. А вы кто?

— Ее автор.

Шумеров похолодел.

— Что тебя еще попросил сделать Степенко?

— Выкрасть уголовное дело.

— Я не ослышался? Тебя просили выкрасть из сейфа следственного комитета уголовное дело?

— Я этого не сделаю! Клянусь!

— Да уж, конечно, не сделаешь. — Шумеров почувствовал, что отрывается от мокрого бетона. — Завтра, по приходе на работу, ты напишешь заявление об увольнении. Если не сделаешь этого, то я напишу другую бумагу. И последний вопрос. Чем с тобой расплатился Степенко?

— Две тысячи долларов… США. Вот они.

— США? Это Америка, что ли? Надо было ему канадскими тебе заплатить. Вот бы ты побегал по обменникам!.. Дай сюда.

Не каждому сержанту полиции предоставляется возможность полюбоваться зрелищем горящих стодолларовых купюр. Тень покинула подъезд, а сержант Шумеров остался лежать в луже мочи рядом с пеплом, оставшимся от сгоревших купюр.

Саша делал это сознательно. Закинув справку в уголовное дело, он решал сразу несколько проблем. Поиск зашел в тупик, это было ясно. Никаких перспектив, за исключением сбежавшего главврача психбольницы Шостака. Но просто так тупик не образуется. Его создают.

Никитин не верил никому. Его писулька по поводу Степного, вложенная в уголовное дело Бородулиной, имела только одну цель — выяснить, кто в его группе чужой. Иначе и быть не могло. Проваливаются очевидные версии, и дело просто в тупике! А сейчас выясняется главное. Вика здесь ни при чем. Как и Стариков с Саморуковым. Марченко и Черникова и подавно можно исключить.

Кстати, где Сергей?

Никитин вынул из кармана телефон.

— Его с утра не было, — пояснил Стариков. — Может, случилось что, а, Саша?

Никитин встал из-за стола и подошел к окну.

— Заказывай машину.

— Куда едем? — Игорь подскочил как ужаленный.

— Не знаю! Сначала к Муромову. Где Мишка?

Через минуту опера спускались к служебной машине.

Глава 13

Мишку Саморукова, как и всегда, разбудил щенок. В семь утра он делал это регулярно. Каждый день. Именно из-за этого опер убойного отдела Саморуков никогда не опаздывал на работу.

Мишка вставал, шел к холодильнику, по привычке матерясь на немца, и выкладывал ему в миску двести граммов творога. Так положено. Следующая кормежка была в час дня.

Миша вывалил творог в миску и услышал трель звонка.

«Сто процентов Никитин».

Это был не Никитин.

— Мишка, помогай. Улица Селезнева, дом двенадцать…

— Серега, ты где?

— Второй подъезд. Все, Мишка, больше не могу говорить.

Мишка выскочил из квартиры, забыв погладить щенка.

Такси! Где оно?!

Мимо Мишки ехала «восьмерка».

— Стоять!..

На водителя больше подействовал пистолет Никитина, нежели удостоверение сотрудника полиции.

— На Селезнева, понял?!

— Я-то понял, — среагировал водитель. — А у тебя диарея, что ли?

— Диарея! На Селезнева давай!

Жизнь — веретено. Чем дольше оно крутится, тем больше на него наматывается как нужного, так и бесполезного. Подходит момент, когда веретено уже не в силах более наматывать что бы то ни было. Тогда оно либо остается лежать под тяжким грузом, либо, вновь закрученное чьей-то ловкой рукой, начинает разматываться с еще большей скоростью, превращая череду событий, намотанную на него, в ровный и понятный взгляду узор.

Очень тяжело работать, когда действует дилетант без плана или человек без мотива. В этом случае трудно ответить на основной вопрос сыщика: зачем? Иначе говоря, невозможно установить мотив преступления. Когда будешь знать, зачем что-то сделано, поймешь и другое: кто за этим стоит.

Проверка показала, что на момент совершения всех убийств как у Шостака, так и у Семкина было железное алиби. Но именно они сейчас интересовали Сашу больше всего, потому что знали, кто убийца. Один из них наверняка был в курсе.

Александр чувствовал, как в его душе начинала нарастать тревога за Черникова. Он исчез, его не было вот уже семнадцать часов. Такого не случалось никогда. За опоздание на пять минут Сергей всегда извинялся как за три часа.

— Саша, может, он бабу какую?.. — высказал предположение Стариков, сидящий рядом.

Голова у него пухла от версий.

— Семнадцать часов? — пробормотал Никитин. — Даже слонам на это двух часов хватает.

— Может, он нескольких?.. — Игорь вздохнул, натолкнулся на тяжелый взгляд начальника и вжал голову в плечи. — Согласен-согласен…

Впрочем, баба — не баба, выпивка — не выпивка, а искать нужно было даже там, где делать это вроде бы и не стоило.

— Звони Саморукову домой, на работу, Черникову домой, районным операм, в дежурку. Начинай снова всех обзванивать. Мы с тобой сейчас едем сначала в дурдом, там девчонка одна есть симпатичная, а потом — к Муромову.

Черникова посадили на стул и застегнули на запястьях его же наручники.

— Может, ему руки назад?.. — По неуверенному тону типа, задавшего этот вопрос, было ясно, что он далеко не главный из троих, стоящих рядом со стулом.

— Не нужно.

Несколько ударов по щекам Черникова не возымели никакого результата. Он сидел, бесчувственно уронив подбородок на грудь.

— Принеси ведро воды, Домовой. Будем отливать. Как в западных фильмах. Там после душа клиенты сразу просыпаются. Сейчас проверим.

Домовой пошел куда-то в угол и забренчал эмалированной емкостью.

— Беня, полведра хватит?

— Давай, неси. Может, и хватит.

На Черникова обрушился поток воды.

Над его головой раздался смешок Бени.

— Значит, лажу в боевиках гонят! Пленный не плюется и не фыркает. Неси еще воды. — Беня вынул из кармана телефон. — Алло! Иван Максимович? Да-да, это я. Плохо дело. Клиент неровно дышит. Нет, мы на Селезнева, в двенадцатом. Пока ничего… Понял. Ну, вы же знаете… Хорошо. — Беня бросил телефон на кровать, стоящую рядом, с матрацем, замызганным до состояния половой тряпки. — Ну-ка, Домовой, лей воду! А ты, Смык, дуй наверх и ищи провод. Если наш парень не отольется, используем план номер два.

Смык ушел по лестнице вверх и прикрыл за собой дверь.

На голову Черникова, сидящего без признаков жизни, обрушился целый водопад ледяной воды. Кровь под мощным потоком смылась с его лица, и лишь тоненькая струйка висела на подбородке.

— Я сам, блин, уже мокрый весь! — возмутился Домовой. — Может, он откинулся уже?

— Он же дышит! Ладно, пойдем наверх и перекурим, пока Смык провода у кого-нибудь отрывает. Наверняка, сука, так и делает, потому что найти их ему и в голову не придет.

Едва за ушедшими отморозками прикрылась дверь и щелкнул замок, Сергей открыл глаза. От дикой боли в голове он едва смог это сделать. Тусклая лампочка под низким потолком показалась ему ярким прожектором. Четыре стены, комната три на три метра, в углу — кровать. Все. Еще был пол, залитый водой, который качался так, словно грозил опрокинуть комнату набок.

Но Черников шел и шел, с трудом преодолевая проклятые полтора метра до кровати. Он слышал, как один из его захватчиков бросил на кровать телефон и все время, пока за этими тремя скотами не захлопнулась дверь, молил лишь о том, чтобы хозяин мобильника забыл взять его с собой.

Садиться он не стал, хотя все плыло перед глазами и хотелось не только сесть, а просто рухнуть лицом вниз на этот матрас, истертый до блеска. Садиться нельзя. Останется мокрый след.

Сергей задрал край матраса и стал вытирать руки о его низ. Телефон тоже нельзя брать мокрыми ладонями.

— Беня, Смык, Домовой. — Драгоценное время уходило. — Селезнева, двенадцать, Иван Максимович.

Самым трудным было набрать номер. Цифры на маленьких кнопочках расплывались как в тумане. Полумрак комнаты помогал превратить этот туман в черный дым.

«Мишка, ты же всегда в это время кобеля своего кормишь. Творогом кальцинированным».

Сергею даже не пришло в голову, что с момента получения удара по макушке до того времени, как он очнулся в багажнике машины, могла пройти вечность. Он пришел в себя, когда машина аккуратно завернула за дом и остановилась. Ему тогда подумалось, что если это жилой дом, то они находятся у второго подъезда. Судя по помещению, это был подвал. Значит, подвал второго подъезда дома двенадцать по улице Селезнева…

У него едва не перехватило дыхание, когда он услышал Саморукова:

— Товарищ Никитин, я уже выхожу на улицу с пистолетом под мышкой!

— Мишка, помогай!..

Черников сел на стул в тот момент, когда стала открываться дверь.

— О! — радостно вскрикнул один из отморозков, вошедших в комнату.

По голосу Сергей догадался, что это Домовой.

— Случилось чудо.

— Случилось чудо. Беня, а водица-то наша, оказывается, живая.

Вернулись все трое. Теперь Сергей ясно понимал, кто из них кто. Вот этот, с мотком провода на руке, несомненно, Смык. С Домовым разобрались, поэтому этот, в кожаной жилетке поверх черной рубашки с золотым узором, — Беня.

— Это не водица живая, — возразил Беня. — Это капитана Черникова хер убьешь. С прибытием на большую землю, товарищ капитан.

— Вы кто, ребята? — Черников едва провернул языком в пересохшем рту. — Сантехники, что ли?

— Вот сука! — возмутился Смык, разматывая провода. — Издевается…

Беня расхохотался и уважительно посмотрел на Сергея.

— Молодец. Разговариваешь, значит, живой. Шутишь, значит, соображаешь. А потому, думаю, и разговор у нас получится. Да?

Черников недоуменно перевел взгляд со Смыка на Беню и осведомился:

— Про унитазы разговор будет?

— Дай я ему по башке ведром врежу! — попросил разрешения Домовой.

— Не нужно. — Беня больше не улыбался. — Сейчас не нужно. После разговора врежешь. Нам еще поговорить нужно кое о чем. Смык, ты там закончил с проводами?

Вдруг Сергей с холодом в груди вспомнил, что не сказал Мишке про подвал. Назвал адрес и подъезд, но не упомянул о подвале!

Сейчас Черников полностью отдавал себе отчет в том, что продолжительность его жизни зависит от того, как долго он сможет разговаривать с этими отморозками. Важно и то, насколько крепки их нервы. Ему с грустью подумалось, что через двадцать-тридцать минут разговора Домовой получит от Бени добро, и все закончится…

А выдержит ли он сам те двадцать-тридцать минут?

Провода были размотаны.

Смык со знанием дела вставил два оголенных конца в позеленевшую от сырости и времени розетку, а два других выставил перед собой.

Черникову на мгновение представилось, что вот именно сейчас все для него может и закончиться.

— Ну так что, капитан Черников, вы закончили придуриваться? — спросил Беня и прикурил сигарету.

Он кинул пачку Домовому, и через секунду комната заполнилась дымом.

— Будем разговаривать?

— Конечно, — согласился Черников, не сводя глаз с проводов. — Было бы о чем.

— О, не сомневайтесь, тема есть. Вопрос первый. На какой стадии расследования находится сейчас дело по убийству Вирта?

Как медленно идет время!

Черников наморщил лоб.

— Парни, вы из прокуратуры, что ли? Из отдела по надзору за полицией?

— Ты, мент, совсем ненормальный, что ли? — почти шепотом спросил Смак, готовый к электрической атаке.

Беня вздохнул, сел на корточки перед Черниковым и сказал:

— Да нет, братан. С ним все в порядке. В полном. Он дуру гонит и время тянет. Думает, вдруг откуда ни возьмись помощь прилетит. Так, капитан? — Он вдруг внимательно посмотрел в глаза Черникову, после чего повернулся, подошел к кровати и поднял телефон.

Беня рассматривал его и крутил в руке так, словно видел эту игрушку впервые.

«Черт, ладони сухие!» — вспомнил опер.

Он незаметно поднял скованные руки и провел, словно разминая больную голову, по мокрым волосам. Движение было рассчитано точно. Придурковатые Смык и Домовой ничего не поймут, а Беня стоял к нему спиной.

Беня подошел к Черникову, взял его руки и перевернул их. С ладоней пленника капнула вода. Беня успокоился, сунул телефон в карман и вытер свои руки платком. Однако по его взгляду чувствовалось, что он корил себя за неоправданную глупость — все могло сейчас рухнуть в один момент.

— Смык, потрогай его.

Озарение пронзило больную голову Черникова как молния.

— Стой! — заорал он. — Спятили?! Ты на пол посмотри, урод недоделанный! Ты в школе учился?! Вы же по воде ходите, мучители, мать вашу! — Теперь в голову Сергея врезалась уже боль от крика, а вовсе не озарение. — Сейчас договоримся до того, что после нашего семинара здесь четыре трупа образуется.

Беня округлил глаза.

— Стой, Смык! Выдерни эти гребаные провода из розетки!

Выигрыш времени составил еще минуту. Черников никогда в жизни не испытывал счастья от понимания того, что его сейчас будут бить. Уж чего-чего, а удары он перенесет любые. Если захотят прикончить, то так и сделают. Если станут пинать лишь для боли… Да пошли они!.. Это не так страшно. Главное, около его плеча уже не было этих страшных проводов.

— Сразу колотить будете или вначале спасибо скажете? — осведомился он.

— Спасибо, — поблагодарил Беня и тут же произнес, отходя к кровати: — Приступайте…

Яркая вспышка в левом глазу выключила сознание Черникова. Очнулся он уже на полу. Смык и Домовой, усердно пыхтя, обрабатывали его ногами. Боль толчками разливалась по всему телу. Опять удар в голову…

Теперь Черников очнулся, сидя на стуле. Перед ним двоилось лицо Бени.

— Что вы знаете об Иване Максимовиче Степенко?

— Мужики, я не понял. Вы сантехники… из прокуратуры?

— Продолжайте!

От страшного удара в грудь Черников опрокинулся на спину вместе со стулом и ударился затылком о бетонный пол.

Открыв глаза, он увидел всех троих, сидящих на кровати. Они курили. Смык и Домовой вытирали пот.

— Усадите его на стул, — приказал Беня. — Вылейте на голову ведро воды. Кажется, он меня не видит.

Пока его поднимали с пола, Сергей понял, что у него сломано несколько ребер, рассечены обе надбровных дуги. Про разбитый затылок и сотрясение мозга говорить не приходилось.

Вода смыла кровь с лица и глаз и снова стекла на пол.

— Черников, не молчи. Если все скажешь, я тебя отпущу. В смысле, останешься здесь, а мы уйдем. Но только не молчи, иначе ты просто умрешь. Что вы знаете про депутата Семкина и каким боком пришиваете его к делу? Что тебе сказал Муромов? Что вы уже надоили по этому делу? Это все, чем я интересуюсь. Это же так просто, взять и ответить. — Взгляд Бени вдруг просветлел. — Слушай, может, тебе денег дать? Сколько ты хочешь? Пойдешь на сделку?..

— Много дашь-то?.. — спросил Черников, не открывая глаз.

— Пять штук зеленью хватит? — оживился Беня.

— Десять… — пробормотал Сергей.

— Хорошо, пусть будет десять! — согласился тот.

Он пообещал бы сейчас и сто тысяч. Мертвому Черникову все равно некуда было бы тратить деньги в этой комнате.

— И польский паспорт, — разрушил планы Бени Черников.

Беня почувствовал себя так, словно над его головой пролетел миллион голубей.

— Ах ты сука! — почти бесшумно выдавил он из себя.

Это был не голос, а какой-то свист.

— Тварь поганая! — Одним движением он выхватил из кармана складной нож. — Ты этого хотел?! Да?!

Черников почувствовал, как его руки подтянули за наручники и прижали к полу. Раздался щелчок ножа.

— Этого?!

Сергей почувствовал ужасную боль в левом мизинце, услышал хруст кости. Сил кричать не было. Сознание уходило куда-то вниз, как песок в часах.

Глава 14

Уже выбежав из дома, засовывая на бегу пистолет в кобуру, Мишка твердо знал, что надеяться не на кого. Просил помощи друг, который никогда ранее этого не делал. Сейчас Мишку никто не поддержит. Ему придется действовать в одиночку.

— Приехали. — Водитель резко, как лошадь перед барьером, остановил «восьмерку» у первого подъезда дома по улице Селезнева.

Мишка вылез и осмотрелся. У второго подъезда стояли тонированный черный микроавтобус и «Волга» такого же цвета.

— Серега, в какой же ты квартире? Мать моя!.. — бормотал он, чувствуя, как к нему возвращается способность трезво оценивать ситуацию. — Так, спокойно, Саморуков, спокойно. Главное — угадать, не промахнуться. А это что такое?

Мишка наклонился и стал рассматривать следы жидкости бурого цвета, похожей на кровь.

«В какую сторону направлен розбрызг? В подъезд. А это что? Следы размазанной крови, ведущие в подвал… Конечно, подвал! Какой я идиот! Он в подвале!»

Мишка вынул «ПМ» и стал мягко спускаться вниз, ощущая привычный аромат сырости и вонь, исходящую от трупа кошки, сдохшей тут полгода назад.

Еще шаг, и он услышал голоса. Мишка позволил себе потерять примерно десять секунд, которые, по его мнению, теперь уже ничего не решали, и прижался к шершавой стене.

— Выживет или нет? — послышалось глухо, тихо.

— Я не доктор.

Дальше Мишка слушать уже не стал. Он пинком выбил дверь и влетел в подсобку, расположенную в подвале.

— Полиция! На пол!

Уже произнося первое слово, он понял, что если ему и удастся выйти из этого подвала, то только на носилках и в черном полиэтиленовом мешке. В девятиметровой комнате находились шесть человек. Трое из них были в одинаковых черных куртках «пилот» и свитерах, остальные — в костюмах. После появления неожиданного гостя они проявили фантастическую ловкость. Едва Мишка распахнул дверь, эти мужики тут же взяли его на прицел.

— На пол! — повторил упрямый Саморуков и выстрелил в забитое фанерой оконце под потолком.

— Не стрелять! — скомандовал один из тех, кто носил костюм. — Не стрелять! Это свой, мать его! Миша, опусти ствол.

Саморуков опешил. Больше всего на свете ему сейчас хотелось именно стрелять, но один из тех, кто находился в подвале, знал его фамилию и назвал своим.

— Миша, это я, Зотов! Да опусти ты пушку!

— Зотов?! Интерпол…

— Я!

Саморуков медленно, словно не доверяя, вкладывал «ПМ» в подмышечую кобуру, а люди напротив, как в зеркальном отражении, повторяли его движения.

— Где Серега, Антон? Он мне позвонил и назвал адрес.

Мужчины по кивку Зотова слегка расступились, и опер увидел страшную картину.

Черников лежал на полу и хрипло дышал, будто рыдая. Его лицо напоминало…

По телу Мишки рассыпались мурашки. Лицо Черникова напоминало сплошную опухшую кровавую маску. На нем не было живого места. Закрытые веки, залитые кровью, мелко вздрагивали.

Могучий Черников мог выпить литр водки и не захмелеть. Одного его вида боялся весь бандитский мир города. Теперь он лежал как кукла, растерзанная жестоким ребенком.

Мишка почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

— Кто?..

Зотов подошел к оперу и приобнял его за плечо.

— Они тоже здесь. — Он развернул Саморукова направо.

Только сейчас Мишка понял, что раздражало его дыхание. Запах сгоревшего пороха. Дым от него стоял под потолком сизыми слоями и резал глаза.

В углу лежали трое.

В углу лежали трое.

Один из них, в черной кожаной жилетке и темной рубашке, полулежал, упершись головой в стену. Он с удивлением рассматривал пулевое отверстие, зиявшее между его глаз. Жилетка в трех или четырех местах была разорвана. Клочья кожи топорщились из дырок, как маленькие ежики. Он был безнадежно мертв. Как и второй, который лежал, повалившись на его ноги. Рубашка отморозка побурела от крови. Он смотрел в потолок и зачем-то сжимал в руке ручку эмалированного ведра.

Третий лежал рядом, скулил, как собака, и сучил ногами, словно пытался растереть что-то между колен. В отличие от своих друзей, с которых не сводил глаз, он уже понимал, что такое настоящее счастье. Это когда в течение трех секунд раздается около двадцати выстрелов, а ты остаешься живой. Это как помилование при неудавшейся попытке расстрела. Две пули сотрудника ФСБ не убили Смыка. Одна попала ему в руку, вторая — в бедро.

— Пристрелю гада! — процедил Мишка и оттолкнул в сторону сотрудника Интерпола.

Его едва успели скрутить. Выпущенная им пуля превратила в пыль половину кирпича в сантиметре от головы раненого отморозка.

Под визг Смыка Зотов пытался успокоить Саморукова, но тот дрался, кусался и пытался вырваться из рук трех «пилотов»:

— Мишка, нельзя! Он нужен нам! Придет время, он за все ответит! Успокойся, черт возьми, пока я тебе промедол не вколол!..

Опера, совершенно обессиленного, выжатого как лимон, посадили на кровать, но он встал и, как лунатик, медленно пошел к Черникову. Мишка встал перед ним на колени и вдруг пришел в себя.

— Врачи. Где врачи?!

— Едут уже. Мы ему обезболивающее ввели.

— Он будет жить?

— Я не доктор, Миша.

Саморуков уткнулся взглядом в руку Сергея.

— Где его палец?..

— Они отрезали его.

Мишка уже совсем ничего не слышал. Он не заметил, как в подвал забежали медики. Его оттолкнули, он сел на пол, в лужу воды, перемешанной с кровью.

Он сидел и тупо наблюдал за тем, как врачи укладывали Черникова на носилки и надевали на его лицо пластмассовую маску. Сергея потащили наверх, Мишка упрямо поплелся за носилками. Черникова стали погружать во чрево медицинского «Форда», он полез за ним. Его остановили, он снова полез. Мишка не видел ни Никитина со Стариковым, трясших его за плечи, ни рыдающую Бородулину.

Он стоял и смотрел, как удалялась машина «Скорой помощи», увозящая в никуда заместителя начальника отдела по раскрытию убийств Сергея Черникова.

Глава 15

Город Заболоцк.

Что можно о нем сказать? Как и всякий другой город на территории необъятных просторов матушки России, он имеет свою историю. С Москвой ему не тягаться. Не та инфраструктура, территория, количество туристов и, наконец, отсутствие памятников работы Церетели. Город пережил революцию, индустриализацию, коллективизацию, войну, запуск в космос Белки и Стрелки, Карибский кризис, Олимпиаду восьмидесятого года, кооперацию и вступил в демократию. Одним словом, испытал все, что связано с превращением сначала России в СССР, а потом СССР — в Россию.

В Заболоцке, мало чем отличающемся от остальных провинциальных городов, жил и честно трудился капитан полиции Булгаков. В один из последних жарких июньских дней в его кабинете раздался телефонный звонок. Булгаков с трудом отвлекся от написания справки по краже бензопилы из садоводческого общества «Заболотка», вздохнул и поднял трубку.

— Слушаю.

— Здравствуйте, это вас беспокоят из ГУВД города Слянска. Никитин моя фамилия. Майор Никитин. С кем имею честь?

— Старший оперуполномоченный уголовного розыска города Заболоцка капитан Булгаков.

— Очень приятно. У нас тут проблема небольшая. По нашим сведениям, в ваш город прибыл неделю, может, десять дней назад один гражданин. Но вы сами понимаете — информация, она на то и информация, чтобы ее проверять. Как вас зовут?

— Андрей Васильевич.

— Андрей Васильевич, с переездами, как вы знаете, проблема. Да и кто может сказать, стоящая информация или нет. Но человек нам очень нужен! Вы бы не могли по своим каналам пробить его местонахождение? Вам там, в Заболоцке, удобнее было бы. Если, конечно, не трудно…

— Да почему трудно? — Булгаков уже давно засек на АОН номер абонента и только что сверил его с телефонным справочником. Звонок действительно поступил из ГУВД Слянска. Из кабинета отдела по раскрытию тяжких преступлений. — Проверю, как смогу. Давайте установочные данные.

Никитин назвал.

— Мощно… — усмехнулся Булгаков. — Ну, хорошо. Через пару дней перезвоню. Устроит?

— Устроит. Вот еще что. Если случится так, что обнаружите его — ни в коем случае не подходите к этому парню. Не дайте ему понять, что он обнаружен.

— Устроим. Мобильный телефон?

Булгаков записал номер, положил трубку и отбросил в сторону ручку.

Ежов, Ежов…

— Нет, не помню такого, — сказал он себе.

Секретно

Экз. единств.

Начальнику УУР МВД РФ

СПРАВКА

Докладываю, что, работая по факту убийств гр. гр. Вирта А. В., Верника А. С., Милешиной Е. М., оперативной группой ГУВД и прокуратурой Слянской области установлено следующее:

20.06.2013 г. произведено нападение на заместителя начальника ОРУ капитана полиции Черникова С. С. Черников был похищен в тот момент, когда выходил из адреса проходящего по делу доктора Муромова В. К. После похищения Черников С. С. был доставлен тремя похитителями в подвал второго подъезда дома 12 по ул. Селезнева, где к нему были применены пытки с целью выяснения обстоятельств расследования указанного выше уголовного дела.

Группой взаимодействия во главе с офицером российского отделения Интерпола, работающей параллельно по этому делу и преследующей собственные официальные интересы в рамках международной борьбы с преступностью, капитан Черников С. С. был освобожден. В ходе его освобождения погибли двое из трех похитителей. Личности всех установлены.

Все вышеуказанные фигуранты являлись активными членами слянской организованной преступной группировки, находящейся под контролем преступного авторитета Степенко И. М., известного в криминальных кругах как Степной. Все они на данный момент проверяются на причастность к совершению неочевидных преступлений. Одним из заданий было похищение капитана Черникова С. С., получение от него информации о ходе расследования с последующей ликвидацией.

Кроме того, нашей группой установлено, что главный врач центральной психиатрической лечебницы Шостак В. Р. причастен к убийствам гр. Вирт А. В., Верника А. В. и Милешиной Е. Н. В настоящее время Шостак В. Р. скрылся и выставлен в федеральный розыск.

В настоящее время в отношении Шостака В. Р. и Степенко И. М. ведутся оперативно-разыскные мероприятия, направленные как на установление местонахождения данных лиц, так и на выявление их причастности к совершению иных неочевидных преступлений.

По согласию сотрудника Интерпола, между его группой и нами установлено формальное оперативное взаимодействие. Вследствие непреодолимых обстоятельств наши интересы пересекаются лишь в части задержания гр. Шостака В. Р.

— Никитин, сынок, знаешь, сколько мне до пенсии осталось?

— Никак нет, товарищ генерал-майор.

— Ровно полгода. Без недели.

Саша молчал.

— Ты хочешь, чтобы меня выкинули как собаку из-за одной поганой бумажки, которую написал где-то в туалете какой-то майор?

Никитин покраснел.

— Я не какой-то майор, а майор российской полиции. Начальник отдела по раскрытию убийств. Я понимаю, что до вашего звания мне очень далеко, но все-таки попрошу вас подбирать выражения.

— Ну так никогда не стать тебе подполковником, майор! Будешь инспектором по малолеткам!

— Но перед этим я все-таки отправлю эту бумагу в Москву. Если не служебной почтой и за вашей подписью, так обычной, в конверте с маркой. А на вопрос из Москвы, почему я такой идиот, отвечу, что начальник ГУВД отказался отправлять эту информацию. Сколько вам до пенсии осталось?

Александр пошел ва-банк. Он понимал, что допускает очевидное хамство, что после этого он может стать просто безработным, а не опером по угонам, но речь шла о человеческих жизнях.

Уголовное дело выплеснулось за пределы области. Не по территориальному признаку, а по содержательному. Ситуация стала кризисной. В любой момент могло произойти непредвиденное — на свободе оставались свихнувшийся убийца и живодер Шостак. Следующие капли крови могли упасть на землю где угодно — в Питере, Саратове, Москве, наконец. Понимал ли это генерал?

Нет. Не понимал.

— Сопляк! Ты понимаешь, с кем разговариваешь? — Смыслов перешел на свистящий шепот. — Я тебя, сучонка, сегодняшним же приказом уволю! По статье!..

Никитин подошел поближе и почти беззвучно сообщил:

— А я продам свою машину и на вырученные средства пошлю в Генпрокуратуру тех двух проституток, которые тебе минет делали в бане, на слете шишкарей, по случаю празднования Дня города. Помнишь, на обкомовских дачах дело было? В сентябре прошлого года? В Генпрокуратуре сейчас очень трогательно относятся к подобным вопросам.

Смыслов, выпучив глаза, опустился в кресло.

Никитин наклонился над столом.

— Думаешь, блефую?.. «Масик, а что наш масик такой дряблый? Женушка масика расшевелить не может? Масик как хочет?» Масик!.. — Александр смачно сплюнул в начальственную урну и отступил на шаг. В его глазах снова светились покорность и уважение перед старшими. — Так подпишете бумагу или нет, товарищ генерал-майор? Или мне попозже зайти, когда вы освободитесь?

Глава 16

Шостак не мог уехать из города, не изменив биографии. Саша был в этом просто уверен. Он понял, что загробных дел мастер и по совместительству психиатр Витольд Романович исчез окончательно и бесповоротно, а потом сообразил, что совершил одну маленькую ошибку. Сначала он корил себя за нее, а впоследствии ругал. Пробить все паспортные столы, конечно, можно. Но это было бы глупо по двум причинам. Во-первых, Шостак не такой уж дурак, чтобы светиться в органах, пусть даже и при своем человеке. Этого человека при необходимости так прижмут, что ему будет наплевать — свой Шостак или нет. А во-вторых, и это главное, — на такие дела уйдет квартал. Трех месяцев, не говоря уже о полугодии, у Никитина не было.

Он каким-то подкожным чутьем понял, что нужно прошерстить вероятные пути отхода врача, и отправился с Саморуковым в морг ЦПЛ. Расчет был прост до глупости.

Сколько больных умерло в лечебнице за последние три года? — Тридцать восемь.

Сколько из них мужчин? — Семнадцать.

Какое количество из них имели возраст от пятидесяти до шестидесяти лет? — Девять.

Сколько из них славянской национальности и носящих славянские фамилии? — Семь.

Холостые есть? — Двое.

Все это, конечно, было только предположение. Но если на нем настаивать, а ничего другого и не оставалось, то Никитин был прав. Главврач не мог знать заранее, когда именно ему придется исчезать с планеты Земля как Шостаку. Это могло быть завтра или же через год. Поэтому вряд ли он будет подбирать себе паспорт на свой год рождения. Плюс-минус три года. Естественно, доктор будет искать славянина, само собой, холостого. Не хватало еще встречи с вдовой!

Все паспорта, естественно, проходят через главврача. Потерялся документ умершего человека, такое бывает. Родственники спросят — сослаться можно на кого угодно. В конце концов, не такой уж большой проблемой стало бы для Шостака подобрать паспорт человека, у которого нет ни дома, ни родственников!

Итак, после первой же проверки произошло предсказуемое.

21 июня 2013 года в 20.00 от центрального железнодорожного вокзала оторвался последний вагон пассажирского поезда сообщением Слянск — Заболоцк. Во втором купе четвертого вагона находился гражданин Заградский.

Ежов Вратислав Петрович был одним из тех двоих, с чьими данными Стариков отправился на железнодорожный вокзал, а Саморуков — в аэропорт.

Повезло Старикову.

Хотя, может, и нет. Шутка судьбы. Это тот случай, когда такой вот юмор не бывает обидным.

В Заболоцке Булгаков вышел на крыльцо райотдела и размял затекшие плечи. Прикуривая, он исподлобья посмотрел по сторонам. Нужно было начинать поиск фантома Заградского, а с чего — он пока не знал. Решение появилось из-за кустов, не успел Андрей выкурить и половину сигареты. Раздвигая ветви молодой яблони, на дорогу выходил старый знакомый.

— Кислый, ко мне!

Боря Кислов, увидев Булгакова, изменился в лице. Подойдя к оперу, он принял жалкий вид.

— Амнистию хочешь?

Кислов насторожился.

Кислов насторожился. Ничего хорошего ждать от этого опера не приходилось.

— А чего сделать надо?

— Сообразительный. Короче, в городе находится некто… — Булгаков достал из кармана блокнот. — Заградский Вратислав Петрович. Нужно его разыскать и сообщить о месте нахождения.

— Некзатоградский?

— Идиот. За-град-ский! Вра-тис-лав! Пет-ро-вич! Повтори.

— Владислав Петрович. Чего тут повторять?

Булгаков вздохнул и полез за ручкой.

— Ты, Кислый, как Буба из Одессы. Пишу тебе на бумажке. Если в течение суток найдешь — амнистия.

— Начисто?

— Гадом буду, — пообещал Булгаков. — И не лезь там на рожон, а то башку оторвут.

Через секунду Кислов уже косолапил по маршруту, известному одному лишь ему.

За день Булгаков выпотрошил все нелегальные конторы по сдаче жилья в аренду и принялся за гостиницы. Их в городе было три. Две построили японцы за опилки, а третью возводили местные градостроители. От этого она только проиграла. Как по внешнему виду, так и по состоянию водопровода, интерьера и уровню обслуживания. Гостиницы, которые построили самураи, назывались, соответственно, «Осака» и «Кюсю». О том, как окрестить родной, отечественный приют для гостей города, заболоцкие умельцы долго не думали: «Фудзияма». Однако трехэтажной гостинице до той великой вершины было далеко. Она тянула либо на «Фудзи», либо на «Яму». Второе подходило больше. В «Фудзияму» как в сточную канаву сливались китайцы со своими тряпками, таджики с героином и, наконец, торговцы фруктами из Средней Азии. Мини-СССР.

За сто долларов здесь можно было приобрести подержанный «ТТ» со спиленным номером, за пятьдесят — поставить липовую визу в паспорт, а за три — поймать триппер. Во дворе гостиницы проходили совещания братков, а в подвале круглосуточно шла игра. Здесь переходили из рук в руки машины, дачи и зоны влияния. Одним словом, гостиница «Фудзияма» была самым настоящим притоном от первой ступеньки первого этажа до конька крыши.

Именно сюда направился в первую очередь Андрей Булгаков.

Его занимал сейчас не поиск какого-то лица по его конкретному делу, а обещание, данное Никитину из далекого Слянска. Кто знает, может, и ему придется с поклоном идти к этому майору.

«Ежов, Ежов… Нет, не помню. Фамилия звучная, как слив в унитазе. Если бы раньше слышал, то сейчас обязательно вспомнил бы», — думалось Андрею, когда он открывал тяжелую входную дверь.

В углу фойе — пальма. Слава богу, ее поливать нужно лишь раз в месяц. За ней штук десять седушек и массивная кабина, напоминающая ДОТ. В ней сидела администраторша и лениво спорила с приезжим из ближнего зарубежья. Увидев Булгакова, она отмахнулась от азиата, как от назойливой мухи, и ринулась открывать дверь ДОТа.

— Андрюшенька! — пропела восьмидесятикилограммовая тетка. — Что-то позабыл совсем ты нас!

— Анна Степановна, здравствуйте. Ласково вы заговорили. Значит, вся в косячках. Сколько проституточек сегодня по номерам распустили?

— Честно сказать?

— Можете сказать меньше на пять штук.

— Две. Честно.

— Малолеточки-цветочки?

— Боже сохрани! Я сама мать! Номера сказать? — Анна Степановна перешла на интимный шепот. — У меня все отмечено.

— Регистрационную книжечку будьте любезны. — Булгаков потянулся к амбарной книге, взял ее в руки и стал листать ее в обратном порядке. — В каких номерах девочки, говорите?

«Ежов, Ежов, Ежов…»

— Андрюшенька! — зашипела администраторша. — Может, коньячку бутылочку с собой прихватишь? Мне тут поднесли ребята.

Булгаков просмотрел книгу и положил ее на стол.

— Я, Анна Степановна, взятки исключительно щенками лабрадора беру.

К окошечку подошла девушка, род занятий которой не оставлял никаких сомнений. Окинув цепким взглядом зал, она протянула администраторше купюры, сложенные вчетверо.

«Тысяча», — моментально определил опер.

— Это вам, Анна Степановна. — Девушка улыбнулась сначала администраторше, потом — Булгакову.

Покрасневшая Анна Степановна махнула ей рукой и снова повернулась к полицейскому. К своему удивлению, она наткнулась взглядом на задорную молодую улыбку.

— Через кассу, пожалуйста, через кассу, — проговорил ей Булгаков.

— Конечно, Андрюшенька! Все посмотрел? Пойдешь или опять стрельбу по движущимся целям устроишь? У меня три зеркала до сих пор разбиты.

Выйдя на улицу, Булгаков зашагал к отделу.

Гражданин Ежов Вратислав Петрович проживал на третьем этаже гостиницы, в триста втором номере.

Вынув на улице телефон из кармана, опер закурил.

— Никитин? А где Никитин?.. А вы кто? Ну так вот, Стариков, передайте ему следующее…

Ровно через час Булгакова ждал сюрприз. В кабинет оперативника зашел Кислый и сообщил следующее: Ежов Вратислав Петрович проживает в частном секторе, на территории соседнего райотдела.

Опер опешил. Или он, Булгаков, ошибся в гостинице, или Кислый гонит шнягу с целью скорейшего освобождения. Отослав волнительно глядящего ему в глаза Кислого домой, Андрей в недоумении опустился на стул.

В любой момент позвонит этот Никитин. Что ему говорить?

Упрямый коллега из соседней области не заставил себя ждать.

— Алло, Никитин, вы меня слышите? Тут вот какая катавасия получается…

Выслушав историю до конца, Никитин спросил:

— Все?

— Все… — Булгаков, не привыкший к таким поворотам, растерялся.

— В общем, так, Андрей! Приеду утренним поездом, на месте и разберемся. Договорились?

— Конечно! — обрадовался Булгаков. — Я расписание узнаю и встречу, понял? Как тебя узнать?

В трубке некоторое время царило молчание, потом Булгаков услышал:

— В форме майора полиции, с портфелем и гитарой.

— С какой гитарой?.. — в который раз растерялся заболоцкий сыщик.

— С семиструнной. Андрей, ты чего как маленький? — В трубке раздался смех. — Встанем мы с ребятами втроем на перроне, в сторонке, да будем курить! Ты что, мента среди толпы не вычислишь, что ли?

Ночь — время лжи и коварства. Темнота служит укрытием, но оно не спасает жизнь, а уничтожает ее. В темноте невозможно спрятаться от зверя, который выходит на охоту. Для того ему и нужна ночь, чтобы убивать. Нет смысла искать укрытия в темноте.

Если станешь невидимым, но осязаемым, то, спасаясь от зверя, выйдешь на свет, потому что там он искать не станет. Тебя нет на свету. Он видит это и пойдет за тобой туда, где ты ищешь от него спасения, — в темноту.

В ночь.

Он шел мимо домов, стараясь прижиматься к самым стенам, вдыхая затхлый запах подвальных оконцев, зияющих под ногами. Он давно уже не чувствовал чужого страха и запаха крови. Это волновало его. Куртка поверх черной рубашки шелестела, мешала ему. Человек очень странно выглядел в своей куртке в тридцатиградусную ночь, но это обстоятельство, казалось, его ничуть не смущало. Ему не было жарко, его съедали тревога и страх.

Человек боялся.

Проходя мимо очередной высотки, он наступил на гальку, и она сонно хрустнула у него под ногами. Он прижался спиной к стене дома, замер от ужаса, понял, что его никто не заметил, собрался идти дальше, но вдруг остановился и прислушался к себе. Человек стоял около пяти минут, не понимая, что с ним происходит. Вдруг он погладил рукой стену дома и медленно поднял голову вверх.

Мужчина не понимал, почему его сковывал ужас. Он смотрел вверх по стене дома, перебирал глазами окна, вдруг остановил взгляд и окаменел. Ему хотелось умереть в этот момент, чтобы не чувствовать того, что бурлило внутри его.

Страх.

Непонятный жуткий страх.

Он стоял как изваяние и смотрел вверх, отвесив вниз подбородок. Человек напоминал бы неподвижный памятник из детского больного сна с температурой, если бы не слюна, скопившаяся и подрагивающая в уголках его рта.

Глава 17

В том, что резня — дело рук маньяка, Александр не сомневался. Почерк один и тот же. Но действия любого маньяка имеют свою логику. Если он убивает в подъезде, то делает это всегда. Если ему по душе потрошить жертвы в квартирах, то он, как правило, будет делать это именно там, а не в лесу. Слянский потрошитель поступал как маньяк, который резал людей от нечего делать. Всех, на кого взгляд упал. Там, где жертва под руку подвернулась.

Неувязка.

Такие действия не вписываются в схему деятельности маньяка. Человек с изуверскими наклонностями, страдающий психическими расстройствами, попросту говоря — маньяк, потому и называется так, что он одержим манией. Но не просто убивать. Всегда важна последовательность действий. Может, в этом и заключается смысл определенного хода событий? Вырезать глаза и продырявить на жертве всю одежду, а где это будет происходить — не так уж важно?

На этом можно было бы и остановиться, если бы опять не возникла необходимость задать себе вопрос: а при чем здесь тогда Шостак, торговля человеческими органами и бриллианты?

Ходьба по кругу. Все можно объяснить по отдельности, но не связать воедино. Выпадало какое-то звено.

В Заболоцке можно было укрыться на первое время. Шостак убедился в этом, проведя в городке двое суток. Он решил остаться и жить здесь столько времени, сколько понадобится для подготовки окончательного исчезновения. Счета в Германии у Заградского Вратислава Петровича были. Загранпаспорт на это же имя лежал в кармане. Нужна была передышка, чтобы решить, с какой точки стартовать. Понятно, что международный аэропорт в Заболоцке построят не скоро, да и на поезде отсюда в Германию не уедешь, однако нужно было сделать так, чтобы Никитин потерял его из вида хотя бы на месяц. Средства для этого у доктора были.

Беспокоило его другое. Еще две недели назад профессор Штилике должен был получить две почки и перевести на имя Заградского очередные тридцать тысяч долларов. Но судьба распорядилась так, что почки вместо клиники Штилике сейчас наверняка находились под присмотром полиции или, что хуже, ФСБ. Охота началась нешуточная.

И еще в Слянске осталась тварь. Если до нее доберутся опытные спецы, мастера своего дела, то возникнут крутые неприятности. Никитин не дурак, он быстро выведет следствие из причины. Самое страшное, что тварь потерялась из виду. Если бы ее найти, то можно было бы не беспокоиться.

«Я бы сам ему глаза вырезал, — металось в голове Шостака. — Вот тогда бы вы, ребята из команды Никитина, точно след потеряли».

Нужно срочно звонить Штилике. Предупредить профессора. Если доберутся еще и до него, то на сцене как пить дать появится Интерпол.

Шостак прекрасно отдавал себе отчет в том, что в федеральном розыске он уже значится. Его портреты расклеены на каждом щите «Их разыскивает полиция», рядом с ущербными рожами алиментщиков и пропавших слабоумных граждан.

Бывший главврач психлечебницы с разочарованием подумал о том, что жизнь полна катаклизмов и парадоксов. Как легко было договариваться со Смысловым, и на какую стену он наткнулся, встретившись с Никитиным. Смыслов, конечно, не знал, чем занимается Шостак, все было тихо и спокойно. Но Никитин…

Шостак вспомнил глаза сыщика, когда тот обшаривал взглядом помещения и сверлил зрачками Русенкова. Насквозь! Шостаку был знаком этот взгляд. Он сам обладал им. Видеть человека насквозь — способность далеко не каждого психиатра, тем более сыщика.

— Ищешь ты меня, — бормотал Шостак, идя по тротуару. — Знаю. Вот интересно, сколько тебе нужно было бы дать денег, чтобы ты дело увел в другую сторону и заглухарил? Сто тысяч? Триста? Пятьсот?..

Сто тысяч? Триста? Пятьсот?..

Он сам себе признался, что сейчас легко отдал бы половину своего состояния, хранящегося в германском банке, лишь бы Никитин согласился пойти на попятную.

Очень скоро ему пришлось убедиться в том, что ситуация сложилась еще хуже, чем он предполагал. На переговорном пункте главпочтамта его соединили с клиникой Штилике так быстро, что доктору стало не по себе. Он знал, что это только кажущаяся опасность, понимал, что сам себя подгоняет, однако почувствовал неладное.

Секретарша Генриха Штилике прекрасно знала голос Шостака, но осведомилась, кто беспокоит профессора, и попросила перезвонить через час. Мол, профессор отдыхает. И тогда ему стало ясно, что Штилике, соответственно, и он сам, под колпаком местной полиции.

Дело в простом. Звонишь в клинику Штилике и спрашиваешь, как здоровье господина профессора и его дочери. Если все в порядке, то секретарша соединяет с Генрихом, где бы тот ни был. Такова договоренность. Разумеется, если все в порядке с делами, а не со здоровьем профессора и его дочери. Штилике болен раком, и у него нет дочери.

Настал момент, когда секретарша, милая фрейлейн Эмма, впервые сообщила по телефону, что дело швах, она под контролем. Шостак повесил трубку и вышел из кабинки.

Он поднял воротник куртки и шагнул на улицу. Теперь ему почему-то стало спокойно. Так чувствует себя человек, который ни в чем не повинен. Словно рухнула стена, в которую он упирался с момента первого посещения Никитиным лечебницы в Слянске.

За свои деньги в Германии он был совершенно спокоен. Старик Штилике знал только номера счетов, на которые переводил гонорары. Если полиция расколет его и проверит эти счета, то на любом из них будет числиться по три евро. Просто через неделю после каждого перевода Шостак посредством банковского уведомления снимал деньги и разбрасывал их по банкам Бремена, Ростока, Штутгарта.

Он шел по улице, морщась от назойливых капель, и вспоминал тот день, когда тварь принесла ему алмазы. Открыв на стук дверь, он пропустил внутрь квартиры человека в черной рубашке.

— Ты сделал это? — глядя в желтые, с красными прожилками глаза, спросил врач.

— Да! Да!.. — Тварь захохотала, замотала головой, как лошадь. — Он дохлый, учитель!.. Я вынул ему глаза. Мне нужны новые глаза! Вы обещали.

Врач брезгливо сглотнул слюну и приказал, стараясь не смотреть на тварь:

— Садись. Сейчас будешь есть.

Человек в сером в сладостном ожидании пищи стал яростно расчесывать подбородок, заросший седой щетиной. Опустившись на пол прямо в прихожей, он задрал брючину и начал драть ногтями ногу.

— Он дохлый, учитель. Мертвый как морская свинка. Я ему вынул глаза. Вы обещали мне сделать новые.

Шостак вернулся из кухни с большой тарелкой гречневой каши с мясом. Глотая слюну и мотая головой, тварь уставилась на еду. Монстр взял тарелку из рук врача. Сидя на полу, он стал брать пищу грязными руками, в которые въелась копоть, и засовывать ее в рот.

— Я опять сделал это, — чавкая, промычал человек.

Врач, глядя на творение рук своих, стоял над чудовищем и думал, что делать дальше. Несмотря на интеллект шестилетнего ребенка, тварь очень хорошо чувствовала мысли и настроения. Она могла легко заподозрить неладное, заговори Шостак в резком тоне или просто подумай о причинении ей вреда. Человек, сидящий на полу, сразу уловил бы нотки опасности, и тогда могло произойти непредвиденное. Тварь была послушна и преданна, но чувство самосохранения у нее выражалось ярко. Кровь и фальшь она чувствовала за версту, как рысь косулю, приближающуюся по ветру.

— Я сыт, — заявила тварь и стала подниматься на ноги. — Учитель, подарок!

К великому изумлению Шостака, тварь полезла рукой в карман. Врач ожидал увидеть что-нибудь вроде отрезанного языка или пениса очередной жертвы, но монстр достал из кармана маленький замшевый мешочек и положил его на пустую тарелку, которую недоумевающий врач продолжал держать в руках.

— Подарок! Я принес подарок!

Шостак развязал тесемки и высыпал на ладонь прозрачные камни величиной с горошину. Их было около пятидесяти, может, чуть меньше. Свет, зажженный доктором в прихожей, отражался от камней миллионами искр, фиолетовых, розовых, желтых. Монстр стоял перед Шостаком, оскалился, наклонил голову и ждал. По его подбородку текла слюна. Он ожидал похвалы за подарок. Так ведет себя ребенок дошкольного возраста, сделавший доброе дело, или щенок, выполнивший простую для него команду.

— Где ты это взял?..

— Морская свинка! Я убил свинку!

— Я спрашиваю, где ты взял это?

— Свинка сидела и смотрела на стекляшки, когда я пришел! Я убил свинку. Подарок учителю!

Шостак находился в ступоре. Через мгновение он понял, что тварь нужно похвалить, иначе его доброе расположение может смениться обидой и, как следствие, — яростью. Тогда придется делать инъекцию, но после укола из этого существа вообще ничего невозможно будет вытянуть.

— Молодец, хорошо! Ты взял это у свинки?

Лицо монстра просияло. Учитель его похвалил, значит, ему понравились стекляшки, похожие на капли воды.

Шостак немного подумал. Тварь убила человека и забрала камни. Какие, пока не ясно. Шостак окинул тварь натянуто улыбающимся взглядом. Ее нужно переодеть, иначе скоро она просто угодит в полицию. Один черт знает, что там могло случиться! Пара-тройка трупов ментов — это ладно. Другое дело, если монстр начнет что-нибудь бормотать и показывать дорогу к его, Шостака, квартире.

Но тварь, как обычно, переодеваться не хотела. Она словно приросла к куртке. Хотя…

Шостак еще раз посмотрел на чудовище.

Может, он и на самом деле прирос. Довольно! В его квартире еще не было чесотки или чумы. После ухода твари Шостак каждый раз мыл пол с хлоркой.

— Ты молодец, — еще раз похвалил врач. — Сейчас можешь идти. Но перед тем как уйти, скажи своему учителю, как ты обязан себя вести.

На лице владельца плаща появилось сосредоточенное выражение.

— Я не должен попадаться людям на глаза.

— Так.

— Я не должен убивать свинок.

— Правильно, молодец. А сейчас иди к себе и поспи. Ты должен спать. Больше ко мне не приходи, я сам тебя найду. Понял?

— Понял.

— Где ты взял этот плащ?

— Мне холодно.

— Избавься от него! Скажи, что понял!

— Я понял. Мне нужно избавиться от плаща.

— Молодец. Ступай!

Шостак открыл дверь, выглянул, желая избежать ненужных встреч с соседями, и выпустил тварь. Зайдя в квартиру, он стал набирать воду в таз.

Один из камней доктор в этот же вечер отнес своему знакомому ювелиру. Тот посмотрел камень на свет, повертел его под микроскопом, вернул Шостаку, потом снял очки и тут же предложил за камень семьдесят тысяч долларов.

— Просто у меня больше нет, — пояснил он. — Но если сможешь перебросить товар через границу, то получишь в два раза больше.

Шостак решил тогда не рисковать. Бриллианты он спрятал в надежном месте. Вернуться за ними будет никогда не поздно. Главное, что они есть.

А потом произошло непредвиденное. Тварь исчезла. Ее не было ни на привычном чердаке дома Шостака, ни в подвале аварийного дома в соседнем районе, где она облюбовала себе жилище. Она не приходила кормиться, принимать капли и инъекции. Через несколько дней Шостак узнал о событиях, которые взбудоражили весь город. Сомнений в том, чьих рук это дело, у врача не было. Теперь оставалось только одно — найти свое детище и поставить ему последнюю инъекцию в его жизни. Наполнить шприц бурой жидкостью и увести тварь туда, где больше не будет мук. Но человек только предполагает. Тварь что-то почувствовала, и Шостак понял, что теперь даже ему угрожает опасность. Впрочем, почему даже ему? Вот как раз ему — в первую очередь.

Тварь почувствовала опасность и исчезла.

Глава 18

Никитин с Игорем и Мишкой выехали в Заболоцк поездом в начале девятого утра. Погода была не ахти, поэтому опера сели в вагон сразу же, едва подали состав. По иронии судьбы, билеты достали с большим трудом, даже для них. Никитин посмотрел на эти бумажки, не удержался и чертыхнулся. Все места были в разных вагонах. А это означало, что почти сутки каждому из них придется ехать в одиночестве, выслушивая бормотание старушек или гули-гули мамочек с младенцами. До отправления поезда оставалось еще чуть больше двадцати минут, и личный состав отдела по раскрытию убийств принялся за работу. За четверть часа они поменяли местами чуть ли не три вагона. Одному пассажиру не нравилось ехать со старушками, другому — с нерусскими. Но вскоре все смешалось, и проводники пришли в ужас. В трех вагонах ехали посторонние люди, но никто не жаловался на нехватку места или плохую компанию.

Лучшим вариантом, которого смогли добиться сыщики, был следующий. Никитин с Саморуковым ехали в одном купе с молодыми парнями, на вид — студентами, а Стариков — в соседнем, вместе с тремя девушками.

Можно было, конечно, еще купе три-четыре перетасовать и оказаться рядом всем троим, но Стариков неожиданно махнул рукой и заявил:

— Хватит маяться! Мы и так рядом. Давайте лучше отдохнем.

Никитин прищурился, окинул подозрительным взглядом такую малину и пробормотал:

— Ну-ну. Отдыхай, дорогой наш труженик.

Судя по всему, лекция о киноискусстве в соседнем купе продолжалась, колеса по-прежнему стучали, за окнами надоедливо мелькали березы средней полосы. Не сговариваясь, Саша с Мишкой улеглись на нижних полках. До Заболоцка оставалось восемнадцать часов. Поезд должен был прибыть туда ровно в пять утра.

Колеса стучали и стучали. Саша закрыл глаза.

Булгаков беспокоился зря. В пять утра на перроне железнодорожного вокзала города Заболоцка было не так много людей, чтобы среди них могла затеряться группа майора Никитина. Окинув беглым взглядом перрон, Андрей увидел деда с бабкой, сидящих на своих дачных пожитках, двух кавказцев с букетом цветов и трех крепких мужиков. Они курили, встав под продолговатый козырек с тыльной стены вокзала. На троих у них была одна сумка.

Вспомнив о гитаре и улыбнувшись, Андрей твердой поступью направился в сторону сигаретных огоньков, кружащихся на месте, словно мотыльки.

Вчера вечером Шостак в гостиничном ресторане встретился с Мориком, городским авторитетом. Собственно, на настоящего законника он был похож мало, но и Заболоцк не дотягивал до города. Морик был человеком дела. Он пропустил мимо ушей все лишнее и сразу спросил, что Шостаку нужно. Тот в двух словах объяснил, что требуется свой мент в РОВД. За встречу с ним он готов расплатиться. Морик немного подумал, встал из-за столика и отошел к группе немолодых мужчин, распивающих коньяк. Шостак потягивал пиво из высокого стакана и искоса поглядывал на Морика.

Наблюдение шло и за ним самим. Он посматривал в сторону столика, за которым сидели любители коньяка, и то и дело натыкался на чей-нибудь взгляд. Вероятно, Морику удалось в чем-то убедить мужчин, потому что один из них нехотя встал, кинул на стол салфетку и в сопровождении все того же вездесущего Морика направился к врачу.

Сев без разрешения на стул напротив Шостака, он некоторое время молчал и с интересом наблюдал за тем, как его визави пьет пиво.

— Если ты мент, то твои дети не смогут даже найти твою могилу, чтобы плюнуть на нее.

Шостак поставил стакан на стол и заявил:

— Сейчас ты мне расскажешь, что я влез в мужские игры, не подумал о последствиях, моя шкура будет висеть у тебя на стене в качестве предостережения всем, кто тебя решил поиметь. Да? Может, к делу перейдем? Или дальше в страшилки играть будем?

Мужчина некоторое время удивленно разглядывал Шостака, потом неожиданно расхохотался.

— Неплохо. Смело сказал. Надо записать.

— Я уже давно никого и ничего не боюсь, — заметил врач. — Не тот возраст, чтобы в штаны писать при виде такой крутизны. Ты знаешь, что мне нужно. Я готов заплатить.

— Сколько?

— Когда я покупаю на базаре дыню, цену мне называет продавец.

— Ты не на базаре.

— Но я и не дыню покупаю.

Мужчина улыбнулся.

— Ты мне нравишься.

— Это понятие относительное, — ответил Шостак. — Я тебе нравлюсь, потому что при деньгах. Если бы их у меня не было, то в лучшем случае ты просто не стал бы со мной разговаривать. В худшем меня пристукнули бы твои гоблины. Я их в зале девять человек насчитал.

— Ошибся, — коротко бросил собеседник. — Их здесь больше. Со мной всегда ходят десять человек. А что касаемо денег, то тут ты прав. С чего бы еще ты мне нравился? Короче, земляк, завтра в пять часов вечера ты мне заплатишь в этом ресторане, за этим столиком пять тысяч. Долларов, разумеется. В семь часов за этот же столик к тебе подсядет человек. С ним и потолкуешь. Дальше не мои дела.

— А если ты меня кинешь?

— А если ты меня кинешь? Подсядет ко мне какой-нибудь корефан Морика и начнет передо мной ушами прядать.

— Меня зовут Моисей. Я уже давно не кидаю дедушек, не писающих в штаны перед такой крутизной. Возраст не тот. — Мужчина встал и ушел на свое место.

Через минуту он уже как ни в чем не бывало разговаривал с приятелями за своим столиком, пил «Хеннесси» и больше ни разу не посмотрел в сторону Шостака.

«Что я теряю? — подумал врач. — Только пять штук баксов. Что выигрываю? Дело».

Зайдя в номер с ноутбуком под мышкой, он скинул куртку и сразу же приступил к делу. Шостак открыл свою программу и ввел пароли на все файлы. До двенадцати часов он сидел перед узким монитором, щелкал клавишами, думал, исправлял, вводил новые данные.

Мозг должен работать. Он придерживался этого правила неукоснительно. Если невозможно сделать больше, то нужно управиться с тем, что под силу сейчас. Мозг, как и руки, должен трудиться, создавать новое, изменять и усовершенствовать старое.

Половина пятого. Шостак подошел к зеркалу и посмотрел на свое обнаженное тело. Крепкое и загорелое, оно могло дать сто очков вперед любому тридцатилетнему мужику. Силы еще остались.

Последние двадцать минут он потратил на душ и одевание. Шостак был за нужным столиком ровно за две минуты до срока, указанного Моисеем.

Тот тоже не заставил себя ждать, что вселило в Шостака некоторую уверенность в благополучном исходе мероприятия.

— Принес?

Врач придвинул к нему, севшему рядом, газетный сверток.

Моисей вложил пакет во внутренний карман пиджака и так же коротко бросил:

— Жди.

Шостаку пришлось потерпеть всего несколько минут, исходя из чего ему нетрудно было догадаться, что это время ушло на проверку содержимого свертка. Нужный ему человек уже находился в ресторане. Мужчина лет тридцати пяти вышел откуда-то из-за спины врача и, не сводя глаз с его лица, аккуратно сел на то место, которое еще несколько минут назад занимал Моисей. В отличие от своего предшественника, он был добродушен и разговорчив. Очевидно, это въевшаяся черта характера всех продажных личностей, ибо главное в их деле — заинтересовать, чтобы заплатили.

— Здравствуйте, — поприветствовал он Шостака. — Моисей сказал, что вы меня искали.

— Не конкретно вас, а человека, способного помочь мне на выгодных для обеих сторон условиях.

— И что же это за условия, если не секрет?

— Какой уж тут секрет. Для начала я хочу посмотреть на ваше служебное удостоверение.

— Может быть, тогда лучше перейдем в не столь людное место?

Они поднялись в номер к Шостаку. Пока шли через зал, врач отметил, что за ними наблюдают. Он не видел этих людей, но чувствовал взгляды.

«Старший оперуполномоченный уголовного розыска, капитан полиции Ожегов Олег Вадимович», — прочитал Шостак, изучая сквозь очки внутренности служебного удостоверения. — Ну что ж, а я — Ежов Вратислав Петрович. Вот теперь — здравствуйте.

У него в номере оставалось еще немного кофе в маленькой стеклянной банке, поэтому он на правах хозяина стал готовить напиток, попутно разъясняя Ожегову суть дела. Доктор старался быть осторожным, однако вскоре понял, что это мера излишняя. Оставалось загадкой только то, из каких соображений Ожегов ему решил помогать.

Как опытный психиатр Шостак достаточно хорошо знал суть человеческой натуры. Сейчас, конечно же, заключался контракт. Цель каждого такого соглашения — извлечение максимальной выгоды для каждой из сторон. Однако Шостака насторожило, что Ожегов не начинал разговора о деньгах. Что им двигало? Маниакальная тяга к предательству? Возможно. Желание приобщиться к миру крутых персон? Глупо…

Вскоре Ожегов сам снял напряжение с души врача.

— Понимаете, Вратислав Петрович, — нисколько не смущаясь, стал пояснять капитан, — дело, в котором вы просите помочь, очень хлопотное и опасное для меня. Оно требует определенных материальных затрат…

— Если бы это дело было простым, то вы вряд ли понадобились бы мне, — перебил его Шостак — А что касается затрат и вознаграждений…

Врач специально употребил множественное число вместо единственного. Дополнительные стимулы порождают большее усердие.

— Можете не сомневаться в их значимости. Вы получите то, что желаете. Сколько вы хотите сейчас, предварительно согласившись мне помочь?

Шостак стоял спиной к Ожегову и протирал стаканы. Элементарная проверка на вшивость. Деловой человек сейчас должен отказаться от денег. Такой не возьмет ни копейки до тех пор, пока не выполнит хотя бы часть задуманного.

Рвач и пустобрех начнет торговаться и предлагать Шостаку самому назначить аванс, которого он еще не заслуживает. Такой делец станет говорить, что не все деньги возьмет себе, а только часть. Мол, тот человек, с которым он будет решать вопрос, деньги требует сразу, поэтому нужно столько-то.

Если это произойдет, Шостак сейчас даст ему сто долларов и забудет про него. Это лажа, а не канал. Свой мент на уровне продажного гаишника, торчащего на КПП. Толку от таких людей — ноль. Шостак не ставил на чужих лошадей, даже на свою, только на себя.

Закончив протирать стаканы, он был уже готов сунуть руку в карман за сотенной, но Ожегов заставил его обернуться, заявив:

— А я вам скажу, когда деньги будут мне нужны. За квартиру у меня, слава богу, уплочено, за телефон — тоже.

Он так и сказал: «уплочено». Шостак улыбнулся одними уголками губ.

— Ваше право.

— А почему вы решили, что Никитин приедет в Заболоцк? В России очень много других городов. Вероятность его появления именно здесь — один к миллиарду.

Вот чего-чего, а раскрывать тайну превращения Шостака в Заградского врач не собирался. Он вообще мало что сообщил Ожегову. Задача была простой. Если Никитин появляется в Заболоцке, то Шостак должен знать об этом если не первым, то вторым после Ожегова. Кроме того, Шостак должен владеть ситуацией внутри РОВД относительно всех мероприятий, направленных на подрыв его безопасности. Все.

Понятно, что такой объем информации должен был породить у Ожегова массу вопросов, поэтому Шостак решил сразу поставить все точки над «i».

— Олег Вадимович, я сказал вам все, что мог. Этого вполне достаточно, чтобы вы работали. Вам незачем знать тонкости, о которых вас потом могут спросить. Моя безопасность будет под угрозой. Жизнь, она штука такая сложная. Сегодня я вам плачу, завтра — вы мне. Надо ли все усложнять?

На том и порешили. Напоследок, уже не боясь ошибиться, Шостак вручил-таки сотню баксов Ожегову, не отказавшемуся от этого.

Сейчас — можно.

Глава 19

— Как добрались? — спросил Булгаков, занося в свой кабинет дополнительные стулья для коллег, прибывших из Слянска.

— Нормально! — усмехнулся Никитин. — Съели три курицы, палку колбасы, выпили три литра минералки и подружились с девочками.

Тут он выразительно посмотрел на Старикова, который успел взять адреса трех спутниц и обещал пригласить их сняться в массовке в фильме.

— Так, ребята, жить будете в гостинице «Осака». С администратором я уже договорился. — Андрей сел за телефон и принялся давить на кнопки. — Сейчас позвоню, скажу, что приехали.

— А там сколько номера стоят? — поинтересовался Мишка. — А то у нас командировочных-то…

— Какие деньги? — возмутился Булгаков. — Она закону должна как земля крестьянам! Пусть грехи замаливает. Ничего страшного не случится, если в одном номере трое ментов бесплатно поживут недельку. Вы ведь на неделю?

— Нет, Андрей, — вздохнул Никитин. — Нужно раньше управиться. У нас дома дел невпроворот. Проверим твою информацию и назад. Так что там за нюанс, о котором ты говорил по телефону?

— Вот смотри. — Булгаков положил трубку и распахнул папку из кожзаменителя.

Оперативники взялись за свои стулья и со скрипом сгрудились вокруг стола Булгакова.

— Я проверил гостиницу «Фудзияма» и выяснил, что гражданин Ежов Вратислав Петрович прибыл туда двадцать второго июня сего года. Вот уже неделю он живет там. Приходит, уходит, снова приходит, но ночует всегда в гостинице. Это первое. А теперь самое интересное. Тот же самый гражданин Ежов Вратислав Петрович прописан у нас по адресу улица Менделеева, дом семнадцать. Частный сектор.

— Почему тот же самый? Может, полный тезка?

— Слишком много совпадений. Ты звонишь мне из Слянска, просишь проверить фигуранта. Я его нахожу именно в Заболоцке, только в двух местах. Ты частенько встречал имя Вратислав в связке с Петровичем, да еще и с фамилией Ежов?

— Согласен. Скорее всего, это один и тот же человек. Оперативную установку на Менделеева делал?

— Нет, но можем сделать вместе. Город я знаю как свою квартиру, так что отдохнете и можем приступать.

— Мы уже отдохнули, — заявил Никитин. — Если у тебя есть свободный часок, то можем начать прямо сейчас.

В дверях райотдела они столкнулись с молодым мужчиной в костюме.

Тот окинул взглядом всю группу и спросил Булгакова:

— Ты куда?

— Все, Олег, отработался я. В ФСБ меня забирают. Утверждают, что продаю криминальным структурам оперативную информацию. Если что, на суде выступишь в мою защиту?

Тот недоуменно рассматривал всех по очереди.

— Да ладно, не напрягайся. Это свои ребята приехали из Слянска. Поедем на озеро, рыбку половим, монастырь им наш покажу. — Уже выйдя на улицу, Булгаков вполголоса произнес, щурясь на солнце: — Скользкий тип. Как с ним в паре работаешь, так обязательно прокол. Аура у него какая-то… отрицательная.

— Как фамилия? — машинально, скорее по привычке все доводить до конца, нежели из необходимости, полюбопытствовал Никитин.

— Олег Ожегов. Ну так с чего начнем? С гостиницы или с адреса?

— Давай с гостиницы, — предложил Стариков и посмотрел на Никитина в ожидании поддержки. — Там все-таки живой Ежов. А в адресе!.. Придем, а там окна досками заколочены. Один черт в гостиницу идти.

— Вот с адреса и начнем, — подумав, сказал Саша. — Чтобы в него не возвращаться.

Кто знает, как развернулись бы события дальше, если бы Никитин согласился со Стариковым. Никто не застрахован от ошибок. Для Никитина и его спутников шансы разыскать Шостака на улице Менделеева или же в гостинице «Фудзияма» были равны. Поэтому они без вины совершили ошибку и пошли в семнадцатый дом на улице Менделеева, совершенно бесполезный для них. Этот адрес вор Кислый узнал до безумия просто. Он заплатил пять рублей в справочном бюро и через пять минут получил координаты Заградского.

Ежов Вратислав Петрович, одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, страдал шизофренией. До отправки в Слянск, в тамошнюю центральную психиатрическую лечебницу, он проживал и был прописан именно здесь, в Заболоцке. Возможно, сюда Ежов и вернулся бы, если бы не умер в ЦПЛ города Слянска два года назад.

Шостак привык к спокойному времяпровождению за компьютером, в гостиничном ресторане и исторических местах Заболоцка. Ему казалось, что это будет тянуться вечно. До тех пор, пока он, Шостак, не примет решение уехать. Кажется, его фокус с перевоплощением удался. Так ему думалось.

В один из последних дней июня он выехал на автобусе в центр города, вошел в парк, купил у пропойцы, сидевшего на парапете набережной, маленький пакетик с кусочками булочки и спустился к воде. Он никогда не увлекался охотой и сейчас, бросая диким, но привыкшим к людям уткам кусочки булки, удивлялся, как можно стрелять в этих безобидных безмозглых птиц. Ведь они беззащитны, какой прок на них охотиться? Неужели только для того, чтобы удовлетворить свое тщеславие?

Витольд Романович думал, что это не интересно. Другое дело, если бы утка могла в ответ наносить смертельные удары своим клювом. Но эти птички могли лишь щипать ил со дна водоема да подбирать с воды куски батона. Он с разочарованием и жалостью бросал корм в зеленую воду.

За этим занятием его застал телефонный звонок. У Шостака екнуло где-то под сердцем. Он бросил пустой пакет в куст молодой черемухи и полез в задний карман брюк. Там находился телефон, номер которого знал только один человек в этом городе: Ожегов.

— Витольд Романович, я не знаю, по чью душу прибыли трое из полиции города Слянска, но то, что пять минут назад они вышли из нашего РОВД, — случившийся факт.

Шостак посмотрел по сторонам, снова прижал крошечный телефон к щеке и осведомился:

— А Никитин был среди них?

— Не знаю. Они выходили из здания с нашим сотрудником. Куда последовали — я тоже не в курсе. В контакт с руководством, насколько мне известно, не вступали, поэтому трудно что-либо выяснить, пока я их не увижу. Как выглядит Никитин?

— Лет тридцать пять на вид. Русые волосы, рост примерно сто восемьдесят, крепкий, на лбу шрам около двух сантиметров, похожий на…

на лбу шрам около двух сантиметров

— Он здесь, — перебил Шостака Ожегов, вспомнив одного из троих со шрамом на лбу.

— Спасибо, — поблагодарил врач. — Когда появятся новости, звоните сразу же.

У него уже не было времени на то, чтобы попрощаться с утками.

Гостиница. Компьютер. «ТТ», спрятанный в противопожарном рукаве. Все это молнией рассекло спокойствие Шостака и занозой засело в сознании.

Такси!..

Вестибюль «Фудзиямы».

— Меня никто не спрашивал?

Сумка, вещи, компьютер, пистолет, будь он трижды проклят!..

Сдавать ключ нельзя. Пусть сидят и ждут.

Уже отойдя на достаточное расстояние от гостиницы, Шостак успокоился, нашел в переплетении улиц тихий тенистый дворик и сел на лавку. Здравые мысли возвращались к нему, как вода во время прилива.

Он не может бегать вечно. Дни, полные тревог и оглядок, скоро закончатся. Ему не вынести этой гонки. Вскоре Никитин задержит его в какой-нибудь подворотне или очередной гостинице. Так ловят квартирных воров или уличных грабителей, срывающих шапки с прохожих. Его, Витольда Шостака!.. Этому нужно положить конец, иначе жизнь окрасит не оттенок благополучия, чего он добивался все это время, а совершенно отчетливый колер коридоров тюрьмы.

Врач поставил сумку на лавку, сунул в нее руку и вынул бумажный сверток. В нем хранился «ТТ», купленный у Морика. В глазах Шостака появился хищный блеск, едва оружие коснулось его ладони. Они горели так, когда он со скальпелем в руке приближался в лаборатории ЦПЛ к испытуемому.

— Сумку мы оставим в камере хранения, — прошептал в каком-то экстазе Шостак, засовывая пистолет за ремень брюк и не замечая, что говорит о себе во множественном числе. — На вокзале. Там ведь она обязательно должна быть.

Убить врага. Пересмешника. Того, кто идет по его следам, не успевающим остывать, думает так же, как он, Шостак. Убить Никитина.

— Он сумасшедший, — продолжал шептать Шостак, вызывая недоуменные взгляды прохожих. — Да, сумасшедший. Это я как врач говорю. Нормальный человек не способен думать так. Он не наступит на гвоздь, жена не испугает его, спрятавшись дома за дверным косяком. Потому что этот ублюдок обязательно проверит, нет ли там кого. Это я как врач говорю.

Шостак зашел на вокзал, как танкер протаранил всех, кто стоял в очереди в камеру хранения, и пробрался к сухонькому старичку, выдававшему жестяные номерки.

— Сумка, — глухо прогудел Шостак. — Одна штука. До завтрашнего вечера.

Узнать местонахождение райотдела Ожегова, в котором, по его словам, появилась группа из Слянска, не составило для бывшего главврача ЦПЛ никакого труда. Ожегов был на месте, в своем кабинете. Заодно Витольд Романович услыхал еще одну новость. После двухчасового отсутствия группа снова вернулась в РОВД и сейчас находилась там.

— Я успею, — улыбнулся Шостак, отключая телефон.

— У вас когда ремонт последний раз делали? — спросил Стариков, разглядывая интерьер кабинета Булгакова.

— В РОВД, что ли? — отвлекся от беседы с Никитиным Андрей. — Никогда. Откуда деньги-то? Раз в год мелких правонарушителей в кабинеты загоняем, они потолки белят, пол с окнами моют. А что?

— Ты Андропова-то сними со стены, — посоветовал Игорь. — Неактуально. Особенно в сочетании вон с той бутылкой из-под водки, что в урне лежит.

— Да пусть висит! — отмахнулся Булгаков. — Там, за портретом, дыра в стене до самых кирпичей.

— Итак, что мы имеем? — вклинился в бестолковый разговор Никитин. — Гражданин Ежов прибыл в совершеннейшем здравии в адрес, по которому он зарегистрирован вот уже двадцать лет. Нельзя сказать, что его любят соседи, истосковавшиеся по нему. Но они отлично помнят этого человека.

— Я бы тоже помнил человека, если бы он двадцать лет назад за мной и денно и нощно с топором в руке бегал, — веско заметил Саморуков, продолжая ковырять носком ботинка плинтус, находящийся в состоянии полураспада.

— Отсюда вывод: Шостак приехал в Заболоцк, на свою историческую родину. План его понятен. За двадцать лет человеческая память стирается, хиреет. Приехав в Заболоцк, Шостак сможет постепенно убедить всех в том, что он и есть Ежов, исцелившийся от безумия. Психиатр знает, как сделать это грамотно. Своего бывшего подопечного он хорошо изучил. Шостак обоснуется в Заболоцке, а дальше… если честно, черт его знает, что он собирался делать!..

Саша бросил авторучку на стол. Она возмущенно звякнула и покатилась к краю. То же самое произошло бы и с мячиком, если бы его аккуратно положили на пол кабинета, который вдобавок был кривой и имел форму неправильного параллелепипеда.

— Ему компьютер нужен и Интернет, — неожиданно буркнул Саморуков, который уже почти добился своего — плинтус стал отходить от стены. — В Заболоцке он задерживаться не собирается. Доктору необходимо подбить базу под отъезд за рубеж. Зотов говорил что-то про клинику Штилике в Германии. Он обязательно свяжется через Интернет с ним или с кем-нибудь еще в Германии. Его деньги за кордоном, так чего же ему делать в этом… Заболоцке? Он просто выжидает. А сюда приехал… Вы же менты, братцы! Неужели непонятно, зачем он сюда притащился? У нас в стране сейчас как? «Документики предъявим»! Покажет он свой паспорт где-нибудь в Сызрани. Ты вот, Стариков, что делал бы, если бы служил там и на улице тебе гражданин предъявил бы документ с заболоцкой пропиской? Заинтересовался бы! Какого хрена житель Заболоцка делает в Сызрани? Наверняка гексоген привез. Давайте-ка его проверим! Проверяем и выясняем, что гражданин Ежов состоит на учете в психоневрологическом диспансере города Слянска. Вот я бы после этой проверки подобного типа вообще из рук не выпустил! Звоним в Слянск — такого-то знаете? А как же, он у нас носит фамилию Шостак и находится в федеральном розыске за серию убийств! Вот те нате, хрен в томате! Съездил Шостак в Сызрань. А здесь он спокойно показывает прописку и еще возмущается. Мол, вместо того чтобы бандитов ловить, у честных местных граждан документы проверяете! Это же понятно.

Плинтус сдался и затрещал. Упрямство Саморукова оказалось тверже дерева, которое полтора столетия не могли разрушить никакие катаклизмы. Вслед за треском плинтуса раздался звук штукатурки, осыпающейся со стены. От потолка оторвался кусок цемента, засохшего еще в позапрошлом веке, и рухнул под ноги Старикову. На этом последствия вандализма Саморукова не закончились. Из отверстия под потолком, где крепилась люстра, раздался шорох. Плафон стал быстро наполняться песком и голубиным пометом. Наконец провода, смотанные электриком, не выдержали, люстра качнулась и с грохотом рухнула под ноги оперативникам. Все молчали, глядя на песок, перемешанный с осколками стекла.

— Хорошая люстра была, — задумчиво произнес Булгаков. — Я ее пять лет назад изъял на квартирной краже. Все это время тут висела. Барков!

В кабинет зашел молодой опер и с недоумением стал разглядывать мусор на полу.

— Чего?

— Приведи из камеры хулигана какого-нибудь. Пусть здесь уберет. Люстра почему-то упала, блин.

Пока в кабинете наводили порядок трое дебоширов, не до конца проспавшеся в духоте камеры и доставленные сюда участковыми, опера вышли на крыльцо и закурили.

— Мишка прав, — заключил Никитин. — Об этом нужно было подумать с самого начала. Впрочем, по времени мы все равно не проиграли. А вот с компьютером мысль интересная. Я одного боюсь. Как только Шостак выйдет на Штилике по телефону или через Интернет, он сразу поймет, что там дела плохи. С профессором коллеги Зотова, однако, поспешили. У них на случай провала наверняка подача сигнала предусмотрена. Не могли интерполовцы подержать Штилике под контролем до того момента, пока они с Шостаком в Германии сделку оформят!.. — Никитин не договорил.

В сорока метрах от них, в кустах акации, раздался выстрел. Рядом с головой начальника ОРУ просвистела пуля. Она ударилась в мраморную колонну, срикошетила и ушла в небо. Крошки мрамора рассекли Мишке лицо, но он не замечал боли. Откатившись за укрытия, которые были поблизости, опера беспорядочно защелкали затворами табельных пистолетов.

— В Заболоцке это в первый раз! — крикнул Андрей из-за бочки с песком.

На ней так и было написано: «песок». Именно эта надпись заставляла многих людей, проходящих мимо РОВД, заглядывать в бочку. Так уж устроен человек.

Никитин высунулся из-за колонны, дважды выстрелил по кустам и прокричал:

— Мишка! Он живой нужен!

Саморуков вскочил и бросился к кусту. Трое оперативников, опустошая магазины, прикрывали его бег. Из кустов один за другим прозвучали еще два выстрела. Мишка упал на землю и откатился в сторону.

— Из «ТТ» лупит! — в запале прокричал Стариков.

Видя, что до кустов Саморукову остается не более десяти метров, Саша отбросил в сторону пустой магазин и, перезаряжая на ходу оружие, бросился на помощь другу.

В этот момент на крыльцо выбежал начальник РОВД, встал как памятник и завопил:

— Что здесь происходит, мать вашу?!

— Здесь стреляют! — заорал Стариков, бросился к седому майору и сбил его с ног. — Пистолетик есть?!

Никитин с Мишкой, держа перед собой стволы, вломились в кусты. Саморуков на всякий случай трижды выстрелил перед собой ниже пояса, туда, где, по всей вероятности, должны были находиться ноги стрелка.

— Не стреляй! — приказал Никитин, которому были не видны действия Саморукова.

В кустах никого не было. Стрелок исчез.

Никитин выбежал из кустарника и тут же стал давать все необходимые распоряжения. Майор стоял перед ним и послушно кивал, хотя не имел ни малейшего понятия о том, кто перед ним. Первое, что пришло ему в голову, — нагрянула проверка из управления. Еще он думал о том, что вряд ли получит медаль за то, что на вверенный ему РОВД средь бела дня совершаются вооруженные нападения.

— Операцию «Перехват» по городу, быстро! Он мог быть на машине! Пусть патрули перекроют все улицы, прилегающие к райотделу! Весь личный состав вооружить и направить на улицу! Приметы нападавшего: рост около ста восьмидесяти, на вид пятьдесят лет или чуть больше, волосы зачесаны назад, с сединой, глаза серые, нос с горбинкой! Вперед, майор, командуй же, ради бога!.. — Никитин поглядел на оперативников. — Вы со мной!.. Майор, гильзы в кустах заберите и пулю в стене! Две рикошетом ушли!..

Пробегая мимо злополучных кустов акации в сторону улицы, ведущей в город, Стариков со злостью пнул смятую банку из-под колы, лежащую в траве.

— Вот сука!.. Что было бы, если бы он стрелять умел?! Из «ТТ» на сорок метров шмалять — одно удовольствие. Это из такой вот пукалки только застрелиться без промаха можно. — Он потряс на бегу «макаровым».

— Как ты его рассмотреть успел? — тяжело дыша, спросил Булгаков. — Я вообще в кустах никого не видел!

— А мне не нужно было его рассматривать. Я знаю, как выглядит Шостак.

Глава 20

Черников еще не успел просмотреть и половины журнала «Медведь», как услышал шаги в коридоре. Если это дежурная медсестра, то ему несдобровать. На просмотр телепередач и чтение для больного Черникова было наложено табу. Людям с сотрясением мозга прописывается пироцетам и глюкоза внутривенно, но никак не просмотр журнальных девиц. С быстротой, не свойственной тяжелобольным, он свернул журнал и спрятал его под матрас.

Но это была не медсестра. В палату, открыв дверь так осторожно, словно за ней прятался дракон, заглянул Перов — опер из райотдела. В одной руке он сжимал огромный апельсин, второй придерживал белый халат, сползающий с плеч. Петров воровато оглянулся, из чего Черников сделал вывод, что тот находился в больнице не совсем законно, и как уж проскользнул в палату.

— Ты где халат похитил? — поинтересовался Сергей.

— Тихо! — зашипел Перов. — Я здесь инкогнито. Халат у сеструхи взял, она в гастрономе работает. Когда осмотр?

— Ну, минут через сорок.

— Успею. Короче, Никитин звонил. У них в Заболоцке пальба была. Какой-то урод вашу группу из «ТТ» обстрелял прямо у райотдела.

— Как они?.. — Черников оторвал голову от подушки.

— Нормально все. Саморукову щеку мраморной крошкой оцарапало. Что с вашей бандой случиться может? — Перов осекся, вспомнив, где находится. — Все в порядке.

Черников положил голову на подушку, но с его лица никак не могла сойти тревога. Сколько он уже в больнице? Десять дней. Если бы не постоянная боль в пальце, вернее на том месте, где он был еще недавно, то Черников уже покинул бы стены больницы. На опера давила постоянная официальная забота врачей о его здоровье, эти уколы и масса запретов. Курить нельзя, читать тоже, телевизор — боже упаси. А какого дьявола еще делать-то в этой больнице? Лежать, как овощ?

«Да, лежать и не шевелиться! — грозно приказала ему три дня назад старшая медсестра. — По подвалам нужно меньше лазать».

С тех пор, чтобы его не повязали с поличным, Черников взял за правило курить не в туалете, а в палате, открыв окно.

— И еще, Серега… — Перов замялся.

— Что? — Черников, даже не приняв информацию, почувствовал, как сжалось сердце.

Что-то случилось.

Что-то случилось. Перов здесь не затем, чтобы накормить его апельсином.

— У Сани дочь пропала.

— Что? — У Черникова перед глазами вспыхнули два фиолетовых фонаря. — Как это пропала?!

— Утром жена Никитина ее в магазин отправила, за хлебом…

— Ну?! Хватит сопли жевать! Что дальше?!

— Уже четыре часа прошло, а ее все нет. Татьяна родителей обзвонила, думала, может, девчонка рамсы попутала, по подругам пошла. Бесполезно, ни у кого ее нет. Она, в смысле — жена Никитина, в управу позвонила, а там ее отфутболили в наш райотдел.

— Они в курсе были, чья она жена?! — Черников был похож на огромного взъерошенного воробья. — Они в управе в курсе, чья Машка дочь?!

— Бывшая жена, — поправил Перов.

— Но дочь — не бывшая!

Никитин разошелся с женой год назад, дочь свою любил без памяти. Все это знали, и гнев Черникова объяснялся только этим.

— Все они в курсе. Дежурный по управлению тут же Смыслову доложил, а тот велел заявление перенаправить в наш райотдел, по территориальности. Дежурный стал упираться, мол, группу собирать надо, а генерал давай слюни метать. У нас, говорит, все равны. Мол, по закону заявление гражданки Никитиной должны принять в районном отделе внутренних дел по месту жительства, и вообще, четыре часа — не срок. Вот, дескать, сутки пройдут, тогда можно и без вести пропавшей Никитину объявлять. У нас, конечно, на это мнение болт положили. Весь райотдел уже час территорию перепахивает…

— Мнение!.. — у Черникова пропал голос. — Коты помойные! Раздевайся.

Теперь дар речи покинул Перова.

— Раздевайся, я сказал! — Черников рывком сорвал с себя пижаму. — Отдохнешь от мирской суеты.

— Серега, мне это…

Черников его не слушал. Он вынул из-под подушки бумажник с удостоверением, проверил наличие денег и стал натягивать джинсовую рубашку Перова.

— Почему жена плохо кормит? У меня сейчас кнопки на животе на выстрел пойдут!

— Я как-то не рассчитывал…

— Хорошо еще, что штаны на тебе как на швабре болтаются! Мне они как раз. Одним словом, врачи пусть меня не теряют. Какой ты смешной в пижаме.

Маша сидела на горячей пыльной трубе. Вокруг была лишь темнота и сырой запах подвала. От ужаса она не могла даже плакать, боялась дышать. Девочке казалось, что если она издаст хоть звук, то тот, кто сейчас находился в двух метрах от нее, придет в ярость и сделает ей больно.

А он грузно и сипло дышал. Его не было видно в темноте подвала, но отвратительный запах похитителя вызывал у девочки тошноту и страх. Она чувствовала, что на нее смотрят, и ей хотелось превратиться в такую же горячую, обжигающую ноги трубу. Лишь бы ее не было видно.

Девочка не помнила, как случилось, что она оказалась здесь. Все произошло настолько быстро, что она не успела даже испугаться в первый момент. В магазине тетенька-продавец дала ей сдачу, девочка прошла через соседний двор, успела махнуть Пашке-однокласснику, оказалась в подъезде… И вот тут что-то произошло. Кто-то грубый, плохо пахнущий, но страшно сильный зажал ей рот сухой холодной ладонью и оторвал от земли. Перед ее округленными от ужаса глазами проносились ступени, уходящие вниз, становилось все темнее и холоднее.

Потом кто-то посадил ее на горячую трубу и привязал руки к какому-то металлическому вентилю. Она могла закричать в любой момент, чтобы позвать на помощь, но страх сковал ее руки и ноги, лишил голоса.

Девочке хотелось увидеть хотя бы полоску солнечного света. Тогда бы ей было легче. Но ее окружала темнота. Недалеко, всего в двух метрах от себя, она слышала чье-то прерывистое дыхание.

Ей было так страшно, что хотелось умереть, хотя она и не представляла, что это такое. Сейчас ей думалось, что она просто не будет тогда слышать отвратительный, пугающий свист, исходящий из чьих-то легких, попадет на залитую солнцем поляну из этого ужасного подвала и увидит папу.

— Папа, — прошептали губы девочки, и по ее щеке пробежала испуганная, маленькая слезинка.

— Не реви, Таня, — утешал бывшую жену начальника Черников. — Я найду ее. У тебя ничего из обезболивающего нет дома? — Черников держал перевязанную ладонь в другой руке, и лишь по дергающемуся веку можно было догадаться, что его мучит боль.

Он доехал на такси до Никитиных и, выходя из машины, задел за дверцу пальцем, изуродованным Беней. Повязка тут же набухла от крови, и рана возмущенно напомнила о себе. Еще жутко болела голова. Чтобы посмотреть по сторонам, приходилось ее поворачивать, а глаза отказывались двигаться самостоятельно. Боль током пронзала мозг от одной только попытки посмотреть вправо или влево.

— Есть, Сережа. — Таня, размазывая по лицу слезы, не перестающие бежать, встала и распахнула дверцу холодильника. — Кетанол в таблетках, пенталгин в ампулах.

— Шприцы есть? — Черников сгреб здоровой рукой ампулы с одноразовыми шприцами и встал со стула. — Где ключи от вашей машины? — Уже выходя из квартиры, он обернулся и проговорил: — Таня, не переживай. Хотя глупо, конечно, я сказал. Возьми себя в руки. И Сашку пока не тревожь звонками. Он далеко, а я — рядом. Еще ничего не случилось. Дай Машкину фотографию!

— Ты разве не знаешь, как она выглядит? — посматривая на Черникова как сумасшедшая, произнесла Таня.

Сергей почувствовал, как по его душе какой-то безумец полоснул тупым ножом. Ему стало до боли в сердце жаль эту женщину, в одно мгновение из симпатичной и приветливой превратившейся в обессиленную и уязвимую.

— Это не для меня, Танюша, — как можно мягче сказал он. — Я прекрасно знаю, как выглядит Маша.

Спускаясь по лестнице, Черников, продолжающий морщиться от боли, прошептал:

— Какое счастье, что у меня нет детей.

Бак был полный, и Черников облегченно вздохнул. Кое-как, помогая себе ногой и локтем левой руки, он закрыл гараж и сел за руль. Опер еще плохо представлял, как будет управлять машиной одной рукой, но точно знал, что сумеет это сделать.

До магазина, который назвала Таня, было не более двухсот метров.

«Обед», — гласила табличка. Через стекло было видно, как три продавщицы и двое мужиков, очевидно, грузчиков, сидели за большим столом и возлагали на себя тяжкое бремя обеденного перерыва. Звукоизоляция была отменной, но лица работников магазина не оставляли сомнения в том, что они очень весело проводили это волшебное время посреди рабочего дня. Черников постучал в стекло. На него посмотрели как на собаку, пробегающую мимо, и продолжили разговор.

Черников постучал сильнее, чувствуя, что теряет драгоценные секунды.

Грузчики посмотрели на него, и по движению губ одного из них Черников понял, что его послали очень далеко. Обед!..

Черников врезал по толстому стеклу ладонью и сорвался на крик:

— Быстро дверь открой, волк фанерный!

Один из грузчиков встал и решительно направился к двери. Туда же подошел и Черников. На лицах у обоих светились одни и те же мысли.

Грузчик пинком распахнул дверь и завопил:

— Ты чего, сука, долбишься?! Обед, блин! Читать не умеешь, дятел раненый?!

Читать Черников умел, как и снимать порчу с персон, пораженных гневом. Здоровая правая рука опера со свистом рассекла воздух, и работники торговли, сидящие за обеденным столом, услышали неприятный чавкающий звук. В проеме коридора они увидели промелькнувшее тело коллеги. Оно, беспорядочно болтая руками и ногами, влетело в подсобку. Там раздался грохот металла, в коридор выкатились два пустых пивных кега, и наконец все стихло.

В торговый зал вошел суровый мужик с подвязанной на груди левой рукой и коротко спросил:

— Кто до обеда стоял в хлебном отделе и кто сидел за кассой?

Судя по всему, дважды повторять он не любил. Сальто-мортале, исполненное первым грузчиком, произвело на участников трапезы должное впечатление. Если что не так — улетишь в подсобку. Будешь молчать — окажешься там же. Выбора нет.

Черников вынул из кармана удостоверение.

— Я из полиции. Пропала девочка. Вот она. — Он положил на стол, между нарезанной колбасой, огурцами и селедкой, фотографию Маши Никитиной.

Она держала на руках котенка и весело улыбалась.

— Кто ее видел?

— Я помню, — ответила одна из продавщиц.

Слово «полиция» произвело на всех анестезирующее действие, коллектив магазина расслабился. — Она в хлебный отдел выбила тридцать девять семьдесят. Батон и три булочки.

— Верно, — добавила вторая. — А я ей подала.

— С ней кто-нибудь был?

— Нет, она одна пришла. В магазине ни с кем не разговаривала.

— Откуда такие точные воспоминания? — Черников подозрительно прищурился, чувствуя, что его решили прокатить.

— На ней джинсовый комбинезончик был, как на моей дочери. «Глория Джинс». На лямочках.

Черников на секунду задумался.

— А до ее появления в магазине ничего странного не было? Может, приходил кто-нибудь, скандал какой-нибудь учинил?

— До вашего прихода в магазине никаких происшествий не случилось, — сразу ответила одна из продавщиц.

— Нет, было дело, — неожиданно выдавил явно через силу второй грузчик. — Шатался тут один урод.

— Какой урод? — Черников молниеносно развернулся в его сторону. — Где он шатался? Как выглядел? Чем интересовался?

Вопросы сыпались как горох. Черников находился не в служебном кабинете, разыгрывать спектакли и комбинации времени не было. Он сейчас думал только о Маше Никитиной.

— А он ничем не интересовался. — Грузчик вытянул из кармана «Приму» и прикурил.

Черников молча вынул из его кармана вторую сигарету и тоже приложился к огоньку.

— Чмо такое!.. В плаще каком-то сером, глаза дикие.

Черников выронил изо рта сигарету и услышал:

— Походил по магазину, на прилавки посмотрел. Я думаю, — не иначе бомж пришел чего утащить. Цыкнул на него, а он так посмотрел на меня, что похмелье прошло.

— Вспомнила я его! — воскликнула продавщица из хлебного отдела. — Урод страшный. Глаза желтые, руки грязные, плащ уже колом стоит. Смотрел на хлеб так, что аж слюни потекли, как у собаки. Меня чуть не вырвало.

— Достаточно, — прервал воспоминания Черников.

То, что он сейчас узнал, оказалось самым худшим из всего, что можно было ожидать.

— Этот человек точно до девочки приходил в магазин?

— Точно! — решительно заявила продавщица. — Минут за пять. Он как отвалил, так я девочку и увидела. Сразу на комбинезончик внимание обратила, а про урода и забыла совсем.

— Куда пошла девочка после магазина, конечно, никто не видел?

Так оно и было.

Сергей оставил машину Никитиных у магазина и пошел пешком к их дому.

«Где же ты шла, Маша? По асфальтовой дорожке идти дальше. Через двор — быстрее. Мама наверняка тебе сказала, что дома нет хлеба и булочек к чаю. Дело было перед завтраком, значит, разгуливать у тебя времени не имелось — мама стала бы ругаться. Попробуем пройти через двор».

Черников пошел по протоптанной тропинке, не подозревая, что след в след повторяет путь девочки.

Во дворе, около стандартной полукруглой лестницы, раскрашенной в самые дикие цвета работниками ЖЭУ, рубилась на деревянных шпагах ребятня. Черников вспомнил, что по телевизору уже второй день демонстрируют фильм про мушкетеров. Он не забыл, как на его со сверстниками игры двадцать лет назад влияло телевидение. Характер детских увечий, зарегистрированных в поликлиниках города, зависел от показываемых фильмов. После проката «Пиратов XX века» в лечебные учреждения поступали пацаны с расквашенными носами, после «Трех мушкетеров» — с колотыми ранами. Все мальчишки у лестницы были одного возраста, такого же, как и Маша.

— Здорово, пацаны! — по-свойски приветствовал их Черников.

— Курить есть? — поинтересовался один из сражающихся, выйдя из боя.

— А ты видел, чтобы мушкетеры курили?

— А ты видел, чтобы мушкетеры курили? — Сергей с усмешкой подумал, что за подобный вопрос двадцать лет назад его запросто могли бы за ухо отволочь в детскую комнату милиции или на растерзание родителям.

— А я уже не дерусь. Боярский тоже курит, когда не в фильме.

— А ты откуда знаешь?

— По телику показывали.

Черников, придерживая руку, присел перед пацаном.

— На мороженое дам. — Он протянул мальчишке десятку. — Ты Машу Никитину знаешь?

— Машку-то? Как не знать, если в одном классе учимся!

— Ты видел ее сегодня?

— Утром видел. — «Мушкетер» ковырялся пальцем в носу и поглядывал в сторону битвы.

— Она одна шла?

— Одна, с булками. Вон, смотрите, Гришке снова глаз выкололи! Мать опять его хлестать будет шлангом от стиральной машины!

— Ага. А за ней никто не шел?

— Нет. Гришка, пойдем за мороженым! Ты все равно ни фига уже не видишь.

— А какой дорогой она к дому пошла?

Указав Черникову нужное направление, побитые «мушкетеры» иноходью стали удаляться в сторону коммерческого киоска.

Сергей, уже зная, что находится на верном пути, зашагал к дому Александра. До него оставалось метров пятьдесят, и Черников не сомневался в том, что если Машу и похитили, то это не самое лучшее место для проведения такого вот мероприятия.

Рядом с домом располагалось невысокое здание, на первом этаже которого вывеска с потертым золотом на красном фоне гласила: «Опорный пункт охраны общественного порядка». Чуть в стороне — огороженное место для выгула собак. Там и днем и ночью кто-нибудь прохаживается с четвероногим другом. Площадка не пустует ни минуты.

Если воровать здесь ребенка, то можно быть уверенным в том, что ты оставил на этом месте с десяток своих примет, засеченных таким же количеством свидетелей. Нет ни пресловутых гаражей с кустами, ни мрачных подворотен, ни погребов. Элитные новостройки, ничего лишнего. Всякие гаражи и овощехранилища находятся под землей.

Вот как!

— Под землей, мать его, урод проклятый! — вырвалось у Черникова.

Опер сорвался на бег и стал приближаться к дому. Три подъезда, столько же подвалов.

«Я успею».

Девочка сидела на трубе, и с каждой минутой ей становилось все страшнее и страшнее. Она беззвучно плакала, стараясь ни единым звуком не потревожить того человека, который сидел неподалеку и, с жадностью чавкая, пожирал батон и булочки. Она его по-прежнему не видела, но ее детское воображение рисовало страшную картину: чудовище сейчас все доест и примется за нее. Девочке хотелось, чтобы хлеб не заканчивался. Она помнила, как однажды в детском лагере один мальчик на спор решил съесть целую булку хлеба без воды. Он слопал несколько кусков и не смог дальше жевать, но друзья подбадривали его, и герой решил ее доесть. Он жевал булку несколько часов, она помнила это.

Сейчас девочка просила кого-то, едва шевеля губами:

— Пожалуйста, я хочу, чтобы хлеб не заканчивался.

Она знала, что папа ее найдет. Он может все, не испугается чудовища и убьет его. Только бы успел, пока не кончился хлеб…

Через джинсовую ткань комбинезона ноги насквозь прожигал жар от горячей трубы, но девочка молчала, старалась, чтобы темнота не обращала на нее внимания.

«Никогда и ничего не бойся, — говорил ей отец. — Страх уходит, если ты его напугаешь. Нет ничего, что смогло бы устрашить мою дочь».

Девочка верила отцу, он никогда ей не лгал, но сейчас ей было по-настоящему страшно. Она не видела того негодяя, который схватил ее в подъезде и затащил в этот ужасный подвал, поэтому и не воспринимала его как человека. Он хотел, чтобы она напугалась, чувствовала себя червячком, и это ощущение стало невыносимым.

Он желал, чтобы в глазах ребенка загорелся животный ужас. Косуля не должна кричать, чтобы, не дай бог, не разозлить рысь. Ей приходится молча смотреть на то, как хищница вспарывает ее живот. Монстр не видел глаз девочки, но точно знал, где они находятся. Поэтому, вонзая сломанные зубы в булку, уменьшающуюся с каждой минутой, он неотрывно глядел в одну точку и чувствовал, как внутри его начинает закипать волна гнева.

«Господи, какой я дурак! — разозлился Черников. — Три подъезда. Ничего подобного. Всего один! Никитинский! На хрена тащить ребенка силой в чужой подъезд, если в свой она зайдет сама?! Интересно, шмонали ли подвал местные опера? Если нет и Машка будет там, то я головы им потом поотрываю! Господи, как болит рука!»

Сергей почувствовал, как от боли в растревоженной ране начинал плыть под ногами асфальт, прижался плечом к стене дома и вынул шприц. Он сломал головку ампулы, порезав при этом палец, и забрал жидкость.

— Пресвятая Богородица! — прошептал Черников, внезапно ставший набожным. — Только дай мне силы не потерять сознание.

Он страшно боялся уколов и сейчас, глядя на жутко блистающее острие иглы, не верил, что сможет лечить сам себя. Опер вспомнил о девочке и не раздумывая всадил иглу в предплечье левой руки. К боли в обрубке пальца добавилась новая, от лекарства.

— Вот это обезболивающее!.. — возмущенно прошипел опер, выдергивая шприц.

— Совсем, сволочи, обнаглели! — раздалось прямо перед ним.

Черников поднял мутные, залитые потом глаза и увидел перед собой расплывающийся силуэт женщины.

— Уже средь бела дня на улице колются! Сейчас милицию вызову! — решительно рявкнула пятидесятилетняя мадам и вернулась в подъезд.

— Нет уже милиции, тетка, — прошептал Черников, пытаясь в темноте подъезда отыскать дверь, ведущую в подвал.

С каждым шагом становилось мрачнее. Когда Сергей понял, что дошел до самого низа и стоит на полу подвала, его окружила темнота, густая, как деготь, и тревожная, как утро без пения птиц.

Тихо и темно.

Сергей щелкнул зажигалкой.

— Маша!..

Девочка слышала, как чудовище доело хлеб и рылось в пакете. Что теперь будет? Рядом с ней раздавалось влажное дыхание. Хлеб закончился…

Вдруг она услышала шаги. Девочке сначала показалось, что кто-то прошел по улице, рядом с ее головой, но потом она поняла, что ошиблась. Какой-то человек спускался в подвал.

Папа?! Она знала, что он за ней придет, не побоится ничего!

— Маша!.. — услышала она.

Сейчас перед ней встала страшная по своей сути проблема. Если закричать, то это может взбесить чудовище, и тогда оно ее не пощадит. А так оставался еще шанс, что, наевшись хлеба, тварь уберется прочь. Но если не закричать, тогда чудовище убьет человека, который пришел к ней на помощь.

— Дядя Сережа! Я здесь!

Она слышала, как с животным рычанием в непроглядной темноте схватились двое. Девочка вздрагивала при каждом ударе и прижималась плечом к шершавой стене. Дерущиеся не произносили ни слова, но бедняжка легко распознавала дыхание чудовища и того человека, который пришел к ней на помощь. Тела сплетались в борьбе, сыпались удары, враги расходились и снова нападали. Казалось, что этому не будет конца.

Девочка не выдержала и заплакала вслух, навзрыд. Истерика, копившаяся в ней все эти часы и закрытая до поры на замок, вырвалась наружу. Она не могла больше терпеть. Ей хотелось кричать и визжать, разрывая воздух детским фальцетом.

Она делала это, кричала так, что Черников перестал понимать, где находится враг. Он ориентировался лишь по отвратительному дыханию, раздававшемуся то справа от него, то слева.

Удивительно, но лишь Маша закричала, Сергей почувствовал прилив сил. Ответственность за этого ребенка и прежде лежала на его плечах, а теперь она превратилась в непосильную ношу. Визг девочки выключил все рецепторы организма и блокировал боль. Если бы он видел сейчас горло врага, то вгрызся бы в него зубами. Но Черников не различал ничего. Взревев как тигр, он наудачу бросил вперед свое тяжелое тело и чуть не закричал от радости, когда почувствовал в руках чью-то шею.

— Сдохни, тварь!.. — цедил опер сквозь стиснутые зубы, сдавливая железной хваткой горло врага.

Тело врага монстра безвольно висело, зацепившись руками за плечи Черникова, но его кадык дергался вниз-вверх, пытаясь найти положение, при котором можно будет запустить внутрь глоток воздуха.

Отвращение окатило Черникова словно ведро теплых помоев. Он из последних сил сжал горло противника и вместе с ним стал падать на пол. Последним, что услышал Сергей, был всхлип под его руками. После этого на секунду наступила тишина.

— Дядя Сережа! — закричала Маша.

Истерика сменилась шоком. Девочка твердила одно и то же, глотая слезы и напрягаясь всем телом:

— Дядя Сережа! Дядя Сережа!..

Маша Никитина продолжала кричать, пока в подвал, в сопровождении пятидесятилетней дамы, возмущенной тем, что Черников кололся прямо у стены дома средь бела дня, не спустились двое полицейских с фонарями. Они осветили площадку перед собой, рассмотрели округлившимися от ужаса глазами маленькую девочку, привязанную к трубе центрального отопления, и два безжизненных, окровавленных тела перед ней.

Один из сержантов не выдержал и завопил:

— Мать моя, что здесь произошло?..

Вскоре к двум телам добавилось третье. Тетка, приведшая сержантов в подвал, лишилась чувств и рухнула им под ноги.

— Дядя Сережа! Дядя Сережа! — слышал Черников, поднимаясь над этим криком.

Он улыбался, потому что это был уже не крик ужаса. Маленькая девочка по имени Маша звала его, просила остаться. Ему было легко и спокойно. Боль ушла так же неожиданно, как исчезли тревога и страх.

Он открыл глаза и понял, что улыбается. Над ним склонились уже до боли знакомые лица заведующего хирургическим отделением и нескольких медсестер. Все были в марлевых повязках, но Черников понял по глазам, что они улыбались ему в ответ.

— В последующем, Черников, когда вас в очередной раз потянет в подвал, указывайте точный адрес.

— Если бы каждый раз его знать!..

Он не договорил, забылся, точно зная, что проснется счастливым.

Глава 21

Шостак понял, что промазал, и сразу же сообразил, что по нему не промахнутся, если он останется здесь еще на полминуты. Поэтому доктор нажал на спусковой крючок еще два раза и бросился бежать. Вокруг были люди, поэтому он спрятал «ТТ» за пояс брюк и вылетел из тесного дворика. Если ему не удастся оторваться от Никитина за пять минут, то он вообще не сможет уйти. Шостак это знал, поэтому с чистой совестью разбежался с несостоявшимися зрителями в разные стороны.

Он пробежал по узким улочкам полквартала, перескочил кирпичный забор, на котором была выложена дата его постройки — «1901», и оказался на площади, почти в центре города. Глядя по сторонам, доктор искал решение и нашел его, как только увидел чугунную крышку канализационного люка.

— В дерьмо, господин Ежов! — с нервной усмешкой скомандовал он сам себе и стал отрывать крышку, вросшую в пазы.

Время шло, а она не поддавалась. Понимая, что его сейчас задержат при весьма комичных обстоятельствах, он взревел и с треском распахнул люк. Проявляя чудеса акробатики, Шостак подлез под крышку. Она с шумом захлопнулась в тот момент, когда через каменную стену перепрыгивали несколько полицейских с пистолетами.

Вниз вела лестница. Судя по шуму воды, ее высота составляла около трех метров. Больше всего бывшего главврача беспокоило то, насколько глубока эта подземная река, полная нечистот. Осторожно спускаясь по прогнившим от времени металлическим скобам, Шостак сожалел, что у него с собой нет фонарика. Однако с таким же успехом можно было мечтать о веревке, противогазе и карте подземных коммуникаций. Во всяком случае, он был по-прежнему жив, не пойман. Вера в светлое будущее не превратилась в химеру.

Доктор шагал по колено в холодной воде, стараясь дышать ртом. Пусть ему придется пройти пятьсот метров до следующего люка, даже километр. Он это сделает, дождется вечера, купит себе новую одежду, возьмет сумку из камеры хранения и уберется из этого города. Мысль об убийстве Никитина не покидала его ни на минуту. Неудачу около райотдела он воспринимал просто как осечку, вероятность которой трудно было предусмотреть. Шостак шел и думал о том, что если он не уберет со своей дороги Никитина, то ему придется шагать вот так, по колено в дерьме, весь остаток жизни. А Шостак собирался жить вечно.

Шостак собирался жить вечно.

— Он что, сквозь землю провалился?! — Булгаков вытер влажный лоб.

После гонки опера напоминали призеров олимпийского марафонского забега. Уже через десять минут чистки территории, прилегающей к райотделу, Никитин понял, что Шостака им не найти. Все это лишь пустая трата времени. Через час, а точнее — через пятьдесят минут операция «Перехват» будет отменена, как того требуют инструкции, а «Кольцо» ликвидируется само собой. Саша еще некоторое время ходил по безлюдной площади, водя за собой, как утиный выводок, Саморукова, Старикова и Булгакова.

Потом он посмотрел на часы, махнул рукой и приказал:

— Игорь, съезди с Андреем в гостиницу, проверь все от и до. Сколько Ежов там жил, распорядок его дня. Может, старичок что-то оставил? Хотя, конечно, никаких следов ты не найдешь. Он наверняка даже пальцы свои со стульчака в сортире стер. Но главное, Игорь, — выясни, с кем он вступал в контакт. Этот тип не мог там жить больше недели и ни с кем за это время не заговорить. Расспроси горничных, администратора…

Оставшись наедине с Саморуковым, Никитин закурил и почувствовал, как дрожат пальцы. Только сейчас до него стал доходить смысл того, что произошло буквально четверть часа назад.

«В нас с тобой стреляли!» — кричало что-то диким голосом внутри его.

Это «что-то» было глубоко возмущено тем, что его хозяин как ни в чем не бывало стоит и курит, окидывает взглядом только что проснувшегося человека проезжающие машины. Ему надо бы кататься по земле, рвать на себе волосы, дико выкатывать глаза и вопить о том, что он сейчас мог умереть и больше никогда не увидеть это голубое небо, зеленые деревья, синюю речку и… что там еще-то? Да все! Но Никитин стоял и лишь иногда бросал косые взгляды в сторону Мишки, дымящего так же расслабленно.

Тот вообще был непробиваем такими пустяками, как стрельба по его персоне. Морда поцарапана? Она постоянно такая.

Щенок ее каждое утро ему рихтует, и что с того? Никитин посмотрел — мраморных крошек в ранках не осталось. Что еще нужно?

— Что ты обо всем этом думаешь? — Саша бросил сигарету под ногу и растер ее подошвой.

Дым еще некоторое время выходил из легких едва заметными струйками вместе с его дыханием.

— Я думаю, что тебя сейчас хотели убрать. Кто-то твердо и небезосновательно уверен в том, что ты многое можешь.

— Почему именно меня? Вы со Стариковым, если разобраться, чисто технически гадостей ему делаете гораздо больше, чем я.

— Шостак психиатр. Он прекрасно понимает простую истину: плести сеть гораздо труднее, чем забрасывать ее в море. Как видно, дела у него не так уж хороши, если он решился на стрельбу в полусотне метров от райотдела.

— Может, его Зотов параллельным курсом давит? Что-то давно наш парень из международной полиции не появлялся на сцене. Если информацию не просит, значит, своей хватает.

— Если честно… — Мишка изогнулся и отщелкнул в сторону окурок. — Саня, мне этот межпланетный мент вообще не нравится. Его тактика: «Гусь свинье не товарищ». Когда ему что-то нужно, он с радостью нами попользуется. А так мы ему даром не нужны. Пусть гуляет, пока я добрый.

Никитин дослушал Мишку до конца и улыбнулся в сторону. Саморуков практически всегда говорил умные вещи, но из-за досады на то, что многие люди не считали их очевидными, заводил сам себя и доводил ситуацию до той точки, когда на самом деле нужно было говорить: «Пусть гуляет». Это выглядело весьма убедительно и вполне логично. Цепь умозаключений, от первого слова до последнего, он выстраивал изумительно веско. Именно это всегда и смешило Никитина. Вроде мужику и морду-то бить не за что, а Саморукова послушаешь — хочется встать и первым приложиться.

— Единственное, за что я ему благодарен, так это за Серегу. Не окажись он там быстрее меня, неизвестно, чем бы все закончилось.

Услышав о Черникове, Никитин сохранил улыбку на лице. Чем, интересно, он сейчас занимается? Саша готов был поставить сто к одному, что тот втихаря покуривает в окно, прислушиваясь к шагам в коридоре, так же тайком почитывает журналы скабрезного содержания и подбивает какого-нибудь мужика в палате на поход за пивом. Никитин знал, что самому Черникову тащиться за благородным напитком будет лень. Он сошлется на катаклизмы в левом полушарии или что-нибудь в этом духе.

— Пойдем, Миша, по городу пройдемся, — предложил Александр. — Ориентировки на вокзалы и посты ГИБДД разосланы, так что остается только ждать. На вертолете Шостак вряд ли полетит из Заболоцка, на подводной лодке тоже отсюда не уйдет.

Выйдя на улицу, Никитин остановился и спросил:

— Если бы ты сейчас был на месте Шостака, что стал бы делать в первую очередь, а что — во вторую? Я спрашиваю не просто так. Уверен в том, что мы не успеваем. Нам нужно понять, что он постарается сделать сразу, чтобы вычленить это и выбросить. Мы должны поспеть к его действиям второго плана. Так что?

Саморуков тяжело вздохнул и посмотрел куда-то на кроны деревьев.

— Смотри, Саша, август еще не наступил, а некоторые деревья уже желтеют.

Никитин развернулся и зашагал по дороге.

— Вот и я про то же. Ни хрена мы с тобой не бабушки Марпл. Ничего мы не знаем и предполагать не можем. Пока нас опять не обстреляют.

— Где он может вещи свои оставить сразу после того, как сбежал из гостиницы? — вдруг пробормотал Мишка, идущий позади. — В камере хранения, где же еще. Доктор сейчас на вокзал направится, заберет шмотки с диском и постарается свалить из города. Это же очевидно. Я знаю, из-за чего деревья желтеют, Саня! Я понял! От жары, черт побери! Овердоза ультрафиолета. На вокзал поедем? Эй, шеф!..

Я знаю, из-за чего деревья желтеют.

Около оперов, повизгивая тормозами, остановилась желтая «Волга» с шашечками на бортах.

Шостак уже минут сорок брел по зловонному низкому коридору, пытаясь в каждом закутке рассмотреть желанную полоску солнечного света. Он шел и с удивлением отмечал, что слабеет с каждым шагом. Сначала доктор счел это следствием скопления в канализации сероводорода. При длительном вдыхании ничтожных доз этого газа может в конце концов наступить отравление организма. Поэтому его шаг стал шире, а движения — быстрее. Нужно было выбираться из гиблого места, иначе могло произойти нечто странное — человек с многомиллионным состоянием скончается в зловонной жиже дерьма. Подумав о том, что в дополнение к этому его даже не найдут по причине того, что тело пойдет на корм крысам, бывший главврач заволновался.

Витольд Романович едва провел рукой по спутавшимся, взлохмаченным волосам, потом, шатаясь, вытянул вперед руку и наткнулся на что-то металлическое.

Это была лестница. Путь наверх.

Он собрался духом и стал по ней подниматься. В его мозг сейчас долбил только один вопрос: хватит ли у него сил поднять чугунную крышку?

— Я смогу, — заверил он сам себя. — Я выберусь.

Морик переговорил по мобильному телефону с Моисеем, сунул аппарат в карман и направился к выходу из гостиничного ресторана. Привыкший к безопасности, он бодро прошагал через зеркальное фойе, ногой распахнул входную дверь, стал вприпрыжку спускаться по лестнице, вынул из кармана ключи от черного «БМВ», припаркованного у самого входа, и нажал на кнопку брелока.

Тут случилось то, что вовсе не должно было произойти после отключения сигнализации. Морика сзади подхватили сильные руки, оторвали от земли и легко внесли в белый микроавтобус, стоящий неподалеку от «БМВ». Морик дико вращал глазами, пытаясь понять причину такого нахального нарушения закона гравитации. Он, само собой разумеется, ничего не слышал про этот закон ни в школе, ни тем более сейчас, и его поражало другое. Впервые в жизни ноги Морика оторвались от земли после нажатия на кнопку. Он рухнул на заднее сиденье автомобиля и стал водить взглядом по лицам людей, находящихся там.

— Успокойся, — властно приказал ему сухонький старичок, сидящий впереди. — Не суетись, внучок.

Морик послушно успокоился и тут же вспомнил, что он все-таки уважаемый человек, а не хрен собачий.

— Что здесь творится?! За такой испуг кое-кто может и саечку получить!..

Саечка прилетела быстрее, чем он предполагал. Кулак одного из верзил, сидящих по обеим сторонам от старичка, молнией пролетел в полумраке салона микроавтобуса. Огромная золотая печатка сверкнула так быстро, что всем присутствующим, особенно Морику, показалась сплошной яркой полосой. Эта полоска светилась в открытых глазах бедолаги до конца всего разговора и потом еще целый день. Ночью Морик тоже не мог спать. Закроет единственный не заплывший глаз, а там полоса, блистающая тяжелым желтым светом.

Но это будет потом, а сейчас Морик тонко подвывал, держась обеими ладонями за правую сторону лица, и выслушивал нотации проклятого старикашки:

— Кто ж так с дедушкой разговаривает, внучок? Разве можно? Я ж лет на сто старше тебя буду! Ты приглашен как уважаемый человек, который может заработать хорошие деньги, а сам на беззащитного старичка окрысился. Нельзя так!

Морик перестал выть и уставился на старика единственным глазом. Второй успел заплыть так, что не осталось даже щелки. Левосторонний циклоп в реальности.

— Под кем ходишь, внучок? Кто папка у тебя?

В голове Морика сотня чертей играла джаз, но слова «заработать хорошие деньги» он всосал так же стремительно, как сухая губка — влагу.

— Под Моисеем.

Старичок обернулся назад.

— Николенька, кто у нас такой Моисей?

— Из местных, — ответил тот, что был за рулем. — Полгорода крышует. По поняткам правит верно, в беспредел не ударяется. В общак вносит исправно.

— Это хорошо, — заочно похвалил Моисея старичок. — Значит, и люди у него добрые. Внучок, ты домой как прибудешь — пописай на тряпочку и к глазу приложи. Верное средство. А сейчас скажи, милок, денежку заработать хочется?

Морик молчал. Изо рта у него чуть не вырвалась очередная мерзость, но он вовремя спохватился и сейчас с ужасом думал, что могло бы случиться, если бы это все-таки произошло.

— По глазу вижу, что хочешь, — неправильно прочитал мысли Морика старик. — А инвалидом в молодые годы трудно жить. Обычно-то как бывает? Коли в жизнь босяцкую ударился, тут одно из двух — либо богатый, либо инвалид.

Морик понял, что ему сейчас дадут денег или же изуродуют, а заплывший глаз — это пока что задаток.

— А чего делать-то? — осторожно спросил он, понимая, что ему сейчас придется кого-то продать или указать старику верную дорогу, что, впрочем, одно и то же.

Но выбор Морик уже сделал. Ему хотелось выйти из микроавтобуса если не с деньгами, то хотя бы просто живым.

— Добрый разговор, — поддержал его дед. — А вопрос такой же простой, как взгляд Вашингтона на долларе. Где сейчас можно найти товарища по фамилии Шостак? Если такого не знаешь, то скажи про Заградского. Они тут проездом, господа эти. Внучок, только говори быстрее, иначе тебе лет двадцать еще придется мочиться на тряпочку.

— Это седой такой, высокий? Волосы назад зачесаны, крепкого телосложения?

— Ты что, милок, потерпевший, что ли? Какого хрена ты мне его описываешь? Я тебя спрашиваю, где найти Шостака или Заградского!

— Он еще Ежовым зовется, в гостинице живет. «ТТ» у меня зачем-то купил. Я его с Моисеем познакомил, а тот Ежова мента нашего в управе вывел. Этот дядя деньги большие за информацию платит, похоже, боится чего или готовится к чему.

Старичок снова обернулся.

— Ребята, проверьте гостиницу. От чердака до подвала. Если его здесь нет, я хочу знать, где он. А тебе, внучок, вот что скажу. Возьми-ка телефон, по которому ты только что в ресторане калякал, и вызвони мне Моисея. А пока вот тебе тысяча долларов. Расписочку мне напиши. Люблю такие бумажки. Потом человечек чуть что на дыбы встает. Мол, братва, да я с этим старым делов никаких не имел! А я тут же — раз! — расписочка. Сколько шальных мальчишек на этом погорело!..

Морик понял, что его застругали, как Буратино.

— А если не напишу?..

— Глазик-то проходит, нет? Как придешь домой, обязательно на тряпочку помочись.

Морик нацарапал на листке бумаги слово «росписка», поднял глаз на старика и осведомился:

— А на кого писать-то?

— Степной я. Законник. Слыхал, внучок? Вот так… Степной. Через «е» пиши, мурзилка.

Выйдя из микроавтобуса и снова увидев солнце, Морик стал успокаиваться. Конечно, Степной — дядька серьезный, за него весь блатной мир словечко замолвить может, да и расписка у старика в кармане. Но где пересекутся пути законника и Морика, да еще так, что понадобится эта расписка?

Ох и гадская бумажка! Получается, что Морик взял с вора в законе деньги за то, что помог ему! Да за это на любом сходняке на колени поставят и презервативы на уши натянут! Потом никто тебя не послушает. Никому ты такой не нужен!

— Ну и падла, — пробормотал Морик, напряженно затягиваясь сигаретой в салоне своего «бумера». — И скольким же людям ты так уже жизнь испоганил, интересно?

Он сидел около получаса, выкуривал одну сигарету за другой, вспоминая добрым словом Степного, и думал о дальнейших перспективах. Ход его мыслей прервал стук ногтя по стеклу. Морик посмотрел в окно, и у него окончательно испортилось настроение. У машины стоял Булгаков, с ним еще какой-то фраер.

— Что за день сегодня такой?.. — вполголоса пробурчал Морик, выбираясь из-за руля.

— Что ты там за заклинания шепчешь, Мориков? — поинтересовался Булгаков, усаживаясь на капот автомобиля.

— Оружия, наркотиков, взрывчатых веществ нет, ничего не знаю, — отчеканил Морик и захлопнул дверцу.

— Как правильно произносится твоя фамилия — «Мориков» или «Чмориков»? Я вот сколько с тобой ни общаюсь, а никак запомнить не могу.

— Мориков, — сжав зубы, произнес уважаемый человек. — Савелий Антонович.

— А скажите мне, Савелий Антонович, когда в последний раз вы видели гражданина Заградского? И, если, конечно, не секрет, при каких обстоятельствах?

«Они сговорились сегодня, что ли?»

— Вчера видел. Если вы про того Заградского, который постоянно пристает ко мне с просьбой продать ему пистолет. Как будто я бандит какой-то.

— Конечно, Савелий Антонович, вы не бандит. Вы только учитесь. Будьте любезны, обопритесь на этот капот руками и раскорячьте ноги как можно шире. Я вас немножко потрогаю.

— Вы петтингом случайно не болеете, Андрей Васильевич? — спросил Морик, поворачиваясь спиной к операм и расставляя ноги.

Заодно он косился на вход в гостиницу. Ему было бы неприятно, если бы сейчас кто-нибудь из знакомых заметил его в этой позиции.

— Петтингом, Савелий Антонович, не болеют. Им занимаются. Тем более что я вас трогаю исключительно из меркантильных соображений. С информацией сейчас туго. Народ потерял веру в полицию. А вдруг я сейчас в ваших карманах найду что-нибудь не совсем законное? Тогда, чтобы не привлекать вас в очередной, по-моему, уже в четвертый раз, к уголовной ответственности, я вступлю с вами в торг и за информацию предоставлю вам свободу. Мы, подонки, всегда так делаем. — Булгаков разговаривал с Мориком как с недоношенным ребенком, вычищая его карманы. — Ой, а что это, Савелий Антонович?

На капот «БМВ» упала пачка пятидесятидолларовых купюр, перетянутая резинкой.

— Это мои доллары, — сделал заявление Морик. — Год копил. В кино не ходил, мороженого не ел, на обедах экономил.

— А покупал-то где? — осведомился Стариков, разворачивая купюры веером.

— В обменных пунктах города, — убедительно произнес Морик, продолжая опираться на капот. — С паспортом, конечно. Справки, к сожалению, потерял.

— Что у вас за суки в обменниках работают, Андрей? — возмутился Стариков. — Они в течение года продавали едва не умершему от голода гражданину Морикову доллары с одинаковыми серийными номерами!

— Что?! — Морик крутанулся ужом и воткнулся носом в руки Старикова.

— Какая неприятность, — пробормотал Булгаков. — Гражданин Мориков задержан сотрудниками полиции с фальшивыми денежными знаками другого государства. Я знал, Мориков, что ты рано или поздно опять сядешь, но почему-то думал, что это произойдет либо за вымогательство, либо за торговлю оружием. Мне и в голову прийти не могло, что ты вспотеешь на такой хренотени, как фальшивые баксы. Какая глупость!..

— Клянусь, я не знал, Василич! Гадом буду последним! Кинули меня волки ужасные! Я не при делах! Ты же знаешь, я липой сроду не занимался! Вот суки!..

— Еще какие, — подтвердил Стариков. — Кстати, кто?

— Да я не про вас! — отмахнулся Морик. — Есть тут шкуры…

— Игорь, не в службу, а в дружбу, — попросил Булгаков. — Зацепи двоих понятых.

— Не надо понятых! — взмолился Мориков. — Это же срок, Василич!

— А ты что хочешь, чтобы мы тебя с липовыми долларами дальше гулять отправили или забрали их себе?! Сейчас оформим как положено, а там, Савелий Антонович, будет видно — начинать шить тебе дело или в сейфе материал закрыть до поры.

Когда с официальным изъятием было покончено и понятые отпущены, Стариков, глядя в одинокий, тускло блистающий глаз Морика, спросил:

— Чем здесь интересовался Ежов?

— На Моисея через меня вышел.

— Кто такой Моисей?

— Кто такой Моисей? — спросил Булгакова Игорь.

— Положенец местный. Тихий отморозок. Вот таких, как этот, пригрел. Их руками жар загребает.

— О чем он просил Моисея?

Морик думал. Соврать с ходу уже не получилось, а раз так, то вообще не стоит. Хуже будет. А Булгаков источник информации ни при каких обстоятельствах не сдаст — Мориков знал это.

— На нашего человека в вашей конторе выходил.

Опера окаменели. Они знали, что информация такого характера в их руки попадает не часто.

— На кого? — глядя себе под ноги, тихо спросил Булгаков.

Морик взял с капота пачку «Собрания», вынул сигарету и закурил.

— На кого? — повторил Андрей.

— На Ожегова…

Булгаков посерел лицом, пнул камешек и провел по крышам домов отсутствующим, пустым взглядом.

Стариков понял ситуацию и продолжил экспромт-допрос:

— И вышел?

— И вышел, — зло подтвердил Мориков, жадно затягиваясь дымом. — Куда мне теперь? В камеру?

— Уговор дороже твоих фуфловых денег. Гуляй пока. Один черт скоро спалишься, — Булгаков смахнул с капота протокол изъятия и доллары. — Последний вопрос, Мориков. Ты Заградскому «ТТ» продал?

— Нет, конечно.

— Твой «ТТ» сегодня по нам долбил, как в тире. Оружие пристреливать нужно, Чмориков.

— Не продавал я ему ничего! Задрал меня сегодня ваш Ежов!

— Так вот, когда его задержат, я из него за этот «ТТ» все кишки выдавлю. А когда он подпишется под тем, что пистолет ему ты толкнул, возьмусь за тебя. К уголовному делу еще вот это добавится. — Булгаков потряс перед носом завсегдатая «Фудзиямы», заструганного дважды за день, пачкой долларов. — Когда ты после срока выйдешь на свободу, я буду уже на пенсии удить карасей. Вали отсюда! Кстати, забери свои баксы, они настоящие.

Ошеломленный Мориков держал в руках купюры, глядел в спины операм и смог выдавить только:

— Вот суки…

Полицейские быстрым шагом пересекли улицу и остановили попутную автомашину.

Некоторое время они ехали молча, потом Булгаков устало выдохнул:

— Есть хочется.

— Сейчас Никитин нас накормит, — пообещал Стариков, знавший норов своего начальника. — Давай заскочим по пути куда-нибудь и наберем жратвы. Потом по ходу работы жевать будем. Иначе весь день голодными проходим. Никитин — как тот Дункан Маклауд. Он с голоду никогда не умрет. Нам хлеба не надо, работы давай.

Он еще долго бурчал себе под нос, перечисляя все достоинства Никитина и умело выдавая их за недостатки. Не со зла, конечно. Просто Стариков, как и многие другие, не мог разглядеть свет в конце тоннеля, по которому они шли.

Машина остановилась на красный, и водитель начал отстукивать на руле ритм мелодии, льющейся из магнитолы. Опера сидели и лениво смотрели в окна.

Вдруг Стариков похлопал Булгакова по плечу и заявил:

— Слышь, Андрей, смотри! Люк видишь? Крышка то опускается, то поднимается! Вылезть, что ли, кто-то не может?

— Канализация у нас древняя, — пояснил Булгаков. — Чуть ли не прошлого столетия. Вместе с римской ее провели. Сантехники под землей днюют и ночуют. То там прорвет, то здесь. Летом постоянно воды нет. Все испытания проводят. Это «Горводоканал» работает.

— Может, бомжи?

— Может, и бомжи, — согласился Андрей. — Только нам-то что до этого?

Крышка поднималась все выше и выше. Вот она наконец-то откинулась вовсе, но разглядеть человека, появившегося из-за нее, Старикову не удалось. Водитель с проворотом переднего привода мощного «Мерседеса» рванул на зеленый. Стариков обернулся, но сзади ехал автобус, загораживающий весь обзор.

— У нас в Слянске тоже перебои с водой, — Игорь вздохнул и добавил: — С горячей. Да и хрен с ней. Все равно на работе ночуем. Что, подъезжаем уже?

Шостаку только с пятой или шестой попытки удалось приподнять тяжелую, приросшую к люку крышку. Еще столько же сил ему понадобилось, чтобы перевернуть ее и освободить проход. Яркий солнечный свет резанул по глазам, и врач прикрыл их ладонью. Он понятия не имел, в какой части города находится. Силы оставили его. Он поднялся на дрожащих ногах еще на две ступени и повалился на траву.

«Слава богу, что не проезжая часть», — успел подумать Шостак и потерял сознание.

Глава 22

Вика Бородулина торопилась в ГУВД. Марченко вызвали в Москву. Буквально на следующий день ей позвонил Смыслов, начальник ГУВД, и пригласил к себе для беседы. Девушка была очень удивлена, так как Марченко перед отъездом дал ей последние указания.

Он постоял с сумкой в руке посреди кабинета, вздохнул и сказал:

— Ладно, Вика, машина у входа, пора мне в аэропорт. Кстати, со Смысловым я все вопросы относительно дела по убийствам решил. Пока группы Никитина нет в городе, помощь тебе будут оказывать опера-территориальники. Перов у них старший. Знаешь его? Вот и ладно. Если что, вызывай их всех к себе и ставь задачи. Буду в четверг.

И вот вчера Смыслов позвонил ей и пригласил на утро сегодняшнего дня.

Он встречал ее на пороге, расставив руки и широко улыбаясь. У Вики сложилось впечатление, что она его дочь, с которой папа не встречался несколько лет. Собственно, они вообще ни разу не виделись.

— Виктория Павловна, рад вас видеть! Наконец-то познакомлюсь с молодым перспективным сотрудником следственного комитета. Достойная смена уважаемому господину Марченко! Проходите, вот ваше кресло.

«Какая смена? — не поняла Вика. — Заговаривается он, что ли?»

Тот словно прочитал ее мысли и заявил:

— Еще лет пять, и вы будете весомым претендентом на высокий пост в своем ведомстве!

«Дешевая притирка, — поняла Бородулина. — Ему что-то нужно от меня в отсутствие Марченко».

Ей нетрудно было понять и еще одну вещь. Если она понадобилась Смыслову, значит, Марченко не все ему выложил. Получалось, что теперь Смыслов, надеясь на ее душевную простоту и свои генеральские погоны, хотел услышать что-то важное для себя.

А какое ей дело до крутых погон человека из другого ведомства? У Вики был свой начальник — старший советник юстиции Марченко. Так что… Все, что есть в деле — пожалуйста, у нас от полиции секретов нет. А чего в деле не содержится, про то и говорить бессмысленно.

От кофе с бубликами она отказалась. Вика не пьет кофе. Его вредно пить. Особенно в кабинете человека, который пальцем о палец не ударил, чтобы спасти дочь Никитина. В тот день Вика впервые за все время работы слышала, как Марченко ругался матом, да еще такими словами, что из предбанника выскочили все, кто пришел к нему на прием. Никто не хотел оказаться свидетелем того, как Николай Николаевич за двойной дверью приемной беседовал по телефону с дежурной службой областного УВД.

— Обо всем вчера с Николаем переговорили, кроме одного! Про дело-то совсем забыли! Больше беседовали об оказании вам, Виктория Павловна, помощи и содействия. Марченко уже в дверь выходил, когда я его спросил, что по трупу в подвале да с дочкой Саши. Он махнул рукой. — Смыслов показал, как это было. — У Виктории, мол, все расспроси! Вот я и решил вас на кофе пригласить. А вы его и не пьете, оказывается! Может, чайку?..

«Врет. — Девушка легонько усмехнулась. — Марченко никогда ничего не забывает. И потом, мне он сказал, что со Смысловым переговорил обо всем!»

— Спасибо, но от чая портится цвет лица. Товарищ генерал, у меня сегодня очень много дел, поэтому я хотела бы побыстрее ответить на ваши вопросы и приступить к работе.

— Конечно-конечно! — засуетился Смыслов. — Я просто хотел узнать результаты экспертизы. Какие показания дает негодяй, арестованный по делу о нападении на Черникова? Это ж надо, до чего дожили! Офицеров полиции средь бела дня похищают!

Он еще некоторое время искренне возмущался ростом преступности и мощи криминалитета, рассказывал о новых методах борьбы с этими явлениями и о ближайших перспективах. Вика спокойно смотрела в угол кабинета, туда, где стоял довольно внушительный по размерам бюст Дзержинского, на голову которого была надета генеральская фуражка. Феликс Эдмундович походил на подвыпившего участкового инспектора, возвращающегося домой из опорного пункта после тяжелого трудового дня.

«Вот тебе что нужно! — Вика вскинула взгляд на генерала. — Не экспертизы тебе важны, а информация по показаниям Смыка! Значит, и Никитин тебя не балует свежими новостями».

Тот прочитал ее мысли и заявил:

— Никитина-то сейчас нет. Кроме вас никто ничего новенького не скажет.

«Однако когда задержанный давал показания, Александр был еще здесь! Ему нужна не оперативная информация Никитина и его наработки. Он хочет знать о тех официальных документах, которые входят в уголовное дело!»

— Все зафиксировано в протоколах допросов арестованного из группировки Степенко.

— Понимаете, Виктория Павловна, сейчас все станут прятаться за спины уважаемых людей, говорить гадости, обвинять друг друга черт знает в чем. Сами понимаете, налицо желание уйти от ответственности. Всем сейчас выгодно переложить беду на чужие плечи. С больной головы, так сказать…

Вика пожала плечами и проговорила:

— Что по результатам экспертизы?.. В общем, что и ожидалось. У похитителя девочки в кармане оказался нож, исследовав который эксперт пришел к выводу, что ранения, обнаруженные на трупах Вирта, Верника и Милешиной, могли быть нанесены им. Зазубрины на обратной заточенной стороне клинка оставили характерные следы на телах. Самому похитителю около пятидесяти лет, может, чуть больше. Личность его не установлена. Кроме того, вскрытие показало, что преступник, убитый Черниковым, страдал язвой желудка и педикулезом. Слесарь, проживающий в подвале дома, опознал похитителя как убийцу Верника. Посредством трассологической экспертизы установлено, что след, оставленный рядом с трупом Евы Милешиной на базе, идентичен отпечатку обуви похитителя. Таким образом, нет сомнений в том, что Черников, спасая Марию Никитину, предотвращал очередное убийство, которое маньяк готов был совершить. Одним словом, человек, доставленный из подвала дома Никитина, и есть убийца, разыскиваемый нами.

— Как с этим связан задержанный из преступной группировки Степенко?

— Пока не ясно, — четко ответила Вика и едва не рассмеялась. Арестовала мужика, а за что — пока и сама не знает. — Над этим сейчас работает группа Никитина в Заболоцке.

— Так зачем же вы его арестовали, если сами еще не видите связи с убийствами?

— Я выполняю указания старших начальников, — слукавила Вика и смиренно потупила взгляд.

«Вот у Марченко и спрашивай. Он тебе расскажет… про то, как космические корабли бороздят просторы Большого театра».

Смыслов осторожно погладил лысеющий затылок. Девчонка оказалась не так проста, как это казалось на первый взгляд. Сказывается школа старика Марченко. Сказала много, но не открыла ничего, что могло бы заинтересовать генерала, заставить его подстраховаться.

Степенко, законник хренов! Надо же было так вляпаться! Еще не хватало, чтобы он потянул за собой и его, Смыслова! В том, что старика в случае задержания группа Никитина продавит на все тяжкие, сомневаться не стоит. Сомнут, как тюбик зубной пасты, а потом еще взрежут и соскоблят остатки с внутренних стенок. На суде Степному и добавить нечего будет, кроме стандарта: «Прошу простить меня и назначить минимальное наказание».

«Минимальное! — Смыслов закончил с затылком и стал тереть переносицу. — Полосатый клифт на тощий торс и в тайгу! Как бы и мне самому в спецколонию хлеборезом не попасть с такими законниками!»

— А кому он что инкриминирует?

— Кто именно? — с разделением спросила Бородулина.

— Похититель Черникова, задержанный в подвале.

— Он никому ничего инкриминировать не может. И вообще, товарищ генерал, вам не кажется, что вы требуете у меня отчета? Я имею своего начальника, с ним и разговаривайте. Почему вы меня расспрашиваете о том, о чем вам должны были поведать подчиненные, в частности — майор Никитин? Я вам сказала все, что могла. Извините, мне нужно идти. — Виктория встала.

Ее почему-то стало тошнить от присутствия рядом этого человека. Девушку ни на секунду не покидали воспоминания о том, как он обошелся с дочуркой Никитина. Да еще ложь, рассчитанная на постового, а не на следователя с высшим образованием. Она коробила и унижала.

— До свидания.

— Всего хорошего, — через силу выдавил Смыслов.

Едва за следователем прокуратуры закрылась дверь, он рванул воротник форменной рубашки и завопил:

— Сучка!..

По паркетному полу покатилась маленькая серая пуговица.

— Глянь, кажись, очухался!

— Нет, это просто рука с живота соскользнула.

Голоса доносились до Шостака как из тумана. Он приподнял голову и открыл глаза. Перед ним стояла серо-голубая мутная стена и два расплывчатых силуэта. Он профессионально оценил свое общее физическое состояние, заодно вспоминая, где находится и что с ним недавно произошло.

«Истощение, тошнота, возможно, отравление, потеря крови. — Доктор искал симптомы и их причинную связь с происшествием. — Какая потеря крови? Я ранен?! Что было? Темнота, нечем дышать, запах… Канализация! Я уходил по ней от преследования. За мной по пятам шел Никитин, будь он проклят! Но почему чувство потери крови? Я ведь не ранен! Где я?.. Кто эти люди?»

Он застонал и перевернулся на живот.

— Я ж говорю — очухался!

Очухался!

Шостак, собрав остатки воли в пучок, сел на землю и сфокусировал перед собой взгляд.

— Где я?

— В заднице! — Один из мужчин, стоявших перед ним, захохотал. — Ты, старичок, в нашей скромной келье. Живем здесь, тут же и прячемся.

Наконец Витольду Романовичу удалось прояснить сознание. Вместе с ним заработали и все органы чувств. Он понял, что сидит на грубом дощатом полу какого-то самодельного жилища, состоящего из одной комнаты. Врач разглядел два матраса, ящик из-под водки, поставленный на попа, и невероятное количество предметов, нахождение которых здесь не поддавалось никакой логике. Среди них были несколько старых полуразобранных телевизоров, труба от граммофона, банки, бутылки, алюминиевые заготовки для табуретов, связанные в пучки, и новые топорища.

Над всем этим, подпирая затылком крышу, возвышалась оторванная от постамента бронзовая статуя пионера, дудящего в горн. Сам инструмент был отбит безжалостной рукой неизвестного Шостаку вандала. Вместо него обитатели кельи вставили в длань пионера пустую бутылку из-под водки «Зверь».

Шостаку показалось, что он сходит с ума либо уже находится в преисподней. Витольд Романович остановил блуждающий взгляд на собственниках данной недвижимости, как следует их рассмотрел и успокоился. Это были не архангелы и не бесы. Перед ним стояли самые настоящие граждане Российской Федерации, не отягощенные квартплатой, налогами и не получающие субсидий от государства — лица без определенного места жительства. Шостак находился в гостях у бродяг.

— Слушай, мы вот с приятелем сначала, как у люка увидели, хотели оставить тебя там, где нашли, но потом нечаянно посмотрели в твоих карманах. Хотели паспорт найти да домой к тебе его отнести. А там баксы. Вот мы и решили, что ты от ментов таришься, значит — свой парень. Может, и деньгами нам поможешь или еще чем?..

Речь бродяги не изобиловала плавностью и грамотностью, но Шостак сразу понял, что он ушел от Никитина. Хоть на день, на час, но опередил его, следовательно, победил. Это как на «Тур де Франс». На этом этапе на Шостаке желтела майка лидера. Но, несмотря на слабость, он мыслил здраво и прекрасно осознавал, что этого преимущества можно лишиться через несколько минут. Поэтому Шостак не спешил праздновать победу. У него появилось лишь легкое чувство удовлетворенности.

Он провел рукой по карману рубашки и проверил его содержимое. Доллары были на месте — двадцать сотен, перетянутые тонкой резинкой. Бомжи оказались на редкость порядочными жуликами. Доктор поднял левую руку к другому карману, чтобы посмотреть, уцелели ли его очки в золотой оправе, и едва не лишился чувств от боли, пронзившей все тело.

— Эй, осторожней! У него грабля насквозь прострелена, а он ею машет как теннисист! Мы тут тебя перевязали, как уж могли.

Шостак понял, откуда у него симптомы, характерные для потери крови. Но он никак не мог вспомнить, при каких обстоятельствах был ранен из огнестрельного оружия. Неужели это произошло в канализации?

— Никитин!.. Все-таки зацепили, суки.

— Братва?

Шостак промолчал. Вступать в диалог с оборванцами у него не было ни малейшего желания.

— Значит, менты, — уверенно произнес второй.

Обоим бродягам было лет по сорок, они оказались одинаково грязными, заросшими и без носков. Перед Шостаком крутились, раздражая глаза, две пары китайских спортивных костюмов с пузырями на коленях и рукавах, да столько же стоптанных сандалий. Хозяева всячески старались угодить гостю, надеялись на щедрое вознаграждение.

— Со мной был пистолет? — предварительно подумав о целесообразности этого вопроса, поинтересовался Витольд Романович.

Пистолет ему был сейчас нужен как воздух. Что будет дальше, врач не знал, но был просто уверен в том, что без стрельбы уже ни одно мероприятие не обойдется.

Надежда растаяла как мороженое на пляже, когда он понял, что его транспортировали сюда без «ТТ». Оружие сгинуло в дерьме налогоплательщиков города Заболоцка, и достать его оттуда уже не представлялось возможным. Шостак даже не мог бы сейчас вспомнить, когда рукоятка пистолета в последний раз больно упиралась ему в поясницу, торчала за поясом, куда он сунул «ТТ» при бегстве от райотдела.

— Нет, пистолета не было. — Бомжи явно огорчились.

— Ладно. — Вместе с сознанием к Шостаку вернулось чувство опасности и способность рационально мыслить. — Вот вам пятьсот долларов. Сейчас идете в ближайший магазин мужской одежды и покупаете порядочный костюм. Нужно объяснить, что это такое, да? Пиджак с брюками! Еще купите рубашку. — Шостак подумал о ране и добавил: — Желательно бордовую или черную. Еще мне нужны туфли сорок третьего размера, тоже черные. После этого идете в аптеку и покупаете… Бумажка с карандашом имеется?..

Когда бродяги с деньгами и запиской уже почти вышли из лачуги, Шостак с отвращением подложил под голову какую-то грязную сумку и окликнул их:

— Два вопроса. Первый: где расположена ваша келья?

— Недалеко от железнодорожного вокзала. Рядом с колодцем, где тебя нашли.

«Это хорошо, что недалеко», — подумал Шостак и криво улыбнулся.

— И второй вопрос: где пионерский горн?

— А… Это мы с приятелем его отбили да на пункт приема цветмета сдали. Руки, падла, не отбиваются, придется пилить. Короче, через два часа вернемся. Можно мы пожрать чего возьмем да выпить? Трубы горят, сил нет.

— Валяйте, — разрешил Шостак.

Его тонкие губы расплылись в довольной улыбке, и он закрыл глаза.

Когда в руках пары бродяг оказались пятьсот долларов, это было для них еще не так впечатляюще. Но у ближайшего ювелирного магазина они поменяли их на рубли, и у них перехватило дыхание. Сумма в пятнадцать тысяч рублей оказалась гораздо ближе к их нервным окончаниям, нежели всего пятьсот долларов. Такую уйму денег они не держали в карманах никогда в жизни.

Первая мысль, пришедшая им в головы, была о том, чтобы бросить свою лачугу, мужика, расслабляющегося в ней, на произвол судьбы и свалить. В этом случае их совесть была бы чиста. Они спасли беглеца от ментов, обогрели, перевязали, сохранили ему деньги и взяли за это самую малость, заработали эти пятьсот баксов честно и…

Вот тут бомжи одумались. Первым доводом был тот факт, что у спасенного ими человека осталось еще полторы тысячи зеленых, которые впоследствии можно было бы вымутить и присвоить.

Второй довод — келья. У бродяг вся городская территория разбита на зоны влияния, где можно спокойно собирать металлолом, пустые бутылки, попрошайничать и подворовывать. Если они сейчас профукают свои владения и уйдут на чужие, то окажутся на положении изгоев, а место, потерянное ими, займут другие. В жизни бродяг тоже не все так просто.

Довод третий — деньги закончатся очень быстро. Так есть ли смысл мельчить? У них сейчас остается все то, что было до появления незнакомого мужика, плюс куча — в их понимании — денег.

Выпив по бутылке крепкого пива у ближайшего коммерческого киоска, повеселевшие друзья взяли курс на салон мужской одежды «Хьюго». Они зашли в зеркальные двери и вылетели оттуда ровно через восемь секунд, сопровождаемые пинками охранника в малиновом пиджаке. В этом салоне не продавалось ни одной вещи, которая стоила бы дешевле ста долларов. Наглые продавцы почему-то решили, что у друзей нет таких денег.

Неудача их не сломила. Костюм серого цвета с зеленоватым оттенком они купили на ярмарке у цирка. Как и просил седоватый мужик, пятьдесят второй размер, четвертый рост. Там же бомжи приобрели туфли и черную рубашку.

После этих непривычных для них манипуляций бродяги зашли в аптеку и протянули фармацевту записку, врученную им раненым богатеем. Просмотрев список, тот почесал подбородок и подозрительно глянул на друзей, раздумывая, звонить в полицию или нет. Судя по названиям лекарств и инструментов, профессионально написанным на латыни, кому-то требовалась операция после ножевого или, возможно, огнестрельного ранения. Но аптекарь решил не проявлять излишней придирчивости. Что, теперь наркоманам шприцы тоже не продавать?

Он отбросил прочь сомнения, выложил на стол требуемое и заявил:

— Восемьсот семьдесят пять.

— Рублей?! — опешил один из бомжей.

Второй минуту назад ушел за водкой.

— Нет, португальских эскудо, — невозмутимо ответил фармацевт. — Если конечно, они у вас есть.

Расплатившись, ошарашенный бомж вышел из заведения и залпом осушил чекушку, протянутую ему. Последний раз он покупал в аптеке аспирин лет пятнадцать назад и отдал за него восемь копеек.

— Он нас разорит.

— Сколько осталось?

— Две тысячи триста двадцать пять рублей.

— Не все так грустно. Сейчас в гастроном, и домой. Еще пивка?..

Когда товарищи из «службы спасения» прибыли в заросли кустов на берегу Заболотки, они были в стельку пьяны. Из суммы, выделенной курьерам, у них оставалось тринадцать рублей, и они громко выясняли, кто из них за батон колбасы и три бутылки водки заплатил две с лишним тысячи рублей.

Шостак некоторое время сидел на матрасе. Он дождался, пока компаньоны разопьют первую бутылку из трех и упадут там, где сидели, а потом принялся священнодействовать. Доктор наполнил один шприц ультракаином, второй — антисептиком, вынул тонкий металлический зонд и приготовил пластырь с бинтом. Он положил все это перед собой на кусок развернутой марли и некоторое время сидел, перебирая пальцами как баянист.

Шостак был слаб как волк, вышедший живым из схватки с гончими. Он знал, что может потерять сознание в любой момент, но ничто не могло остановить его в желании помочь самому себе. Врач, исцели себя сам.

Витольд Романович сжал зубами резиновый жгут, надел тонкие медицинские перчатки и опрокинул на ладони стакан, недопитый бродягами. Водка разлилась по перчаткам. Ее знакомый запах зажег огонек в глазах врача, и он не задумываясь вогнал иглу себе в плечо, рядом с раной.

Доктор, как китайский болванчик, сидел на грязном полу лачуги и смотрел мутными глазами в одну точку. Его левое плечо было туго перебинтовано, рядом с ним в беспорядке валялись окровавленный зонд, куски ваты, марли и несколько опустошенных одноразовых шприцов.

— Шейте, коллега!.. — Он криво усмехнулся несуществующему ассистенту и стал подниматься с пола.

Перед глазами доктора все плыло и двоилось, но он не переставал кривить рот в усмешке. Бывший главврач ЦПЛ больше походил на сумасшедшего, нежели на обессиленного. Он вынул из полиэтиленового пакета скальпель, купленный бродягами, фыркнул как кошка, беззвучно захохотал и стал приближаться к спящим бездомным.

— Нет, старичок, твоя печень мне не нужна, она увеличена — цирроз. Это я как врач тебе говорю. Но вот почки у тебя в порядке. Профессор, вам почки нужны?!

Внезапно он пришел в себя, понял, что стоит на коленях перед одним из бродяг со скальпелем в руке, и отшатнулся. Врач терял над собой контроль. Шостак подошел к своему месту и нашел в пакете последнее, что заказывал в аптеке, — флакон с нашатырем. Он несколько раз вдохнул пары, пронзившие мозг, и окончательно очнулся.

Еще минут пятнадцать ушло на переодевание и сбор в пакет использованных препаратов и инструментов. Все это должно исчезнуть с лица земли. Там его кровь и отпечатки. Никитин пойдет на них, как волчара на раненую овцу. Значит, пакет нужно сжечь или закопать.

В последний раз окинув спасительное жилище глазами, Шостак собрался было уходить, но что-то его остановило. Он стоял и, наморщив лоб, смотрел на хронических алкоголиков.

К вечеру, очнувшись, они не успокоятся, пока не допьют водку. Потом, уже плохо соображая, дружки выйдут на улицу и начнут расспрашивать всех прохожих, куда пошел раненый мужик. Они будут искать Витольда Романовича, точнее сказать, его деньги, до той поры, пока их не загребут в медвытрезвитель. Там они по пьяному делу сольют всю информацию, и через пару часов некто по фамилии Никитин будет владеть ею в полном объеме.

— Нет, не будет. — Лицо Шостака исказила гримаса ненависти.

Он достал из пакета шприц и десяток ампул ультракаина. Врач успокоился только тогда, когда ввел в сердце каждого бродяги по десять кубов лекарства. Те лишь слабо пикнули, когда в их грязные груди входила длинная тонкая игла. Алкоголь для них сыграл роль хлороформа.

— Спасибо этому дому, — прошептал Шостак, выходя из вонючей лачуги на свежий воздух.

На улице начинало темнеть.

На улице начинало темнеть.

Глава 23

Саша знал, как предают друг друга бизнесмены ради сиюминутной, совершенно копеечной выгоды. Но он их очень хорошо понимал. Кидняк среди предпринимателей основывается на самой сути российского бизнеса. Если есть возможность кинуть ближнего и срубить по-тихому бабок — не мешкай, ибо завтра кинут тебя. Это тебе не Америка в период расцвета после Великой депрессии. Варежку разинешь, и ты больше не бизнесмен, а продавец сигарет на толкучке. Это в лучшем случае, а в худшем — посадят в погреб и замкнут на цепь. Если нет родных и близких, которые могли бы продать квартиры, машины и выкупить тебя, возможно — живого, то будешь еще три года сидеть в погребе и отрабатывать долги, шелуша рис за тридцать центов в день. Точнее — в ночь, потому что в погребе она царит всегда.

Еще Никитин понимал жен и мужей, предающих друг друга. Он усмехался, когда слышал об очередном таком факте. У слабых и психически неустойчивых людей измена является оправданием собственных низких поступков. Это не то предательство, услышав о котором опер менялся в лице.

Выслушав Булгакова и Старикова, Никитин распечатал пачку, вынул из нее сигарету, но через мгновение все это полетело в урну, стоявшую в углу кабинета.

— Какой у него номер телефона?

— У Ожегова? — на всякий случай уточнил Андрей.

— Конечно.

— Ну, знаю я номер. И что?

— Я сейчас видел Ожегова в отделе. На, возьми мою трубку и скинь ему СМС: «Получите гонорар за повесть в месте заключения договора. Ежов». Как только он вывалится из отдела, поведем его на вашей машине. Интересно, куда он нас приведет?

— Рискованно, — заметил Мишка. — Он мог минуту назад разговаривать по телефону с Шостаком. Или просто возьмет и сам перезвонит ему.

— А у нас выхода нет! — усмехнулся Саша. — Топорно, согласен, но кто предложит что-нибудь еще более извращенное? И потом, как я уже не раз убеждался, продажные копы ведутся на беспонтовую шнягу гораздо быстрее жуликов. Когда опер занимается работой, у него очень высокий порог чувства собственной опасности, но если он сам становится объектом охоты, то у него напрочь пропадает коллизионный иммунитет. Парадокс, но опера раскалываются чаще и быстрее, чем обычные злодеи. Есть чем заменить номера на машине?

Этот вопрос был адресован Булгакову. Тот подумал и ответил даже быстрее, чем от него все ожидали:

— За отделом «Тойота» уже полгода парится. Хозяина замокрили, а родственники в Германии. Я тоже никак ее номер вспомнить не могу, а почему Ожегов должен?

— Идет, действуй, — согласился Никитин.

Будь в его распоряжении чуть больше времени, он придумал бы что-нибудь более обоснованное. Но в данный момент тратить минуты на это было непростительной роскошью. О местонахождении Шостака мог знать только Ожегов, но существовала вероятность, что тот в любую минуту покинет райотдел и убудет в неизвестном направлении. Оттуда его уже не проведешь к месту заключения договора.

— Ох, ну и лажа, — тоскливо протянул Стариков, провожая взглядом Булгакова с плоскогубцами в руке. — Я бы в жизни не повелся на эту тему.

Через десять минут оперативники отъехали от райотдела на полицейской белой «шестерке», на которой стояли другие номера. Булгаков прижался в тени дома, стоявшего по соседству с отделом, и посмотрел на часы.

— Созвонился он с Заградским или нет, но Ожегов все равно должен куда-то сквозануть из кабинета. Либо он сейчас поедет за грязными деньгами, либо засуетится и начнет обсасывать ситуацию в поисках возможного ее разрешения. В любом случае он должен покинуть отдел. Это не то место, где хорошо думается менту с запачканными руками.

— Нам в любом случае придется брать его за хобот, — добавил Никитин. — И чем быстрее, тем лучше. Он в состоянии гамбита, мы — цейтнота.

— А попроще? — ехидно сощурился Стариков. — Для вящей восприимчивости.

— Попроще… — Саша вздохнул и посмотрел на часы. — Если проще, то ему сейчас необходимо совершить дерзкий поступок, чтобы хотя бы на время устранить опасность, нависшую над ним, а нам на это некогда смотреть. Это, конечно, произойдет в том случае, если он успел связаться с Шостаком. А если нет… Заканчиваем гадать. Объект с красным сигналом светофора на лице появился в дверях отдела. Андрей?..

— Да, это он, — подтвердил Булгаков. — Похоже, наш герой едет не за гонораром.

Ожегов сразу увязал воедино свой разговор с Заградским и перестрелку у отдела.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось, чтобы время, как кинопленка, промоталось назад и остановилось на том моменте, когда к нему подошел Моисей и сказал:

— Старина, нужно помочь хорошему человеку. Тот окажет спонсорскую поддержку полицейскому, оказавшему ему услугу. Ну, на бумагу, перья, на иголки, чтобы дела сшивать.

Если бы это произошло, то Ожегов достал бы свой табельный «ПМ» и восемь раз выстрелил бы в голову Моисея. В данном случае отмазаться, отписаться перед прокурором было бы легче, чем исправить ситуацию сейчас. В такое дерьмо он не попадал за все семь лет работы в уголовном розыске. Один раз чистильщики из Управления собственной безопасности ГУВД пытались зацепить его за взятку — не получилось. Потом было два обращения от граждан за избиение их в кабинете — разобрались, их бил не Ожегов. Потерпевшие, как потом оказалось, были обыкновенными мелкими вымогателями. Они падали на улице сами, находясь в нетрезвом виде.

Но сейчас… Ожегову, как и всем на свете ментам, копам и бобби, было хорошо известно, что ему сделают за то, что он не просто предал коллегу, но и подвел его к сектору обстрела. Когда он разговаривал с Заградским, ему и в голову не могло прийти, что благодаря его, Ожегова, безобидной информации придурок Ежов откроет стрельбу, как на полигоне. Поэтому, когда запищал смартфон и на экране высветилась фраза о гонораре, неглупый опер по фамилии Ожегов сразу понял, что события вышли из-под контроля и развиваются не по его сценарию.

Он не мог понять только одного: как эти слянские убойники вышли на него, да еще так быстро. Моисей сдать не мог. На нем висело такое количество безобразий, закрышеванных Ожеговым, что сдача опера означала бы для Моисея что-то около четвертака за решеткой.

Тогда кто? Морик. Хитрая крыса, и нашим, и вашим! И у мусоров на подсосе, и у Моисея под мышкой.

Ожегов стер сообщение и обхватил голову руками. Хищный взгляд разрезал кабинет как лезвие бумагу. Потом опер схватил трубку телефона и набрал номер. Ежов молчал. Его мобильник лежал у колонны в городской канализации и верещал нудной трелью, отпугивая серых крыс.

Дураку понятно, что сообщение — подстава. Они хотят, чтобы Ожегов приехал в гостиницу, поднялся в номер Заградского. Вот тут-то его и повяжут как барана. Не тот масштаб, ребята. Нужно было придумать что-нибудь поковарнее. Гонорар за книгу!.. Мальчишки.

Ожегов снял трубку и снова стал набирать номер. Нажав несколько раз кнопки, он на мгновение оцепенел и быстро выключил смартфон. Идиот! Сам-то что творит?! Слава богу, что Ежов не подключился, а номер Моисея не набран до конца! Сам ведь мент, а какие ляпы выдает! Ожегов разозлился сам на себя и смахнул со стола на пол авторучку. Главное сейчас — выйти из отдела и успокоиться. Не забыть бы забрать из сейфа запасной магазин к «ПМ».

Он вышел из отдела, продолжая усмирять тремор в руках, пересек улицу и подошел к киоску. Ожегов попросил продавщицу открыть бутылку, зашел во двор и сделал несколько больших глотков пива. Главное — успокоиться и не поплыть. Если сейчас расслабиться и превратиться в безвольный холодец, то результат будет один: шконка в спецкамере — суд — «красная» спецколония.

— Стоп-стоп! — забормотал Ожегов с закрытыми глазами.

Пиво приятно разлилось внутри и поднималось наверх расслабляющей волной. Последний раз он выпивал около трех месяцев назад, и сейчас ему было так хорошо, что мандраж и чувство опасности слегка притупились, освобождая мозг от излишних эмоций.

— Еще ничего не случилось. Что у них есть на меня? Ежов и Морик. Еще Моисей, но он не в счет. Так можно начать сомневаться в самом себе. Моисею легче меня просто закатать под асфальт. Остаются двое. Если бы меня сдавал сейчас Ежов, то он ответил бы на звонок и нежным голосом пригласил бы наивного мальчонку в гостиницу. Просто в номер, а не в место заключения договора. — Ожегов отпил еще глоток пива. — Слишком длинно и непонятно. Мы ведь и в номере разговаривали, и в ресторане. Промазали, мальчишки. Блефуете. Хотите узнать, куда я вас поведу, да? Ежов не у них. Значит — Морик. А еще меня пасут. — Ожегов допил бутылку и забросил ее в кусты. — Ведут уже сейчас.

Он улыбнулся и, поднимаясь с лавки, исподлобья окинул взглядом улицу. Пара бомжей на погребе, белая «шестерка» с незнакомыми номерами, мужик с ребенком на улице. Хренотень какая-то. Тем не менее где-то вы есть. Куда же вас отвести? Да туда же, куда и ищеек из УСБ ГУВД полгода назад! В проходной двор на Тихих прудах.

Закуривая сигарету, он оценил реакцию всех людей, попавших в его поле зрения.

Ожегов не знал, что в этот момент Никитин сказал Андрею:

— Не заводи сейчас — в момент просчитает!..

Ожегов не спеша направился в арку длинного дома, похожего на клюшку. Расчет был прост. Один раз это уже сработало. Опера из управления собственной безопасности, ведшие наружное наблюдение за Ожеговым, проследовали за ним до трехэтажного дома сталинской постройки, убедились в том, что тот зашел в подъезд, закурили и стали ожидать его возвращения. Они могли бы торчать там десятилетиями, если бы через сорок минут один из чистильщиков не догадался зайти в подъезд, имевший выход на соседнюю улицу. Ожегов тогда ушел вместе с деньгами некоего бизнесмена, и предъявить ему никто ничего не смог. Потерпевшему вернули деньги из кассы ГУВД, после чего в УСБ управления несколько изменилась штатная структура.

— Канифолить им мозги можно до бесконечности, — бормотал Ожегов, следуя от одного дома к другому. — Но от этого ничего не меняется. Заводить их в Тихие пруды и сразу к Морику. Поганец ссученный!..

Ожегов не думал так плохо о Морике, когда в прошлом году пытался зацепить его и помаленьку тянуть информацию о Моисее. Так, на всякий случай, чтобы быть в курсе событий, не ради оперативного дела. Но Морик, сын собаки и волка, сдал его с потрохами хозяину, после чего был вполне закономерный разговор на повышенных тонах с нотками недоверия в голосе.

Ради подтверждения своей верности, чистоты взглядов и прозрачности помыслов Ожегову тогда пришлось засветить агента Булгакова, честно отрабатывающего свой оперативный хлеб в группировке Моисея. Андрюшка до сих пор понять не может, куда делся его человек. А он никуда не исчез, остался здесь, в Заболоцке. На кладбище. Двойное захоронение, блин.

Дедушка умирает, его привозят хоронить, спускают в могилку и понятия не имеют, что ставят гроб на труп другого человека, уже присыпанный землей. Немного поцарапанный, порезанный, со сломанными пальцами и вывихнутыми руками. Разве нормальным людям придет в голову проверить могилу, которую выкопали для близкого им человека? Вот и лежит уже почти год агент Булгакова под дедом в могиле. На бирке указано, что родился человек в 1910 году, умер ровнехонько через девяносто лет. А ему было всего двадцать шесть.

Ожегов подошел к подъезду нужного дома на Тихих прудах, поднял голову куда-то вверх, на уровень то ли второго, то ли третьего этажа, и длинно свистнул.

— Андрей, кто здесь живет? — спросил Саша скорее из удивления, чем из уверенности в знании территории, обслуживаемой Булгаковым.

— Понятия не имею. Это не мой район. Здесь Ожегов пашет. А вообще… — Андрей сдвинул брови, наблюдая за тем, как Ожегов заходит в подъезд. — Дом старый, в таких обычно новые русские квартиры откупают да нищие живут, кому наследство досталось. А потом в их квартиры все равно бизнесмены заезжают.

— Прямо как у нас, — ухмыльнулся Саморуков. — И почему их так тянет в эти полногабаритные квартиры с прогнившими за пятьдесят лет трубами, квадратными лестничными клетками, проходными дворами и балконами как в фильме про тридесятое государство?

— Как ты сказал? — Никитин повернулся к нему с переднего сиденья. — Проходными дворами? Ну-ка, гений, сходи-ка в подъезд!

Саморуков выскочил из машины и засеменил к подъезду, в который зашел Ожегов. На ходу он бурчал что-то про кару за неразумную инициативу и тяжесть носимого им креста. Через мгновение опер выскочил из подъезда. Его лицо уже не носило печать несправедливых страданий. Мишка, блистая возбужденными глазами, махал Булгакову — мол, объезжай дом! У Никитина опять заныло внутри от ощущения того, что момент невозвратимо упущен.

момент невозвратимо упущен.

Ожегов быстро уселся в «девятку» пойманного частника и коротко приказал:

— Королева, дом сорок.

Это был домашний адрес Морика. Ожегову почему-то казалось, что тот должен быть сейчас именно дома. Во всяком случае, первое, что сейчас сделал бы Ожегов, окажись он на месте Морика, так это собрал бы самое необходимое и умчался бы подальше. Мысль о том, что прихвостень всемогущего Моисея уже это сделал, ему в голову не приходила. Интуиция. А что может быть важнее для опера, чем она?..

— И что мы сейчас будем делать? — в сердцах спросил Андрей, сбрасывая скорость.

Никитин молча смотрел в окно. Если бы только кто-нибудь из этих ребят знал, как он устал!.. Может, плюнуть на это? Послать подальше и вернуться домой? Он сделал все, что только мог, даже больше. Пройдет еще пара лет, и Танька, чудная женщина, простит его. Женщины всегда понимают мужчин, если суть проблемы сводится к семье. Плюнуть на все это, прийти домой и сказать, мол, я больше никуда не пойду.

«Буду ходить каждый день с Машкой на пляж и зарабатывать деньги защитой в суде по гражданским делам. Ну же, Никитин, у тебя семь пядей во лбу! Поехали домой, работать не на дядю, а на самого себя! Получать ты будешь в десять раз больше, чем имеешь сейчас. Ну что, поехали?..»

— Где живет Морик?

— Королева, сорок, квартира сто девятнадцать. — Булгаков посмотрел на Никитина.

Он с первой минуты их знакомства понял, кто заказывает музыку в этом бедламе.

— Тогда на Королева, сорок, — надавил Саша, переживая насчет того, что его ребята смогли увидеть секундную слабость своего начальника. — Давай быстрее, Андрюха!

Разговор с Моисеем занял десять минут. Когда авторитет понял, что за человек перед ним сидит, с его лица сползла блуждающая улыбка пренебрежения. Он почувствовал в самом низу живота тянущие позывы. Как живая, перед ним заструилась реклама лекарства, мгновенно предотвращаемого понос.

Но это произошло через минуту после того, как криминальный авторитет города Заболоцка Моисей произнес свою до безумия глупую фразу:

— Слушай, старый пердун, если ты еще раз начнешь задавать мне вопросы о положении дел в городе и намекать непонятно на что…

В шею Аль Капоне местного пошиба впились пальцы одного из телохранителей старого пердуна, после чего дедуся положил на язык таблетку но-шпы, расстроенно вздохнул и запил ее минералкой. Еще через секунду Моисей понял, кто болен циррозом.

— Сынок, не расстраивай меня. Сейчас глупость сделаешь, потом всю жизнь жалеть будешь. — Старик опрокинул голову как курица и заглотил лекарство. — Я Степной.

Вот тут Моисей и уразумел, что понос по своей природе — страшная вещь. Он извинился и около десяти минут пытался расколоть унитаз ресторанного туалета своим страхом. Рядом с кабинкой, давя в себе отвращение, стояли двое братков Степного и терпеливо ждали, когда закончатся самопроизвольные выстрелы из кишечника господина Моисеева.

В это время в глубине ресторана, где им разрешила присесть охрана Степного, жались плечами друг к другу восемь человек, рост которых был не ниже ста девяноста сантиметров. Телохранители Моисея терпеливо ждали, чем закончится понос хозяина.

Последний раз они видели грозу Заболоцка в таком состоянии во время ареста Мавроди, но после пережитого тогда с их патроном случались исключительно запоры. Красная икра, астраханская осетрина, азиатский лагман, запиваемые коньяком и заедаемые шашлыком, могли вызвать лишь непроходимость, но никак не реакцию жидкого возмущения. А сейчас все повторилось как в страшном сне. Они, охрана хозяина, сидели как дрессированные мыши в углу, их босс маялся поносом, а на лицах людей, сидящих в ресторане, — ни страха, ни уважения.

Самое плохое в том, что все понимали реальность угрозы. Если кто-нибудь нечаянно дернется невпопад, то в лучшем случае схлопочет инвалидность второй группы, останется без глаза, ноги либо руки. Ну и кому это надо? Наверное, только Моисею, который вышел из кабины ресторанного туалета с таким видом, словно все козыри были при нем и он случайно о них вспомнил.

— Тебе кто нужен, я так и не понял? Ежов или Морик?

— Сынок, в общем-то, они мне оба нужны. Но в первую очередь, конечно, Ежов, мать его с преподвыподвертом! Ты случайно не знаешь, где сейчас Ежов и твой Морик?..

— Понятия не имею. Могу лишь предполагать. После стрельбы у мусарни им обоим очень не хочется передвигаться по городу на виду у всех.

— Что за стрельба? — удивился Степной.

— Я свел через Морика своего человека из органов с Заградским, кстати, по просьбе последнего. Сразу после их встречи кто-то обстрелял опергруппу из Слянска. Подозреваю, что это дело рук Заградского.

— Здесь опера из Слянска? — Вор нахмурился. — Впрочем, этого следовало ожидать. Слушай, какой ты, к чертям собачьим, авторитет, если у тебя под носом беспредел творят? Совсем уже тронулись умом — ментов валить? Или ты не знаешь, что после этого обычно происходит? Если не в курсе, то я тебе объясню. Сразу после этого у всей братвы резко падает гемоглобин в крови. Власти лотошат всех подряд, кого надо и не надо. Знаешь, как наверняка поймать одного льва? Нужно отловить четверых и трех выпустить. Вот по этому принципу полиция и действует, после того как в одного из них стреляли! Ты идиот, а не авторитет! Углем тебе торговать, а не городом править!

— Степной, я понятия не имел, что этот приезжий делать будет! Он просто просил свести его с моим человеком!

— Ну, свел? — Вор посмотрел на Моисея, побледневшего от страха. — А если бы этот приезжий ссученным оказался? А еще лучше — мусором? Головой нужно не только жрать, а еще и думать. Хотя бы иногда. Цепей понавешали на шеи, «Мерседесов» понакупили, пальцы так торчат, что за косяки цепляются! Мафия! Значит, так, милок. Сутки я тебе даю. Найдешь мне и Морика своего, и Заградского. Как ты это будешь делать — твои проблемы. Если лоханешься — сшибу я с твоей бестолковой головы картонную корону. Риелтором станешь, будешь хижинами торговать. А прознаю, что в воровские дела лезешь, пуп на лоб натяну, чтобы с мохеровым галстуком на шее ходил.

Моисей побелел как саван.

— Не потей, — посоветовал Степной. — Сутки начались минуту назад. Официант! Принеси, родной, котлетку рыбную и картошечку толченую. Только не соли.

Глава 24

Морик даже не стал выключать двигатель «БМВ». Хлопнув дверцей, он птицей взлетел по лестнице на третий этаж, открыл квартиру и лишь чуть притворил дверь. Времени было мало, его не стоило расходовать на ненужные мелочи. Он выхватил из шкафа большую спортивную сумку и стал набивать ее вещами, даже не думая о том, что ему нужно, а что нет. Когда сумка наполнилась так, что на ней едва застегнулась молния, Морик бросил ее к порогу и достал из шкафа вторую. Он вытряхнул из нее спортивную форму, мяч и стал набивать. Когда вторая сумка отлетела к двери, Морик выдвинул из комода ящик и начал совать по карманам своего кожаного пиджака документы, пачки долларов, евро и рублей. Когда и с этим было покончено, он оперся руками на комод, вспоминая, что можно захватить еще.

— Лыжи не забудь, — как гром среди ясного неба раздался голос за его спиной.

Морик моментально вспотел и резко крутнулся на месте. Перед ним стоял Ожегов и держал руки в карманах. Мориков уже сбился со счета, вспоминая все разборки, которые чинили с ним сегодня. Менты, законники, опять менты.

— Что тебе нужно?!

— Далеко собрался? Да как быстро управился! Наверное, решение пришло очень неожиданно. Так, что даже «бумер» не заглушил и дверь не закрыл. Неаккуратно.

— Что тебе надо?! Мне некогда! — завизжал Морик, однако трогаться с места не решился.

— Кто тебя так напугал, бедняжка? — Ожегов стал прохаживаться по комнате, не выпуская жертву из поля зрения. — Полиция? Нет, не думаю. Ты бы ко мне обратился. Братва? Вот это вернее. Может, ты от меня бежишь? Точно! — крикнул он, ткнув пальцем в грудь Морикова, испугавшегося не на шутку. — Ты от меня бежишь, потому что в городе начался шухер по поводу стрельбы. Черт меня подери, ведь это я дал наколочку на слянских копов! И кто меня об этом попросил? Хренов Морик, который подставил меня как проститутку на субботник! Когда тебя стали щипать со всех сторон, ты понял, что нужно испаряться, пока еще этот Ожегов не подошел. Но я появился и вижу, что вовремя. Морик, сейчас два человека знают, кто натравил на группу из Слянска идиота Заградского. Это ты и сам Ежов. Как думаешь, что мне делать в данной ситуации?

Ожегов пришел для того, чтобы разобраться с лишним свидетелем. Этот мент из уголовки был прав в части того, что о нем известно только двум людям, которые могут вывести компетентные органы на причину выстрелов у райотдела. Это он, Морик, и этот трижды проклятый, отмороженный на всю голову приезжий про фамилии Ежов. Морик почувствовал, как внутри его заколотилось запертой в клетке птицей что-то непонятное, похожее на ужас.

— Слушай, Ожегов, я ничего не знаю. Я буду молчать как немой! Ты видишь — я собираюсь навсегда смотаться отсюда! Клянусь, меня никто не найдет! На хрена тебе на себя мокруху вешать?! Кто я такой?! Я маленький ничтожный человек! Если я спокойно уеду, то меня и искать-то никто не будет! Дай я смотаюсь, а, Ожегов?..

Тот ехидно смотрел на шевелящиеся, бесцветные губы Морикова и сплюнул на ковер, прямо под ноги жулику.

— Ты идиот! Ты хоть представляешь, на кого я вывел стрелка благодаря тебе?! Это Никитин из ГУВД Слянска! Он и тебя, и меня, и всех, кто ему понадобится, выкопает из-под земли! Сейчас этот человек у меня за спиной. Я не удивлюсь, если он уже подъезжает к твоему дому! Спокойно уеду… Куда ты денешься? На чем? На своем модном «БМВ»?! Или у тебя в загашнике есть тачка, которую не угнали из Германии?

— «БМВ» не в угоне! — взвился Морик.

— Ты бабушке своей об этом расскажи! Старушке девяностолетней, на которую машина оформлена! Не собираюсь я мокруху на себя вешать. С ума сошел, Мориков? Ты не нашел выхода из жизненных неурядиц, обрушившихся на тебя, решил свести счеты с жизнью и выстрелил себе в висок из этого пистолета, — Ожегов достал из кармана пиджака никелированный браунинг и приблизился к порученцу Моисея. — Как там в фильмах говорят? «Он слишком много знал».

— Не подходи! — завизжал Морик.

Страх смерти придал ему силы, и он стал быстро озираться в поисках предмета, подходящего в качестве оружия. Морик знал, что с нескольких шагов Ожегов стрелять не станет. Любая экспертиза докажет, что Морик не мог застрелиться, держа пистолет в полутора-двух метрах от себя.

— Я орать буду!

— Ну и ори. — Тень надвигалась на Морикова как темная ночь.

— Ожегов, вспомни о деньгах, которые тебе платили. У тебя ведь должна была накопиться внушительная сумма? Неужели ты хочешь один раз нажать на спуск и лишиться всего, что тебе досталось с таким трудом? Ежов смылся, и его вряд ли найдут! Он не из тех, кто попадается. А мне какой смысл тебя сдавать? Чтобы срок себе намотать? Ты вроде взрослый мужик, а рассуждаешь как…

Внезапно у подъезда раздался шум двигателя подъехавшей машины и визг тормозов. Захлопали дверцы. Ожегов и Морик стояли у окон, поэтому сразу прижались лбами к холодному стеклу. Сверху было хорошо видно, как к подъезду подходили трое здоровых парней из личной охраны Моисея.

— Только этих красавцев здесь не хватало, — пробормотал Морик. — Если мы, Ожегов, не смотаемся прямо сейчас, то эти перспективные каторжане не станут думать столько, сколько ты! Валим отсюда!.. У меня есть ключ от чердака.

Ожегову вдруг стало смешно. Пришел, напугал Морика, рассказал ему все, что знал, и сейчас убегает вместе с ним по голубиному дерьму от трех дебилов Моисея. Это как-то не укладывалось в его план.

— Морик, они сейчас все равно на чердак полезут, — заметил он, кряхтя и перепрыгивая через какую-то пыльную балку. — У твоего «бумера» двигатель включен!

— Это им показалось, блин!.. — в азарте крикнул тот, подошел к чердачной форточке, высунул руку с автомобильным брелоком наружу и нажал кнопку.

— Он дома, — прикуривая, сказал один из охранников Моисея.

— С чего это ты так уверен? — спросил второй, вынимая сигарету из протянутой пачки.

— Движок на тачке включен. Торопится, сука. Ничего, сейчас пацаны его выволокут за ноздри.

— Какой движок? — Дружок недоуменно повернулся к нему.

— На тачке Морика.

— Ты что, зема, в шары долбишься? Какой движок? Какая тачка?

— Ну, вот же! — Браток, сидящий за рулем, ткнул пальцем в «БМВ» у подъезда и осекся. — Вот блин! Он же только что дымил!

— Возьми отпуск у Моисея, — посоветовал ему друг. — Полежи под пальмами.

Люди Моисея перевернули всю квартиру, заглянули под все кровати, во все ниши и шкафы, но никого не нашли.

— Если он не в унитазном бачке, то его нет в квартире, — заметил один из них.

— Может, к соседу ушел, попросить чего? — предположил другой, по кличке Рамс. — Хата-то открыта была.

Хата-то открыта была.

— Ага, — съязвил тот, чья версия про бачок была, по его мнению, куда более вероятна. — Зашел к соседу, чтобы попросить его цветы поливать.

— Здесь и цветов-то нет, — разочарованно протянул третий. — Слышь, Рамс, что там за тачка к подъезду подкатила?

Рамс глянул вниз, обернулся с паникой на лице и заявил:

— Братва, там Булгаков со своей мусарней подъехал! Гогу с Мартыном уже вяжут! Валим отсюда! Но где этот ханурик?..

Едва машина с операми въехала во двор, Булгаков сориентировался и принял единственно верное решение.

— Мужики, это люди Моисея, а это — «БМВ» Морика! Здесь не все в порядке! Ломайте их, я наверх!..

Выскочив из машины, Стариков и Мишка бросились к джипу, стоявшему рядом с иномаркой Морика. Детина, сидящий за рулем, мгновенно оценил ситуацию, быстро раскрыл дверцу джипа и рухнул на асфальт, не забыв заложить руки за голову. У второго, смакующего сигарету, опыта общения с сотрудниками антимафиозных ведомств было недостаточно. Увидев мчащийся на него поезд в лице набычившегося Саморукова, он принялся зачем-то поднимать стекло.

С ревом подлетев к джипу, Саморуков обрушил локоть на каленое стекло дверцы. Оно взорвалось, и тысяча осколков залетели внутрь салона. Мишка обхватил жулика одной рукой за шею, а второй стал искать ручку открывания двери. В суматохе она никак не могла найтись.

Видя, что Стариков уже выворачивает первому руки на земле, а он никак не может вынуть второго из машины, Мишка разозлился и стал вытаскивать мужика через разбитое окно. Это было похоже на то, как если бы кошку вытаскивали из подвала через дырку диаметром в пятак. Те же визги и те же усилия. Наконец Саморукову удалось совершить невозможное. Поцарапанный мафиози выскочил из окна и рухнул ему под ноги.

Доставая наручники, Мишка слышал крики с другой стороны машины:

— Не бей по роже, гад! Я только вчера фарфор вставил!..

Подтащив задержанных друг к другу, Игорь и Мишка при помощи двух пар наручников связали их в плотный тугой комок. Через минуту посыпались угрозы и запугивание крутыми адвокатами.

— Какой у тебя может быть адвокат, дурак? — Стариков наклонился над одним из них. — Только прокурор! Сиди молча, пока я еще пару узлов не завязал!

Рамсу, Бойкоту и Шилу долго прятаться между седьмым и восьмым этажом не пришлось. В отличие от своих друзей, завязанных на улице в шкотовый узел, они успели избавиться от пистолетов, сбросив их в мусоропровод. Поэтому, когда Никитин попросил их выйти из-за шахты, они послушно это сделали. Сцепив всех троих двумя парами наручников, опера вывели их на улицу.

— Это что? — Булгаков ткнул пальцем в Гогу и Мартына, сидящих на земле. — Задержание по-слянски?

— Это больше похоже на скульптурную композицию «Самсон, раздирающий пасть мальчику, вынимающему занозу», — заметил Александр. — Размотать-то их сможете, или придется ногой по улице катить?

Кое-как разместив задержанных в джипе и служебных «Жигулях» с липовыми номерами, оперативники дождались прибытия «уазика» с двумя местными операми и колонной двинулись в сторону отдела полиции. Никаких иллюзий относительно целесообразности засады у «БМВ» и в квартире Морика Никитин не питал, однако, пока остается хоть один шанс, его нужно использовать.

— Ребята, посмотрите, пожалуйста, баки под мусоропроводом, — подумав, попросил Никитин.

Еще через три часа, пока следователь отдела шил Гоге и Мартыну дела за незаконное хранение огнестрельного оружия, Рамса, Бойкота и Шило отпустили, предварительно изъяв у первого удостоверение журналиста газеты «Вечерний Заболоцк», а у второго — ксиву сотрудника КГБ СССР, выданную ему, если верить записи, в октябре 2011 года.

— Кличка?

— Гога, — нехотя ответил задержанный.

— Грузин, что ли? — поинтересовался Никитин, вытянув под стол ноги. — Тогда почему нос картошкой? В детстве пенальти пробили?

— Не грузин я, — пробормотал Гога, рассматривая туфли опера, торчащие из-под стола. — Фамилия Гоголев.

— А-а… Что ты делал у дома Морикова?

— А кто это?

— Морик? Это тот, к кому вас послал Моисей.

— А кто такой Моисей?

— Вор, организатор преступной группировки, из-за которого приземляют таких недоумков, как ты.

— Я не знаю такого, — упрямо повторил Гога.

— Кстати, — вкрадчиво вмешался в разговор Булгаков. — Ты знаешь, что на последней ходке Моисея на зоне чуть не опустили?

— Ну, не опустили же… — растерянно выдавил Гога.

— А ты говоришь, что не знаешь такого. — Никитин расцвел голливудской улыбкой.

— Я пошутил, Гога. — Улыбка Булгакова, напротив, была профессиональной, полицейской. — Я же тебе еще у машины говорил, что ты дурак.

— Гога! — Продолжая улыбаться, Никитин постучал носком туфли по стулу, на котором сидел задержанный. — Шило, Бойкот и Рамс уже на свободе. Рассказали все нашим коллегам и спокойно пошли домой. Или к Моисею, но это не наше дело. Главное, что вышли отсюда. Мартын сейчас добросовестно сочиняет явку с повинной и спрашивает следователя, как правильно написать: «чистосердечно раскаиваюсь» или «чистосердечно раскалываюсь». Как напишет, его тоже отсюда как собаку выкинут, чтобы не вонял. А вот как с тобой быть? Расхождение в показаниях налицо. Все говорят, что их к Морику Моисей послал, а гражданин Гоголев утверждает, что приехал к бабе. Может, мы про одно и то же говорим, Гога? Морик — не та баба, часом? Ты что, под хвост однополым гражданам зашпиливать любитель? Товарищ Булгаков, у вас имеется камера для педерастов? А то как бы не ошибиться да «девку» мужикам не закинуть в хату. Зэки же от возмущения отдел разломают.

— Ты чего буровишь-то?! — Гога от возмущения чуть не задохнулся.

— Сидеть, шавка! — рявкнул Никитин. — Ты шестерка на подсосе! В дешевый авторитет лезешь? Колоться тебе в падлу? Так ты у меня сгниешь на лесоповале! Тебе два года за оружие светит как фонарь на Тверской! И дома еще обыск не делали! Неизвестно, что там обнаружится. А я уверен, что какая-нибудь гадость типа бейсбольной биты со следами крови или пяток патронов обязательно найдется. Тебе мент сделку предлагает, а может и передумать. Сейчас на основании того, что имеются расхождения в показаниях, вернем обратно весь этот зоопарк в виде Рамса, Бойкота, Шила и других, а потом очняки ставить будем. Художественный фильм про то, как один фраерок четверых братков накормил! После этого тебе в зону лучше вообще не попадать, потому что известие о том, что из-за Гоги четверо пацанов на нары присели, прилетит в колонию быстрее, чем тебя туда довезут этапом. Последний раз спрашиваю, что ты со всей этой кодлой делал у дома Морикова?

— К Морику мы приехали… — глухо произнес Гога.

— Уже лучше, — похвалил Саша. — Зачем?

— Моисей послал. — Гога замолчал.

Никитин курил и рассматривал свою левую ладонь, словно пытаясь понять, что его ждет завтра.

— Моисей, говорю, послал.

— Я не глухой. Это у тебя что-то с памятью. Ты уже говорил.

— Велел найти Морика и привезти к нему.

— К чему такая спешка? — вмешался Булгаков. — Морик с утра до вечера в «Фудзияме». Зачем он так срочно Моисею понадобился, что тот аж пятерых отморозков послал?

Проглотив про отморозка, Гога пояснил:

— К нему вор приехал. Степной у него погоняло. Не знаю, о чем они там говорили, только Моисей от страха чуть не обделался. А потом он всех собрал и погнал по адресам, в которых Морик зависать мог. Сказал, что, если к вечеру не найдем пацана, всем яйца поотрывает. Это — дословно, я не хамлю.

Уже после первых слов Гоголева Никитин почувствовал, как ему в голову прилила кровь, а в висках застучали маленькие молоточки. Степной! Вирт — Степной — алмазы — убийства — Шостак! Все это молнией сверкнуло в сознании Александра.

Степной в 1978 году кидает ювелира на бриллианты и прячет их. Он освобождается через несколько лет и не находит камней. Здесь цепь логических рассуждений рвется, так как совершенно непонятно, как они попадают в руки Вирта. Ясно, что так вышло случайно. Это дела давно минувших лет, рассуждать о которых теперь, после смерти Вирта, не имеет смысла.

Можно догадаться, как алмазы попали в руки Шостака. Их забрал убийца, направленный доктором. Или ему они тоже случайно достались? Неважно. Главное, что этим бывший главврач ЦПЛ привлек к себе внимание известного вора в законе. Значит, Степной параллельным с Никитиным курсом ищет Шостака.

Саша с расстройством вмял окурок в пепельницу.

— Черт!..

В гонке за Заградским-Шостаком к Никитину и Интерполу добавился еще один конкурент, пожалуй, самый опасный. Человек, шансы которого разыскать беглого врача на порядок выше, нежели чьи-то еще. Как видно, вор в законе уже во многом преуспел.

— Сколько времени Степной дал Моисею на розыск Морика?

— Я не в курсе, какой срок ему нарезал Степной, но точно знаю, что будет с моими… этими… если мы к вечеру не найдем этого гребаного Морика.

— Не выйдет. Уже вечер. Кстати, зря стараетесь. Морик не знает того, что нужно Моисею, значит, и Степному. Это я тебе как доктор говорю. Так что успокойся. Вот бумага и ручка. Пиши все, что сочтешь нужным. Мы потом почитаем. Андрей, ты говорил, что у тебя с гостиницей все ровно? Давай поспим часа три, а то ребята уже с ног валятся.

— Поехали, — с удовольствием согласился Булгаков.

Он уже давно не участвовал в подобных гонках и сам порядком устал.

— Я с вами в номере посплю. Но сначала мы заедем в одну харчевню и поедим. Я угощаю. Точнее, не я, а хозяин заведения. Тоже, кстати, Гога зовут. Но он грузин настоящий.

С надеждой в сердце на чудо Морик и Ожегов прошли по чердаку, пахнущему пылью и пометом, и спустились по лестнице соседнего подъезда.

— Если сейчас выйдем, окажемся за спиной тех, кто сидит в джипе, — констатировал Морик, глядя в щель двери. — Если быстро повернем налево, за угол, то окажемся сзади дома. Тут арка. Теперь ты понимаешь, Ожегов, как трудно скрываться? Привыкай!

— Ты, я вижу, разговорился? — Опер усмехнулся. — Я тебя, урода, сейчас по заду пну, и ты вылетишь на этот джип как пробка из бутылки!

— Пинай, — разрешил Морик. — Я им скажу, кто знает местонахождение Заградского: Ожегов.

— А откуда я это могу знать?

— Вот это им и объяснишь. Стой-ка!.. — Морик прижался к двери еще плотнее. — Мать моя… Что там происходит?! Зуб даю, Ожегов, сейчас тебе расхочется пинать меня по заду!

— Да что там?..

— Твои друзья из Слянска вместе с Булгаковым вяжут охрану Моисея. Как интересно вяжут-то!.. Так, Булгаков с каким-то ментом побежали наверх. Почему-то мне кажется, что за мной. Ожегов, ты отмычками работать умеешь?

Через минуту невольные компаньоны позвонили в первую попавшую квартиру на втором этаже, окна которой выходили на другую сторону дома. Морик вскрыл ее, и товарищи по несчастью прошли внутрь.

— Идиот! — зашипел Ожегов. — Нужно было открывать на первом этаже! Сейчас придется прыгать!

— Это ты идиот! — огрызнулся жулик. — На первых этажах решетки на окнах!

Он распахнул балкон, перелез через перила и повис на руках. Через мгновение Морик кулем свалился на землю. Ожегов в точности повторил его действия, и вскоре они забежали в городской парк.

Морик отдышался, посмотрел на полицейского и заявил:

— Ожегов, я не знаю, как ты, а мне придется валить отсюда побыстрее. Ты шуруй в другую сторону. Еще не хватало, чтобы я с мусором по городу ходил. Теперь тебе хана, гадом буду. Ну, бывай!

Он развернулся и пошел в сторону железнодорожного вокзала. В его понимании, произошло чудо. Что за город расположен дальше всех от Заболоцка? Кажется, Петропавловск-Камчатский. Совершенно точно, что там нет ни Булгакова, ни Моисея. Можно будет продавать японцам шкуры котиков.

Ожегов тоже больше не раздумывал, осмотрелся и бросился через кусты черемухи. Ему хотелось бежать, перепрыгивать через ограждения. Бороться с этим желанием было трудно, но опер, стиснув зубы и поглядывая по сторонам, шел походкой человека, не имеющего определенной цели. Нельзя бежать и вообще выглядеть странно!

«Добраться до квартиры, выпить водки и под кондиционером все обдумать», — крутилась в голове мысль.

На полпути он спохватился, понял, что у квартиры его уже ждут. Надо уезжать. Прямо сейчас! До вокзала, если пешком, четверть часа.

Он развернулся. Перед ним стоял молодой мужчина с потеками пота на щеках.

— Оперативно озабоченный Ожегов? — поинтересовался незнакомец.

— Кто спрашивает? — уже понимая, что все пропало, процедил Ожегов.

— Нет-нет, этого не нужно!.. — прихватывая его руку, скользнувшую за отворот куртки, предупредил незнакомец.

Ожегов опустил глаза. Свободной рукой мужчина отвел в сторону полу пиджака. В открытой кобуре виднелся «макаров». Курок был взведен. Наверняка и предохранитель снят. Так носят табельное оружие люди, привыкшие использовать его часто и по делу. Остается только выхватить пистолет и нажать на спуск.

— Стариков, — представился неизвестный. — Оперуполномоченный уголовного розыска. — Хорош валять дурака, Ожегов. Ты знаешь, зачем я здесь.

Ты знаешь, зачем я здесь.

— Да, знаю, — едва слышно пробормотал бывший опер.

Стариков вынул его оружие из кобуры.

Первое, что хотел сделать Шостак, когда в его руках оказалась сумка с диском и бриллиантами, это сесть на ближайший поезд и умчаться подальше, ни о чем не думая. Мысли придут сами, когда пройдет эта ужасная боль в руке и несобранность. А сейчас надо уехать.

Он уже почти подошел к кассе, оглядывая пространство из-под седых бровей, но что-то заставило его отшатнуться и выйти на улицу. Это «что-то» не носило конкретной формы, было лишь предчувствием, но оно и на этот раз не обмануло его.

Едва пиджак с оливковым отливом скрылся за высокими дверями вокзала, к кассе подошли двое мужчин солидного возраста из команды Степного и осмотрели всех, кто стоял в очереди за билетами. Они сверили увиденное с фотокарточкой, которую один из них держал в огромной ладони, и покинули территорию вокзала.

Сейчас доктор сидел на железобетонном постаменте, на котором держалась телемачта, и лихорадочно искал возможные пути отступления из города. Временами логичный ход размышлений прерывался вспышками ярости, и тогда воображение отчетливо рисовало лицо Никитина. Шостак дергал головой, пытаясь отогнать ненавистный образ, но он вставал перед ним снова и снова, выводя из себя и мешая думать.

— Ты даже так мне мешаешь, негодяй!.. — хрипел он.

После долгих размышлений, приведших к обоснованному выводу о том, что вскоре ищейки забредут и сюда, врач решил переждать до вечера, скрывшись где-нибудь в частном секторе. Целый квартал деревянных домов, построенных еще в прошлом веке, располагался в соседней низине. И вокзал был рядом, и искать его там вряд ли станут. Шостак огляделся, встал, отряхнул брюки и стал спускаться по траве, в десятке метров от тропинки. Он старался не выходить из зарослей, хоть это и удлиняло путь.

Пустующий дом он нашел быстро. Дверь на крыльце была крест-накрест заколочена нетесаными досками, но это ничуть не мешало. Стекла из окон давно повынимали местные жители. Врач без труда залез на подоконник и спустил ноги на пол. Осторожно, стараясь не хрустеть мусором под ногами, он обошел все три комнаты и кухню. Дом был брошен давно.

Едва Шостак увидел в углу одной из комнат металлическую кровать с панцирной сеткой, он понял, что валится с ног от усталости. Поставив сумку в изголовье, врач без сил опустился рядом и стал медленно расстегивать на ней молнию. Оставалось две ампулы ультракаина и одна с веществом темно-бурого, почти черного цвета.

Он оставил в ладони ампулу анестетика, а две другие положил в карман. Наполнив шприц, доктор закатал рукав рубашки и всадил иглу в плечо, рядом с повязкой.

Через минуту боль ушла, словно ее и не было. Вместо нее появилась слабость. Спать!.. Еще некоторое время Шостак сидел, покачиваясь из стороны в сторону, борясь со слабостью и усталостью, потом положил голову на сумку и уснул.

Отваливаясь на спину, он не слышал, как в кармане раздался хруст. По оливковой материи расплылось пятно от обезболивающего средства. Но ампула с бурой жидкостью была цела и невредима.

Глава 25

После схватки в подвале, к своему и всеобщему удивлению, Черников стал поправляться. Он ел как мини-завод по переработке пищи, управлялся и с больничными обедами, и с доппайком в виде продуктов, которые ежедневно приносила Таня Никитина.

Вскоре у него появился еще один источник калорий и хорошего настроения. Неделю назад в палате появилась, задыхаясь от смущения, та самая девчушка, с которой Черников познакомился во время исторического штурма психиатрической лечебницы. На ее плечи был накинут белый халат, слишком большой для этой особы. Она пришла и не исчезла.

Теперь девушка ежедневно приходила к Сергею, и в глазах ее светилось уже не смущение, а радость. Впрочем, она скрывала ее так же неумело, как и стыдливость. Они сидели рядом по часу, иногда по два. В такие моменты старожилы палаты старались заняться какими-нибудь делами вне этого помещения. Они играли в домино с обитателями соседнего блока, смотрели, пока не было главврача, последние известия по телевизору или просто курили в туалете.

Возможно, именно с момента появления этой девушки и усилилось желание Черникова поскорее выздороветь и выйти за стены больницы. Сергей оправился уже настолько, что однажды ночью сумел преодолеть все посты, выбраться на улицу и сорвать пяток маленьких астр с клумбы, за которой главный врач больницы приглядывал так же ревностно, как за дочерью на выданье.

Утром он собирался подарить девушке астры, а в обед заявить главврачу о готовности к выписке. Черников и на самом деле чувствовал себя прекрасно. Рана на обрубке левого мизинца затянулась, голова уже не болела, исчезли эти отвратительные головокружения. Была в этом, конечно, толика самообмана, однако пришла пора выписываться. Опер заметил, что стал набирать вес. Вот это уже совсем никак не входило в его планы.

Было еще одно обстоятельство, в силу которого Сергей выздоравливал и вертелся на больничной койке, как уж на сковороде. Через два помещения от его палаты, за стеклянными дверями, лежал тот, кого он ненавидел. В больничной реанимации дышал через аппарат искусственного дыхания похититель Маши.

К великому изумлению врачей, преступник, у которого была повреждена гортань, жил и не думал умирать. Уже через день после того, как их вместе с Черниковым доставили в больницу, у похитителя нормализовался пульс и артериальное давление. Он не приходил в сознание, но главный врач был уверен в том, что вскоре пациент реанимации встанет на ноги. С корсетом на шее, но поднимется.

Это обстоятельство заставило начальника криминальной полиции сразу же выставить у дверей полицейского. Сержанты менялись, похититель не приходил в себя, и вскоре исчезла острота чувства опасности, исходящая из палаты.

Вика Бородулина приехала в больницу и сообщила Черникову о результатах экспертиз, полностью доказывающих причастность к убийствам неизвестного типа, лежащего под капельницами. Сергей же довел до ее сведения свою новость. Этот беспомощный преступник — Тимофей Макеев, таинственным образом исчезнувший в 1983 году из клиники доктора Шостака. Если верить записям врача, то он умер. Воспоминания Никитина свидетельствуют о другом. Макеев жив.

У Черникова было больше оснований доверять памяти Никитина, нежели записям Шостака, поэтому он попросил следователя съездить в архив, куда было сдано дело об убийстве пятнадцатилетней девушки в Арманском. Это произошло в восемьдесят четвертом, а в следующем году убийство раскрыли. Мужика приговорили к вышке, дело сдали в архив.

Поняв, что данная новость мало что говорит девушке, оперативник рассказал ей абсолютно все, что они наработали с Никитиным. Через два дня произошло невероятное.

Виктория подняла в архиве уголовное дело семнадцатилетней давности, отправила на дактилоскопическую экспертизу отпечатки пальцев, оставленные на месте убийства девочки, и опешила, получив результаты. Теперь уже не приходилось сомневаться в том, что убийство девочки в далеком восемьдесят четвертом и три трупа сейчас, в тринадцатом году, — дело рук одного человека, беспомощного пациента реанимации. Если это так, то кто же получил высшую меру в восемьдесят пятом?

Изучив дело, Бородулина пришла к выводу, что подсудимого приговорили исключительно на основании дачи признательных показаний в отношении себя. Вдобавок у бродяги — а подсудимый не имел постоянного места жительства — был найден складной нож. На нем обнаружились следы крови той же группы, что и у убитой девочки.

Теперь, спустя семнадцать лет после убийства, на кушетке в реанимации больницы города Слянска лежал человек, восставший из ада. Допросить его не представлялось возможным. Он находился в глубокой коме.

Астры, сияющие каплями утренней росы, стояли в банке с водой под кроватью, а стрелки настенных часов показывали половину одиннадцатого. Это означало, что повседневный утренний обход начнется ровно через полчаса.

— На крайний случай покажу главному астры под кроватью. Он обозлится и сразу меня выпишет, — объяснил опер сожителям по палате и уснул.

Стрелки часов показывали без пяти минут двенадцать, когда в его сознание, уже начинающее светлеть после крепкого сна, ворвался жуткий шум. Такой грохот могло вызвать падение на кафельный пол металлического подноса с медицинскими хирургическими инструментами. Они рассыпались, и шум затих.

Сергей подскочил на кровати, осмотрел присутствующих, после чего бросил взгляд на часы. Одиннадцать пятьдесят пять!..

— Эй, соседи, я что-то не понял, а обхода не было, что ли?

— Почему не было? — философски отозвался дед с соседней кровати, слюнявя палец и переворачивая страницу «Медведя», позаимствованного у Черникова. — Был.

— А почему меня не разбудили?

— Хотели. Эх, хороша стерва! — Дед не отводил взгляда от журнала. — Хотели, да главный сказал, пусть спит, мол, завтра утром все равно выписывать.

— Почему завтра, а не сегодня? — Опер сообразил, что вопрос ушел не по тому адресу, и вспомнил другое. — Слушай, дед, а что это за шум был? Как будто в столовой уронили на пол поднос с вилками!

— Вот, в столовой, наверное, и уронили. Или в реанимационной. Рядом же и та, и другая… Смотри, Сережка, какие тити! У моей старухи такие в сороковом были, когда поженились! В аккурат перед войной. А сейчас… — Дед разочарованно вздохнул, с явным раздражением перевернул страницу и увидел нечто такое, от чего у него окончательно испортилось настроение.

Старик кинул журнал себе в ноги и спросил:

— Вот ты скажи, Сережка, отчего у человека с возрастом голова крепчает, а мощь слабеет?

— От того, дед, что в молодости ты используешь не голову, а эту мощь. — Черников, не сводя глаз с двери, стал приподниматься на кровати. — Мощь износилась, а голова наконец-то соображать стала. Скоро, дед, и она свое отработает. Тогда вообще никаких проблем не будет.

— Ты куда это? — удивился старик, видя, как Черников, осторожно ступая мягкими тапочками по полу, приблизился к двери.

В больнице стояла мертвая тишина. Это было так непривычно, что Черников почувствовал легкий озноб и прилив адреналина. Он как никто другой знал, что предвещает или о чем уже возвестила такая тишина. Для обычного человека она ничего не значит, он даже не обратит на нее внимание, но тот, кто связан со смертью обязательством каждый день ее видеть и чувствовать, впитает такую тишину каждой клеткой своего тела.

Черников чувствовал вдалеке от себя чье-то влажное, хриплое дыхание, скользящие шаги. Перед его сознанием проплывали мутные обрывки мыслей дикого существа, вырвавшегося на волю.

Черников стоял у двери. Все обитатели палаты в оцепенении наблюдали за металлическим, неестественным блеском глаз неугомонного балагура, мента Сереги. Они видели его таким впервые. Их не было в подвале, когда он, ведомый беснующимися клетками мозга, шел к тому месту, где была привязана к трубе дочь его друга.

— Если через десять минут не вернусь, вызывайте полицию.

Беззвучно приоткрыв дверь, он вышел в коридор. Пустой стул у двери реанимационной палаты заставил повлажнеть его ладони. На этом стуле должен был сидеть, не вставая и никуда не отлучаясь, охранник из ГУВД. Он должен был сторожить человека, находящегося внутри.

Не входя в палату, Черников толкнул рукой дверь. Она предупреждающе заскрипела и распахнулась. По этому звуку, еще даже не видя кровати, опер догадался, что палата пуста. А вот и сама кровать…

На полу валялись трубки капельниц, к которым прилипли обрывки пластыря. Из игл, вынутых из тела, на кафель вытекала какая-то жидкость. Рядом лежал перевернутый медицинский лоток и около десятка никелированных инструментов. Падение всего этого добра и заставило сон оперативника перейти в явь.

Сергей осторожно наклонился и поднял с пола большой скальпель. Развернув его в руке лезвием вверх, он вышел из палаты и двинулся по следу, оставленному босой ногой. Убийца сорвал иглы, сбросил трубки на пол и наступил на вытекшее лекарство. Пятно было размером с советский пятак, и Черников знал, что через десяток метров никаких следов уже не останется. Жидкость сотрется со ступни, а невидимая больничная пыль вскоре уничтожит и отпечатки чистой ноги.

Однако именно этого десятка метров Сергею хватило, чтобы понять — беглец уходит к лестнице. Вот только куда он по ней двинется — вверх или вниз? Если следовать логике, вниз, ибо все выходы из зданий находятся на первом этаже, а не под крышей. Но Черникова вела не логика, а наитие.

Черникова вела не логика, а наитие.

Проходя мимо коридора, он увидел охранника. За столом, рядом с медсестрой, сидел сержант в форме. Черников глядел на эту картину с облегчением, так как сержант был жив. Не с перерезанным горлом и вырванными глазными яблоками.

— Бегом ко мне, козленыш! — вполголоса зашипел Черников.

Сержант знал, кто этот больной, но чувство собственного достоинства и желание не упасть в глазах барышни заставили его не торопясь встать, с независимой миной поправить рукой содержимое штанов между карманами и начать движение вразвалку. Со спокойствием, превосходящим пределы разумного, Сергей шагнул навстречу охраннику, взял его за шиворот, как берет щенка заботливая сука, и поволок к реанимационной палате.

— Руки уберите! — возмущался мужчина, проснувшийся в сержанте.

Черников отпустил его у самой палаты. Он распахнул дверь, убедился, что сержант видит то же, что и он, а потом влепил парню оглушительную пощечину.

— Где?..

— Я это…

— Где рация?! Вот ментяра, а?! — искренне изумился Черников, всаживая ногу в тощий зад сержанта, уже бегущего к столику за станцией. — Срочно вызывай наряд и сообщи в дежурную часть города, что совершен побег!

Слыша в тишине коридора обрывочные сообщения перепуганного сержанта, включившего рацию, Черников снова метнулся к лестнице.

Третий этаж, четвертый…

Оставался ход на чердак. Замок размером с блин для штанги неподвижно висел на петлях, отчетливо давая понять оперу, что на чердаке тому делать нечего.

Сергей спустился на полпролета вниз и толкнул ногой дверь, над которой огромными буквами было обозначено, что тут расположено кардиологическое отделение.

«Только здесь этого персонажа в голом виде не хватало», — подумал Черников и вошел в коридор.

В конце его шла сестра, неся на руке кипу белых простыней. Из палаты, расположенной рядом с опером, вышел мужчина со стаканом в руке и направился к туалету.

«Интересно, куда может заскочить голый мужик, сбежавший из реанимации? Макеев, конечно, ненормальный, но не настолько, чтобы убегать раздетым. Если он смог существовать среди людей столько лет, значит, способен думать».

С этими мыслями Сергей медленно шел по коридору, скользя взглядом по табличкам на дверях. Палаты, кабинет заведующего отделением.

Опер прижался ухом к замочной скважине и услышал:

— Нет-нет, инсульт здесь ни при чем. Это скорее переутомление.

Можно идти дальше. Разговор был явно не с Макеевым.

Кабинет старшей медсестры…

Черников уже почти убрал ухо от замочной скважины, вдоволь насладившись тишиной в комнате, как вдруг услышал треск. Так рвется на полосы простыня или другой длинный кусок материи. Потом что-то зашевелилось, раздался скрип металлической кушетки, двигаемой по кафельному полу. Черников, боясь ошибиться, решил послушать еще. До него донесся стон, снова послышался скрежет по полу.

Сергей отошел на шаг и резким ударом ноги выбил простенький врезной замок. Дверь отлетела в сторону и наотмашь саданула по вешалке. Под ноги изумленному Черникову посыпались белые халаты и модные блузки.

Однако изумление опера было вызвано вовсе не этим событием, а картиной на кушетке. На ней устроился какой-то медик с бейджиком на груди, а уже на нем, широко расставив ноги, восседала дама.

— Нетрадиционные методы лечения? — поинтересовался Черников, рассматривая халат, разорванный страстной рукой.

— Что вы здесь делаете?! — прорвало наконец врача.

За спиной неподвижно сидящей дамы опер увидел рыжую бороду, обрамлявшую красное лицо.

— Сердце что-то придавило, — пробормотал Сергей, подозрительно оглядываясь по сторонам. — Вы в отделении голого мужика не видели?

— Сейчас или вообще? — спросила наездница.

— Немедленно покиньте служебное помещение! — потребовал медик.

— Публичный дом какой-то, а не больница, — возмущенно выдохнул Черников, прикрывая за собой дверь.

Оставалась смотровая. Сергей толкнул рукой дверь, и она распахнулась. Никакого секса, чистота и порядок. Несколько стеклянных шкафов с кислородными подушками и лекарствами, неизвестными Черникову, старый деревянный шифоньер для одежды, пара пресловутых кушеток.

Убойник уже собрался выходить, дабы его не повязали по подозрению в хищении спирта, как вдруг его лицо напряглось. Он бесшумно прикрыл дверь, прижал ее плечом и медленно повернул замок, отрезая самому себе выход из небольшой комнаты.

Следы босых ног незаметны на пыльном полу в коридоре, но очень хорошо видны на стерильном кафеле смотровой. Опер изучил ситуацию, без сил опустился на пол и прижался спиной к крашеной стене. Следы вели как в комнату, так и из нее.

Макеев исчез.

Бессмысленно поднимать тревогу, хотя Черников, исполняя закон, это сделает.

Макеев исчез.

Глава 26

Моисей сейчас испытывал те же чувства, что и Морик совсем недавно. Он не успел остыть и успокоиться после многообещающей трепки, которую ему учинил законник Степной, и опять попал в переплет. Для криминальных завсегдатаев «Фудзиямы», каковыми являлись Моисей и его подручный Мориков, гостиничный ресторан стал местом, где они постоянно нарывались на нервотрепку.

Степной съел свою котлетку и отвалил. Моисей влил в себя вяжущее средство в виде полного винного фужера армянского «Арарата». Тут зеркальные двери распахнулись, и при виде людей, вошедших в зал, Моисею опять захотелось в туалет. Не так сильно, конечно, как при Степном, но все же. К его столику приближался старший оперуполномоченный местной уголовки Булгаков, а с ним…

Моисею даже гадать не нужно было, чтобы понять: с Булгаковым следовал тот самый пресловутый Никитин, о котором так много говорилось и которого никто еще не видел. Помимо Никитина, в колонне, не обещающей ничего хорошего и двигающейся к столику, шли еще двое. Понятно, что не страховые агенты.

Все стало плохо сразу, с первой минуты. Видя железнодорожный состав, наезжающий на шефа, двое из трех оставшихся телохранителей Моисея резко встали и пошли на таран. Не светились ментовские удостоверения, не было фраз, привычных слуху. Поэтому охранников авторитета простить было можно. Точно так же были понятны действия Никитина и иже с ним. В Слянске их знала каждая собака. Они ни при каких обстоятельствах не позволяли кому бы то ни было делать подобные резкие движения в свою сторону. Опера сейчас были в Заболоцке, а не в Слянске, но привычка сразу дала о себе знать.

Первый из группы встречающих не сразу понял, что с ним произошло. Он пересек половину зала спиной вперед, разбил посуду на трех столах и под женский визг рухнул в угол, прямо на музыкальные инструменты.

Гитара солиста зазвучала глухо и укоризненно, когда второй охранник, уже находящийся в состоянии глубокого нокаута после свинга Саморукова, головой зарылся в колени какой-то дамы. Она верещала и округленными от ужаса глазами смотрела на стриженый затылок, торчащий между ее ног.

Моисей по-бычьи, но совершенно спокойно смотрел на четверку, невозмутимо рассаживающуюся за его столом. Он знал, что менты вроде Булгакова никогда не перешагивают грань дозволенного. Телохранители получили по голове за то, что неучтиво отреагировали на появление сотрудников полиции. Поделом им. Браткам иногда полезно получать по голове, особенно от ментов. Злее будут. А вот его, Моисея, они не тронут. Поэтому и трястись не стоит.

Всего за один день Моисей испытал столько потрясений, сколько не валилось на его голову за последние пять лет. Он принял твердое решение рассказать ребятам все, что их интересует, но ничего из того, что имеет цену.

«Пошли все к черту! Я что, Яндекс?!»

Моисей твердо решил кинуть ментов, увести их в сторону от Степного и Заградского. Любое слово, дающее основания предполагать, что стрельба велась с его подачи, пусть и косвенной, грозило ему нарами.

— Где Степной? — Это был не самый лучший из тех вопросов, которые Моисей ожидал услышать из уст Никитина.

— С кем имею честь?

— Если бы ты ее имел, не было бы нужды с тобой разговаривать. Не валяй дурака, Моисеев. По мне стреляли, и я знаю, кто помог это устроить. Поэтому я грозен как никогда. Если хочешь, чтобы я сейчас твое рыло засунул в это оливье, то спроси еще о чем-нибудь. Например, кто такой Степной.

— На самом деле, кто такой Степной?

Брызги майонеза и зеленый горошек словно осколки после взрыва разлетелись в стороны и слегка забрызгали посетителей ресторана. Опера невозмутимо вытерли одежду салфетками и продолжали наблюдать за тем, как голова Моисея, прижатая рукой Никитина к огромному блюду, лихорадочно дергалась в овощной смеси.

Начальник ОРУ чуть подождал, откинул заболоцкого авторитета на спинку стула и окликнул официанта:

— Человек! Горячее! Уху из стерляди а-ля рюсс!

Посетители поспешили ретироваться молча и молниеносно. Они оставляли на столах огромные чаевые, брать сдачу было некогда.

Когда ресторан опустел, Булгаков изнутри накинул на двери замок, а Никитин завел руки Моисея назад и надел на запястья браслеты.

— Ты покойник, клянусь!.. — в ярости прорычал Моисей. — Ты, сука мусорская, перешагнул грань дозволенного! Ты знаешь, кто я здесь такой?!

— Знаю, — спокойно ответил Саша. — Дешевка бестолковая, которая сунула нос туда, куда не стоило. Один черт, мы сейчас отсюда уедем вместе с тобой. Один черт, ты сядешь. Уже прямо сегодня. Не помогут ни адвокаты, ни бабки. Это я тебе обещаю, я, Никитин. Но для начала давай выберем вариант отсидки.

— Слушай, мент! — Моисей покривил лицо, чтобы с ресниц стекли капли майонеза, жгущие глаза. — Ты ведь в натуре беспредельничаешь как отмороженный! Ты знаешь, как расплачиваются за позор! Ты ведь сам понимаешь, что по всем понятиям должен помереть! Или я сам удавлюсь.

— Я могу предоставить тебе эту возможность. Удавишься. Выбор за тобой. Если ответишь на мои вопросы, то я тебе обещаю, что сядешь так, как и положено по понятиям. А если еще оливье попросишь, то я тебя им накормлю до отвала. Сначала зачалю на часок в ИВС, в петушиной хате. Потом дежурный чертыхнется, мол, нечаянно камеры перепутал, и переведет тебя в общую. А я тем временем раззвоню эту новость по всем общакам и строгачам. Не сомневайся, мне на любой зоне поверит каждый смотрящий! Вот потом и объясняй братве в бараке, чем целый час с мойдодырами в камере занимался. Ты знаешь, как там верят оправданиям по этой теме. Выбор небольшой: в девки либо на сук, если совесть еще осталась. Там на твой вшивый авторитет никто смотреть не будет! Не заставляй меня в третий раз о Степном спрашивать и за беспредел меня не суди. По ментам стрелять — вот настоящий беспредел. Каждый законник это подтвердит. Тебе Степной разве задницу за меня не намылил? Наверняка намылил. — Никитин отпустил воротник Моисея. — Сними-ка, Игорь, с авторитета наручники.

— Утрись, — Булгаков бросил салфетку в лицо бандиту. — Как из голодного края!.. По-человечески есть не можешь, что ли?

Моисей, задыхаясь от бессильной ярости, стирал с лица овощи. Куда ни кинь, везде клин! Этот мент знал воровские понятия лучше, чем он сам! Разговор со Степным был отличным подтверждением этого факта. Но пуще всего Моисей бесился от понимания, что он далек от истинного воровского мира.

Кто он? Бывший спекулянт, случайно поднявшийся на волне демократических лоховских преобразований в не до конца еще разворованной стране, по воле того же случая выбившийся в авторитеты при поддержке мелких групп молодых сутенеров да наркоманов.

Кто он? Любой законник, решивший подмять тему Заболоцка под себя, даже не спросит, кто такой Моисей. Если соблаговолит, то выделит пару ларьков для сбора денег или позволит стать директором автосалона, чтобы продавать там угнанные тачки.

Кто он? В натуре, картонная корона!

— Саша, давай так сделаем, — предложил Булгаков. — Раз Моисеев не желает здесь разговаривать, пусть посидит у нас и подумает. Он пьян, поэтому лучше всего будет, если мы сейчас отвезем его на экспертизу, а после в суд. Именно в том виде, в котором он сейчас есть. В салате. В нетрезвом виде устроил драку с двумя мужчинами, избил их, потом стал приставать к женщинам. Весь ресторан видел, какая драка была!

— Правильно, — подал голос один из телохранителей, сидевших на полу. — Менты и дрались!

— А кто сказал, что мы менты?

— А кто сказал, что мы менты? — спросил Мишка. — Просто была драка между мужиками. Так что по пятнадцать суток вы заработали честно.

— Хорошая мысль, — похвалил Никитин. — Будешь говорить, Моисеев? Или работаем по второму варианту?

— Плевал я на тебя! — Моисей наклонился и сплюнул на пол. — А в твои петушиные сказки никто не поверит. Ты мент. Только сука менту поверить может. Если и суждено мне за что сидеть, то я отмотаю срок при своем положении, а не так, как ты того хочешь. А тебя мои пацаны за мой позор из-под земли достанут. Понял?

— Понял, — не задерживаясь ответил Никитин. — Сообразил, что ты дурак. Ребята, поднимайте этих страшилок и везите на экспертизу.

— Веник! — заорал через зал Моисей, поставленный на ноги заботливыми руками Саморукова, как упавший забор. — Позвони моим адвокатам! Пусть срочно в прокуратуру едут!

— Веник! — вторил ему Булгаков. — Ко мне! — Он подождал, когда тот подбежит, и отдал еще одну команду: — Дыхни!

Веник так и сделал и через мгновение оказался в группе личностей, отправляемых на экспертизу. Булгаков успокаивающе похлопывал его по спине и говорил что-то о нахождении в общественном месте в нетрезвом виде, оскорбляющем человеческое достоинство.

— Ну, суки! — рычал Моисей, выбрасывая устойчивые выхлопы «Арарата». — Завтра все — слышите, суки легавые?! — все будете зубами свои погоны срывать!

Отправив клиентов на экспертизу, Никитин остался в ресторане ждать возвращения друзей. Он сидел за столиком, курил одну сигарету за другой и думал о том, что было бы очень кстати позвонить Марченко. У Саши не раз были в жизни моменты, когда ему казалось — все, он исчерпал себя. Нельзя дважды выпить один и тот же стакан воды. На душе становилось пакостливо и неуютно.

Марченко обладал какой-то никому не понятной силой убеждения. Он никогда не давал советов, лишь разваливался в кресле, снимал очки и говорил, не глядя на собеседника, словно того не было вовсе. Складывалось впечатление, что он беседовал сам с собой.

В прошлом году руководителю следственного комитета исполнилось шестьдесят, и уже мало кто сомневался в том, что его карьере пришел конец. Никитина старик любил по-отечески и все отдал бы для того, чтобы тот работал у него. При этом он прекрасно понимал, что посадить Никитина за бумаги никак нельзя. Это то же самое, как если бы гончую собаку заставили на цепи охранять дом. Она, конечно, несла бы сторожевую службу, но недолго. Через два года животина отказалась бы от перловки с мясом, заскулила, облезла и умерла бы от тоски. Так же и Никитин.

Сейчас Саша чувствовал, как ему не хватало простого смеющегося взгляда Марченко.

Набирая номер, Никитин ловил на себе косые, но уважительные взгляды публики, возвратившейся в зал. Подобного они не наблюдали давно. Локальные конфликты происходили в «Фудзияме» ежедневно, но никто до сих пор не видел Моисея с зеленым горошком на лице. Одни перешептывались за столиками, мол, новый авторитет в городе объявился, другие давали слово, что через пару дней Земля натолкнется на небесную ось, третьи матюкались — лангет остыл.

После пятого или шестого гудка трубку сняли, и женский голос сообщил Никитину, что он дозвонился в приемную Марченко.

— День добрый. Моя фамилия Никитин. Мне необходимо услышать Николая Николаевича.

— По какому вопросу?

— По служебному.

— А сюда звонят только по служебным, — раздался недовольный голос секретарши.

Она не любила опера. Из-за одного только появления этого майоришки в комитете ей приходилось бегать заваривать чай и раскладывать в вазочке печенье.

— По какому именно?

— Я знаю, кто заказал Александра Второго.

— Положите трубочку, Ольга Андреевна, — раздался голос Марченко по параллельному телефону.

Едва стих грохот трубки, брошенной секретаршей, старик весело спросил:

— И кто же?

— Понятия не имею! — рассмеялся Саша. — Кажется, теракт? Чеченцы, ей-богу.

— Нет, народовольцы. Сто двадцать лет назад. Ты опоздал с раскрытием, Саша. Приговоры уже приведены в исполнение. Александр, ты когда в последний раз в Слянск звонил?

— Давненько дело было, — усмехнулся Никитин. — Вы уж простите, тут события такие происходят, что времени перекусить нет. Правда, ничего определенного. Такое впечатление, что хожу по кругу. Чувствую, почти осязаю: вот оно. Только руку протяну — все исчезает как мираж. Замкнутый круг, выхода из которого не видно.

— Значит, ты не в курсе, что здесь произошло?

— Конечно, нет, — насторожился Александр. — Что случилось?

— Черников человека задержал. При определенных обстоятельствах. Точно ничего не знаешь?

— Да нет же!

— Саша, он взял типа, на которого собраны доказательства, говорящие о том, что он совершил убийства, из-за которых ты сейчас не можешь выйти из лабиринта. Это точно, Саша.

— Что?! — Никитин вскрикнул так, что люди, сидящие в зале, как по команде повернулись в его сторону. — Где Сергей его задержал?!

— В подвале.

— В каком подвале?

— Одного дома…

— Николай Николаевич! — Саша чувствовал, как садился его голос. — Черников задержал человека в подвале моего дома? Что с Таней и Машкой?!

— Все в порядке! Не кричи! Это я тебе говорю: все в порядке!

Чтобы не задохнуться, Никитин потянулся к воротнику рубашки. Пуговица была расстегнута, но воздуха все равно не хватало.

— Серые плащ и брюки, желтые с прожилками глаза, тонкие узловатые пальцы…

— Ты откуда знаешь? — удивился Марченко.

— Я видел его в восемьдесят четвертом, в Арманском. Это животное искромсало ножом мою девчонку. Подозревали меня, пока не нашли человека, давшего показания. В восемьдесят пятом его приговорили и исполнили, хотя я и на допросах, и в суде сообщал, как выглядел настоящий убийца. Меня никто не слушал.

— Это был ты… в суде?..

— А в чем дело?

— Ни в чем. — Марченко вздохнул и тут же заявил: — Говори, какие у тебя затруднения.

— Я сейчас ищу Степного. Знаете такого законника?

— Мать моя женщина! — воскликнул Марченко так, что у Никитина зазвенело в ушах. — Он-то тебе почем сдался?!

— Он ищет Шостака, опережая мой график. — Опер усмехнулся. — Боюсь, ему повезет быстрее, чем мне.

— Степной… Позвони-ка мне через часа четыре, Саша, хорошо? Есть тут человечек один. Давно уже он у меня на примете, лет этак с тридцать. Главный редактор моего журнала «Хочу все знать». Тоже дедушка, как и я. Только я сорок лет в следствии, а он… Как бы правильнее выразиться? Короче, если бы не такие, как он, то следствие было бы не нужно.

Саша уже распрощался, хотел отключить телефон, как вдруг снова услышал голос Марченко:

— «Если вы его не найдете, то его найду я, и тогда не ваш суд судить его будет, а мой».

Саша как тогда, в детстве, почувствовал, как резиной перетянуло его спину. Страх вернулся из далекого детства, пронзая время, как игла материю. Эти слова он сказал шестнадцать лет назад в суде, глядя в беззащитные открытые глаза человека, сидящего за решеткой.

— Как вы об этом узнали? — едва слыша самого себя, спросил Никитин.

— Я был на этом процессе государственным обвинителем, Саша. А тем мальчиком был, оказывается, ты. Как обычно, держишь слово, данное однажды?

Никитин на мгновение растерялся, не зная, что сказать. Если бы в его власти было повернуть время вспять, он сделал бы это и ни за что не стал бы звонить Марченко. Саша молчал, не в силах произнести ни слова.

— Поговорим дома, Саша. А через четыре часа обязательно позвони.

В трубке уже давно слышались короткие гудки, а Никитин сидел, держа в дрожащих пальцах тлеющую сигарету.

Едва ночь прохладным дыханием приблизилась к городу, закрыла собой свет и опустилась на землю, Шостак открыл глаза. Несколько секунд он лежал неподвижно, пытаясь понять, где находится, потом вдруг резко вскочил и бросился рукой к изголовью. Сумка!

Она была на месте, но это не успокоило его. Врач, превозмогая боль в плече, расстегнул молнию и на ощупь стал проверять содержимое. Вещи были на месте. Он даже не понимал, что некому их было взять, рылся и рылся, пытаясь обнаружить главное. С каждым мгновением его движения становились все нервознее. Наконец Шостак захватил пальцами небольшой мешочек и осторожно вытянул наружу.

Камни были здесь. В пригоршне этих бесполезных сейчас алмазов таилось его будущее. Все было на месте. Сколько же он проспал? Шостак с сожалением вспомнил о золотых часах, оставленных в спешке на квартире, и почувствовал, как к нему возвращается гнев.

Никитин, этот Никитин!..

Витольд Романович отдал бы сейчас один камень… нет, треть этих алмазов за то… Черта с два! Он отдал бы сейчас все эти бриллианты за один только взгляд, брошенный на труп Никитина! Безжизненный, изуродованный, обескровленный труп человека, который перечеркнул все, что годами создавалось им, Витольдом Шостаком!

Еще будучи на вокзале, он заметил около десятка частников, встречающих всех прибывших пассажиров одним и тем же вопросом: «Куда едем?»

А не это ли самый удобный и незаметный путь исчезновения из города? С удовлетворением отметив, что сон пошел ему на пользу, Шостак закинул на плечо ремень сумки и стал осторожно выбираться из дома. Та же дорога, только наоборот — окно и тропка вверх, к вокзалу.

— Скучаем? — прозвучал вдруг совсем рядом женский голос.

Шостак остановился, оторопело рассматривая вульгарно одетую особу с не менее вызывающим макияжем. Для провинциального городка это был явный перебор. Двадцать лет, короткая юбка, открытая грудь, во рту жвачка. Белые туфли, черные колготки, красная майка. Русскую шлюху и шотландскую колли никогда ни с кем не спутаешь.

— И сколько возьмешь? — подумав о чем-то, спросил Шостак.

Проститутка тоже о чем-то поразмыслила, надула огромный пузырь, который лопнул и лохмотьями повис на носу, потом ответила:

— Минет — полтинник, по полной программе — две сотни. — Девица поглядела на его сумку и добавила: — Командировочным скидка десять процентов.

Услышав ее хохот, Шостак захотел вскочить ей на спину и ускакать из города.

— Делаем так, красавица, — решил доктор. — Приводишь ко мне того человека, который согласится увезти меня прямо сейчас в сторону Твери, и получаешь свои две сотни.

— А не кинешь, дядя?

Вместо ответа Шостак протянул ей купюру в пятьдесят рублей. Заболоцк — очень дешевый город.

Через десять минут Шостак уже ехал в машине, закрыв глаза и держа на коленях сумку.

— Значит, в Тверь? — еще раз уточнил водитель, выезжая на трассу.

— Нет, в Слянск.

— Не понял.

— В Слянск, я сказал, — жестко повторил врач. — Плачу столько же, как до Твери.

Чтобы стать невидимым, нужно не заходить в темноту, а выйти на свет. Его будут искать где угодно, но только не в Слянске.

Водитель хмыкнул, развернул машину посреди трассы и поехал в обратном направлении.

Глава 27

Степному понадобилось много времени на то, чтобы принять решение. Копаясь в закоулках своей памяти, он пытался вспомнить фамилию человека, назначившего ему встречу в дорогом ресторане Слянска. Марченко. Услышав эту фамилию от своего человека, Степной почувствовал, как что-то зазвенело струной в его памяти. Он не забыл, что судьба сталкивала его с неким Марченко, но это было так давно, что, перелистывая год за годом в обратном порядке, Степной даже чувствовал, что молодеет.

Его человек сказал:

— Степной, если ты согласишься встретиться с ним по делу, которым занимаешься сейчас, то перезвони мне. Если не помнишь его, я о нем расскажу. Только перезвони обязательно, если не хочешь попутать масти.

Последнее означало, что человек, ищущий встречи, — «красный». ФСБ, уголовка, военный — не важно. Он в погонах, значит — мент. Что нужно менту от вора-законника? Тем более по тому самому делу? Кто еще знает о харьковских камнях? Макей раскололся на смертном одре или с погоста маляву прислал?

Марченко…

Степной еще не решил, стоит ли соглашаться на встречу, но уже мчался в Слянск на заднем сиденье «Мерседеса», идущего в колонне из трех машин. Вор сознательно не перезванивал своему человеку, пытаясь заставить память работать.

Марченко, Харьков, камни…

— Остановись! — громко сказал, почти крикнул он водителю.

От неожиданности мужчина сорока с лишним лет резко увел машину с трассы, и колеса зашуршали по щебенке.

Следователь по особо важным делам прокуратуры города Харькова — Марченко Николай!

Степной откинулся на кожаную спинку сиденья и рассмеялся. По-стариковски глухо, с покашливанием.

Почти сорок лет носить корону — это не заводской или полицейский стаж. В ментовке тебе простят глупость, ошибку и слабость. А в потустороннем мире за те же самые грехи враз лоб зеленкой намажут. Сначала пощечина на толковище, а в другой раз палками забьют, как собаку! Раньше, во всяком случае, было так. Степной еще помнил те дни. Сегодня проще: двести граммов тротила под задницу в «Мерседес» или девять в лоб. И полетела воровская заблудшая душа куда-то вверх, то ли в рай, то ли мимо. Раньше крестили по-человечьи, целый сходняк собирался, чтобы вора короновать! А сейчас, как в этих импортных шопах, — кэш энд кэрри. Пришел, обслужился, ушел. Двое воров в Крестах или Бутырке порешили по-свойски да короновали третьего! А он, сука, у мусоров на подсосе десятилетку уже, или статей кровавых за ним с версту. Куда Россия катится? В беспредел.

Души, загубленные им, Степной в расчет не брал. Ходил исправно два раза в месяц в храм божий, там просил отпущения грехов оптом, сразу за весь список. Заодно молил и сил ему дать на низвержение врагов своих и сокрушение демонов, вызывающих всяческие немощи.

Тот, кто много времени носит над головой нимб, не небом данный, порой начинает веровать в то, что Всевышний — это он сам. Поэтому Степной частенько пачкал руки чужой кровью, не сомневаясь в том, что раз пришло такое решение, значит, по-другому и быть не могло. Недюжинный авторитет легендарного вора заставлял смиряться любого недовольного.

Что старому в голову придет? Ему до смерти один шаг, а у других вся жизнь впереди. Вот только не торопился Степной делать такой шаг, в последнее время стал верить в то, что ему вовсе не суждено открыть эту дверь.

Почти четверть века он искал свои алмазы. За себя и за Макея валил вековые кедры в Сибири, молчал, терпел и ждал. Но ему были нужны не камни, не то несметное богатство, которое они в себе таили. Степной и без них имел все, что хотел, даже больше. Он искал свою правду. Вор не имел права умереть, не вернув себе то, что у него несправедливо отняли.

Он искал свою правду.

И вот теперь, сквозь годы, через время и суету, в его сознание снова вернулась эта фамилия. Марченко. Следователь по особо важным делам прокуратуры города Харькова.

Сейчас с ним искал встречи важняк, сумевший сшить дело, по которому его, Степного, двадцать два года назад приземлили на строгий режим под Салехардом. Ювелир в Харькове, антиквар в Чернигове, музей в Коврове. Доказухи у Марченко не хватало, но имелось чересчур много уверенности в своей правоте.

Может, и не придавил бы он Степного тогда ни очными ставками, ни парой непроданных картин, что в адресе вора нашли, да вот какая-то сука в это же время две церкви под Ковровом обнесла. Для мента что музей, что храм — один закон. Статья сто сорок четвертая, часть третья старого УК. А для законника церковь обнести все равно что ребенка убить. Лучше застрелиться. Но бесы из харьковской уголовки накопали дерьма по закоулкам, да и снесли эту шнягу Марченко. Эпизоды для оперов все равно что воздух для водолаза. Чем их больше, тем дольше плаваешь.

Честь и хвала Марченко за то, что не поверил он в вину Степного. Но мусор — он и в Африке мусор. Выкупил тогда вор у Марченко обе церкви за большую цену. За ювелира в Харькове, антиквара в Чернигове да за музей в Коврове. А что было делать? Нельзя с таким грузом на зону. Молод тогда еще был, а такое не прощается. За мать и за церковь больше одной ночи на нарах в бараке тебе спать не дадут.

Он валил гады-кедры на делянках, рубил тяжелые сучья, помалкивал об алмазах, но помнил о них каждый день. А потом, едва наступала тяжелая, черная ночь, снились ему те сорок камней как проклятие, каждой своей гранью напоминая о предательствах подельников и о крови, которая должна пролиться за право обладания ими.

И вот сейчас Марченко назначил ему встречу.

Зачем? За алмазы Степной уже отсидел. Теперь они по праву его, потому что дважды за одно и то же не судят. Это закон Марченко, а не его. Ну да ничего, в этой жизни или в той, но придется ответ держать. А суд Господа пострашней Верховного будет.

Встречи хочешь, старый друг-прокурор? Будет встреча! За те две церквушки долг тебе отдать нужно. Степной свои долги помнил. Как и чужие.

— Трогай, Сережа, дорогой. У нас сегодня дел ой как много будет. А сейчас давай домой. Что-то я этой водой в Заболоцке никак толком пробриться не могу. Жесткая какая-то. Подай мне телефон, человечку своему позвоню.

Они встретились в ресторане «Русь». Двое пожилых мужчин в дорогих костюмах, белоснежных рубашках и строгих галстуках не поздоровались за руку, как могли бы предполагать окружающие. Ведь для несведущих эта встреча была всего лишь бизнес-ланчем двух солидных воротил. Запонки и до неприличного блеска начищенные лакированные туфли могли только подтвердить это, но никак не указать на то, что за одним столом собрались пообедать прокурор города и криминальный авторитет.

Здесь не принято здороваться за руку. У таких людей контакт идет не от сердца, а от разума. У них нет ничего общего, они живут разными жизнями и руководствуются противоположными по содержанию законами. Подобные личности могут обняться после долгой разлуки только в двух случаях: когда прокурор — вор или же вор — это прокурор. Но эти варианты тут не катили.

— Постарел ты, Иван Максимович. — Марченко улыбнулся, усаживаясь на стул, пододвинутый официантом. — Головушка облетела, как береза в ноябре.

— Да и ты, Николай Николаевич, не молодеешь, — заметил Степной. — Животик нескромно как-то отпустил. Поседел как лунь. А помнишь, тогда, в семьдесят восьмом?.. Статный мужик был, широкоплечий!

— Я и сейчас полуторапудовку от пола по двадцать раз отрываю. А животик… Как говорят — большой живот не от пива, а для пива.

— Горькую пьешь?! — изумился Степной.

— Нет, уволь. Чарочку с тобой приму, а больше мне нельзя — печень пошаливает.

— А я тебе еще тогда говорил, бросай ты на хрен свою работу! Жить по-человечески будешь, о завтрашнем дне да о моменте перехода гастрита в язву думать не придется. — Вор взмахнул салфеткой и дождался, пока она упадет на колени. — Слыхал я, на пенсию ты собрался. Дальше-то чем существовать будешь?

Марченко усмехнулся.

— А я, Иван Максимович, не существую. Я живу. За сокровищами не гоняюсь, под «Москвич» свой старенький ежедневно не лезу в поисках бомбы, да охраны-то всей у меня — пудель Федька. Спокойно мне как-то и легко. А все почему? Чужого мне никогда не нужно было. Берешь чужое, а отдаешь-то свое. Всегда так было! Я тебе об этом еще тогда, в Харькове, говорил.

— Я еще кое-что помню, — заметил Степной, забирая у официанта красочное меню. — Ты предрекал мне смерть в канаве да сон беспокойный. А я вот жив до сих пор и сплю, кстати, весьма замечательно.

— Давай поедим, что ли, Ваня, а потом и о делах поговорим. Куда спешить? У меня выходной, тебе по понятиям работать запрещено. Трутни мы с тобой.

Степной рассмеялся, и было видно, что от души. Еще около часа они рассуждали о непрожаренном тунце, пересоленном борще и наконец остановились на главном: какая сволочь могла им подать чушь из стерляди без достаточного количества чеснока?!

Вскоре инцидент был улажен, перепуганная администрация принесла свои извинения. Престарелые мужчины, сидящие напротив друг друга, внезапно притихли. Администрация ждала всего, чего угодно — скандала, недельного банкротства, наезда блатных, но вдруг все встало на свои места. Джентльмены продолжили спокойный разговор, в зале снова воцарился интим, затанцевали пары.

— Ты так и не выпиваешь, Николай Николаевич?

— Почему же? За славного гостя рюмочку махну.

— Так ты же говорил — печень! — усмехнулся Степной. — Кстати, а на День полиции ты как среди сослуживцев держишься? Минералочку в стопку наливаешь или пиво безалкогольное пьешь?

— Безалкогольное пиво, Иван Максимович, — первый шаг к резиновой женщине. А у меня с этим делом все в порядке. Кстати, на День полиции я не выпиваю. Не мой праздник.

— Странно, а я думал, что все менты этому празднику рады. Сколько себя помню, все красноперые в ноябре пьяные. Лучшее время хаты обносить. — Степной хищно оскалился и отодвинул тарелку. — Так что за дело, Николай Николаевич? Не для дегустации же осетрины ты меня из Заболоцка выдернул?

Марченко степенно допил вино, поставил бокал на салфетку и проговорил:

— А ведь у меня тоже хорошая память, Ваня. И про смерть под забором я помню, и о камешках харьковских тоже не запамятовал. Знаешь, старый, я ведь как об алмазе старой огранки услышал, сразу мозги ломать стал. Не может быть, чтобы гражданин Степенко здесь замешан не был. А тут мой дружок Саша Никитин звонит да тебя найти просит. Вот я и решил так сделать, чтобы ваша встреча никак не состоялась. Знаешь Никитина?

— Слышал, — уклончиво ответил вор. — А о каком камешке ты говоришь?

— Да вот закатился один из твоих… под труп.

— Не гневи бога, Николай. Ты меня знаешь. Мне известно, кто его туда закатил. Скоро найду, пожалуй… А о Никитине — да, приходилось слышать.

— Нет, ты не просто слышал, а очень даже хорошо. Потому что, гоняясь за Шостаком, нельзя пройти мимо Саши Никитина. Он для тебя сейчас враг номер один, Саша-то. Потому что знаешь ты — он Шостака с твоими камешками быстрее тебя найдет.

— А почему же ты не хочешь, чтобы наша с ним встреча состоялась? Может, и договорились бы о чем.

— Вам с ним не поладить. Мы с тобой быстрее договоримся, чем ты с ним. А еще не хочу я вашей встречи вот почему… Ты по-прежнему не куришь? — Марченко с сигаретой в зубах стал шарить по карманам.

Не найдя зажигалки и чертыхнувшись, он подозвал официанта, пыхнул дымком и вернулся к разговору:

— Смерть кого-то из вас ждет.

— Ты что каркаешь, начальник? — огорчился Степной. — И потом, кто тебе сказал, что Шостака он найдет быстрее меня? Представь себе ситуацию: у меня Шостак, а у Никитина мои камни. Не договоримся?

— Пустой номер. Никитин заберет и камни, и Шостака. Понимаешь ли, Ваня, я отлично знаю его и достаточно хорошо — тебя. Вас половина не устроит. Ясно, чем все закончится. Когда Никитин словит Шостака, он выбьет из него и камни. Если ты вперед успеешь, то алмазами ты вряд ли довольствоваться будешь. Полетит душа доктора Шостака в ад. Ты ведь, насколько я осведомлен, мокрыми делами уже не брезгуешь?

— Я вор, начальник.

— Я вор, начальник. На моих руках крови нет. Не там пробиваешь.

— Я тебя не пробиваю. — Чувствовалось, с каким трудом давался этот разговор руководителю комитета. — Мне нет нужды тебя пробивать. Если же я возьмусь за это, то по старой памяти накопаю на тебя дерьма полную телегу. Мне что? До пенсии дожить и все. А тебе, дорогой, если на старости лет корону сшибут за беспредел, куда деваться? Тоже рыбу пойдешь удить, как и я? Или внуков пестовать? Только их у тебя нет. По вашей вере воровской даже жить по-человечески невозможно. Тебе ведь, старому пердуну, под семьдесят уже, а что ты за жизнь свою нажил? Особняки да машины? Картины да яйца Фаберже? А на хрена они тебе сдались, яйца эти? Больше двух ты в могилу все равно не унесешь. А вот главного у тебя, Ваня, нет. Память-то какую о себе оставишь? Вор по кличке Степной? Маловато для истории. Вор — он и есть вор. Потому и не хочу я, чтобы Саша с тобой встретился. Знаю, одному из вас не жить после этой встречи.

— Ты никак перевоспитать меня перед самой кончиной решил? — удивленно и как-то задумчиво спросил Степной. — А тебе кем этот Никитин приходится? Уж не сыном ли приемным? Или внебрачным?

— Вот и говорю я, что жизнь кончается, а ничего тобой не нажито. Даже ума. Крутой ты, как хвост поросячий, только понта в этом больше, чем дела. Ты выгоду по крови ищешь, а нет ее здесь. Я Сашку как человека люблю, потому что таких, как он, — один на миллион. А встретиться я с тобой решил, чтобы отговорить от глупой затеи с камнями. Не видать тебе их при любом раскладе. Если Саша сгинет, то его парни тебя на британский флаг порвут. Не лезь, Ваня, в это дело. Если начудишь, вспомнишь и семьдесят восьмой, и этот год. Я тогда твою задницу молодую от беспредела уберег. Помнишь? Никогда бы не напомнил тебе о долге, если бы не Сашка. А ведь по воровским меркам ты мне должен, Ваня. Странно, но факт — если бы не Марченко в семьдесят восьмом, то не было бы сейчас вора в законе Степного. Помрем ведь скоро, старый. На хрен тебе лишний грех на душу брать? Будь человеком. Не прошу — предупреждаю.

Степной как-то осунулся. Если бы его сейчас видели братки, оставленные вором внизу, в машинах, они не раздумывая решили бы, что их патрон за час постарел еще на двадцать лет. Он сидел молча долго. За это время Марченко успел выкурить еще одну сигарету, а ресторанная певичка исполнила хит о транзитном пассажире.

Марченко лишь удивленно вскинул брови, когда Иван Максимович Степенко оторвал взгляд от стола и спросил:

— Николай Николаевич, ты действительно водки не пьешь? Давай по маленькой примем, годы прошлые вспомним. Слабо? А камни… Не уворовать их все, камни-то.

— Выпьем, — пообещал Марченко. — Обязательно выпьем. Но сначала расскажи мне о Смыслове.

— А что ты хочешь знать о нем?

— А мне много не надо. Ровно столько, чтобы он на покой ушел. Хватит воду мутить. — Марченко дотянулся до графинчика и разлил водку по рюмкам. — Был бы он из вашего стана, я бы и не попросил. Знаю, что без толку. А так он и вашим, и нашим. Если точнее — все под себя. Сука он.

— Я знаю, что сука. За то и деньги получает.

Марченко по-стариковски сдержанно улыбнулся.

— Вот-вот. Я и говорю — мне много не надо.

Степной поднял рюмку, посмотрел на свет, выпил.

— Он не один, начальник. Пощупай депутата Семкина. Они в связке. А ваш беглец с моими камушками…

— Не с твоими! — Марченко тоже выпил.

— Ну что за манера настроение портить? Седой уже весь, а привычки ментовские все те же!

— Так что там с Семкиным?

— Человек, который с моими… с вашими камнями, скорее всего, в сцепке с этими будулаями. Мои людишки проверили этого фраера из психушки. Люди у него мрут как мухи, а в Германии пациенты богатые новые почки получают.

— Какие почки? — спросил Марченко.

— Я тебе что, агент на оперативной связи? Ты меня по-дружески расспросил, я тебе так же ответил. А землю рылом копать — не мое дело. Сам разузнай. Да только никакой Шостак без поддержки власти и силовых структур потроха за границу экспортировать не будет, понял? Так что все, кто вам сейчас мешает, в деле повязаны. Давай уже пить, старый, хватит о делах.

Марченко послушно подставил рюмку.

Он знал, что будет делать завтра.

Лето в Слянске отступало, но стремилось взять последнее. Оно словно уходило навеки и хотело навсегда оставить людям память о себе. Асфальт на дорогах дымился. Воробьи превратились в водоплавающих, часами не вылезали из луж. Дождь, а за ним снова пекло.

Информацию о том, что Шостак вернулся в город, из которого бежал, Никитин получил лишь на следующий день. Проверяя вокзал, Саморуков разговорил девочку с ярко накрашенными губами. Стоя рядом с ней, он выглядел как перспективный клиент, смеялся и со стороны выглядел провинциальным бонвиваном. Вскоре Никитин заметил, что с лица опера сошла улыбка, он перестал играть глупую роль. Саша поднялся с лавочки и подошел.

— Да он вот так выглядел… — Девушка поняла, что шутки кончились, и за минуту подробно описала внешность Шостака.

Вскоре был задержан и таксист, доставивший доктора в Слянск.

— Он вернулся, — сказал Никитин вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Хотел из Заболоцка рвануть на Запад, но понял, что уже не успевает. Сейчас он вернулся, чтобы подчистить за собой.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Стариков.

— Шостак подозревает, что его задержат. Раз так, ему нужно избавиться от прямых и косвенных доказательств его причастности к убийствам.

— Чем же он сейчас займется в Слянске?

— Не чем, а кем. Макеев. Вот кто его интересует.

«Правоохранительными органами так и не задержан маньяк, наводящий ужас на жителей города. Когда, наконец, этот недочеловек предстанет перед судом? Или полицейские чины вновь объявят случившееся криминальными разборками, где все главные герои погибли под пулями друг друга?»

Не было дня, чтобы газеты или местное телевидение не делали акцента на беспомощности полиции в поисках убийцы. Десятки раскрываемых преступлений в счет не шли. Главная тема лета была неизменна: когда будет задержан потрошитель и кто станет его следующей жертвой?

— Читал? — Смыслов перегнулся через стол и бросил газету на его край. — Кто-то заикался о том, что для полного ответа по убийствам ему нужен будет месяц. Этот срок прошел. Что по убийствам, товарищ начальник отдела по раскрытию этих самых убийств?

— В месяце тридцать дней или тридцать один, — заметил Никитин. — На крайний случай двадцать восемь или двадцать девять. Но это зимой, а сейчас лето. С момента моего обещания, хотя я ничего не обещал, прошло двадцать два дня. У меня еще неделя даже по зимним меркам.

— Юродствуешь? — Смыслову хотелось рявкнуть, оттаскать офицера по матерям, как он привык это делать в отношении остальных подчиненных, но что-то его сдерживало. Очевидно, информированность Никитина о делах начальника вне стен ГУВД.

— Ты хоть понимаешь, с чем шутишь?

— Так точно. Но мне не до шуток. Я вас просил выделить мне пять оперативников из районных отделов для отработки информации. Их нет, соответственно, не выполняется задача. Мне с двумя моими операми много не накопать.

— А еще что ты хочешь? Может, тебе весь личный состав ГУВД в подчинение передать?

Саша чувствовал, как внутри его начинал закипать гнев. Ему сразу вспомнилась Машка, беспомощные, как он их тогда представил, глаза бывшей жены, изувеченный Черников, вконец измученные Саморуков и Стариков.

Давя в себе эти чувства, он через силу процедил:

— Мне нужно всего пять человек. На машине.

— Иди работай! — отмахнулся Смыслов. — Перед журналистами стыдно, я уже не говорю про начальство! Помощь ему… А ты со своим отделом на хрена тогда здесь? Поднимай Черникова, он, кажется, уже оправился после травмы. Что он там, палец сломал? Пора уже срастись.

Никитин, стараясь быть спокойным, шагнул из кабинета в приемную. Известие о том, что Смыслова уже зацепили федералы, до него, естественно, долетело сразу. Новость поведал добрый молодец, находящийся на подсосе в ФСБ. Информация, понятно, могла носить характер шняги, но парень рассказывал о трехэтажном особняке на берегу реки, новеньком «Лендровере» и двухкомнатной квартирке улучшенной планировки в самом центре города. Эта роскошь непонятным образом свалилась на Смыслова в течение последних шести месяцев, и на сей счет у Никитина была своя информация. Так что паренек лишь подтвердил ее. Оставалось гадать, сколько еще пакостей наделает Смыслов, прежде чем им заинтересуются вплотную.

Эти мысли волновали сейчас Никитина лишь потому, что он только что вышел из кабинета Смыслова. Уже через минуту, спустившись на свой этаж, Саша думал о другом. План с привлечением дополнительных сил провалился до начала его реализации. Они, как и прежде, остались втроем.

Александра донимала мысль о том, что чудовище сейчас, пока он ломает голову над процессом его задержания, может заводить на какую-нибудь стройку ребенка или резать в подвале взрослого человека. События последних дней показали, что убийце совершенно безразличен пол, возраст и род деятельности жертвы. Его интересовала лишь кровь. А она у всех одного цвета.

Ждать очередного сообщения о появлении человека в сером плаще не имело смысла. Теперь зверь будет только осторожней. В любой момент поступит сообщение об очередном растерзанном трупе. Это может продолжаться вечно.

Глава 28

Возвращаться в квартиру было безумием. Даже сейчас, когда всем известно, что доктор в Заболоцке, его могла ждать засада. Но квартира — единственная приманка, на которую клюет тварь. Он приходит сюда, что бы ни случилось. Возвращаться в квартиру было безумием. Однако никто не станет выставлять посты у чердака и у подвала. А именно там тварь и обитала.

Между тем Шостак не был уверен в том, что Макеев жив. Череда убийств, совершаемых им, когда-то должна была прерваться. Не исключено, что тварь уже в морге или даже на кладбище. Но пока нет доказательств этого, следует исключить любую случайность.

Несколько дней назад доктор считал, что исчезнуть не составит труда, и не позаботился об устранении Макеева. Пленение твари Никитиным и его командой тогда тревоги не доставляло. Пусть отыщут они Макеева, возможно, вытянут из него какую-то информацию — хоть Шостак и сомневался в том, что она будет выглядеть адекватно, — а дальше-то что?

Макеев — клинический идиот. Его место в психиатрической лечебнице. Когда-то давно Шостак ставил на него как на итог своей научной деятельности. Но опыт провалился. Теперь это просто существо, которое нельзя привести в суд и представить как свидетельство преступлений.

Но чему не поверит суд, то обязательно возьмет на заметку Никитин. Начальник убойного отдела уже вцепился в горло врача и разжимать пальцы не собирался. Напротив, доктор чувствовал, как они сжимались все сильнее и сильнее.

Поэтому есть веская причина рискнуть. Макеев должен исчезнуть. Странно, что он не подох за все эти годы. Видимо, каких-то результатов доктор Шостак в этом эксперименте все-таки добился.

Подвал. Вот что сейчас интересовало Витольда Романовича. У дома он осмотрелся. Ночь. Свет фонарей словно акцентирует нежелательное внимание на самых уязвимых участках местности. Да еще «Тойота» с двумя юнцами и открытыми дверцами. Они сидели в машине и слушали музыку. Негромко, не вызывающе, но звуки «Скорпионс» проникали, видимо, во все квартиры. Шостак жил в доме, двор которого был тихим. Когда кто-то не выключал магнитолу, музыка тотчас становилась достоянием каждого жильца.

— Выключи свой музон, козел! — послышалось откуда-то сверху.

Шостак узнал голос соседа. Этот крупный и неуравновешенный человек мог и спуститься. Тогда юнцам несдобровать. Но те, видимо, не были намерены вступать в конфликт. Вместо того чтобы приглушить звук, молодые люди закрыли дверцы, и заработал двигатель.

Спустя некоторое время после того, как стих шум отъезжающей машины, в подвале подъезда, закрытом снаружи на навесной замок, послышался едва различимый шорох. Одна из створок окна, расположенного на тыльной стороне здания, тихо скрипнула и отворилась. Через мгновение показалась нога, а следом и голова человека.

Словно подныривая под косяк оконной рамы, мужчина в костюме с оливковым отливом спустился на бетонный пол и, не выпрямляясь, прислушался к тишине. Он не заметил ничего подозрительного, представляющего реальную опасность, и стал пробираться в темноте меж перегородок.

Человек знал, куда идет. В угол, туда, где между стеной дома и последней из кабинок зияла пустота. На полу, небрежно брошенные друг на друга для удобства во время сна, лежали полуистлевшая фуфайка, женское пальто и рваное одеяло. Здесь жил тот, кто интересовал гостя.

Он присел над лежкой, вынул из кармана зажигалку, чиркнул колесиком и осветил угол.

Обертка от пачки печенья. Вскрытая упаковка йогурта.

Человек поднял упаковку, посмотрел число.

— Вчерашнее… — Он усмехнулся и откинул в сторону одеяло.

Под ним, поблескивая в тусклом свете зажигалки, лежали женское колечко, цепочка и заколка для волос.

Человек бросил заколку за трубу, остальное сгреб и сунул в карман. Когда идешь убивать того, кто к тебе привязан, нельзя оставлять не только собственных следов, но и свидетельств преступлений, совершенных твоей жертвой.

— Он скоро явится, — прошептал гость. — Не так часто ему удается разжиться едой, а йогурт едва тронут. Он будет помнить об этом все время.

Вдруг за одной из перегородок раздался шелест ткани, и человек мгновенно вскинул руку.

Свет электрического фонаря брызнул ему в лицо. Удар приклада автомата раздробил зубы и надорвал губу.

Не в силах держаться на ногах, человек повалился на грязный пол.

— Лежать, сука! Полиция!..

Удары ногами в пах и голову, последовавшие за этим приказом, судорогой сковали все мышцы. Невозможно было даже думать о том, чтобы сопротивляться. Человек в костюме почувствовал спиной пол и все же нашел в себе силы рвануть из-за пояса «ТТ». Раздался выстрел. Пуля срикошетила от бронежилета одного из спецов и с треском ударила в потолок.

— Ах ты сволочь! — Другой спецназовец, стоявший рядом, со всего своего двухметрового роста рухнул коленями на грудь стрелявшего человека.

Из окровавленного рта вырвался хрип. Он уже почти сдался и увидел… Никитина!

— Будь ты проклят! — Мужчина рывком сбросил с себя противника и направил оружие на майора.

Спецназовец опомнился, прижал руку, сжимавшую «ТТ», к земле и с размаху всадил кулак в подбородок незадачливого стрелка. Тот оскалился и, ощущая на себе тяжесть двух крепких мужиков, впился осколками зубов в плечо противника. Он чувствовал, как чужая кровь смешивалась с его собственной и наполняла рот, не воспринимал боли и все сильнее сжимал челюсти.

Очередной удар прикладом в лицо наконец-то прервал его мертвую хватку. Человек понял — все кончено. Свет бил ему в лицо. Он отвернулся, захрипел и оскалился.

Свет бил ему в лицо.

Вскоре спецы выволокли скованного наручниками человека из узкого коридора между кабинками, посадили на пол и привалили к наружной стене дома. Уже через мгновение к нему кто-то шагнул и присел рядом на корточки.

— Ну вот и все, доктор.

— Никитин, любопытства ради скажи, как ты узнал, что я приду в подвал?

— Я не знал.

Шостак обвел присутствующих недоуменным взглядом. Свет уже был включен. Теперь, после огонька зажигалки, скромная лампочка под потолком освещала подвал так, что он казался операционной. Стариков, Саморуков… Не хватает четвертого, этого… Черникова, кажется. С их лиц еще не сошла маска напряжения. За спинами оперов стоят трое спецов. Понять, насколько они напряжены, нет никакой возможности. Их лица закрыты масками.

— В каком смысле не знал? — глухо спросил Шостак, чувствуя, как рот заполняется кровью.

Он сплюнул себе под ноги, поднял тяжелый взгляд на Никитина и услышал:

— Я не знал, что ты сюда придешь. Я тебя здесь не ждал.

— Какого же черта здесь находишься ты и твоя кодла?..

— Я сюда пришел за другим человеком.

Доктор ошеломленно посмотрел на Старикова, который стоял над Никитиным. Опер улыбнулся уголками губ и кивком подтвердил правоту начальника.

— За кем? — прошептал Шостак.

Никитин посмотрел через плечо. Поняв команду, Саморуков подошел к одной из кабинок и распахнул ее дверцу.

На полу, прислонившись спиной к ящику для картошки, сидел Макеев. Развалив в стороны согнутые в коленях ноги, он словно уснул в этом положении. С нижней губы распахнутого рта свисала нитка слюны. На лбу еще не запеклась кровь.

— Пришлось вырубить его, когда ты появился у дома.

Шостак потер подбородок о плечо. Он пытался осмыслить происходящее, но пока у него ничего не получалось.

— Я пришел сюда за Макеевым. Твоим бывшим пациентом. Убийцей. Найти тебя в ближайшие года два я и не рассчитывал.

Шостак вдруг расхохотался на весь подвал, кашляя, сплевывая кровь на пиджак. Он дико хохотал в какой-то истерике, не обращая внимания на боль и людей, стоящих вокруг.

— А я потом посмеюсь, — заметил Саша. — Когда волна радости отойдет.

— Никитин, ты глупец! Я не знаю никакого Макеева, я спустился в подвал за картошкой!

— В костюме, в два часа ночи?

— Да какая тебе разница, когда и в чем я спустился в подвал! Это мой дом! О чем вы вообще говорите, товарищ? — Доктор уже окончательно пришел в себя и посерьезнел. — Вы что вытворяете?

— Подведите понятых, — приказал Никитин, не сводя глаз с доктора.

Шостак поднял голову и увидел, как в подвальный отсек входят двое — его бывшие соседи, Калмыковы, кажется. Из-за их спин появился оператор с видеокамерой.

Никитин сунул руку в карман пиджака доктора.

— Понятые, свидетелями стрельбы вы уже явились, теперь…

— А это я стрелял?! — взвился Шостак. — Это твои окурки в меня палили, чуть не убили!..

— Хорошо-хорошо, — согласился опер, вынимая паспорт и открывая его. — Понятые, как зовут человека, которого вы видите?

— Шостак, — тихо проговорил мужчина. — Витольд Романович. Сосед наш, врач.

— Тогда подойдите ближе и посмотрите на имя, указанное в этом паспорте. — Саша передал документ Саморукову, продолжил досмотр доктора, и вскоре в его руках оказались цепочка и кольцо. — Понятые, обратите внимание и на это. — Никитин склонился к доктору и тихо прошептал: — Знал бы ты, чьи это украшения!..

На улице Саша вынул пачку сигарет и закурил. Стариков заметил, как дрожали руки начальника.

— Ну что, доставим эту сладкую парочку в изолятор, а сами в управление? — спросил Саморуков, выходя из подъезда.

— Я очень хочу спать, — тихо пробормотал Саша. — Поеду домой. Оформите в управлении все как положено. Вы позволите мне два часа поспать? Если нет, то…

Стариков легонько обнял начальника и заявил:

— Иди домой и раньше девяти не появляйся.

Никитин спустился с крыльца, отказался от машины и пошел по улице. Он мечтал только об одном: дойти до квартиры, скинуть туфли, добраться до кровати и лечь. Теперь Саша был уверен в том, что та девочка из Арманского ему никогда уже более не приснится.

Концовка с лабиринтом

Глава 29

Возвращаться в квартиру было безумием. Даже сейчас, когда всем известно, что доктор в Заболоцке, его могла ждать засада. Но квартира — единственная приманка, на которую клюет тварь. Он приходит сюда, что бы ни случилось. Возвращаться в квартиру было безумием. Однако никто не станет выставлять посты у чердака и у подвала. А именно там тварь и обитала.

Между тем Шостак не был уверен в том, что Макеев жив. Череда убийств, совершаемых им, когда-то должна была прерваться. Не исключено, что тварь уже в морге или даже на кладбище. Но пока нет доказательств этого, следует исключить любую случайность.

Подвал. Вот что сейчас интересовало Витольда Романовича. У дома он осмотрелся. Ночь. Свет фонарей словно акцентирует нежелательное внимание на самых уязвимых участках местности. Да еще «Тойота» с двумя юнцами и открытыми дверцами. Они сидели в машине и слушали музыку. Негромко, не вызывающе, но звуки «Скорпионс» проникали, видимо, во все квартиры. Шостак жил в доме, двор которого был тихим. Когда кто-то не выключал магнитолу, музыка тотчас становилась достоянием каждого жильца.

— Выключи свой музон, козел! — послышалось откуда-то сверху.

Шостак узнал голос соседа. Этот крупный и неуравновешенный человек мог и спуститься. Тогда юнцам несдобровать. Но те, видимо, не были намерены вступать в конфликт. Вместо того чтобы приглушить звук, молодые люди закрыли дверцы, и заработал двигатель.

Спустя некоторое время после того, как стих шум отъезжающей машины, он распахнул подвальное окошко и опустил ногу на трубу отопления, покрытую мягкой изоляцией. Шостак изогнулся, оказался в подвале и тут же ощутил знакомый запах. Он пробивался сквозь все остальные. Так пах Макеев, когда являлся к нему домой.

Шостак остановился и прислушался.

Если Макеев здесь, то все будет кончено уже сегодня. Доктор вынул пистолет из-за пояса и перехватил его поудобнее. Выстрел в подвале никого не разбудит. Но если тварь еще не вернулась, есть смысл подождать. Все будет ясно через сутки. Если Макеев жив, он должен вернуться.

Ближе к рассвету я проверю и чердак

«Ближе к рассвету я проверю и чердак, — решил Шостак. — Часам к пяти. У них в это время сомнамбулический период».

Стараясь не издать ни единого звука, он стал пробираться в темноте меж перегородок.

Шостак знал, куда идет. Он уже дважды бывал в этом углу, приносил пищу твари. На полу, небрежно брошенные друг на друга для удобства во время сна, лежали полуистлевшая фуфайка, женское пальто и рваное одеяло.

Он присел над лежкой, вынул из кармана зажигалку, чиркнул колесиком и осветил угол.

Обертка от пачки печенья. Вскрытая упаковка йогурта.

Шостак поднял упаковку, посмотрел число.

— Вчерашнее… — Он усмехнулся.

«Теперь я точно знаю, что придешь».

Доктор откинул в сторону одеяло. Под ним, поблескивая в тусклом свете зажигалки, лежали женское колечко, цепочка и заколка для волос.

Доктор закинул заколку за трубу. К тому моменту, когда ее обнаружат, пройдет немало лет. Остальное Шостак сгреб и сунул в карман. Во-первых, глупо оставлять золото, во-вторых, не следует вещественными доказательствами привязывать свой дом к убийствам. Ведь ясно как божий день, что проклятая тварь опять кого-то прикончила!

— Он скоро явится, — прошептал доктор. — Не так часто ему удается разжиться едой, а йогурт едва тронут. Он будет помнить об этом все время.

Вдруг за одной из перегородок раздался шелест ткани, и Шостак мгновенно вскинул руку с пистолетом.

Свет электрического фонаря брызнул ему в лицо. Удар приклада автомата раздробил зубы и надорвал губу.

Не в силах держаться на ногах, доктор повалился на грязный пол.

— Лежать, сука! Полиция!..

Удары ногами в пах и голову, последовавшие за этим приказом, судорогой сковали все мышцы. Невозможно было даже думать о том, чтобы сопротивляться. Шостак почувствовал спиной пол и все же нашел в себе силы вскинуть «ТТ». Раздался выстрел. Пуля срикошетила от бронежилета одного из спецов и с треском ударила в потолок.

— Ах ты сволочь! — Другой спецназовец, стоявший рядом, со всего своего двухметрового роста рухнул коленями на грудь доктора.

Шостак почувствовал, как хрустнули его ребра, а легкие мгновенно освободились от воздуха. Словно кто-то поднес их к губам и резко втянул в себя содержимое.

В подвале вспыхнул свет.

Доктор захрипел и поднял прищуренный взгляд. Перед ним стоял Никитин.

«Этого не может быть, — пронеслось в голове доктора. — Какая-то ерунда, дурной сон. Я задремал на лавочке у вокзала и сейчас вижу сон…»

Если так, то пуля не причинит вреда Никитину! А если это явь, то случится то, чего Шостак так желал!

— Будь ты проклят! — Он рывком сбросил с себя противника и направил оружие на Никитина.

Спецназовец опомнился, прижал руку, сжимавшую «ТТ», к земле и с размаху всадил кулак в подбородок Шостака. Тот оскалился и, ощущая на себе тяжесть двух крепких мужиков, впился осколками зубов в плечо противника. Он чувствовал, как чужая кровь смешивалась с его собственной и наполняла рот, не воспринимал боли и все сильнее сжимал челюсти.

Очередной удар прикладом в лицо наконец-то прервал его мертвую хватку. Шостак понял — все кончено. Свет бил ему в лицо. Он отвернулся, захрипел и оскалился.

— Доброй ночи, господин Шостак, — услышал он над своей головой. — Чего это вам не спится?

Доктор сплюнул, отвернулся и заявил:

— Позвони моему адвокату.

— Я так и сделаю. Саморуков, приведи понятых. У нашего парня паспорт на имя Заградского и пара цацек в кармане. Да еще и «ТТ». Полный набор.

— Это все не мое. Я добропорядочный доктор, а ты — грязный мент. Кому поверит суд?

— В отношении добропорядочного доктора Шостака уже дает показания другой добропорядочный доктор — Штилике. Интерпол разрешил мне говорить с тобой в течение суток. Где Макеев?

— Кто это такой?

— Твой бывший пациент.

— Не помню. Нужно поднять архив.

— Понятно. Стариков! Веди его наверх!

Никитин откинулся в кресле и распорядился:

— Миша, прицепи к стене карту города.

— А кнопки есть? — спросил Саморуков, подходя к шкафу.

— Откуда я знаю? — поморщился Никитин. — Если нет, возьми в соседнем кабинете. Кстати, захвати у них и маркер. Я видел, он там точно есть.

Уже который день они питались прямо в кабинете. Когда подходило время обеда или ужина, Саша отправлял одного из оперов в гастроном за кефиром и булочками, а остальные продолжали работать.

Сейчас, пока Саморуков с Игорем пережевывали выпечку, уже ставшую ненавистной, он сидел на столе и смотрел на карту.

— Вот, смотрите, людоеды! — Никитин пометил жирной точкой место на карте. — Здесь совершено убийство Вирта. Здесь — Евы Милешиной. — На карте города появилась вторая точка. — Идем дальше. Здесь Макеев убивает Верника. Что мы имеем?

— Квадрат, — с набитым ртом выдавил Саморуков.

— Треугольник, дятел, — бросил Стариков.

— Он прав, — заметил Никитин. — Квадрат. Четвертая точка — психиатрическая лечебница. ЦПЛ.

— И что мы с этого, как ты говоришь, имеем?

— А ничего, — заметил Мишка. — Большой квадрат мы имеем со сторонами в километр длиной.

Саша, не жалея карту, провел в квадрате две жирных диагонали.

— Ну-ка, студент, напомни мой адрес!..

— Мельникова, дом два, квартира пятнадцать.

— Не новый. Тот, где я жил до развода.

В кабинете воцарилась тишина. Уже не было необходимости произносить адрес вслух.

— Волчья теория, ребята! Волк никогда не выйдет за границы своей территории. Я даже на карте ошибся всего на сто-двести метров. В центре этого квадрата стоит дом, где Макеев напал на мою дочь. Мой дом, где я жил раньше. Лежка! Подумайте сами, мужики! Он не может воспользоваться транспортом, купить что-то в магазине. Скот и на Машу напал только потому, что она хлеб купила!

— Черт, как вспомню… — пробормотал Стариков, растирая виски.

— Питаться он вынужден подножным кормом. Что это может быть? Пищевые отходы, подобранные на помойках, на задворках столовых. Он живет в городе уже длительное время, поэтому у него есть свои места питания, охоты на людей и животных, даже отдыха, как это ни страшно звучит. Или у кого-то есть другие мысли?

— Страсти какие… — как всегда равнодушно пробасил непробиваемый Саморуков. — Только есть тут одно «но».

— Говори.

— Человеческий организм вследствие ряда причин не в состоянии переварить все то, что может дать помойка. Каким бы зверем ни был, но он вынужден питаться человеческой пищей. Причем систематически. Гастрит у него обнаружен, у меня тоже гастрит. Если же я начну питаться отбросами, у меня будет уже не гастрит, а тяжелое биологическое отравление организма, после которого я не только двадцать лет, как Макеев, а и одного дня не проживу. Он живет беспорядочно — чердаки, подвалы. Впрочем, это тоже маловероятно. Ведь за столько лет его хотя бы раз должен был кто-то увидеть и донести. Но ясно, что тварь где-то питается. Кстати, жрет она лучше нас. — Мишка кивнул на скромный ужин Никитина.

— Ну и вывод? Закончи логично.

— Тварь плотно харчуется там, где никого не сможет испугать и чувствует себя в безопасности. — Саморуков помолчал и добавил: — Я думаю, иногда она там и ночует, но постоянная лежка у нее в другом месте. Тут ты прав.

Повисла тишина. Лишь едва слышимое постукивание Саморуковым пальцами по столешнице говорило о том, что процесс мышления в кабинете не прерван. Никитин случайно даже для самого себя натолкнул всех на вполне очевидное. Упырь на самом деле не выходит за границы виртуального квадрата, действует в его пределах.

— Может, он преставился? Сколько можно кровь хлебать? — высказал предположение Саморуков. — Ничто не вечно под луной.

Но Никитин имел свое мнение. Саше не хотелось верить, что все может закончиться. Упырь не мог уйти просто так. Не имел права. Его удел — встреча с Никитиным.

Молчание прервал Саморуков:

— День становится короче.

— Что? — почти в один голос спросили опера.

— День, говорю, все короче и короче. Сегодня утром домой забежал, чтобы Макса покормить, а у меня вовсю радио орет. Как раз погоду передавали, говорят, день идет на убыль. Вот завтра, например, рассвет наступит в шесть часов пятьдесят одну минуту. А сегодня — в шесть сорок восемь. Вот так…

При данном стечении обстоятельств и это могло быть темой для разговора.

— Фонарики возьмите. — Никитин поднялся из-за стола. — Неужели кто-то из вас знает, во сколько сегодня начинается отлив в Красном море? Хватит лясы точить. Едем к моему дому. Когда-то я был там счастлив. Может, и сейчас повезет.

Опера еле держались на ногах. После приезда вместе с Шостаком из Заболоцка они спали по три-четыре часа в сутки, питались по одному, а когда повезет — по два раза в день. Стариков подкармливался у Бородулиной в следственном комитете. В последние дни они странным образом сблизились. Мишка заезжал к родителям. Никитин же, казалось, обрел способность жить без пищи и сна.

— Двадцать три ноль четыре. — Саша увидел, как друзья машинально подняли руки, чтобы сверить часы, и рассмеялся. — Сколько там до рассвета, Михаил?

23:31. 7 часов 20 минут до рассвета

— Не подъезжай ближе, Миша. — Никитин показал рукой на асфальтовый пятачок за два дома до высотки. — Паркуйся здесь.

Опера были похожи на группу квартирных воров. За поясом каждого виднелись фонарики, из карманов торчали перчатки. Самый угрожающий для домохозяев вид имел Саморуков, сжимающий в огромных ладонях рукоятки пневматических ножниц. Последствия недавней контртеррористической операции были таковы, что теперь в подвалы и чердаки не могли попасть не только боевики, но и полицейские с пожарными. Никитин с самого начала решил производить осмотр дома таким образом, чтобы об этом не догадались ни жильцы, ни работники ЖЭУ. Но Мишка, с угрюмым видом показавшийся из чрева машины, был очень похож на злого сантехника, решившего перекусить в квартале все водопроводные и газовые трубы.

— Убери под куртку ножницы, — посоветовал Саша. — А то жильцы нам позвонят!

Через минуту группа уже приближалась к подвалу первого подъезда дома Никитина. Несмотря на поздний час, всю лавочку у входа занимала группа пенсионерок. Понятно, что перекусывать при них замок невозможно. Чтобы его не узнали, Никитин натянул кепку-бейсболку и опустил козырек почти до подбородка.

— Так, бабушки!.. — Саморуков вынул из кармана удостоверение и взмахнул им перед лавкой так же изящно, как Амаяк Акопян — колодой карт. — Санэпиднадзор. Тараканы, муравьи, клопы?

— Замучили, проклятые!..

— Замучили, проклятые!..

— Все понятно, — перебил этот хорал Игорь. — Все по квартирам. Приготовить баночки из-под майонеза и никуда не выходить. Через пять минут начнем разливать.

— Ты чего это сейчас сказал? — поинтересовался Мишка, перекусывая дужку замка на двери подвала.

— Метагексоэпам-два, — нашелся Игорь, включая фонарик.

Провозившись около двадцати минут в темном и сыром подвале, друзья не обнаружили никаких остатков жизнедеятельности человека. Не было ни вещей, используемых в качестве лежанки, ни остатков пищи, ни досок, сложенных в ряд.

— А как вы хотели? — по-отечески заметил Никитин, отряхиваясь. — Сразу, что ли?

Лавка у второго подъезда была пуста, и это давало операм некоторое преимущество во времени. Однако едва Саморуков приложился к скобе, из подъезда вышел мужик. Пыхнув дымком, он принялся разглядывать незваных гостей. Более подозрительной картины представить было трудно, если еще учесть тот факт, что Мишка ножницы спрятать успел, а снять перчатки — нет. Для августа месяца картина странная.

— Вы из ЖЭУ? — помог им мужик.

— Да, — ответил Саморуков. — Мастера ждем. С ключом.

— Давно пора. Когда горячую воду дадите?

— К утру жди, — пообещал Стариков.

Мужик тряхнул головой и ушел.

Подвал второго подъезда напоминал первый, с тем только отличием, что Стариков в глубине огромного помещения обнаружил кабинку с отломанной дверцей. Там на куске картона лежала колбасная кожура, белела скорлупа от яиц и пылились две пустые бутылки из-под вина.

— Не наш клиент, — вздохнул Игорь. — Тварь не пьет.

Вернулся, вполголоса матерясь, Саморуков. Обнаружив в темноте необычный предмет, лежащий на полу, он стал ощупывать его ладонью. Это оказался полуразложившийся труп бродячей кошки. Мишка вытирал руку о перчатку и говорил о том, как ненавидит свою работу.

— А фонарь тебе на что? — логично спросил Никитин. — Суешь руки, куда собака не пихает свой…

Появившись на свету, они убедились в том, что их внешний вид стал еще хуже.

— Ничего, дома отмоемся.

Оставался последний подвал третьего подъезда.

01:44. 5 часов 07 минут до рассвета

Дверь была открыта.

Мишка аккуратно поставил ножницы за дверь, чтобы не мешали, расстегнул куртку, освобождая доступ к кобуре.

Осторожно ступая по пыльным ступеням, оперативники стали спускаться вниз. Открытая дверь в подвал в данной ситуации могла говорить о многом или же совершенно ничего не значить.

Тонкий слух Никитина уловил движение внутри подвала.

— Фонари не включать… — одними губами шепнул он парням.

Последняя ступенька…

Справа и слева — темнота. Оперативники двигались на ощупь, неслышно касаясь руками стены. Саша уже ясно определил направление движения — влево. Именно там раздавались звуки, волновавшие его слух. Никитин мысленно попытался представить, откуда они берутся.

Так на разделочной доске режут мясо. Два куска дерева трутся друг о друга. Грубый ботинок наступает на бетонный пол.

Невдалеке показалась полоска не самого яркого света. За стенкой, разделяющей оперов с соседним помещением, кто-то пользовался фонарем или лампой.

Никитин на ощупь хлопнул по плечу сначала Старикова, идущего за ним, потом Саморукова. Ощутив адекватный ответ, он одним движением загнал патрон в патронник и выскочил из-за укрытия на свет.

— Полиция!.. Руки! Руки — чтобы я видел!..

Оперативники вылетели из-за его спины, уперли стволы в пространство перед собой.

На ящике из-под бутылок, поставленном на попа, стояла керосиновая лампа «летучая мышь». Под ней на расстеленном куске картона лежали несколько освежеванных тушек кроликов. Еще одна с не до конца спущенной шкуркой была зажата в руке какой-то женщины. Над картоном сидел мужик и остекленевшими от ужаса глазами смотрел на группу Никитина. За его спиной виднелась открытая дверь в кабинку, а в ней — клетки со зверьками.

Брюки мужчины стали темнеть спереди. Пятно стремительно расползалось.

— Прекратите кричать, — попросил женщину обескураженный Никитин. — Кто вы такие?

— Это вы кто такие?.. — Женщина перевела дух и опустила руки.

— Полиция, — объяснил Александр. — Вы что, не услышали?

— Тебе в психушку надо!..

Мужик пришел в себя быстрее и, не желая портить отношения с властями, коротко объяснил, что они с женой содержат в подвале кроликов. Сейчас пришла пора воспользоваться плодами их труда. А ночью — потому что днем нет времени. Логично.

Сыщики вышли наружу и вдохнули свежий воздух.

— Слава богу, это те, кто въехал после моего развода, — шумно выдыхая, прошипел Никитин.

— Нескладуха какая-то. — Мишка поморщился. — Порожняки гоняем, братцы.

Никитин стоял, покручивая в руке зажигалку. Одного взгляда на него Старикову было достаточно, чтобы понять — сейчас не самое лучшее время беспокоить начальника расспросами.

Саша стоял и молчал. Минуту назад произошло что-то важное, а он не мог понять — что именно. Это тот случай, когда в голову приходит какая-то мысль с конкретной фамилией, адресом или мелодией, и никакие силы в мире не могут тебя заставить вспомнить обстоятельства, при которых это имя или адрес прозвучали. Потом навязчивая идея будет преследовать тебя до тех пор, пока не вспомнишь. Как только это случится, приходит разочарование. Все настолько просто, что не стоило мучиться так долго!

И вот сейчас, упрямо проверяя чердак, Никитин уже знал, что это — бесполезная трата времени. Произошло что-то важное, совсем недавно, а он никак не мог понять — что именно.

04:51. 2 часа до рассвета

Человек в сером плаще скользнул взглядом по сторонам, перебежал дорогу и исчез в кустах акации. Через минуту он появился уже около забора. Изгородь, огораживающая трехэтажное здание, была высока и опутана колючей проволокой. Но это человеку не помешало. Пригнувшись к самой земле, он зацепил крючковатыми пальцами доску и свободно отодвинул в сторону. Еще одно движение, и в самом низу забора образовался лаз. Протиснувшись в него, человек поставил доску на место.

Поблескивая слюной в уголках рта, он некоторое время сидел неподвижно, а потом сосредоточил свой взгляд на металлической двери с заклепками. Несмотря на то что она казалась старой, почти въевшейся в стену, человек ждал. Через несколько минут, словно поддаваясь гипнотическому взгляду желтоватых глаз, что-то щелкнуло, и створка приоткрылась. За ней — ни света, ни звука.

Еще раз оглянувшись и с опаской глянув на единственное освещенное окно здания, он осторожно поднялся с земли и трусцой побежал к двери.

Едва человек проник внутрь, чей-то голос мягко спросил:

— Ты принес подарок?

— Есть… — скуляще попросило существо в сером плаще.

— Иди сюда, — раздался привычный голос, и человек, отлично ориентируясь в темноте, пошел следом за звучными шагами.

В комнате на привычном месте стояла тарелка с кашей. Ее тут же заслонила чья-то спина.

— Ты принес? Тебя ждет награда.

Человек сунул руку в карман плаща, огрубевшего от грязи, и тут же вынул ее. На его заскорузлой ладони лежали золотой перстень и браслет.

— Хороший, хороший… — похвалил голос.

Человек жадно припал к тарелке и стал руками засовывать в рот пищу. Тесную комнату с появлением этого типа наполнил отвратительный запах.

Вскоре в помещении раздалось:

— Я разбужу тебя как обычно.

— Я разбужу тебя как обычно. Как только поешь — сразу ложись спать.

Чавкающие звуки остались за закрываемой дверью. Тень, сжимая в руке золото, поспешила наверх. На втором этаже звучала телефонная трель.

Получасом раньше

Перепалка оперов в кабинете Никитина закончилась самым неожиданным образом. Дверь распахнулась, и на пороге появился Черников. В полночь группа ожидала увидеть здесь кого угодно, но только не Сергея.

— Ну и что, братва, как дела?

— Ой, кто к нам пришел! — воскликнул Стариков. — Серега, ты чего не спишь?! Ну, мы-то, понятно, крестом меченные, а ты какого лешего не отдыхаешь? Я бы на твоем месте дрых как пожарный.

— Не могу уже, мужики, — сознался Черников. — Сил не хватает на этот отдых. Вчера в поликлинику ходил, говорю, выписывайте к чертовой матери, пока у меня пролежни не появились на спине и заднице. Бесполезно. В понедельник идти на прием.

— А сюда-то зачем прибыл? — спросил Никитин, который встречался с Сергеем утром.

— Мысль есть. — Черников достал из кармана пачку сигарет и уронил куртку на свой стол. — Этот гад в одном районе орудует. Я посмотрел по карте города, специально в киоске «Роспечати» купил. Он где-то в районе дома Шостака обитает! Или прямо в нем. Вот так.

Опера расхохотались.

— Давай, Серега, подвалы этого дома проверим, — заявил Стариков.

— Я для этого и приехал.

Черникова ждало разочарование.

— Но где-то ведь эта скотина должна жрать и спать!

Сергей насупился и сел за телефон. По тому, сколько и как тот разговаривал, нетрудно было догадаться, что Черников мешал спать какой-то женщине. Однако, по-воровски прислушавшись к разговору, Никитин догадался, что ей вовсе не до сна. Разговор затянулся, и вскоре Саша отвлекся от него, потому как Саморуков потянулся к мобильнику.

— Да! Так-так… Следственный комитет выехал?

После этих слов Стариков не выдержал:

— Мать твою!.. Это когда-нибудь закончится или нет?!

Положив трубку, Мишка вздохнул и сообщил:

— Обнаружен изуродованный труп мужчины.

— Где? — Никитин подошел к карте.

— В центре твоего квадрата. В зарослях кустов, недалеко от дома Шостака. — Мишка ткнул пальцем в карту.

Уже в машине Никитин спросил:

— Сергей, ты с кем по телефону разговаривал? Кто еще этой ночью не спит?

— А-а… — Черников довольно улыбнулся. — Девчушку помнишь?

— Из больницы?

— Ну. Вот и беседуем сейчас. Периодически.

— А это нормально, ночью девушке звонить?

— Она сегодня на работе. Дежурит.

— Фундамент уже заложил? — лукаво поджав губы, осведомился Саморуков.

— Согласно заключению врачей поликлиники, тяжелые работы мне запрещены по крайней мере еще на неделю.

— Да и она в больнице наверняка сил не особо набирается, — подал голос Стариков.

05:54. 57 минут до рассвета

— Да уж, — согласился Черников. — В психушке сил наберешься…

— Стой!.. — неожиданно вскрикнул Никитин.

Мишка от неожиданности так резко нажал на тормоза, что Стариков перевалился через спинку сиденья и едва не вылетел в лобовое стекло.

«Тебе в психушку надо!»

Это кричала женщина в подвале.

Вот что сверлило мозг Никитина, мешало ему думать о чем-либо другом.

Психушка!..

— Сергей, на каком расстоянии отсюда находится ЦПЛ?

— Километра полтора. — Черников ничего не понимал.

— Твоя девчонка там одна?

— Нет, конечно, еще дежурная смена охранников. Трое жлобов с палками, по одному на каждый этаж…

Дальнейших разъяснений Никитин уже не слушал.

— В лечебницу, быстро!

— А как же труп? — поинтересовался, включая передачу, Мишка.

— Он никуда не уйдет! В лечебницу, Миша, быстрее, черт тебя побери!.. — Саша повернулся к Черникову и рявкнул: — Звони своей подружке в больницу! Пусть запрется в кабинете, где дверь покрепче, и не высовывает носа!

Машина летела по дороге так быстро, что Сергей и Игорь, сидящие сзади, отворачивали лица от резкого потока встречного воздуха. Через четыре минуты группа оказалась у тыльной стороны забора ЦПЛ.

— Миша, Игорь, заходите через центральный. Охранникам не говорить по факту ни слова. Кто-то из них может быть при делах. Скажете, что видели квартирного вора с сумкой, который проник в здание. Осмотрите все помещения, включая подвалы и чердак. Проверьте каждый закуток, сколько бы времени на это ни понадобилось! Упырь обязательно будет уходить! С вами бодаться он не станет — кишка тонка, поэтому обязательно покинет здание. Я с Сергеем буду снаружи. Ребята, давайте, не стойте!.. — Никитин без злобы повысил голос, словно опера не хотели идти внутрь.

Едва охранник, услышавший стук Мишки, открыл дверь, Никитин с Черниковым, стараясь держаться как можно ближе к кустам акации, стали обходить здание.

— Забор, как на зоне!

— Забор, как на зоне! — Сергей, поправившийся за время вынужденного простоя, едва поспевал за Никитиным. — Ни туда, ни оттуда.

— Не скажи, — заметил Александр.

Не успел Черников глазом моргнуть, как его шеф двумя ударами ноги выломал в дощатом заборе довольно внушительную дыру.

— Потом это делать будет нельзя, — заметил он. — Давай вовнутрь. Забор уходит на поворот. Если мы будем сидеть снаружи, то он уйдет незаметно. Мы даже не узнаем, где именно. Если же засядем внутри — все будет как на ладони.

Черников пожал плечами. Логика железная, не поспоришь. Но есть одно условие, при котором все это будет выглядеть безупречно. Если молния, ударившая в голову Никитина, не случайная и не бестолковая.

06:16. 35 минут до рассвета

— Сейчас она, наверное, с ума сходит! — Черников поежился.

— Знаешь что, Сергей, шуруй-ка тоже в здание. Давай-давай, иди. Поможешь мужикам. Я один поскучаю. — Никитин сидел на корточках, шевеля в губах былинку.

Черников некоторое время пребывал в раздумье и двинулся к центральному входу лишь тогда, когда Саша нетерпеливо махнул ему рукой и заявил:

— Да иди же!

Проводив друга глазами и убедившись в том, что тот вошел, Никитин выпрямился и приблизился к зданию. С тыльной стороны был только один выход, массивная металлическая дверь с заклепками. Само здание ремонтировалось, если судить по слою штукатурки, не раз, но вот эта дверь являла собой образец кузнечного искусства начала двадцатого века. С той поры, по всей видимости, она и не подвергалась реконструкции.

Выпрыгнуть из окна любого этажа было невозможно. В психиатрических больницах обязательным условием является как отсутствие внутренних дверей в палатах, так и наличие на каждом окне надежной решетки. Значит, здесь?

В доме постепенно, одна за другой, зажигались лампы дневного света. Коридоры первого, второго этажей уже светились, значит, опера проверили все помещения. Когда на третьем этаже темных окон почти не было, Саша начал сомневаться в необходимости того, что затеял.

Оставалась дверь.

06:50. 1 минута до рассвета

Саша подошел к ней и оперся рукой.

Он ошибся, совершил какой-то промах и сейчас за него расплачивался. Никитин подвел всех, кто вместе с ним не спал эти ночи.

Глядя на первые лучи солнца, пробивающие насквозь куцые сизые облака, он с горечью чувствовал, как вместе с ними к нему в сознание заползают усталость и отчаяние.

Никитин даже не дрогнул, когда за дверью щелкнул засов. Убрав руку, он повернулся к двери спиной и медленно пошел прочь. Дверь скрипнула так, как может это сделать только столетний кусок железа, распахнулась, в проеме показались Игорь и Мишка.

— Саша, пусто.

Они сидели в машине. Такого тягостного затянувшегося молчания не было ни разу за все дни, прошедшие после убийства Вирта. Опера ждали Черникова, чтобы разъехаться по домам.

Будь проклята эта ночь!

Она отобрала у Никитина последнее, что у него было, — веру в себя.

Саша вынул из кармана телефон. Черникову пора бы вспомнить о правилах приличия. Никитин нажал кнопку вызова и прижал мобильник к уху.

— Слушаю, — раздался звонкий женский голос.

— Сергею пора выходить на улицу, — мягко произнес Александр.

Отключившись, он стал было укладывать телефон в куртку, как вдруг снова вынул его и стал смотреть на табло как впервые в жизни.

Глава 30

Это был воскресный день. Ровно двое суток Саша с нетерпением ждал этого момента. Все два последующих дня он был рассеян, до изумления не собран и неуклюж. Так ведут себя люди, приговоренные к смертной казни и ожидающие ответа на прошение о помиловании.

Вечером Никитин сказал операм:

— Ребята, управляйтесь сегодня без меня. В восемнадцать часов все свободны.

Он уехал, позабыв даже попрощаться.

— Задыхается Саша, — констатировал Саморуков. — Сколько можно человеку как утюгу быть включенным в розетку?

Стариков послушно мотнул головой. Свободны так свободны. Саморуков поехал домой, к щенку. Игорь оставил пистолет в сейфе и отправился в ночной клуб на пиво. Выпить литра два и уснуть — вот что было его мечтой последние дни. Спать, пока организм не потребует встать, повинуясь биологической необходимости.

Человек в сером плаще пролез сквозь дырку в заборе, поставил на свое место доску, пробрался сквозь кусты и направил взгляд на второй этаж. На всей его линии ярким глазом светилось одно-единственное окно. Человек удовлетворенно осклабился, оглянулся и стал пробираться к зданию.

До ржавой металлической двери оставалось не более трех метров. Раздался знакомый звук. Дверь слегка скособочилась и тяжело отвалилась от косяка. Стараясь быстрее исчезнуть из поля зрения, человек метнулся в черный проем.

Тяжелый удар, заставивший ноги оторваться от пола, обрушился на его голову.

Тварь поняла, что попала в западню, и стала метаться в темноте комнаты. Макеев с силой ударялся то о небольшой стол, то о стул, но не чувствовал боли. Страх, перехлестнувший через край, застилал глаза. Он бросался на стены так, словно от силы удара о вековой камень зависело его освобождение. Когда же до него дошло, что путь назад отрезан, выхода из этой каменной клетки больше не существует, он стал искать спиной угол. Так делает любое животное, попавшее в помещение. Оно хочет сократить до минимума доступ врагу к своему телу.

Резкая боль от удара в колено заставила его вскрикнуть и переломиться пополам. Теперь он не мог двигаться.

— Сдохни!.. — раздалось в кромешной темноте, и Макеев почувствовал очередной удар в голову.

— Саша! — услышал монстр сквозь помутившееся сознание. — Только не убей его, ради бога! Не бери греха на душу.

Только не убей его

Это был уже другой голос, и тварь его не узнавала.

Луч мощного электрического фонаря ударил в лицо Макееву. От темноты и игры теней оно имело ужасающий вид: перекошенный рот с пеной в уголках губ, прозрачные глаза под желтым лучом электрического света. Они бегали по сторонам, пытаясь отыскать невидимого врага на черной стене.

— Помнишь девочку в Арманском?.. — раздался шепот над его головой. — Не забыл? А мальчика во дворе? Если бы я знал тогда, что меня ждет… Сдохни!..

Монстр, лежащий на полу, услышал над головой металлический глухой щелчок.

— Стой! — раздался голос из другого угла. — Саша, не стреляй! Если ты убьешь эту тварь, то потом совсем голову потеряешь! Пусть живет!

По тому, что выстрела не последовало, Макеев понял, что он не прозвучит вовсе. Он подобрал ноги под себя и руками прикрыл лицо.

Крякнул выключатель, и комната озарилась ярким светом. Когда глаза Макеева привыкли к нему, он стал водить ими по сторонам, пытаясь оценить ситуацию. Сначала его взгляд натолкнулся на мужчину с пистолетом в руке. Потом он увидел знакомую молодую девушку. Она сидела за столом и рыдала, закрыв лицо руками. Почему?..

Монстр хорошенько рассмотрел мужчину, стоящего над ним, и ему стало страшно.

Он вспомнил эти глаза.

Саша и Сергей сидели на берегу городского пруда, удалившись от шумных горожан.

Глядя на воду, Черников бросил в пруд камешек и спросил:

— Когда ты стал ее подозревать, Саша?

Никитин щелкнул зажигалкой, понаблюдал за тем, как ветер играл дымным клубком, бросая его из стороны в сторону, усмехнулся и проговорил:

— Как много в нашей жизни играет случай. Когда вы проверили всю психушку, а я сидел и ждал тебя в машине, вот тогда-то подозрение и пришло. А причина тому самая банальная: моя уверенность в том, что Макеев в лечебнице. Даже когда вы вышли в тыльную дверь, проверив все, я и тогда не сомневался в том, что Макеев там побывал. Когда мы мчались к ЦПЛ, я просил тебя позвонить своей подруге, чтобы она спряталась и заперла дверь. Через сколько времени мы подъехали? Минут через пять. Этого вполне достаточно, чтобы выпустить упыря из здания. Вот когда мне пришла в голову эта мысль, тогда появилось и остальное. А если честно, то все нахлынуло одновременно. Сначала я вспомнил цепь на ее шее в день нашего знакомства. Помнишь, когда Стариков устроил штурм психушки, а она подметала осколки стекла? На ее шее болталась цепь со знаком зодиака — Раком. Ты ее спросил об этом, и она ответила, что не Рак. Ты, конечно, это пропустил мимо ушей, потому что был занят совсем другим, а я запомнил. Потом, как только ты о ней заговаривал, я сразу вспоминал цепь и никак не мог соотнести ее с тем, чем мы занимаемся. А вот сейчас это получилось быстро. Вспомни, что пропало с тела Верника, когда Макеева спугнул Матвеич? Ну, что жена Верника пояснила?

— Черт!.. — вырвалось у Черникова, и он даже поднялся. — Пропала золотая цепь с кулоном в виде рака!

— Вот именно. Это стало еще одним подтверждением причастности твоей зазнобы из ЦПЛ ко всему происходящему. И главное: все убийства совершены в те дни, когда дежурила та особа, ради которой ты едва не заложил фундамент. Она кормила и давала место для сна Макееву лишь для того, чтобы тот таскал ей золото. Когда же не дежурила, просто не запирала тыльную дверь и оставляла там пищу. Вот где Макеев жил и питался. А почему его там до сих пор никто не мог обнаружить? Да потому что, со слов охранников и всего медперсонала, данная дверь не открывалась лет пятьдесят. С тех самых пор, как в бывшем здании ВЧК города Слянска после перепланировки и ремонта разместилась ЦПЛ.

Черников бросил в воду очередной голыш и заметил:

— Только странно, как такое милое создание с ангельской внешностью подпустило к себе чудовище? Как она могла, зная ситуацию в городе, продолжать укрывать его?

Никитин усмехнулся.

— Она же сказала, как да что! Четыре месяца назад ангельское создание впервые накормило его, пожалело, когда Макеев приполз в свой старый дом — психушку. Тот принес ей в благодарность золотое колечко. Кстати, ориентировки по пропавшей женщине так ничего и не дали?

Черников отрицательно покачал головой.

— Потом это вошло в систему и понравилось девушке. Плевать, что город на ушах. Зато у нее доход, пусть небольшой, но стабильный. А вообще, Серега, одно зло всегда порождает другое. Полумертвый преступник Макеев вызвал в Шостаке желание изготовить чудовище. Доктор создал Макеева номер два — это самое чудовище. Оно стало убивать и истязать кого попало, а Шостак спокойно пересылал органы здоровых людей за рубеж. Делали они это по не зависящим друг от друга обстоятельствам. Макеев породил чудовище в твоей знакомой девушке. Все связано крепкой цепью, потому что первое зло всегда найдет второе, чтобы получить от него поддержку и понимание. Пока был Шостак — Макеев держался у него. Исчез Шостак, Макеев недолго оставался в одиночестве. Ни разу еще зло не рождало добро. Это никогда не закончится.

Черников поднялся и отряхнул брючины от засохшей травы.

— Пошли пивка попьем? — Сергей не встретил сопротивления и взял инициативу в свои руки. — В «Центральном» пиво лучше, а в том баре, что за управой, народу меньше. Куда?

— Кстати, Черников, по вчерашней мокрухе в «Центральном» звонила гражданка. С ней говорил Саморуков. И что?

— Работа идет.

— Вот и мы идем. Работать, в «Центральный». — Через несколько шагов Никитин остановился, повернулся и осведомился: — А там точно свежее пиво?

Эпилог

Степной ворочался на своей кровати и никак не мог заснуть. Уже светлело небо, но сон не приходил. Старый вор испробовал за эту ночь валерьянку и снотворное, но все было бесполезно. Не помогли даже двести граммов «Камю». Степной лежал в ожидании чуда, прислушиваясь, как внутри организма теплой волной расплывается спиртное. Через четверть часа он понял, что не расслабляется, а просыпается окончательно.

— Да что же это такое, мать его!.. — рявкнул вор, сбросил одеяло, закряхтел и поднялся.

Он еще долго сидел у окна и думал о навсегда потерянных бриллиантах. Вор видел справедливость в том, что камни должны вернуться к нему. Он добился бы этого, если бы не Марченко.

Степному понадобилось немало сил для того, чтобы понять: его остановил не ум, а страх. Жить осталось всего ничего. Вор не желал испоганить эти дни, вновь оказаться на нарах. Ему очень уж хотелось помереть не на шконаре в тюремном лазарете, а дома.

Он ненавидел Никитина и, оскалившись как волк, склонял перед ним голову, смирялся. Он никогда в жизни не видел Никитина, но уже чересчур много слышал о нем. Этот опер вошел в его жизнь, да там и остался. Вот поэтому и не приходил к вору сон. Но видеть себя со склоненной перед мусором головой было еще мучительней. Такого никогда еще не случалось.

— Не уворовать их все, камни-то, — прошептал он, вдевая ногу в тапку. — Черт с ними.

Вор вернулся в кровать и почти мгновенно забылся. Ему снился странный сон.

Будто он, еще молодой, кажется, в семидесятом… Да, именно в семидесятом — именно в этом году его и короновали. Степной сидит в ялтинском ресторане и примеряет на еще богатую шевелюру золотую корону.

Вдруг подходит к нему мужик и говорит:

— Здорово, Степной! Что, вымутил себе все-таки корону?

— Ты чего несешь, бык! — рявкнул Степной. — Кто ты такой, чтобы о моем положении рассуждать?! Я всю жизнь свою сорокалетнюю воровскому делу посвятил, под мусорами не стелился, крови ни капли на сырую землю не пролил! Потому и признала меня братва в своем миру!

— Ай, Степной! — Мужик нехорошо усмехнулся, словно холодком дохнул. — А Морика в две тысячи тринадцатом ты забыл? Как же ты, вор с понятиями, пытками командовал да приговор ему подписал? Не по-воровски это! Не по-человечьи. Считаю своим долгом сообщить о твоих подвигах российскому сходняку и заодно начать в отношении тебя оперативно-разыскную работу. Понял? — Мужик вдруг сорвал с головы вора корону, сунул ее под мышку и стал отдаляться.

Степной во сне пытался закричать, широко раскрывал рот, но никак не мог издать ни звука. Он тут же вскочил, уложил руку на лысую голову.

— Это уже слишком, — без зла прошептал старый вор и направился в кухню.

Пора было заваривать чай, наступил рассвет. Да и спать почему-то больше не хотелось.

А чай себе он всегда заваривал сам. Привычка такая осталась еще с лагерей.

Концовка с двумя неизвестными

Глава 29

Парк принял Никитина с Черниковым как старых знакомых. После площадки за зданием ГУВД это было второе по значимости место встреч и прогулок. Но здесь уже не присядешь и не откроешь тихо шипящую бутылку пива. В парке многолюдно, преимущественно мамы с детьми, и находиться в их обществе со спиртным операм не улыбалось. Тем более что в любую минуту можно было встретить знакомого. Если это окажется начальник ГУВД или его подчиненные, то дело может принять нежелательный оборот. Коллизия! Прямо за зданием ГУВД выпивать было куда безопаснее, чем в километре от него.

— У Смыслова был? — не глядя на начальника, поинтересовался Черников.

— С чего ты взял?

— Вчера вечером ты проявлял активность, утром размяк, как туалетная бумага. Значит, что-то произошло. Беда могла приключиться лишь в ГУВД. Мне известен только один человек в управлении, который может испортить тебе настроение. Это начальник. Делаю вывод, что причиной твоего поганого настроения является именно Смыслов. Что он тебе говорил? Грозил перевести в участковые? Рассказывал, как работал в твои годы?

— Что-то вроде этого.

— Саша, Смыслов — не аналитик. Он руководитель. Такие типы, как он, идут в полицию не по зову сердца, а по нужде. Они делают что-то лишь тогда, когда их начинает пучить.

Никитину не хотелось спорить. Все выглядело глупо и бессмысленно. Зачем горячиться и что-то доказывать, говорить сейчас о Смыслове, если через пять часов после задержания Шостак вышел из райотдела и исчез?

Приехал адвокат, известный в городе своими неограниченными возможностями. Эти триста минут он потратил с большой пользой для бывшего главврача. Есть люди, которые за хорошие деньги делают невозможное.

Обнаружились влиятельные лица, которым Шостак имел честь помогать в прошлом, но и это не главное. Самое важное состояло в том, что доктор не жалел денег. Старые связи — явление очень изменчивое и ненадежное. Деньги имеют ценность всегда. Ну а если есть возможность активировать ими связи, то перед этим симбиозом не устоят ни одни вещественные доказательства. Тем более такие, которые имелись в распоряжении группы Никитина.

Драгоценности жертвы, изъятые из кармана доктора при понятых?

— Но кто бы их не взял, спустившись в собственный подвал за картошкой и увидев золото? — пуча глаза, вопрошал адвокат Шостака перед дамой-судьей, избиравшей меру пресечения для доктора после задержания. — Вы бы постеснялись, ваша честь? На них что, висели бирки: «С убийства такой-то?»

Пистолет?

— А разве его при понятых изымали? — Адвокат улыбнулся. — Вы посмотрите, ваша честь, какая неувязка. Золотые украшения и паспорт у моего подзащитного Шостака сотрудники полиции изымали при понятых, а пистолет, главное — я подчеркиваю! — главное доказательство возможной причастности моего доверителя к преступлениям, к моменту появления Калмыковых находился уже в руках господина Никитина! Как прикажете такое понимать? Это называется недопустимым доказательством. Таким образом, я полагаю, что нет достаточных оснований содержать моего клиента под стражей. Что же касается паспорта… — Адвокат понимающе посмотрел на судью. — Ваша честь, суду еще предстоит установить, откуда у гражданина Шостака документ на чужое имя. Но это, как говорил известный правовед Кони, уже совсем другая песня. Может быть, он этого и не говорил, но мой клиент имеет место постоянного проживания, авторитет врача. Нет ни одного свидетеля, который указывал бы на него как на лицо, причастное к совершению вменяемых ему преступлений. Так что имеются все основания разрешить моему доверителю находиться под подпиской о невыезде.

Адвокат говорил долго и убедительно, и с каждой минутой позиции Никитина становились все уязвимее. В конце концов Шостак вышел из зала суда, посмотрел в сторону Никитина, сел в машину адвоката, и «Мерседес» выехал со двора.

— Я поеду за ними! — заявил Саморуков.

— Не нужно, — остановил его Никитин.

Чего ему не хотелось сейчас, так это совершать необдуманные поступки.

Шостак, имея статус лица, находящегося под подпиской о невыезде, исчез. Именно такая задача перед адвокатом и ставилась. Все это понимали. Шостаку нужно было просто выйти, чтобы исчезнуть и больше не совершать ошибок. Теперь шансы задержать его и предъявить доказательства причастности к убийствам приравнивались к нулю.

Саша чувствовал, как внутрь его забралась пустота и обосновалась там. Они с Черниковым, чтобы отвлечься, приехали в парк. Машина осталась стоять на парковке перед воротами.

— К чертям собачьим лавки. — Черников толкнул Александра плечом в направлении газона. — Превратимся в два пня под березой.

— Менты повяжут, — попытался пошутить Никитин. — Трезвые под деревьями не сидят.

Трезвые под деревьями не сидят.

Повинуясь другу, он стал выбирать место посуше.

Человек с газетой в руках уже сорок минут наблюдал за странной парой. Двое мужчин среднего возраста сидели на траве под деревом, поглядывали на прохожих и о чем-то увлеченно беседовали. Они не смотрели друг на друга, потому что это невозможно сделать, привалившись спинами к одному дереву с разных сторон. Временами казалось, что мужчины спорили, иногда было видно, что они понимают друг друга с полуслова. Разобрать, о чем шел разговор, этот человек не мог. Его и мужчин разделяло около двадцати метров, а разговор шел вполголоса.

Более молодого мужчину наблюдатель не знал. Он видел его впервые. Но тот, что находился рядом, вызывал у него страх. Он вспомнил его фамилию: Никитин.

Эта фамилия означала опасность для человека с газетой. Лихорадочно обдумывая путь исчезновения, мужчина старательно скрывал лицо за шуршащей бумагой. Им руководил страх, который побеждал в нем разум.

Человеку было около шестидесяти. Он пришел в парк, чтобы оказаться среди людей. Одиночество, которое ранее он переживал сравнительно легко, теперь давило на него со страшной силой. Этот наблюдатель боялся оставаться один.

Газета начинала подрагивать в его руках, когда мимо него медленно катили коляски молодые женщины. Они без опаски проходили недалеко от него и даже не подозревали, что рядом с ними дышала сама смерть, уставшая от убийств.

Они проходили мимо, между наблюдателем на лавочке и собеседниками на газоне. Мамаши никого не боялись, потому что не могли представить, на что способна смерть. Это заставляло человека нервничать. Газета трепетала в его руках, боясь в одно мгновение превратиться в жалкие, бесформенные куски бумаги. Но проходило мгновение, и человек успокаивался. Силы ему еще понадобятся. Для главного. Чтобы уберечь себя от Никитина, сидящего под деревом.

Ему под ноги закатился маленький резиновый мячик. Мужчина поднял голову и увидел малыша.

Он почувствовал, как в него, продираясь сквозь кожу и плоть, вползает ярость. Перед ним был маленький мерзкий кусок мяса. Тот, до которого не успела дотянуться его рука. Тупой, гадкий человечек стоял перед ним и гнусными бестолковыми глазенками бесстрашно смотрел в лицо.

— Дай! — сказало мелкое безмозглое существо и протянуло свою пухлую ладонь.

Зубы мужчины готовы были раскрошить друг друга. Он желал схватить это маленькое бестолковое животное и сломать его своими руками. Сосунку повезло, что его успела родить эта сука, которая стояла рядом. С каким наслаждением он повалил бы обоих на асфальт и стал бы отрывать от них по куску, наслаждаясь каждым мгновением чужой боли!

— Подайте, пожалуйста, мячик, — сказала сука, глядя своими голубыми глазами на человека.

Глупая тварь! Она не боится.

Черников поднял голову и стал свидетелем этой сцены. Через мгновение он встретился взглядом с мужчиной.

Очаровательный годовалый малыш сделал шаг вперед и протянул руку, чтобы забрать мячик из рук незнакомца. Но когда он уже почти коснулся его, произошло то, чего не мог предполагать никто. От ужаса того, что он встретился глазами с опером, по руке человека с газетой пробежала судорога. Кисть сжалась, и мячик лопнул с глухим треском.

Малыш заплакал. Он ревел во весь голос, поочередно глядя то на обидчика, то на маму, то на жалкие клочки резины, оставшиеся от мячика.

Женщина схватила ребенка за руку и, лихорадочно оглядываясь, быстро повела прочь. Человек вскочил с лавочки и едва ли не бегом шагом направился к выходу из парка.

Все произошло за несколько секунд. Именно плач ребенка заставил Никитина повернуть голову.

— Что-то происходит. — Он поднялся на ноги.

Эка невидаль, плачь годовалого ребенка в парке. Но его заставил отвлечься от разговора не сам плач, а причина, вызвавшая его.

Словно искра, отлетевшая после взрыва от шаровой молнии, тонкое чувство опасности пронзило его тело. Он бросил взгляд на Черникова. Тот тоже стоял на ногах, но смотрел не в спину мамы, уходящей уже с ребенком на руках, а на то место, от которого она отошла.

Лавочка была пуста.

Пока Никитин вертел головой, пытаясь понять причину своего беспокойства, Черников уверенно смотрел на асфальтовую дорожку парка. Среди всех, кто на ней находился, он мгновенно вычислил искомый силуэт. Мужчина быстрым шагом уходил прочь. Он был в парке единственным, кто торопился в это субботнее утро.

Черников ждал. Человек, обходя встречных прохожих, удалялся. Черников упрямо продолжал ждать.

Под вычурной аркой сталинского стиля, обозначающей вход в парк, человек резко остановился. Он оглянулся, и их взгляды встретились.

Миллионная доля секунды, показавшаяся Черникову вечностью. Он видел глаза, в которых захлебнулся разумом.

— Догони женщину, — коротко сказал Черников Никитину, отводя взгляд от уже пустой арки.

Человек уходил от лавочки, чувствуя жжение на затылке. Он знал, что на него смотрят, и не сомневался в том, кто именно это делает. Чувство было настолько сильно, что в голове опять поплыл туман. По спине текли ручьи пота, но их не было видно из-за цвета рубашки. Он шел, лавируя между встречными, ничего не подозревающими людьми, и чувствовал на себе этот взгляд!.. Он прожигал насквозь его голову и разжижал чувство реальности. Его черная рубашка прилипла между лопатками, но человек не ощущал дискомфорта, естественного в этом случае. Его убивал этот внимательный, пронзительный взгляд.

Уже почти выйдя из парка, он не выдержал, остановился и резко повернулся. Человек не блуждал взглядом по десяткам людей. Он точно знал, куда надо смотреть, встретился с Черниковым глазами и заторопился.

Боль породила исступление.

Боль породила исступление. Человек быстро перешел улицу, стараясь не смотреть на людей, идущих мимо. Еще час назад ему было это необходимо, чтобы разжечь в себе ярость и погасить страх. Человек чувствовал, что жить ему осталось недолго. Болезнь старательно убивала в нем то, что раньше сопротивлялось безумию. Сейчас сумасшествие почти полностью вытеснило из него чувство реальности и здравого смысла. Он все меньше и меньше принадлежал к роду человеческому, не мог контролировать течение своей болезни, не понимал, что болен, лишь чувствовал на себе давление несправедливости. Человек хотел остаток дней прожить без страха и ощущения вынужденного одиночества.

Черников ждал результата разговора Никитина с перепуганной женщиной. Малыш уже не плакал. Вытянув губы трубочкой, ребенок старательно выворачивал воротник рубашки начальника убойного отдела. Ему не давал покоя блестящий золотой крестик, висящий на тонкой цепочке.

А по асфальтовой дорожке, периодически наклоняясь, шел уборщик. Он поднимал обертки от мороженого, пустые сигаретные пачки, фантики и отправлял их в стоящие у лавочек урны. Потом борец за чистоту брал из-под мышки затасканный куцый веник и сметал с лавочки опавшую листву и хвою. Настала очередь той, что стояла напротив Черникова. Уборщик обреченно поднял пару окурков и направился к урне.

Черников еще раз посмотрел на Никитина. Тот напряженно слушал женщину, которая ему что-то говорила и показывала рукой в сторону выхода из парка.

Уборщик бросил окурки в урну и стал наклоняться за чем-то еще.

Черников поднял руку, попытался привлечь к себе внимание Саши и закричал:

— Мячик! Под лавкой мячик!..

Рука уборщика зависла в сантиметре над резиновыми лохмотьями.

— Не трогать это!.. — Пугая окружающих, Черников бросился к лавочке.

Уборщик поднял лопнувшую игрушку быстрее, чем резкие крики достигли его ушей. Он машинально сжал ладонь, и на глянцевую поверхность останков мячика, поверх уже имеющихся, четко легли неповторимые, единственные в своем роде отпечатки пальцев уборщика парка.

Черников уже не торопился. Он спокойно подошел к лавочке и вынул из пачки сигарету.

— Ты глухой, что ли? — без злобы бросил опер в сторону пьяненького мужика.

— А что такое, товарищ? — спросил санитар городской природы, выдыхая неповторимый букет разведенного технического спирта, вермута и репчатого лука.

— Зачем тебе нужен был этот мячик? — недоуменно поинтересовался Никитин, прекратив разговор с женщиной.

Гнев Черникова, уже затихший было, вновь вспыхнул с новой силой.

— Если бы не этот борец с мусором, то мы бы сейчас имели пальцы того пугала!

Некоторое время Никитин смотрел на своего заместителя, потом неожиданно успокоился.

— Они не нужны, Сергей.

Наткнувшись на уверенный взгляд начальника, Черников промолчал.

Посмотрев в спину уборщика, поспешившего убраться подальше, Никитин заметил:

— Там, на лавочке, газета. Женщина сказала, что он читал ее. Наверное, это она и есть. С ума сойти, чем я сейчас занимаюсь!

— Данные мамы взял? — машинально бросил Черников, поднимая с лавки еженедельник «Из рук в руки». — Где здесь газетный киоск, Саша? Три года назад он стоял у входа в парк. Сегодня я его там не увидел.

Никитин молча наклонился и завязал шнурок на левой туфле опера шнурок.

«Данные мамы, — мысленно повторил он. — Нужно отправлять весь личный состав на отдых».

— Я знаю, где киоск. — Он щелкнул зажигалкой и махнул Черникову.

Уборщик так и остался стоять поодаль, сжимая в повлажневшей от недоумения ладони остатки маленького яркого мячика.

Если бы женщина сразу сказала, что страшный незнакомец держал в руке мячик, а Черников крикнул двумя секундами раньше… Если бы уборщик не был пьян… Если бы Никитин и Черников завладели отпечатками пальцев незнакомца…

Как много «если». Если бы произошло хотя бы одно из них, то Никитина и Черникова вскоре не разделила бы дверь.

— Газета сегодняшняя, — сказал продавец киоска. — Более того, пятьдесят экземпляров «Из рук в руки» мне привезли полтора часа назад.

— Сколько осталось?

Продавец вывалил перед собой газеты и пересчитал.

— Сорок одна.

— Значит, за полтора часа у вас приобрели девять газет. Припомните всех, кто покупал.

— Вы что, издеваетесь? — продавец вперил взор в переносицу Никитина. — Помимо «Из рук в руки», у меня покупали еще десятки газет.

— Так я напомню. — Никитин подтянул к себе журнал «Рыболов» и стал его листать. — Человек в сером плаще, ботинках на босу ногу, больной шизофренией.

Черников отклеил взгляд от куполов церкви, светящихся неподалеку, и отрешенно повернулся к начальнику. Он смотрел на него так, словно видел впервые.

— Этот покупатель был взволнован, слегка суетлив, — добавил Никитин. — Возможно, настолько, что вместо мелочи, имеющейся у него, протянул вам купюру в пятьсот рублей, после чего раздраженно ждал сдачи. То прятал руки в карманы, то складывал их на груди, то заводил за спину. Голос глухой, речь неясная.

— Черт возьми! — Продавца, казалось, раздражало каждое слово, произносимое Александром. — Не было такого.

Черников вмешался в разговор:

— Послушайте, а если так: человек лет пятидесяти, в черной рубашке, джинсах того же цвета, волосы средней длины.

— Ну, был такой, — пробормотал продавец. — Около часа назад. Крутился у киоска, потом поднял из урны какую-то газету и ушел.

Саша с удивлением разглядывал Черникова. Ему нужен был ответ. Сейчас. Здесь.

— Это связано с делом, которым мы занимаемся?

— А ты разве этого не понимаешь?

— Нет! При чем здесь мужик в черной рубашке? Нас интересует тип в сером плаще, неопрятного вида, с дурным запахом, социально неадаптированный!

Черников пожевал губами и посмотрел куда-то в сторону.

— Ну, мало ли. Все нужно учесть, Саша. — Он осторожно взглянул на Никитина.

Все нужно учесть

— Хватит ерундой заниматься! — рассердился тот. — Какой-то псих порвал детский мячик, и сейчас мы отправимся на его поиски. Киоскер ясно дал понять — этот человек нас не интересует!

— Согласен. — Черников не стал спорить. — Саша, разреши мне отлучиться на пару часов. Я совсем забыл, мне мать нужно на поезд проводить.

— Не вопрос. Валяй! Как освободишься — звякнешь. Я буду в архиве.

— Договорились.

Выйдя из парка, Черников остановил такси и сказал водителю:

— К ГУВД.

Черников прошелся по кабинету, сел на стул, покусал губу, вынул пачку сигарет, но тут же ее спрятал.

— Не нужно нервничать, — улыбнулся психолог. — Сергей, ты просто так не появляешься. То тебя силком не затащишь, чтобы просто поговорить, то сам явился, без приглашения. Что случилось?

— Я хочу выслушать ваше мнение.

Психолог пожал плечами.

— Пожалуйста. Только, если ты не начнешь говорить, я не смогу быть полезен.

Черников поерзал в кресле.

— Допустим, есть человек… Я пока понятно объясняю?

— Пока — да.

— В детстве он испытал какой-нибудь стресс. Ну, к примеру, нервное потрясение. Видел злодея и запомнил на всю жизнь его лицо, одежду, манеру поведения. Понимаете, о чем я говорю?

— Вполне.

— Так вот вопрос: может ли случиться так, что теперь, когда он ищет преступника, это станет мешать ему?

— В каком смысле? — заинтересовался психолог.

Черников поморщился. Психологи не относились к тем людям, с которыми опер охотно шел на контакт. Они казались Черникову ненормальными. Но сейчас он вынужден был признать, что сам объясняет так, что нормальный человек понять его не сможет.

— В том смысле. В том самом… Предположим, я точно знаю, как выглядел убийца, потому что видел его собственными глазами. А мой коллега отрицает мои показания, потому что на него давит память. Он уверен, что убийца выглядел иначе. Так может случиться?

— Запросто, — ответил психолог, и опер напрягся. — В медицине это называется бредом преследования. Ты ищешь кого-то, руководствуясь подложными принципами поиска, в то время как искомое лицо обладает совсем другими признаками. Так, и что?

— Все. — Черников поднялся. — Больше ничего, спасибо.

— То есть ты вот так сейчас возьмешь и уйдешь?

— Да. Я узнал все, что нужно.

— А о ком шла речь?

— Я книгу пишу. Мне персонаж охарактеризовать нужно было. Спасибо. — Сергей махнул рукой озадаченному психологу и вышел из кабинета.

Поднявшись в свой кабинет, он бросил ключи на стол и наконец-то закурил. Саморуков внимательно наблюдал за ним и молчал.

— Миша, я хочу тебе кое-что сказать, но это должно остаться между нами.

Саморуков напрягся еще больше.

— Миша, вспомни все случаи, когда свидетели описывали нам предполагаемого убийцу.

Мишка выбрался из-за стола, включил чайник и стал ворошить содержимое шкафа в поисках банки кофе.

— Ну, вспомнил.

— А теперь припомни, слышал ли ты из их уст упоминание о сером плаще.

— Ну а как же! — Саморуков хмыкнул. — Вон все опросы, в оперативном деле, рукой Никитина написанные.

— Я говорю не о руке Никитина, а о показаниях свидетелей.

— Я тебя не понимаю.

Черников поднялся, оттолкнул Мишку от шкафа и вынул банку кофе.

— Я хочу сказать, что ни один из свидетелей не говорил о сером плаще!

— Но Никитин…

— Ты что, на самом деле не понимаешь меня?! Какой серый плащ?! Убийцу девочки в Арманском Никитин видел в сером плаще тридцать лет назад! При том образе жизни, который ведет преступник, разыскиваемый нами, разве он мог носить этот плащ тридцать лет?

Саморуков поморщился точно так же, как недавно Черников в кабинете психолога, и стал засыпать кофе в чашку.

— Кофе будешь?

— Пошел ты к черту со своим кофе! — Черников шагнул, схватил чашку и выбросил ее в окно.

Она описала параболу и скрылась в зарослях парка, где опера пили пиво.

— Ты спятил, Сергей? Ты что вытворяешь?..

— Я хочу вбить тебе в голову одну важную мысль и не уйду отсюда, пока это не сделаю.

— Так говори скорее! Потому что ты напоминаешь мне психа!

— Никитин очень нездоров.

Саморуков опустился на стул.

— Доработались…

— Думаешь, я гоню? По-твоему, я псих? Тогда открой оперативное дело! Прочти все показания и донесения агентов! В этих бумагах убийца ходит в сером плаще. Но вспомни — мы опросили более ста лиц — ты слышал своими ушами упоминание о сером плаще? Хоть раз? Если так, то я сознаюсь в том, что являюсь психом!

Мишка вынул из ящика еще одну кружку и как заговоренный направился к чайнику. Остановился и долго не шевелился.

— Нет, не слышал.

— Тогда кого мы ищем?

— Тогда кого мы ищем?

Саморуков вынул из кармана телефон и набрал номер.

— Стариков, ты где? Гони в управу. — Он выслушал что-то и почти выкрикнул: — Нет, сейчас!

Саморуков бросил мобильник на стол, посмотрел на Черникова и услышал:

— Полчаса назад я видел убийцу. Можешь верить мне на слово, серым плащом там и не пахнет.

— Почему ты решил, что это был убийца?

— Потому что видел его однажды. В ту ночь, когда убили Еву Милешину на базе.

— А что он делал на территории базы ночью?

— Стоял у забора среди толпы зевак. Сегодня я видел его в парке.

Саморуков вдруг встрепенулся.

— Послушай, а как же описание убийцы, данное Матвеичем, тем бомжом? Ему Никитин говорит: «Брови белесые, бесцветные, губы тонкие? Подбородок острый? Верхняя губа чуть выдается над нижней?» Тот отвечает: «Точно!»

Черников криво улыбнулся и заявил:

— Представь себе ситуацию: дрожишь как при морозе, труп под ногами, а вокруг — менты! Именно ты этот труп и обнаружил! Ты бы не согласился с описанием, коль скоро оно под тебя не подходит?

Мишка яростно растер шею рукой и промолчал.

— Сиди здесь. Ты меня не видел. — Черников перешел на шепот. — Появится Никитин, скажи, что меня еще не было.

Черников вышел на улицу и последующий час потратил на то, чтобы связаться с архивом в Арманском. Вместо специалиста там сидел не расположенный к беседам участковый, который сказал, что звонить ему всякий может, но он не вправе давать информацию, тем более по делам тридцатилетней давности.

— Меня зовут Черников, капитан уголовного розыска из Слянска. Или ты сейчас найдешь мне человека, который занимался делом Меньшиковой, или я приеду и натяну тебя на кукан со страшной пролетарской силой! Ты понял? Я из семьи молотобойца и валяльщицы. Ты представляешь, какие способности мне передались по наследству? Пароль на сегодня, если что: «Нева».

Участковый обиженно процедил:

— Так бы и говорил сразу. А то — валяльщица, молотобоец! Таких профессий сто лет уже нет.

Черников не спорил, отключился и стал ждать. Через двадцать минут его мобильник заерзал на столе, издавая омерзительный звук.

— Слушаю, Черников!

— Уж больно дерзок ты, сынок, — раздался спокойный голос.

Он мог принадлежать человеку, возраст которого приближался к шестидесяти.

— Кто это?

— Устинцев, начальник управления в Арманском. Говорят, ты меня искал, капитан?

Сергей облизал сухие губы.

— Если только вы занимались делом по убийству Меньшиковой. Девочка маленькая. Я год сейчас посмотрю точно.

— Не нужно. Это было в восемьдесят четвертом. Что ты хотел, сынок?

Черников выложил всю подноготную.

— И вот теперь я хотел бы знать, если это возможно, конечно, не заметили ли вы в том деле об убийстве девочки что-то необычного. Я понимаю, глупая просьба, но все-таки…

— Ничего она не глупая, — возразил Устинцев и взял паузу.

Продолжалась она довольно долго, видимо, начальник управления думал.

— Так, значит, Никитин сейчас у вас начальник убойного отдела?

— Так точно.

Снова пауза.

— Сынок, я тебе вот что скажу, а ты уж сам решай, как поступить. В восемьдесят четвертом году Никитин появился как свидетель на следующие сутки. Его привел отец. Мальчик утверждал, что в ночь убийства Меньшиковой находился у нее. Вернувшись к себе, он увидел человека, следующего от дома Меньшиковой. В сером плаще, правильно. Мы проверили. Никитин действительно был у нее в ночь убийства. Но мальчик выглядел неестественно, странно. Врачи констатировали у него шок. А убийца вскоре был найден. После задержания он признался, показал, как убивал, где и чем, назвал имена людей, которым продал вещи, похищенные из дома Меньшиковых. Показания этих свидетелей зафиксированы в деле.

— А как вел себя Никитин?

— Я видел его все два года, что шло следствие. Парнишка упрямо рассказывал сказки и стоял на своем. А сейчас он, значит, начальник отдела? Понятно… Ты сам доложишь руководству или это сделать мне?

— Дайте мне сутки подумать.

— Конечно.

— Можно задать вам еще один вопрос?

— Да без проблем, сынок.

— Как выглядел убийца Меньшиковой?

Описание, данное Устинцевым, противоречило тому, которое предлагал Никитин.

Поблагодарив собеседника и распрощавшись с ним, Черников отправился к себе. Никитин еще не появлялся.

— Накопал что? — поинтересовался Мишка, наливая кофе.

Черников рассказал о только что случившемся разговоре.

— И сколько ты уже этого добра выпил сегодня? — спросил он, приближаясь к чайнику со своей кружкой.

— С вами запьешь! — выдавил Саморуков. — Я не верю во все это. Скорее прав Никитин. Как бы не выяснилось, что Саша в восемьдесят четвертом своими оперскими способностями карьеру кое-кому чуть не испортил.

— Нужно что-то делать. Я попросил у Устинцева двадцать четыре часа. Осталось двадцать три.

— Бред!

— Бред! — воскликнул Саморуков, усаживаясь за стол. — Ты только при Саше веди себя раскованно.

— Нам нужно поговорить с ним.

— Послушай, он же дал приметы убийцы: брови белесые, бесцветные, губы тонкие, подбородок острый, верхняя губа чуть выдается над нижней. Почему мы не должны ему доверять?

Черников вздохнул и некоторое время сидел как приговоренный к смерти. Потом Саморуков вдруг стал замечать в нем странные превращения. Сергей поднял голову, глаза его блестели как хрусталь.

— Саморуков!..

— Что?

— Повтори описание.

— Брови белесые, бесцветные, губы тонкие, подбородок острый, верхняя губа чуть выдается над нижней. Продолжать?

— Саморуков, ты чье описание сейчас выдал?

— То, которое предлагает Никитин! У тебя провалы в памяти?

Саморуков сел. Кофе выплеснулся из его кружки и залил какой-то документ на столе.

— Вот так начнешь переворачивать истории тридцатилетней давности и встречаешь в них знакомых тебе людей, — хрипло пробормотал Сергей. — Никитин описал сам себя.

— Значит…

— Значит, Никитин считает, что в смерти девочки повинен он. Мог остаться у нее, но ушел. Всю жизнь он ищет убийцу, ориентируясь на собственные приметы.

— Верно, — подтвердил Саморуков. — Но есть еще одно «значит».

Черников почесал подбородок и покачал головой.

— Вот почему Устинцев дал мне сутки. Завтра он сам сообщит Смыслову, что отделом по раскрытию тяжких преступлений ГУВД Слянска руководит нездоровый человек.

Эпилог

Черников, Саморуков и Стариков сидели на лавочке, укрытые зарослями сирени. Сквозь них было хорошо видно, как к мужчине в черной рубашке, склонившему голову, выражавшему почти собачью преданность, подходил доктор Шостак. Пустырь за центральной психиатрической лечебницей был идеальным местом для встречи. Окруженный лесом с одной стороны и зарослями сирени с другой, он словно представлял собой сцену, на которую вышли участники этой истории.

Телефоны оперов были отключены. Они знали, что Никитин потерял их и сейчас ищет. Любой звук был опасен. Даже вибрация мобильника в кармане кого-то из оперативников ставила под угрозу срыва встречу Шостака и Макеева, и без того осторожных.

— Как ты догадался, что они встретятся здесь? — тихо спросил Стариков.

— Я этого не знал, — прошептал в ответ Черников. — Сорок минут назад мне на сотовый позвонил один из докторов и сообщил, что на пустыре был замечен Шостак. Кто бы мог подумать, что сюда же явится и Макеев?!

— Он бы не явился, — пробормотал Саморуков. — Если бы знал, что сейчас произойдет.

— Как бы он ни опасался за свою жизнь, доктор для него все равно хозяин.

— Но им необходимо было заранее договориться о встрече.

— Вовсе не обязательно, — сказал Черников. — Пустырь за больницей — лучшее место для обитания Макеева. Сюда никто не приходит. Его нужно было сразу здесь искать. А Шостак понял это раньше нас.

Некоторое время они наблюдали за тем, как врач и пациент разговаривали.

— Он не убьет его сразу, — заметил Черников. — Шостаку нужна информация. Понятно, что из Макеева много не выжать, но хоть что-то.

— Я хочу вас спросить.

Услышав это, Черников и Саморуков посмотрели на Старикова.

— Через двадцать часов Смыслову позвонит Устинцев из Арманска. Если мы сейчас задержим Шостака и Макеева, то это станет подтверждением его слов. Потому что Никитин и тогда будет стоять на том, что убийца — тип в сером плаще. Если же мы их сейчас не возьмем… Что будем делать?

Опера помолчали. Черников медленно, словно нехотя, вытянул из кобуры пистолет.

— Шостак вооружен.

— Значит, берем? — уточнил Стариков. — Этим мы подписываем Саше приговор. Его тут же отправят на аттестационную комиссию.

— А потом и на медицинскую, — добавил Саморуков. — Повод найдут. А психолог будет очень пристрастен.

— Разве мы можем позволить Шостаку и Макееву уйти, что бы ни стояло на кону? — спросил Черников.

Решение нужно было принимать сейчас. По движениям Шостака было понятно, что он получил все, что хотел, и теперь думал, как сделать то, ради чего встреча и планировалась.

Опера передернули затворы и бросились сквозь заросли сирени.

Content

Сергей Майоров
Запасной инстинкт

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Концовка с лабиринтом

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Концовка с двумя неизвестными

Глава 29

Эпилог