Ирина Степановская

Как хочется счастья! (сборник)

Светит месяц, светит ясный

Я – не кинозвезда. Я – актриса. Быть кинозвездой – просто кинозвездой – это как фальшивая жизнь, прожитая во имя фальшивых ценностей и ради известности.

Актерство – это надолго, и в нем всегда есть превосходные роли, которые можно сыграть.

Вивьен Ли, английская киноактриса, лаурет премии «Оскар» за роль Скарлетт О’Хара в фильме Дэвида Селзника «Унесенные ветром», США,1939 г.

Я хочу увидеть Нину прямо сейчас. Я плохо спал, какое-то неясное предчувствие мешало мне. Вчера я позвонил и сказал, что приеду. Попросил подобрать книги. Она не стала ничего уточнять.

– Приезжай завтра.

Мне показался новым тембр ее голоса и само его выражение, с каким она сказала эту простую фразу. Эта женщина – лет на двадцать пять старше меня, с которой я знаком уже бог знает сколько времени, вдруг открылась мне с совершенно новой стороны.

«Приезжай завтра».

Когда я был студентом, она говорила мне «вы». «Вадик, вы». Теперь, когда я стал двадцатидевятилетним и, как пишут обо мне журналисты, «реализующим возлагаемые на него надежды», она перешла на «ты».

«Ты, знаешь, Вадик…» – будто приравняла меня к себе. Простая библиотекарша приравняла меня – реализующего возлагающиеся на него надежды молодого гения – к себе.

Я очень удивился.

Моя машина стоит во дворе – вчера вечером удалось припарковать ее на обочине дорожки, ведущей к подъездам. Обычно, когда я приезжаю, все места уже заняты и мне приходится наматывать круги вокруг двора и близлежащих домов, но вот вчера повезло. За бордюром, отделяющим асфальт от газона, никогда почему-то не растет трава. Там, где должна быть трава, – почва, спрессованная с глиной и песком, исторгает из себя деревья. Их корни, будто вывороченные ураганом, вздымаются из земли, и когда я пробираюсь через них к помойке – выбросить мусор, я почти всегда о них запинаюсь, хотя прекрасно знаю, что вот здесь должны быть корни. Я чертыхаюсь каждый раз, но через день запинаюсь заново. Березы растут высотой с дом – с мою девятиэтажную башню, и их накренившиеся кроны как раз доходят до самых верхних балконов. В окна из-за них солнце попадает не прямо, а как сквозь резные деревянные ставни, и вдоль кромки бордюра на асфальте почти всегда влага. Мне часто кажется, что дом стоит в березовом лесу, и мне это нравится.

Сегодня ночью, видимо, прошел небольшой дождь – на ветровом стекле остались капли. Желтый лист прилип на капот. Я скинул лист, сел в машину и запустил двигатель. Заработал радиоприемник.

«Сегодня четвертое сентября, всем привет. В Москве семь часов тридцать минут…»Я включил отопление, пристегнул ремень. Брошенный на соседнее сиденье телефон подал голос. Звук арфы. Это Алла. Она сама выбрала себе рингтон. Интересно, арфа у нее для всех абонентов или только для меня?.. Наверняка она считает, что арфа романтичнее, чем, например, трещотка или труба.

Я думаю, Алла очень скоро станет настоящей оперной примадонной. Моя нынешняя постановка тоже будет способствовать этому, и я искренне желаю Алле успеха. Удивительно, как только она забывает, что она – будущая примадонна, то сразу же начинает трещать, как птица-трещотка. Куда только тогда деваются ее хорошо поставленное дыхание и голос? А когда она вспоминает о своем великом предназначении, то начинает говорить, как Галина Вишневская. В последнее время Алла все реже забывает о том, что она молодая звезда, и неотвязно трещит только со мной. С остальными людьми – от дирижера до электрика в театре – она разговаривает медленно, вдумчиво, короткими фразами, глубоким грудным голосом. Ей это идет, но я не хочу сейчас разговаривать с Аллой.

Стало уже заметно позднее светать и раньше темнеть. Ничего не поделаешь – осень. Деревья стоят тихо, и кроны их, наклоненные над дорогой, почти образовывают свод. С детства терпеть не могу начало осени. Даже позднее, в конце октября или в ноябре, когда уже по-настоящему холодно и все кутаются в теплые одежды, мне не бывает так противно, как сразу после лета. Ощущение, что вместе с ушедшим теплом душа погружается в спячку, осталось с детства и не меняется до сих пор. Хорошо бы выбраться хоть на недельку в какую-нибудь теплую страну. Можно, в принципе, и с Аллой, но сейчас мне совершенно некогда.

«… Передаем информацию о состоянии движения на дорогах. Затруднение наблюдается на внутренней стороне МКАД, на всем протяжении от Варшавского шоссе до Профсоюзной улицы и далее…»

Я тронулся с места и вывернул со двора на улицу. Впереди светились единичные огни машин, по краям тротуара блестели лужи. На фасаде кавказского ресторана, что на углу (типично южная архитектура – во всю стену второго этажа оштукатуренная и выбеленная лоджия с арками и колоннами), все еще горела световая реклама: знойная дама за круглым столиком держит в руке пузатый бокал. А позади нее стоит привязанный, непропорционально маленький по сравнению с дамой ослик. В этом ресторане я не был и быть не собираюсь.

«… На внешней стороне МКАД на участке от Волгоградского проспекта до шоссе Энтузиастов скорость не более пяти километров в час…»

Если перед Третьим кольцом еще не будет полного стояка, я вполне успеваю в библиотеку – дневная репетиция начинается в два.

Опять звонит Алла.

– Вадик! Ты уже встал? Как тебе спалось без меня?

Конечно, она ждет, что я отвечу «плохо», хотя на самом деле о ней сегодня ночью я не вспоминал. С другой стороны, я не хочу с ней разговаривать, но и разочаровывать ее тоже не стоит.

– У-у, милый. Я бы хотела приехать тебя разбудить. Это было бы очень здорово. До репетиции еще есть время.

Я соглашаюсь:

– Ага. – После некоторого молчания: – НУ КУДА ТЫ ПРЕШЬ, УРОД?

– Милый?

– Это я не тебе, Алла. Господи, ну куда ты прешь? – Это я внедорожнику, который оттирает меня с левой стороны.

Все-таки в ее голосе разочарование.

– Ты уже в дороге? Я перезвоню.

Я опять соглашаюсь.

Джип припер меня чуть не к обочине. Это он так выруливает из крайнего левого ряда. Ну хоть бы ты поворот показал, скотина! Ты думаешь, я сейчас выскочу, буду с тобой драться? Да пошел ты… Урод. Морда. Так бы и заехал бейсбольной битой. Жаль, биты нет. Надо будет прикупить. Пусть лежит в багажнике. Хотя и отжимался-то я в последний раз в институте на кафедре физкультуры. На втором курсе. Лучше бы, конечно, пистолет. На всякий случай. Настоящий. Травматический у меня уже есть. Мне неприятно слышать и читать о всех маньяках и убийцах, но если бы я жил в Америке, то обязательно купил бы себе пистолет. Кстати, в этом году у меня есть реальная возможность поехать. Если постановка будет удачной, а я должен сделать все, чтобы она такой стала, нас реально могут пригласить в Штаты в рамках какого-то там фестиваля. Плевать, что на Аляску, а не в Метрополитен-опера. Пока все равно куда, главное – начать ездить. Сначала Аляска, потом Ла Скала. Алла тоже так считает, поэтому хочет петь в моей постановке, а заодно и со мной спать, и вообще, пасет меня, как моя бабушка в нашем городке пасла козу – бдительно и со знанием дела, – чтобы и молоко давала, и в чужой огород не ходила. А спать с Аллой действительно офигенно, обалденно и охренительно, но только тогда, когда она находится в моей квартире не более двух часов. Из них – час на постель и час на разговоры. Дольше я никого не могу вынести. Когда-то я жил с мамой и с бабушкой в одной комнате в двухэтажном бараке около оврага, и было все нормально. Теперь бабушка уже давно умерла, а мама вышла замуж через год после того, как я окончил институт. По-моему, сейчас она счастлива. Во всяком случае, у нее новая квартира и новый муж – бывший моряк. Не пьет. А мой отец, бабушка говорила, пил.

«… Четвертого сентября в Москве около семнадцати градусов, переменная облачность, временами дождь».Голос грустный. От этого прогноза дикторша, видимо, сама опечалилась.

Что там у нас со временем?

«… Восемь часов пятнадцать минут».

Еще не цейтнот, но хорошо бы поторопиться.

– Алло, Вадик? – Это снова Птица-трещотка. – Ты уже проехал Третье кольцо? И вообще, ты мне вчера не сказал, что собираешься встать в такую рань. Я бы тоже встала пораньше. Или даже еще лучше – мы могли бы встать вместе, ты сделал бы мне кофе в постель и… Или даже еще лучше! Мы могли бы с тобой снять одну квартиру на двоих в самом центре, а твою сдать внаем, чтобы ты не тратил столько времени на дорогу!

– Алла, у меня все в порядке. Я еду в библиотеку и не хочу жить в центре.

– Зачем тебе библиотека, если у тебя Интернет? И дома, и в машине?

– Алла, движение плотное. Пока.

Я представил, как она сделала обиженное лицо и сама себя спросила, швырнув в сторону лифчик или расческу: «Хм. Вы не подскажете, как пройти в библиотеку? В семь часов утра?»

Наверное, это забавно, что двадцатипятилетняя Алла – 90–60—90, рыжеватая загорелая красавица с сияющими глазами – ревнует меня к библиотекарше Нине – худой, сутулой, ненакрашенной, очень бледной, с веснушками на лице, груди и руках. Нина годится Алле в матери, как, впрочем, и мне, но никогда у меня с матерью не ассоциировалась.

Алла блестит и светится, как медный тазик, у Нины нога сорок первого размера, светлые волосы, стриженные в каре, сливаются с бледной кожей, а какого цвета у Нины глаза – я, ей-богу, не помню. Алла искрится и сверкает. Алла носит сценические костюмы так органично, будто родилась в каждом из них. Нина словно тень ходит по вечно сумеречному читальному залу, в котором с утра до вечера горят лампы, со стопками книг в руках или возит особенно тяжелые в пластмассовой корзине на колесиках, как в супермаркете «Билла». На ней узкие джинсы, балетки и длинная синяя кофта в обтяжку. Она одевается так с тех самых пор, как я ее помню – по меньшей мере, лет десять, а то и двенадцать. Об Аллином существовании Нина не знает. Алла однажды видела Нину, но продолжает ревновать. Впрочем, Алла ревнует всех, кто приближается ко мне на метр, – и мужчин и женщин.

Сейчас она затрещала своей телефонной арфой в третий раз.

– Послушай, я подумала, может быть, мы хотя бы пообедаем вместе?

– Я еще не завтракал. Ты прешь на меня, как трактор.

Она помолчала.

– Это ты мне?

Я отключился.

Стоим. На этом перекрестке всегда долго горит красный. Здесь машины с боковых улиц внедряются в проспект, как периферические вены вливаются в магистральный ствол.

Я переключил радиостанцию, и теперь уже мужской голос мне сообщил, что сегодня «… четвертое сентября, в Москве переменная облачность, во второй половине дня ожидается дождь».

Я почувствовал непонятное раздражение. Они уже затрахали с этим четвертым сентября. Можно подумать, что на одной радиостанции сегодня четвертое сентября, а на другой пятое или шестое… Кстати, четвертое сентября – знакомая дата. У кого-то сегодня день рождения. У мамы в феврале. У дирижера? Нет, кажется, у него – десятого.

Если Алла думает, что она может трещать без перерыва, то по крайней мере сегодня это не пройдет. Теперь она, опять мурлыкая своей арфой, предложила мне в подарок айпэд.

– Вадик, хочешь, я подарю тебе айпэд, и тебе не нужно будет ездить в библиотеку?

– Даже если ты подаришь мне десять айпэдов, я все равно поеду туда, куда хочу.

Теперь она отключилась первая.

Кстати, я действительно не помешан на девайсах, хотя это считается чуть ли не преступлением против нравственности. Теперь это все равно что быть атеистом. Конечно, я разговариваю по айфону и не отвергаю все нанотехнологии сразу, но просто не могу понять, чем электронные игры лучше театра, а электронные книги превосходят бумажные. Когда я беру в руки планшет, в который закачан текст, мне уже заведомо не хочется его читать. Это все равно, как если вместо еды мне бы давали какую-нибудь питательную пасту в тюбиках и уверяли бы, что нет никакой разницы между нею и настоящей свиной отбивной на косточке и в сухарях. Я знаю, что проповедую ересь – электронная книга экономичнее и практичнее, но я люблю все живое – живой голос, живую книгу и яйцо от деревенской курицы. Всмятку. Может быть, кому-то это забавно. Не знаю. Мне все равно.

Теперь мы стоим перед Таганской площадью. Еще не хватало, чтобы Алла начала командовать, куда мне ехать. К тому же я стараюсь ради нашей общей работы. Интересует меня обмундирование американских конфедератов в войне Севера и Юга американских штатов. Нашему художнику – двадцать один, он чей-то сынок, и мне его сосватали в таком тоне, что отказаться было невозможно. На мой взгляд, единственное, что этот парень может делать, так это многозначительно закатывать глаза и критиковать меня в ЖЖ. Пока в завуалированной форме, но если ему все время спускать, он скоро начнет атаковать меня в глаза. Конечно, я легко могу его заткнуть, но ссориться с теми, кто за ним стоит, не входит в мои планы. Пока у меня нет никакой возможности избавиться от этого «гения». И сейчас он упорно гонит, что костюм генерала Ли должен быть похож на костюм гоголевского Городничего. В этом и заключается «гениальная идея» – смешать русское и американское, потому что «мы очень похожи» и «у нас и у них в это время было рабство». Упс.

Еще я не переношу шнурки этого идиота – один из них розовый. Еще раз упс. Интересно, почему нетрадиционная сексуальная ориентация дает человеку такое осознание собственного превосходства? На мой взгляд, этот тип вообще не похож ни на мужчину, ни на женщину. Он напоминает птицу на длинных ногах. Узкая голова с крючковатым носом, тонкими губами и выдающимся кадыком. И походка – будто у цапли. Ступни выворачивает, когда делает шаг. Туловище короткое, а руки длинные, словно без локтей. Отвратительный тип. Я не агрессивен по натуре, но почему-то мне все время хочется его ударить.

Недаром на Таганке раньше была пересылочная тюрьма. На этой площади и теперь полная свалка. Напирают со всех сторон. Можно весь путь проскочить за пятнадцать минут и еще полчаса простоять только здесь, на двух перекрестках, где встречаются потоки машин с Садового кольца, с Волгоградки и с Воронцовской улицы. Да еще стадо троллейбусов прется на водопой вниз к Яузе и Москве-реке. И пешеходы хотят побыстрее прорваться к метро, ко всем шести выходам трех пересадочных станций. Что-то мне давно уже не звонит Алла. Сейчас доеду до места и позвоню ей сам. Приглашу после репетиции пообедать.

Я, наконец, прорываюсь в центр. Сейчас направо через Яузу и дальше в переулки. Немногие знают этот путь, а я исходил его студентом. Иду и думаю, что дал Алле петь Мелани, а она хотела – Скарлетт. Даже обиделась на меня вначале. Но на Скарлетт у меня есть другая певица. Со Скарлетт – никаких хлопот. А вот над образом Мелли я еще должен поразмыслить. В конце концов, если какой-то американский парень – мой ровесник – написал оперу по избитейшему для американцев сюжету «Унесенных ветром», а мне доверили эту оперу поставить, то это не значит, что я обязан во всем следовать первоисточнику. Из русской постановки я должен сделать сенсацию со всеми вытекающими из этой сенсации последствиями. Естественно, для нас – позитивными.

Я уже давно чувствую, что иду по следу, но не могу пока найти лисицу. Я обожаю это состояние. Неохота называть его творческим озарением – но по сути это так, по-другому не скажешь. Я думаю, думаю, думаю о тех людях, которых изображают актеры… Я вижу – все правильно, но вместе с тем – все не так, как я хочу. Правильно, но выходит плоско. Достоверно – но скучно. Люди приходят на спектакль за новым. Им нужно напитать свои головы чем-то еще, кроме того, что они уже знают. Но не слишком сложным, иначе они с досадой отвернутся. Они ведь и так устают, эти люди. Они хотят задуматься, но ненадолго. И я работаю для тех, кто не смотрит на сцену бездумно. В то же время есть важная грань, которую нельзя переступать, – если ты сделаешь слишком сложно, от тебя отвернутся с досадой и скажут, что ты сам дурак.

Все, последний светофор перед набережной! Я уже хочу есть. С самого утра я не люблю завтракать. Мне как-то тревожно завтракать одному – даже когда остается время, я все равно не могу спокойно есть, потому что тороплюсь. Все время боюсь куда-то опоздать. Не получаю удовольствия от еды. Я думаю, это из-за пробок – никогда не знаешь, доедешь ли вовремя. Но пересаживаться из машины на метро ни за что не хочу. В машине я нахожусь в своем личном пространстве. Метро для меня – враждебная среда. Толпы чужих мрачных людей. Удивительно, что студентом я любил метро. Наверное, из-за того, что в нем тепло. Да и народу тогда было все-таки меньше. Зато теперь я беру с собой в машину кофе в термосе и бутерброды. Мне нравится приехать туда, куда надо, чуть раньше, встать подальше, где тебя еще никто не видит, и выпить кофе, не пересаживаясь, прямо на водительском сиденье, просто глядя по сторонам. Пить кофе и наблюдать жизнь за стеклами твоей машины. При этом двери машины должны быть закрыты на замок.

Довольно часто я завтракаю в буфетах или в кафе, но в компании – когда это бывает полезно для работы. Настоящий кайф – это когда ты знаешь, что у тебя есть в запасе еще целых десять-пятнадцать минут, и ты можешь посидеть в машине один, ощутить во рту вкус сладкого горячего кофе, и не нужно напрягаться, чтобы выглядеть веселым, энергичным и умным. Ты можешь побыть один со своим плохим или хорошим настроением, со своими мыслями и вообще без мыслей. И выделить-то для этого счастья нужно меньше получаса. Но часто и на эту малость не удается найти времени за целый день. Вот уже лет восемь, как я бешено бегу вперед. Очень успешно, кстати, бегу. Но…

Припарковался, нашлись места почти возле самого здания. Я взглянул на часы. Отлично! Как ни тянулась дорога, а все-таки я приехал по плану. Не облажался. Ну что же, десять минут у меня есть на завтрак – и вперед, к американским конфедератам. К черту ваши утренние сообщения по «бизнес-FM». Тон у вас – будто сводки с фронта и мы отступаем. Меня от голоса Левитана всегда тошнит. Давайте музыку! Я перегнулся через спинку сиденья за термосом. И вдруг ворвалось: «Non! Rien de rien…» Голос, входящий в нутро без проводников.

И тут… будто стрела просвистела возле уха и вонзилась в висок. Беспорядочные стекляшки сошлись в четкий рисунок витража. Я увидел, как невысокая девушка в черном платьице и черной шляпке встала на постеленный мной прямо на асфальт полосатый домотканый коврик, сюда же относим четвертое сентября и старомодное словечко «облажался». Я вспомнил. Закрыл глаза, пальцы на миг перестали крутить крышку термоса. Я выключил Пиаф. Настала тишина. И в этой тишине я отчетливо услышал визг тормозов где-то за углом, а еще – неясный гул нашей студенческой аудитории перед очередной лекцией и дурацкое словечко «облажаться», несущееся почти из всех углов.

Сейчас так уже не говорят, хотя прошло вовсе немного лет, а вот когда я поступил в институт, это слово было слышно в каждой комнате нашего общежития, на каждой лестнице и из каждой курилки. Цель жизни тогда уже намечалась у всех – не облажаться.

Я надкусил бутерброд и стал жевать.

И вдруг увидел себя тогдашнего в церкви. В промокшей ветровке с поднятым воротником, замерзшего, с модной тогда холщовой сумкой на длинной лямке через плечо. Тогда был тоже прохладный день, гораздо более прохладный, чем сегодня. Я был худой. Ужасно худой – от того, что случилось той поздней весной, я не мог есть несколько месяцев, даже дома, в каникулы.

Все наши теснились в центре довольно большого зала вокруг двух высоких помостов, на которых стояли гробы – белые гробы с какими-то финтифлюшками, кистями и позолотой – Лехин отец организовывал это дело по первому разряду. Девчонки ревели в голос. Цветов было не так уж много. Розы стояли в корзинах, как на концерте, – это опять расстарался Лехин отец, а наши цветов принесли мало. После каникул денег у всех было не ахти. Я облажался в том, что не посмел подойти ближе. Я так и остановился у самого входа на проходе. Меня толкали незнакомые люди, а наши, кто знал и видел мое лицо, шептали: «Вадик, уйди!» А кое-кто, кто был не в курсе, наоборот, говорили мне: «Чего ты тут встал? Иди, простись!» Но я все стоял на одном месте – ни взад, ни вперед. Танину мать отливали водой – она причитала и все старалась кинуться на Танин гроб. Бабушку их я не видел, но, судя по тому, как огибали люди какое-то невидимое с моего места пространство – как волны бегущей реки огибают плоский, еле выступающий над поверхностью воды камень, она тоже находилась там. Лехин отец очень суетился. Он был просто Лехина копия – лет через двадцать мой бывший друг стал бы точно таким – высоким и одновременно очень плотным, красным и рукастым. Собственно, Леха был таким и сейчас, наверное, он оставался таким даже в гробу. Его отец в новехоньком черном костюме и ослепительно белой, тоже новой, рубашке без галстука, застегнутой под самый ворот, крутился вокруг гробов и все поправлял что-нибудь, на что падал его взгляд. Он без конца трогал кисти и цветы, выпрямлял свечи, разглаживал покрывала, расставлял людей в каком-то одному ему понятном порядке. Он совсем не мог стоять на месте, руководил и все время всем что-то указывал. Он смахивал с красного лба капли пота и, я хорошо это видел, часто вытирал мясистыми руками бегущие ручьи слез со щек. А Лехину мать я не мог узнать в толпе. Она, наверное, была среди каких-то одинаковых женщин в темных капроновых шарфах и одинаковых черных платьях. Я вспомнил, что Леха как-то рассказывал мне, что у его матери восемь сестер и ни одного брата. Я думаю, это они и были – Лехины тетки. Все одинакового роста, дородные, с темными глазами и бровями. «Деньги-то испортят, а любовь никогда…» – смешно передразнивал Леха своих родственниц, когда на его день рождения они все заваливали его какими-то глупыми подарками, а он, разбирая, кидал презенты на кровати – на мою и свою. Тетки никогда не дарили ему деньги. Все какие-то сувенирчики «со значением». Леха, иронизируя и потешаясь, читал надписи к подаркам вслух. Иногда выходило даже забавно. Потом эта груда подарков либо оказывалась на помойке, либо, что было чаще, Леха передаривал наиболее ценные сувенирчики знакомым девушкам.

Конечно, я облажался в тот день, четвертого сентября. Я не подошел тогда ни к Лехиной матери, ни к отцу. И уж тем более не собирался подходить к бабушке и матери Тани. Ребята говорили, что они обе потом спрашивали, уже, кажется, на сороковой день, знаю ли я, что случилось, и почему не прихожу. Я облажался и в том, что не мог скрыть от ребят свою злость и отмалчивался, не зная, что им сказать и как себя вести. Ребята смотрели на меня, а я видел в их глазах какое-то внутреннее неодобрение. Не знаю, чего они ждали от меня. Что я каждый день стану носить цветы на кладбище, на одну общую новенькую могилку? Может быть, сам лягу рядом с ними под пластмассовые венки?

Одобрял ли я свое поведение? Наверное, нет, но и винить мне себя было не за что. Было ли мне жаль Таню? Сейчас, наверное, да. А тогда я не мог скрыть даже от себя, что я ее ненавижу. И Леху, естественно, я ненавидел тоже.

Мне всегда нравилась эта улица, на которую я приехал. Почти всегда здесь тихо. За невысокой изгородью виден католический собор с розеткой. Здания вокруг светло-серые, мокрые от ночного дождя и нежилые. Редкое уже ощущение прежней Москвы. Учреждения, офисы, недалеко на взгорке толстые монастырские стены, крошечные магазинчики в подвалах… Раньше во всех этих домах жили люди. Здесь размещались старые коммуналки с вывешенным в коридорах бельем и старыми детскими ваннами – даже еще в девяностых были. В сравнении со здешними коммуналками наша общага казалась вполне приличным студенческим жильем. Теперь коммуналки перестали существовать, но вместе с ними исчез и человеческий дух здешних мест. Только работники офисов спешат на работу и с работы. От здания же библиотеки – последнего оплота прежнего порядка – ближе к обеду в воздухе распространялся животворящий дух – для посетителей библиотечного буфета здесь уже много лет пекут пирожки. Когда я был студентом, Нина иногда угощала меня пирожками. Только тогда я звал ее – Нина Антоновна.

Посмотрев на часы, я убедился, что просидел в машине пятнадцать минут. Выпил ли я кофе? Крышка от термоса – мой походный стакан – была пуста. На дне ее блестели остатки коричневой жидкости. О чем я думал сейчас? Ни о чем. И вдруг из памяти вынырнуло пышущее румянцем круглое молодое лицо, и я будто услышал раскатистый смех и сочный баритональный говорок с раскатистым «р-р-р».

– Что с тобой делать, старик, прямо не знаю! Но так уж и быть – опиши дяде Лехе пр-р-роблему и увидишь, как он быстро ее р-р-рассосет!

Обладатель этого лица громко заржал и хлопнул меня по спине. И это было так явственно, что я даже подался вперед, чтобы не улететь на несколько шагов от этого хлопка, как это частенько бывало в те годы, когда я и Леха жили вместе в одной комнате. Вот и сейчас я инстинктивно вжал голову в плечи и от неожиданности ткнулся грудью прямо в руль. Черт бы тебя побрал, сволочь Леха. Зачем ты свалился сегодня мне на башку?! У меня и без тебя полно важных дел.

Я вылез из машины и включил сигнализацию. Стрелки часов на фасаде здания отщелкнули ровно девять. Двери библиотеки отперли изнутри. Я вошел. Рабочего настроения как не бывало. В голове растекся липкий влажный туман. Огромный читальный зал вернул меня к действительности. Сегодня я был первым посетителем. Здесь не было никого, кроме меня и Нины, которая сидела в своем закутке в глубине зала, как будто и не уходила никогда отсюда ночевать. На ее столе в любое время суток горела лампа.

– Здравствуй, Нина.

Она посмотрела мне в лицо и вдруг поднялась. Я подошел к ней вплотную. От общего зала нас отделяли высокие стеллажи. Книги на них стояли так тесно, что в этот закуток только сверху, сквозь полки, просачивались тонкие горизонтальные полоски света. Ощущение было, что мы стоим в чулане, набитом книгами от пола до потолка.

Ее лицо вдруг порозовело. Что-то в ней было сегодня не так. Я присмотрелся и понял, что Нина сегодня в другой кофте – не в той, постоянной, синей, в которой она ходила всегда, сколько я ее помнил. Теперь на ней было что-то светлое, короткое и вязаное – что-то такое, что очень ей шло.

– Нина…

Она стояла и смотрела на меня, и что-то странное читалось в ее широко раскрытых глазах. Я вдруг заметил, что открытая часть груди и шея Нины внезапно вспыхнули нежными розовыми пятнами. И все лицо ее запрокинулось ко мне и стало молодым, трепещущим. Трепетали губы и веки, билась, сильно пульсируя, бледно-голубая жилка у виска, трепетно отчетливо обрисовались ноздри.

Я сделал последний шаг и подхватил Нину на руки. Она прильнула ко мне безрассудно и жарко, руки ее обвились вокруг моей шеи. Она была не такая уж маленькая, но очень худая. И я легко поднял ее и понес – туда, где сходились стеллажи в очень узкий коридор. Выхода из него не было – стеллажи упирались в огромные книжные шкафы.

Я поставил ее на пол и стал целовать. Она не удивилась, только вся выгнулась назад, еще больше запрокинув голову, и быстро-быстро шептала:

– Что ты?.. Тише-тише-тише-тише…

Я вел себя как безумный. Я ни о чем не думал и ничего не понимал – ни почему вдруг эта женщина согласится соединиться со мной сейчас же, прямо между этих книжных полок, ни зачем мне это надо. Я только чувствовал необыкновенный взрыв желания и четкую уверенность, что и Нина хочет сейчас меня так же страстно, как я ее. Я впивался в нее поцелуями, я расстегивал ее кофточку в полумраке между книг. Нина была податливой и нежной, и в то же время весьма ловко и умело мне помогала. Я ощутил вдруг страх и восторг. Страх – оттого, что сюда могут войти, а восторг от того, что я вызвал прилив желания у женщины, которая раньше относилась ко мне как к мальчику намного моложе ее.

Кофта Нины оказалась на ощупь воздушной и теплой. Она была восхитительно просторной для того, чтобы я беспрепятственно мог проникнуть под нее и, не стесненный ничем, в упоении ласкал горячую спину Нины, ее нежные плечи, ее выступающие лопатки и очень маленькую и мягкую грудь.

– Сядь на лестницу, – вдруг сказала она, и я послушался.

Спиной я нащупал стремянку, на которую взбирались библиотекарши, чтобы достать книгу с верхней полки, опустился на нижнюю – довольно высокую, впрочем, ступеньку – и поднял на себя Нину.

Ее живот был уже не таким упругим, как, например, у Аллы – ниже пупка образовалась мягкая выпуклость – предательская кожная складка. Но мне эта складка вдруг очень понравилась – очень мягко и ловко она прижалась к моему животу. Я ощутил ее полулунную нежность и закрыл глаза. Нинино лицо раскачивалось над моим, а губы ее были приоткрыты и улыбались. Я потянулся к ней и осторожно прикусил зубами ее подборок. Наши глаза упирались друг в друга взглядами, но мы не видели ничего. Мы будто плыли на парусной лодке в сильный шторм. От нашего суденышка остались только скамейка и мачта – перекладина той лестницы-стремянки, на которой я сидел, и вертикальная доска стеллажа, о которую Нина уцепилась руками.

– Поторопись… – прошептала она, задерживая дыхание. Я застонал. Теплая и розовая, с мерцающими глазами и влажной, прилипшей ко лбу прядью волос, Нина вдруг бессильно накренилась и стала сползать с меня. Я подхватил ее и, останавливая качку, крепко прижал к себе. Она постепенно приходила в себя, и по мере возвращения сознания наши тела неумолимо и безвозвратно разделялись. Дыхание вернулось к нам. Я осторожно отстранил от себя Нину и поставил ее на пол. Но чувство близости еще сопротивлялось разъединению. Еще некоторое время мы постояли с ней, обнявшись как лошади, и я чувствовал, как у нее еще изредка вздрагивали ноги. Но тут вдруг заскрипела дверь, послышался шум чьих-то энергичных шагов.

– Здравствуйте, есть здесь кто-нибудь? – женщина стала приближаться к Нининому столу. Мне показалось, что Нина сделала над собой усилие, чтобы ответить. Я же вообще не в состоянии был произнести ни звука.

– Одну минуту! Только принесу книги.

Нина быстро подвинулась так, чтобы закрыть меня своим телом. Чья-то голова заглянула в просвет и успокоилась, увидев между стеллажей Нину. Я замер, вдавившись в полки, думая о том, будет ли слышен в зале звук застегиваемой металлической молнии.

– Сейчас иду! – Нина вспорхнула на нашу лестницу. В руках ее замелькали стопки книг, которые она почти бросала сверху в пластмассовую корзину. Воспользовавшись этим шумом, я сумел проскользнуть между книжными шкафами и выйти в зал. Посетительница, женщина средних лет, терпеливо ждала Нину у столика. Потом до меня донеслось дребезжание катящейся тележки. Я взглянул в просвет между стеллажами и увидел удаляющуюся от меня Нинину спину. Корзину с книгами Нина катила за собой. Минуту назад в моих руках была живая плоть – горячая, хрупкая, голая, а сейчас от меня удалялась мало знакомая мне женщина, и я с каким-то странным изумлением вспоминал, что она и я – мы были единым целым буквально несколько мгновений назад. Это казалось непостижимым. Воспользовавшись тем, что посетительница склонилась над столом с какими-то бумагами в руках, Нина обернулась и посмотрела в мою сторону. Я опустил глаза, а когда посмотрел на нее в следующую секунду, она уже о чем-то спокойно говорила с посетительницей. Я повернул к двери. Навстречу из вестибюля потоком шли утренние посетители. Я пропустил их в дверях и отправился в буфет.

– Старр-рик, куда ты чешешь? – спросил меня Лехин голос, когда я спускался по лестнице.

– В библиотеку.

– На хр-р-рен она тебе сдалась?

– Мне нужно написать курсовую.

– Смотри там, не засни.

– Да ладно тебе.

Вот, Леха, я и сходил в библиотеку.

Пирожков в буфете еще не напекли.

– Тогда чашку кофе, пожалуйста.

Я сел за столик к стене. В буфете я был не одинок – еще три человека сидели поодиночке – каждый за своим столом. Вид у посетителей был задумчивый. Интересно, какой сейчас вид у меня?

Мы познакомились с Лехой на первом курсе в день заселения в общежитие. И как-то так получилось, что я почти сразу же попал под его покровительство. Мне тогда еще не исполнилось и восемнадцати, а Леха был на полтора года старше и уже целый год прожил в Москве самостоятельно – первый его опыт поступления в институт по какой-то причине оказался неудачным, но в свой родной Краснодар он не вернулся. Он уже многое здесь, в Москве, знал, особенно по части кафе, магазинов, рынков и тусовок. Конечно, он был гораздо более приспособлен к самостоятельной жизни, чем я – провинциальный мальчик с Севера из неполной семьи.

Студентов из вновь прибывших в тесном холле в очереди к комендантше оказалась тьма. Я еще от дверей обратил внимание на его крепкую, хорошо развитую спортивную фигуру. По случайности оказалось, что в очереди я встал за Лехой.

Несмотря на середину августа, в тот год в Москве стояла жара, и полной, немолодой уже комендантше в ее комнатушке за высокой стойкой было совсем нечем дышать. С ее лица градом катился пот, казалось, сейчас ее уже хватит удар.

– Кто оформляется – все на улицу! Освободите проход! – громко, не выдержав, закричала она. Наверное, ей давно уже следовало бы это сделать, но не так-то легко организовать наше счастливое и немного растерянное стадо.

– Ко мне в комнату заходить с документами по одному!

Некоторые студенты действительно послушались ее приказа, но я все-таки решил остаться в холле, только отошел подальше к окну. Я поступил так в основном из-за того, что Леха, за которым я занял очередь, тоже остался в здании, а я просто побоялся его потерять. В холле стало свободнее, но все равно еще было жарко и душно. Туда-сюда сновали приехавшие после каникул студенты старше нас, на которых мы, первачки, невольно смотрели с уважением.

– Выйдем покурим? – внезапно обернулся ко мне Леха. Потом я узнал, что он ненавидел молчание и одиночество, особенно когда находился в толпе.

– Выйдем, – согласился я, хотя не курил. Мне стало лестно, что он обратился ко мне, хотя в сравнении с ним – высоким и сильным – я был на вид слабоват. Мы оставили свои сумки в сторонке. На свою Леха бросил сверху куртку, и мы, предупредив оставшихся ребят, вышли на улицу. Леха тут же вытащил сигареты и закурил, а я стоял рядом, стараясь держаться независимо. Но, несмотря на суету, на жару и на неопределенность будущего, на душе у меня было ужасно хорошо. Мне все казалось отличным – ведь я впервые в жизни чувствовал себя уже почти взрослым и независимым, я вступал в самостоятельную жизнь. И все, что меня окружало теперь, обещало быть очень веселым – и отцветающая возле входа в двух одинаковых алебастровых вазах пыльная петуния, и лежащая под тополями скрученная шелуха павших листьев, и щурящийся на солнце Леха. А с улицы от троллейбусной остановки все прибывали и прибывали новые студенты – с сумками, пакетами, чемоданами на колесиках, а некоторые даже (это я потом узнал) с концертными костюмами в специально пошитых чехлах.

– А ведь приятно, черт возьми, сознавать, – вдруг сказал мне, сплюнув в сторону, Леха, – что все-таки мы многих желающих оказаться здесь обскакали!

Я почему-то смутился и промолчал.

– Ты на платном? – снова спросил меня Леха.

– На бюджете.

– Без поддержки поступал?

Я неопределенно пожал плечами.

– Ну, ладно! – Он небрежно швырнул окурок в сторону тополей. – Я слышал, здесь цивилизованно – в комнате по двое. Давай с тобой в одну комнату?

– Давай! – Я улыбнулся ему, потому что действительно был не прочь устроиться с ним вместе.

– Тогда пошли, – он повернулся и пошел первым, а я последовал за ним и еле удержался, чтобы не пойти затоптать тот окурок, который он выбросил.

– Ты чего? – Он, видно, почувствовал, что я замедлил ход. Он вообще оказался хорошо чувствующим и даже прозорливым и любил пользоваться этим, чтобы надавить с какими-то целями на чувствительные места. Но пока он относился ко мне снисходительнее, чем к другим, я с легкостью прощал ему это качество и даже иногда восхищался им.

– Ничего, – я все-таки заставил себя не смотреть на то место, куда упал окурок. Это было у меня пунктиком. Я ужасно боялся всего, что могло вызвать пожар. Осенью и зимой, даже если у нас в квартире царил собачий холод, я все равно не разрешал оставлять на ночь включенным отопительный рефлектор. Был у нас такой – блестящая металлическая розетка с открытой электронагревательной спиралью. По десять раз я спрашивал у бабушки, выключила ли она это пожароопасное чудо на ночь.

– Да спи ты, ничего не случится. Ведь холодно, – уговаривали меня. Но мне все равно казалось, что ночью рефлектор каким-нибудь образом может свалиться со стола, на котором он стоял, упасть на пол и загореться. И если я просыпался и видел на столе его огненный спиралевидный глаз, я, несмотря на то что очень хотелось спать, все-таки заставлял себя вылезти из постели, шлепал босыми ногами по холодному дощатому полу к розетке и выдергивал штепсель. А потом из своей кровати сонно наблюдал, как быстро меркнет на столе его угасающий глаз, и с ощущением победы над страшным чудовищем и чувством выполненного долга теперь уже крепко засыпал.

Дело было в том, что класса после третьего, летом, с территории пионерлагеря я видел, как в деревне за речкой, примерно в километре от нас, горело несколько старых домов. Все ребята высыпали тогда на берег. Я до сих пор помню черный дым пожара, долетавший до нас пепел и свой страх, что огонь перекинется на наши корпуса, хотя из-за реки это вряд ли могло случиться. В деревню приехали пожарные, и наш директор, сторож и воспитатели – два студента пединститута тоже побежали на место происшествия, перебравшись через речушку вброд и оставив нас на девчонок-вожатых и повариху. Потом мы узнали, что все дома сгорели дотла, и люди остались без крова. Этот пожар произвел на меня очень сильное впечатление. Еще в течение нескольких лет мне снилось одно и то же: что я возвращаюсь домой из лагеря, а дома нашего нет. И когда я просыпался и понимал, что это только сон, а у меня все в порядке и рядом есть и мама и бабушка, я чувствовал себя уж если не счастливым, то, по крайней мере, спокойным.

Я не заметил, как выпил кофе. В огромной кастрюле, прикрытой марлей, из кухни вынесли первую партию пирожков. Я подумал, не съесть ли пирог, но мужественно от этой мысли отказался. Надо было возвращаться в зал.

Я отнес свою чашку, до последнего оттягивая этот миг, когда снова придется посмотреть Нине в глаза, и медленно все-таки пошел. В зале было все как всегда. Уже довольно много людей сидели за столами и работали. Я прошел к Нининому столику и вдруг понял, что Нины нет. А на ее месте сидит седая и очень пожилая библиотекарша из абонемента, которую я тоже хорошо знал.

Она повернула ко мне голову, подняла высоко на лоб очки, и в улыбке узнавания возле ее глаз и рта сложились запеченные временем складочки:

– Вадичка! Что-то не заходили к нам целое лето! Наверное, уезжали куда-нибудь? Тут Нина Антоновна приготовила для вас книги, просила передать. Идите за стол, я вам принесу.

– А где она сама?

– Отпросилась домой. Давление сильно поднялось, сердце закололо. Заведующая ее отпустила. Ниночка-то ведь у нас даже отпуск редко когда брала, грех ее не отпустить.

– Давайте я сам возьму книги. Они ведь тяжелые.

– Ничего-ничего, я прикачу в коляске. Ниночка уж столько вам набрала…

Мелкие седые кудряшки задрожали, щуплая фигурка в синем рабочем халате вылезла из-за стола, и крошечные кривые ножки в толстых чулках и аккуратных старых коричневых туфлях быстро засеменили к стеллажам, к красной пластмассовой корзине на колесиках. Я шел за Валентиной Петровной и размышлял, правда ли у Нины поднялось давление, или она ушла потому, что не хотела меня видеть.

– Так вы, Вадичка, уезжали куда-нибудь?

– Нет, Валентина Петровна, дел было много. Но вот как понадобилась справочная литература – так сразу к вам.

– У-у-у! – Она уже ловко подкатывала к свободному столу корзину, – тут вам смотреть не пересмотреть.

Я стал помогать выкладывать книги. Подборка была действительно обширная. Часть книг не поместилась, и я попросил оставить ее в корзине.

– У вас ведь несколько корзин? – Я не хотел, чтобы из-за меня библиотекарь таскала на руках тяжести другим посетителям.

– Ради вас – найдем.

Я улучил момент и галантно поцеловал ее сухую, шершавую руку. Одновременно с этим аккуратненько вложил в карманчик ее рабочего халата свернутую купюру. Не бог весть какого она была достоинства, но Валентине Петровне, я знал, уж точно не помешала бы.

– Ну, что вы, Вадичка, что вы! – Она зарделась от этого моего жеста и оглянулась – не видел ли кто. И вдруг, по-молодому повернувшись на своих маленьких кривых ножках, как-то подпрыгнула и убежала к себе в книжные закрома. А я занял место у окна и раскрыл первую книгу.

Композитор, что написал оперу, был по происхождению итальянец, но родился уже в Америке. Когда мне сделали предложение о постановке, сказали так: «Будем укреплять культурные связи. Он – молодой композитор, вы – молодой постановщик, и все исполнители тоже должны быть не старше двадцати пяти лет. Это окажется самая молодая постановка в мире! Вполне можно будет претендовать на то, чтобы ее занесли в Красную книгу».

«В Книгу Гиннесса?» – хотел переспросить я, но не сделал этого. Ясно, что человек, сделавший мне предложение, перепутал. А я пребывал в полном восторге от того, что для постановки выбрали именно меня. Я вовсе не хотел, чтобы у кого-то сложилось впечатление, что мне не хочется работать. Мне на самом деле очень хотелось. Еще когда я учился в школе, бабушка и мама смеялись над каким-то политическим деятелем, который громогласно заявил, что ему «чертовски хочется поработать!». Теперь я понимаю, естественно, что дело, видимо, было в контексте, но тогда мне эти слова вовсе не казались смешными. Мне всегда хотелось сделать что-то особенное, удивительное, придумать что-нибудь, чтобы все меня похвалили, и в школе чтобы учителя изумлялись, как мне могло такое прийти в голову, а все наши ребята меня бы за это вдруг разом зауважали. Я еще тогда даже не представлял, кем мне хочется стать, но думал, что моя профессия обязательно должна быть связана с чем-то необычным, чем занимаются не все.

Я посмотрел на часы. Боже мой, уже четверть одиннадцатого!

Сценическую площадку мне дали для спектакля такую, что я даже не ожидал. Как говорилось в одном старом фильме, «дай бог каждому». Акустика тоже была вполне приличной. Единственный недостаток, что и оркестр, и солистов, и массовку – всех требовалось разместить на сцене. В театре не было оркестровой ямы, но это и не могло сильно испортить мои планы. Я уже решил, что оркестр соберу небольшой, и все, включая музыкантов, окажутся объединены одной концептуальной идеей. Оркестр у меня должен был быть военным. Он появляется на сцене на вращающемся круге. В начале первого действия музыканты разодеты по старой моде благородных южан, они играют мазурки и марши, они еще не чувствуют близость конца, и только протяжная песня одинокого африканца с плантаций звучит предвестником будущих страшных перемен. В середине спектакля – в последний бой под музыку уходит уже другая армия – печальная и готовая умереть, но не сдаться. Эти люди одеты уже в другое платье. Их форма изодрана в боях, а у многих вообще нет никакой формы. Но все-таки это еще армия, и я готов продемонстрировать это картиной. Люди стоят и сидят тесными ровными рядами, плечом к плечу. Звуки инструментов перекликаются друг с другом, как будто здоровые хотят поддержать раненых, а те, кто выжил, – утешить вдов павших. А вот ближе к концу спектакля вместо военного оркестра на круге появляются совсем уже другие люди – они идут не рядами, а маленькими группами или поодиночке. Они одеты по-дорожному и, кроме инструментов, волокут за собой чемоданы и саквояжи. Потом вслед за первыми выходят другие – в новеньких и нарядных, только что сшитых по последней моде одеяниях. Теперь звучит совсем другая музыка, символизируя приход нового времени, а появившиеся в оркестре чернокожие музыканты уже открыто играют джаз. И, наконец, возникает новый, все подавляющий танец. Это вальс. Он кружит людей в вихре нового времени, он морочит головы и заставляет по-другому смотреть на вещи. И под его звуки уже становится непонятным, на чьей стороне правда, в чем поражение, где победа. И только старый негр с его прежней унылой песней может служить печальным воспоминанием о тех, кто еще помнит. Вот такую музыку написал этот молодой итальянский американец, и я просто дьяволу готов душу отдать, чтобы мне со своей стороны не ударить в грязь лицом.

Я вспомнил лицо нашего художника по костюмам.

– Я предлагаю, чтобы актриса, поющая Скарлетт, во втором действии была в мужском костюме.

– Это когда она сама работает на плантации? – спросил я.

– Нет, то есть с плантации можно начать, хотя на плантации она может работать в платье, в каком ходят негры. Что-нибудь красное с широкой юбкой. А вот когда она уже заводит лесопилку, тут у нее должен быть уже совершенно мужской костюм.

– Смокинг или пиджак? – поинтересовался я.

– Это все равно. Хоть фрак. Не принципиально. Я лично рекомендую спортивный костюм и красно-белый шарф с надписью «Спартак».

– И что бы это значило? – Я постарался скрыть свою неприязнь. Мужской костюм – жилетка, шейный платок, рубашка со сменным воротничком – еще куда ни шло. В конце концов, если Скарлетт получает удовольствие от мужских занятий, с этим еще можно согласиться, но «Спартак»…

– А вместо свистка на грудь ей привесить символический фаллос в белом презервативе.

– С какого же это перепугу? – не выдержал я.

– А с такого, что если нам нужен скандал, то простым фраком его не добьешься.

– Нам нужен успех, а не скандал.

– Это одно и то же. Намек на оппозицию не может нам повредить.

В его усмешке сквозило столько презрения! Как ему было скучно объяснять мне, случайно попавшему в богемные круги провинциалу, такие охренительно простые вещи.

Он сидел, закинув с каким-то очередным странным вывертом одну ногу на другую, и смотрел не на меня, а в окно, разлепив смуглые веки только наполовину.

– Браво! – сказал я. – Шарф «Спартака» и член в презервативе – это замечательный намек на оппозицию. Зае… сь! Как раз то, что обеспечит успех всей постановке. Ни голоса исполнителей, ни звучание инструментов, ни сама музыка, в конце концов, а только «Спартак» и презерватив.

Он пожал плечами с таким видом, будто считает бесполезным вступать в дискуссии со столь тупым человеком, как я. В дискуссии вступать не будет, а вот в ЖЖ распишет меня во всей моей тупоголовой красе. Закрываю путь к славе молодому гениальному художнику.

Вздохнув, я вытащил с самого дна корзины толстый том «Мода и стиль». Должно же тут быть что-то и про Америку. Я начал листать с конца – глупая привычка. ХХ век. Прочь скучные девяностые, несуразные восьмидесятые… Это все было в моей жизни. Дальше назад – интереснее. Мамина молодость – семидесятые. Еще глубже – мини-бикини – «Бриллиантовая рука». Первые узкие брючки – конечно, француженки. Жанна Моро, Катрин Денев. Дальше пятидесятые. Вот и Америка – Кэтрин Хепберн. Сороковые, тридцатые – Марлен Дитрих. Двадцатые – Шанель. Первая мировая и до нее – совместные прогулки мужчин и дам на велосипедах. В глазах монокли, папиросы в длинных мундштуках. Европа была более продвинутой, чем Америка. Похоже, Скарлетт О’Хара ни до, ни после гражданской войны не могла носить мужской костюм. И в этом смысле спартаковский шарф будет выглядеть на сцене правильнее. Уж если он символ – то получается более реальный, чем просто брюки и пиджак. И что же, я должен согласиться с этим типом?

Опять телефон. Я и забыл, что Алла молчит уже довольно долго.

– Что, Алла?

– Ты в самом деле приедешь только на репетицию? Но мне так нужно с тобой поговорить. Борис сегодня обещал принести эскизы костюмов…

– Как раз это я сейчас и изучаю. Алла, пойди перекуси где-нибудь без меня. Я правда занят.

– Но, может, мы хотя бы вечером пообедаем? У меня сегодня один из немногих свободных вечеров…

– Я перезвоню.

Я отключился и тут же набрал номер телефона Нины.

– Вы… Как самочувствие? – Я пока не понимал, как мне удобнее к ней обращаться.

Голос у Нины был нисколько не больной.

– Я сейчас на рынке, – сказала она. – Хочу соорудить тебе к вечеру потрясающий ужин.

– Но… – Этого я уж никак не ожидал. – А как же давление?

Она засмеялась.

– Я знаю, что непорядочно обманывать начальство и коллег, но сегодня воспользовалась этим в первый раз в жизни. Хочу тебя угостить. Ты ведь никогда не был у меня дома, хотя я тебя однажды приглашала. Ты, по-моему, тогда испугался. – Она опять засмеялась. – Но ты этого, конечно, не помнишь. Ты был тогда маленьким.

Я помнил. Это действительно было давно, курсе на третьем.

У Нины всегда было немного иронически-удивленное выражение лица, как будто она всю жизнь не переставала поражаться, что находятся еще, как она говорит, «полезные ископаемые», способные читать книги. Ископаемые – это понятно, говорила она, только неизвестно – действительно ли полезные? Меня она тоже относила к «полезным». Она вообще всему придавала свою индивидуальную окраску. Казалось бы, вся ее функция как работника – найти и принести нужную книгу. Ан нет, выдавая том, одним взглядом или ухмылкой, или каким-нибудь простым замечанием она давала понять, как относится к данной литературе. Знания у нее самой были энциклопедические. Раньше она значила для меня больше, чем Википедия сейчас, потому что студентом я только впитывал факты, а осмыслить их еще не мог. Для осмысливания нужен опыт, которого у меня, восемнадцатилетнего, еще не имелось. А Нина могла иногда с помощью одного вопроса или даже взгляда заставить меня задуматься. И еще она была тогда единственным человеком, который меня в Москве почему-то жалел. Я это чувствовал, и мне это совершенно не нравилось, и даже было как-то стыдно. В ее отношении ко мне чувствовалось уважительное снисхождение человека к муравью – за то, что муравей – маленький трудяга – все тащит и тащит свою ношу. Иногда в ее взгляде я читал сожаление. А о чем она сожалела, мне было непонятно.

Когда я учился на третьем курсе, Нина по моей просьбе стала подбирать мне материал для рефератов. Я приносил ей всякие мелочи – шоколадки, конфетки. Когда я приходил, в книгах лежали аккуратные закладочки – всегда то, что нужно. Несколько раз она приглашала меня в свой угол – в тот же самый, за стеллажами с книгами, и угощала пирожками из буфета. Там я узнал, что у нее есть дочь, девочка лет четырнадцати. Про мужа Нина Антоновна мне ничего не рассказывала, а про девочку сказала так:

– Хрюша порядочная. Надеюсь, что это пока. Если такой останется – можно спокойно повеситься.

Почему-то в те дни у меня возникло впечатление, что она пригласила меня домой познакомить с этой девочкой. Я не пришел. Интересно, помнит ли Нина, как, вскоре после этого разговора, я затащил ее между стеллажами в том же самом тесном и темном углу библиотечного зала и там неистово обнимал. Наверное, она это помнит. От ее мягкой шеи пахло какими-то духами. Мы целовались молча, и мне запомнилось, как она закидывала голову и стукалась затылком о толстые фолианты. После этого случая я перестал ходить в библиотеку, а вскоре купил свой первый ноутбук. Стал скачивать из Интернета все подряд и не испытывал потребности в чьих-либо замечаниях.

Но года два назад, после того как с успехом осуществилась моя первая постановка, я снова зашел сюда – просто так, скорее даже из любопытства, чем по необходимости. О премьере тогда написали рецензии в трех-четырех газетах, а я знал, что Нина Антоновна следит за «достижениями культуры». Вполне могло оказаться, что она уже и не работает в библиотеке, но когда я вошел в читальный зал, вдруг с непонятной мне самому радостью скорее угадал, чем увидел ее старую синюю кофту за стеллажами. И Нина, как мне показалось, тоже обрадовалась мне и удивилась. И с дочкой ее, кстати говоря, все образовалось. Дочка уехала к своему отцу. Я снова стал ходить в библиотеку и довольно неожиданно для себя с этого года стал в лицо называть Нину Антоновну Ниной.

– Записывай адрес, – сказала мне Нина. – Здесь недалеко. Обед будет обалденный.

– Я освобожусь только вечером. Пригласи меня на ужин.

– Я уже пригласила. Буду тебя ждать. – Я услышал гудки в своем айфоне, положил его рядом с собой и снова стал листать книгу, но ненадолго.

– Ты обещал перезвонить, – тут же по телефону напомнила мне Алла.

– Встретимся на репетиции. К сожалению, у меня не получится ни пообедать, ни поужинать.

– Очень жаль. – Голос у нее сейчас был точно как у Вишневской. Очевидно, Алла вспомнила, что она – будущая звезда.

– Борис собирается одеть меня в рубище, – заявила она трагически после недолгого молчания.

– В каком это смысле?

– В прямом. Домотканая рубаха, подпоясанная веревкой.

– Откуда ты знаешь?

– А я с ним завтракала. Он меня пригласил.

– Вот как?

– Вадик, он хотел узнать мое мнение о концепции постановки. Именно так он выразился. Я совершенно уверена, что Борис под тебя копает. Я думаю, он разговаривал и с другими. – Голос у Аллы смягчился и стал похож на голос заботливой мамаши, разоваривающей с непослушным сынишкой. Не исключено, что именно таким общалась Вишневская с Ростроповичем.

– Ну, разговаривал и разговаривал. – Я почувствовал ужасное раздражение. – Что ты думаешь, всем нравятся его безумные идеи?

– Что ты называешь безумными идеями?

– То, например, что Скарлетт придется таскать на груди презерватив.

– Если она с этим презервативом поедет в Америку, очень даже понравится.

– Не обольщайся, дорогая. Америка – страна консервативная, никто вас с этими презервативами туда не возьмет. В лучшем случае отправитесь куда-нибудь в Жмеринку. Я сейчас смотрю историю брючного костюма – в Америке в приличные рестораны женщин в брюках стали пускать только в девяностые годы. Двадцатого, между прочим, века.

– Вадик! Для чего тебе история брючного костюма? – теперь Алла ворковала не хуже ее рингтонной арфы.

– А это секрет. Узнаешь на репетиции.

– Вадик, имей в виду, мне не идут брючные костюмы.

– Не беспокойся. В крайнем случае мы примерим рубище.

– Фу! Противный!

Я закрыл «Моду и стиль» и взял со стола очередной том.

– Вадик, как работается? Как мама? – спросила проходившая мимо Валентина Петровна. Мне захотелось кинуть в нее книгой.

– Все в порядке.

– Я думаю, вы замечательный сын.

– Надеюсь.

Этим летом я впервые в жизни не приехал в наш городок к маме даже на неделю.

– Как мне, Вадичка, приятно слышать, что вы не забываете вашу маму! А уж ей-то от вас, представляю, какая радость!

– Спасибо вам, Валентина Петровна.

Она вдруг растроганно клюнула меня в плечо и быстро отошла к своему столику. Я мысленно чертыхнулся и потер себе лоб.

Мама в детстве звала меня – «березовый мальчик». Потому что, как она говорила, у меня было редкое сочетание – волосы очень белые, а ресницы и брови темные, как на березовой коре горизонтальные черточки. Она называла меня «красавчик», а я своей красоты нисколько не ощущал, только чувствовал, что я не совсем такой, как все. Или, вернее, вел себя не так, как все. А потом в середине школы волосы у меня потемнели, и я вообще уже никакой оригинальностью во внешности не отличался. Правда, я единственный не только во дворе, но и во всем нашем классе, и во всей школе умел вполне прилично играть сразу на трех музыкальных инструментах – на скрипке, на фортепиано и на аккордеоне.

– Конечно, у него же мама в музыкалке работает, – презрительно пожимали плечами мальчишки.

Мама… Именно она тогда спасла меня от исключения из института и от армии, в которой со мной бы непременно что-нибудь случилось. Моя мама, скромная труженица, никогда при мне ни у кого ничего не просившая, с плачем тогда встала передо мной на колени, умоляя вернуться на занятия в институт. Встала не в переносном, а в буквальном смысле, чем меня сразила. Я дал ей тогда честное слово и даже поклялся, что не просто так поеду в Москву для того, чтобы ее обмануть, а самому болтаться черт знает где, вместо того чтобы учиться, а что действительно переступлю через свое самолюбие, разочарование и обиду и вернусь в институт. И буду там именно учиться, а не валять дурака. И что я также вернусь в общежитие, как бы трудно мне ни было там находиться вместе с Лехой.

– Потому что, – устало сказала мама, вставая с колен, – жизнь – это жизнь, и в ней трудности встречаются чаще, чем удачи.

И еще это нужно было потому, что деньги на еду моя мама еще могла бы заработать, а вот на съем квартиры – уже нет. И я тогда решил, что должен доучиться хотя бы ради нее и должен сам зарабатывать. Сложил свою сумку, и мама проводила меня на автобус. Я опоздал тогда на учебу на три дня, за что мне немилосердно досталось в деканате. И было это, я мысленно подсчитал, девять лет назад, именно четвертого сентября.

Я вытащил третью книгу – вторая не принесла мне пользы. Даже мысль о том, чтобы позволить этому рафинированному выскочке навязать мне свое видение спектакля, казалась отвратительной. Я должен поставить спектакль в классическом понимании. Другое дело, что никто не может, как говорили раньше, «ограничить полет мысли художника». Изменить трактовку самого образа, а не ошарашить зрителя голыми попами или пресловутыми презервативами. Пускай даже с политической окраской. В опере идет речь о войне между Южными и Северными штатами Америки. При чем тут наша политика? Естественная и общепринятая трактовка – борьба между экономически развитым Севером и отсталым рабовладельческим Югом. На фоне этого – судьбы героев. Две пары – двое мужчин и две женщины. И явное противопоставление – аристократы и дельцы. Естественно, что напрашиваются аналогии с нашим временем. Но только у нас-то – кто сейчас аристократы? А что касается дельцов… Только человеку с ограниченным примитивным воображением может прийти в голову мысль представить Скарлетт современной бизнес-леди. Она ведь не была владелицей строительной компании или сети магазинов. Скарлетт – всего лишь несчастная кокетка, сшившая себе платье из зеленых штор и готовая продать себя ради возможности выплатить налог за имение, чтобы не сдохнуть с голоду – самой, трем оставшимся на ее попечении неграм, двум детям и курице-подруге.

Вот эту курицу-подругу по имени Мелани и должна петь Алла. У Аллы замечательный голос. Даже странно, как она при ее небольшом уме может так мастерски владеть голосом. Ее тембр идеально подходит для партии Мелани. Но если исполнять Мелани как чистого, незамутненного ангела… Нет, слишком просто, таких людей и не бывает в жизни. Из этой роли можно извлечь многое… Я открыл ноутбук – мне, пожалуй, единственному во всем зале дозволялось проносить его сюда из раздевалки. Я включил без звука старый фильм. Смотрел его сотню раз, знаю каждый эпизод, каждый жест актеров. Дэвид Селзник, 1939 год. Преддверие новой ужасной войны. Девушки в роскошных платьях – юбки, как перевернутые чайные чашки, волнительно колышутся при каждом шаге. Может быть, тогда этот фильм был хорош. Теперь он меня не устраивает.

Алла просила у меня роль Скарлетт, как я подозреваю, именно из-за знаменитого пробега вниз со второго этажа по широкой лестнице. Самая эффектная сцена из всего фильма.

Я тогда сказал:

– Алла, не переживай. На нашей сцене лестницы не будет.

Она расстроилась.

– Почему?

Конечно, это же так красиво – сбегать вниз, в вестибюль, в роскошном зеленом платье с юбкой, напоминающей половинку земного шара.

– Мы должны сделать свое, Алла. Зачем нам подражать старому фильму?

Интересно, что нам предложит наш молодой гений для этой сцены? Зеленые паруса, символизирующие цвет глаз Скарлетт? Или голубые дамские корсеты вместо шелковых жилетов у мужчин?

Подумать только, этот ублюдок ходит и выспрашивает чье-то мнение! Какое он имеет на это право? Я разозлился, как черт.

Ладно, пусть Скарлетт обладает бешеным темпераментом бывшей комсомолки, выбросившей в помойку комсомольский значок и отправившейся в Турцию или Китай в первый поход за шмотками. Но Мелани! Женщина, которая прекрасно знает, что ее гораздо более красивая подруга на протяжении нескольких лет спит и видит, как увести у нее сначала жениха, а потом мужа. А ведь эта замечательная подруга не только мечтает, но и прекрасно претворяет в действие свои планы. Жертвами женского обаяния Скарлетт уже пали многие, обмануты в своих надеждах несколько родственниц и других подруг Мелани. И Мелани, когда ей говорят «поберегись!», смиренно отвечает:

– Нет, я не верю! Скарлетт не такая плохая, как вы о ней все думаете! Скарлетт приближает к себе моего мужа не потому, что хочет его увести от меня, а потому, что из благородства хочет дать ему работу!

Ну кто сейчас поверит в эти бредни!

– Молодой человек! Почему вы пронесли ноутбук в читальный зал? Это не разрешается!

Я поднял глаза – передо мной стояла молодая женщина со злым лицом и холодными глазами.

– Извините, пожалуйста. Я просто не знал, что ноутбуки нельзя проносить.

Я не хотел подводить Валентину Петровну.

– Анечка, он ничего не сделает. Это же, ты разве не знаешь… – Валентина Петровна уже сама бежала к нам на своих маленьких кривеньких ножках.

– Если нельзя, я могу отнести в гардероб…

Молодая и злая внимательно смотрела на меня и слушала, что шептала ей на ухо Валентина Петровна. Очевидно, она просвещала, какой я молодой и талантливый и уже лауреат…

– Ну хорошо… – молодая взглянула на меня с любопытством и отошла.

– Я правда мог бы отнести. Мне сегодня не критично.

Валентина Петровна подмигнула мне, мол, все в порядке.

Какая действительно простая штука жизнь! Маленькая купюра, сложенная пополам, дает возможность порефлексировать в то время, как пожилая женщина суетится возле книжных полок, собирая тяжелые тома энциклопедий и словарей, для того чтобы удовлетворить мое любопытство. Надо будет перед уходом подойти попрощаться и поцеловать Валентине Петровне руку. Я криво усмехнулся. Этому приему меня научил не кто иной, как Леха. Собственно, он не учил, я однажды увидел, как он поцеловал руку Таниной бабушке, и запомнил этот его жест на всю жизнь. А случилось это в тот единственный раз, когда мы вместе с Лехой были у Тани в гостях. Больше он со мной вместе к ней не ходил, и я до сих пор не знаю – ходил ли он без меня или нет. Но я тогда сразу понял, что за один этот поцелуй Леха понравился Таниным родственникам больше, чем я за целых полгода моих застенчивых визитов к ним в дом.

– Вот это кавалер! – громко произнесла Танина бабуля, а в мою сторону даже не посмотрела. И я, возмущенный и разочарованный этой очевидной несправедливостью ко мне, вылетел тогда из их квартиры на лестничную площадку и трясся там от обиды, в то время как Леха еще долго о чем-то шептался в прихожей с Таней.

Пятая книга мне тоже ничем не помогла. В шестой я случайно наткнулся на черное платье Шанель. Платье для коктейля. Ненавижу женщин, одетых по моде начала двадцатых годов. Или это у меня устойчивый образ постреволюционных дамочек? Платья с заниженной талией, губы как в немом кино, глаза словно у тифозных больных. И везде черный атлас. Смокинги у мужчин, вечерние платья у женщин. Таня тоже любила черный цвет. На первом курсе она ходила в черной шляпке с маленькими полями. Эту шляпку ей сделала мама. Стилизация под мужской котелок. Ее мама, бывшая портниха, в то время держала небольшое ателье верхней одежды. Прямо Шанель московского разлива. И у Тани еще тогда было черное узкое пальтишко до колен. Она мне такой и запомнилась – маленькая, худенькая, смешные мальчишечьи полуботинки и шляпка. А под шляпкой – темная челка до самых бровей и удивленные яркие синие глаза.

Я сложил книги стопками на столе.

– Валентина Петровна, пусть полежат. Если я завтра не приду – уносите. Что-то мне сегодня не очень работается.

– Бывает, Вадичка! Не беспокойтесь, все будет на месте!

– Что бы я без вас делал, Валентина Петровна! – Я поклонился ей галантно, как мог, и подал ей руку, чтобы она вложила мне свою.

– Ой, Вадичка! – Она, как всегда, хихикнула. Мне захотелось щелкнуть каблуками, жаль, туфли были неподходящие – мягкие замшевые мокасины. Я взял ее руку, с мрачным удовольствием вспомнив Леху, и аккуратно поцеловал. В этом деле, как мне однажды объяснила Нина, важно не оставлять на руке влажных отпечатков губ. Нине я тоже однажды попробовал поцеловать ручку. Я тренировался тогда на всех – нужно было отработать движение до автоматизма.

– Лучше не руку, – говорила Нина. – Когда мужчина в наше время склоняется над рукой женщины, возникает когнитивныйдиссонанс. Неприятное чувство – он явно от тебя чего-то хочет. Чаще всего это такой намек на продолжение отношений – и далеко не всегда эти отношения связаны с личной симпатией.

– Артисты часто целуют руки дамам.

– Конечно, это же лучше, чем мыть дамам ноги, – скептически заметила она. Я фыркнул.

Она посмотрела на меня внимательно.

– Лучше поцелуй меня в щеку. Ты маму в щеку целуешь?

Я задумался. Я вообще, мне кажется, маму не целовал. И она меня целовала редко. Наверное, чаще тогда, когда я уезжал. И действительно, чаще всего в щеки. Я наклонился и поцеловал Нину в губы. Это было тоже в сентябре. Кажется, на следующий день или через день после того, как похоронили Таню.

Сейчас, когда я уже шел к выходу из библиотеки, я подумал, что щеки, наверное, самые уникальные места человеческого тела – они загораются от стыда и похвал, они бледнеют от ужаса, их целуют мамы и по ним бегут слезы. И еще, когда я садился в машину, я отметил, что этот чертов старый Лехин «Форд» не годится моей машине даже в подметки.

Когда я вошел в театр, навстречу попалась пара девочек из хора.

– Вадим Сергеевич, где будет репетиция?

Я хотел сегодня собрать труппу не на большой сцене.

– Скажите всем, что в малом зале. И рояль там расчехлите.

Они посмотрели на меня, как мне показалось, с обожанием и убежали. Борис появился из буфета в коротеньком светлом плаще с огромным, как-то по-хитрому пришитым воротником. На плече у него висела папка, в которой он носил эскизы. Папка была, естественно, тоже с наворотами. Он подошел и лениво протянул мне руку. Когда я пожимал ее, то зафиксировал, что мы оба не смотрим друг другу в глаза.

– Где состоится богослужение? – спросил он с издевкой и тут посмотрел прямо на меня. Глаза у него были серо-зеленые в крапинку и опушенные темными мохнатыми ресницами, как у ослика, который катает детей в зоопарке в смешной тележке.

– В малом зале ровно в два, – сухо сказал я и тоже отправился в буфет.

– Сосисочку, Вадим Сергеич, или рыбку в кляре? – завидев меня, улыбнулась буфетчица.

– Какая рыба?

– Какую привезли. Треска, наверное. – Она сделала вид, что пытается рассмотреть, что написано на упаковке.

– Давайте сосиски.

Я сел к окну, недовольный собой. Вроде бы день начинался неплохо, а все время с каждым часом меня засасывает какая-то незначительная муть. Какие-то звонки, посторонние мысли, несущественные люди, что вторгаются в твою жизнь. Некогда подумать. Невозможно сосредоточиться. И с каждым годом это засоряет меня все сильнее. Вот сейчас: я сижу за столиком в буфете и вроде бы должен думать о предстоящей репетиции, об обсуждении костюмов. Нет, я размышляю вовсе не об этом. Я думаю о том, почему я решил, что буфетчица только сделала вид, будто хочет прочитать то, что написано на упаковке. Но почему я сразу подумал про нее плохо? А может быть, она действительно хотела узнать, что там за рыба находится внутри этого кляра, а вовсе не делала вид. Или, может быть, ей самой наплевать на рыбу, но она хотела просветить меня на этот счет, раз я спросил… И потом, а зачем я ее вообще спрашивал о рыбе? Ведь я не собирался ее брать, какая бы она ни была. Я ведь уже нацелился съесть сосиски. И самое главное – зачем я вообще об этом думаю, ведь вечером я все равно буду ужинать у Нины…

– Горчичку возьмите, свеженькая.

Горчица действительно оказалась «вырви глаз». Это немного привело меня в чувство.

– Вадим Сергеевич!

Телефонный рингтон арфой разливался прямо за моей спиной. Я обернулся – Алла сегодня была «в форме». Красное платье с внушительным декольте сидело на ней как влитое.

– Алла, ты ничего не перепутала? Своим потрясающим видом ты будешь сбивать партнеров. Мелани, по всеобщему признанию, – серая мышка.

– Вадик, я не хочу быть серой мышкой! – это она прошептала мне на ухо, наклонившись ко мне как можно ниже.

– Вот сегодня мы это и решим, – ответил я тихо. – Хочешь есть?

– Не хочу. Я ведь завтракала. К тому же почему-то волнуюсь.

– Принесите чистую тарелку и еще две сосиски, – посмотрел я в сторону буфетчицы.

– Ну я же сказала, не надо! – Алла сверкнула на меня потрясающе накрашенными глазами.

– Так нести или не нести? – переспросила буфетчица.

– Не нести, – отменил я новый заказ и медленно разрезал последнюю сосиску на собственной тарелке.

– Вадик, без семи минут два! – Алла сидела вся в струнку, будто напружинившись. Вот сейчас поднеси порох – и взорвется.

– Иду. Только выпью кофе.

– Вадик, ну сколько можно есть! – Алла не выдержала, воровато оглянулась по сторонам, убедилась, что в буфете, кроме нас и буфетчицы, никого нет, схватила двумя пальцами последний кусок сосиски с моей тарелки, запихнула его в рот и почти побежала к выходу.

– «Ну, вот сейчас и начнется бой, – подумал я, допивая кофе. – Хрен бы я позволил тут рассусоливать перед всей труппой этому ублюдку, если бы не боялся тех, кто за ним стоит».

Когда я вошел, все уже были в сборе. Сидели полукругом на зрительских местах и держали в руках ватманские листы.

Значит, Борис уже раздал эскизы и даже меня не стал дожидаться. Хотя прекрасно знал, что я в театре.

Я взглянул на часы – была одна минута третьего.

– Мы уже начали, – небрежно сказал Борис, но в тоне его я все равно почувствовал скрытое напряжение.

– Ну что же, отлично. Познакомьте теперь и меня с вашим творчеством. – Я взял стул и сел в центре, лицом к артистам. Выражение их лиц было примерно одинаковым. «Мы вообще не понимаем, что это такое, но если вы скажете, что так надо, значит так и надо». Я взглянул на Аллу – она сидела с краю около бокового прохода. Лицо ее было озадаченным – Алла прикусила нижнюю губу и, казалось, что-то обдумывала. Борис разместился в первом ряду, как всегда, нога на ногу, у него сегодня был один оранжевый шнурок, а второй – зеленый.

– Давайте листы! – скомандовал я.

Люди стали передавать друг другу эскизы, и белые прямоугольники ватмана поплыли по рядам. Борис сидел, как будто его все это вообще не касалось. Певец, исполняющий партию Эшли, собрал все листы и принес их мне.

– Замечательно, – я сложил бумагу в пачку и стал по очереди смотреть, раскладывая вокруг себя на полу. По мере просмотра грудь мою распирало все больше, а кровь стала приливать к голове. Застучало в висках, и я едва справился с желанием расшвырять всю эту мазню по залу, а лучше бы запустить ее в голову художника.

На первом же листе была изображена огромная веревочная лестница, на которой, цепляясь за ступени, группами, как гроздья винограда, весьма живописно располагались девушки. Они стояли или сидели, практически на весу, все в пышных платьях, а мужчины находились под ними на сцене и за овальным столом играли в карты. Лестница, как я понял из рисунков, должна была раскачиваться прямо над головами мужчин под сильными напорами ветра. Естественно, ухмыльнулся я. Постановка ведь называлась по классическому варианту: «Унесенные ветром». Певицы, исполняющие партии Мелани Уилкс и Скарлетт О’Хара, стояли, обнявшись на веревочных перекладинах, как матросы на рее. Исходя из концепции, я опять не мог сдержать ухмылку, к концу спектакля обеих, по логике Станиславского, должны были бы на этих реях и повесить. С другой стороны от Мелани и Скарлетт в непринужденных позах расселись их подруги и родственницы, а выше всех забрались их чернокожие служанки – негритянки. Не намек ли это на что-нибудь?

– Борис Витальевич, а страховочные пояса предусмотрены? – с невинным видом поинтересовался я. – И еще вопрос: а девушки поднимаются по лестнице или, наоборот, спускаются?

– Это зависит от мизансцены, – невозмутимо посмотрел на меня Борис. – Лестница, как вы понимаете, это переход из одного мира в другой. Своеобразный портал. От довоенной действительности к новому времени. Лестница может быть расположена как вертикально, так и горизонтально.

– Как же по ней передвигаться в горизонтальной плоскости?

– На коленях.

– На коленях, должен заметить, очень неудобно петь.

– Если неудобно, – почесал кончик тонкого носа Борис, – то можно расставить исполнителей так, чтобы они вставали с колен на то время, пока поют, а потом опять опускались.

– А-а-а, понятно. – Я сделал небольшую паузу. – А что думают по этому поводу исполнители?

– Прикольно, наверное, будет, – сказал задумчиво кто-то, кого я не разглядел во втором или третьем ряду.

– Ну вот видите, – стараясь казаться спокойным, сказал я. – А вы, Алла Юрьевна, расстраивались, что лестницы у нас нет. Вот вам и лестница. Бегайте теперь по ней в роскошном платье сколько угодно.

– Роскошных платьев не будет принципиально, – Борис сидел и спокойно грыз ноготь. – Девушки ведь не принцессы, а всего-навсего дочери плантаторов. И живут они не во дворцах, а в простых домах. Семьи их вовсе не обязательно богаты. И шикарные платья Скарлетт в старом американском фильме – это просто дань публике, которой хочется, чтобы сделали «красиво». И если уж на то пошло, Мелани Уилкс должна быть одета лучше Скарлетт. Она ведь аристократка и, кроме того, живет в городе, в Атланте, а не на плантации, как Скарлетт. Вы согласны со мной, Алла Юрьевна?

– Согласна, – ответила Алла, и я заметил, что щеки ее слегка покраснели.

Я перевел взгляд на Надю. Надежда Николаевна – певица, исполняющая роль Скарлетт, была чуть старше и опытнее Аллы. Нет сомнений, что она справится с ролью превосходно. Она думала так же, поэтому сейчас и сидела с весьма нейтральным видом. Мол, я свое дело знаю, и что бы вы ни напридумывали, моя партия все равно останется главной. А все остальные технические вопросы мы решим по мере их поступления.

Я перебирал эскизы один за другим. Вот вернувшийся с войны Эшли помогает Скарлетт и неграм собирать урожай, а в прорези брюк у него прикреплен похожий на фаллос кукурузный початок. Вот Скарлетт вместо лошади тащит Мелани с грудным ребенком в повозке. Под каким-то сооружением, смутно напоминающим мост, они останавливаются, и Скарлетт обнимает Мелани так, как обычно мужчины обнимают и целуют женщин. В сцене, когда женщины ждут своих мужей, отправившихся на расправу в костюмах Ку-клус-клана, уже вся компания тесно прижимается друг к другу, а после того как Скарлетт пытается соблазнить мужа Мелани прямо на лесопилке, компания распадается. Мелани и Скарлетт, нежно обнявшиеся, как бы находятся по одну сторону баррикады, а свора негодующих и обиженных теток – по другую.

– Что они все время обнимаются? – спросил я. – Они что, все лесбиянки?

– Конечно. Это же естественно, – элегантно развел руками Борис. – Когда мужчины на войне, женщины сплачиваются и начинают любить друг друга. Мелани – без сомнения лесбиянка. Она влюблена в Скарлетт. Двух мнений тут быть не может. Я просто удивлен, что этого никто не заметил до меня. Впрочем, может быть, и заметили, но просто играть это было нельзя.

– А сейчас – можно, – глубокомысленно заметил я, исподтишка поглядев на Аллу. Алла смотрела на Бориса во все глаза.

– А иначе чем можно объяснить всепрощенческое отношение Мелани к Скарлетт? – закончил Борис.

– Это вы меня спрашиваете? – повернулся я к нему. – Или Аллу Юрьевну?

– Я не спрашиваю. Я утверждаю.

– Ага. – Я аккуратно сложил листы и отдал их Борису. – Так вот что я хочу сказать. Обсуждать мы это не будем, потому что это все – не пойдет. Бориса Витальевича я прошу пересмотреть свою позицию.

Все молчали. Борис в его привычной манере прикрыл веки и отвернулся к закрытому шторой окну. Я встал и походил туда-сюда вдоль первого ряда.

– А теперь я хочу сказать о трактовке образа Мелани. Сказать всем, а не только исполнительнице этой партии, потому что это очень важно для всех. – Боковым зрением я увидел, как напряглась Алла. Другие тоже слушали внимательно, и только Борис не изменил выражения лица, зато Надежда, поющая Скарлетт, вопросительно и с неудовольствием повернула ко мне голову.

– Все однозначно привыкли считать образ Мелани вторичным по отношению к Скарлетт. – Надежда напряглась и нахмурилась. – Но я хочу вам представить другую Мелани.

– Вы снимаете Аллу Юрьевну с роли? – вдруг быстро спросила еще одна певица. Ей в нашем спектакле досталась тоже неплохая партия, даже с комедийным оттенком – служанки Присси, но актриса, я не сомневался, с удовольствием поменяла бы ее на что-нибудь более романтичное.

– Кто это сказал? – с возмущением приподнялась на своем сиденье Алла.

– Успокойтесь все. Состав исполнителей остается неизменным. Так вот, перед нами в начале действия две девушки – Мелани и Скарлетт. Они обе влюблены в одного мужчину, обе хотят выйти за него замуж. Но если одна из них глупа и отчаянна до прямодушия, то вторая… Так ли уж проста Мелани, как нам ее всегда представляли?

Я обвел взглядом артистов, все смотрели на меня, и только та, что играла малышку Присси, шевелила вслед за мной губами, очевидно входя в свою роль дворовой дурочки.

– Разве у Мелани нет глаз? – я сделал выпад рукой в сторону Аллы. – Разве Мелли так глупа, что не может сопоставить свои весьма скромные внешние данные и бьющую в глаза красоту Скарлетт?

– Конечно может! – восторженно прошептала в полной тишине Присси.

– Прошу не перебивать меня.

– Ой, извините! – Присси спрятала мордочку за спинкой переднего сиденья.

– На что же тогда надеется Мелани? На безусловную порядочность своего жениха? Но ведь ее жених признается Скарлетт в любви. Почему об этом все забывают? Пусть он должен скрывать свои чувства к Скарлетт, но ведь любовь по-настоящему все равно трудно скрыть. Любовь – это такая противная тварь, она… – я улыбнулся и обвел взглядом труппу, – постоянно вылезает из всех щелей. Она, если хотите, как Присси. Любовь – везде. Она всегда чувствуется. Разве вы не замечали, что если в комнате находятся двое влюбленных, остальные выглядят пресно в сравнении с ними. Взгляды, улыбки, мимолетные словечки… Сговоренная невеста Мелани не может не чувствовать, что все это богатство влюбленного относится не к ней. И это видят все до служанки! Поэтому постоянно и судачат о Скарлетт.

Артисты смотрели на меня во все глаза и молчали. Я прошелся взад и вперед и начал снова.

– Вы только представьте, мужчина любит одну женщину, а должен жениться на другой. И он женится в конце концов на другой. Но никто не сможет меня убедить в том, что мужчина, какой бы порядочный он ни был, женившись без любви, будет относиться к своей жене так же, как к той, которую у него отняли обстоятельства. Да никогда! В противном случае он не мужчина.

– Он – женщина, – вставил тогда, явно издеваясь надо мной, Борис.

– А вы не смейтесь! – рявкнул я в его сторону.

– И что из всего этого следует? – спросила вдруг Надежда-Скарлетт.

– Для вас – ничего. Для вас ровным счетом ни-че-го не меняется. Скарлетт остается Скарлетт в любых обстоятельствах. Завтра будет новый день, и все такое. Глупая самоуверенная красавица, поставленная жизнью в условия необходимости добывать кусок хлеба или маисовой лепешки. В двадцатом веке, в начале девяностых такие девушки шли в проститутки или ездили за шмотками в Турцию и Китай. Меняется не Скарлетт, а Мелани! – я описал рукой плавную дугу и снова сделал разворот в сторону Аллы.

– Вы чувствуете, к чему я клоню, Алла Юрьевна?

Алла промолчала, уставившись в пол.

– Я это очень хорошо чувствую! – снова сказала со своего места Присси.

– Поймите вы все! – Я уже стоял и размахивал руками, как на митинге. – Мелани вовсе не ангел! Она просто очень умная женщина. Совершенно некрасивая, но умная до гениальности. И я не сомневаюсь, что она действительно со всей страстью любит Эшли – своего жениха, человека, предназначенного ей традициями и судьбой. Конечно, она не собирается его никому уступать – он дан ей Богом. Но как его удержать? Маленькой серенькой мышке Мелани, про которую все говорят, что она очаровательна душевнойкрасотой! Боже ты мой, как мало на свете мужчин увлекаются именно таким видом красоты! По-моему, таких мужчин вообще не бывает. В конце концов, анекдоты никогда не врут! – Тут я сделал эффектную паузу.

– Какие анекдоты? – Малышка Присси услужливо спасовала обратно мяч.

– Какие анекдоты… У мужчины спрашивают, какую женщину он бы хотел взять в жены? Умную или добрую? Он отвечает: «Ту, у которой грудь больше!»

Мне показалось, что все, кто сидел сейчас в зале, исключая Бориса, тут же посмотрели на декольте Аллы. Присси хихикнула.

– Но мы отвлеклись, – я снова состроил очень серьезное лицо. – Что следует сделать Мелани, чтобы удержать при себе мужа? Следует ли ей, так же, как и всем этим курицам – ее подругам, все время нападать на Скарлетт, особенно в присутствии Эшли? Разве такое поведение понравилось бы ему? И Мелани, у которой есть главное достоинство – ее ум, все время приближает к себе Скарлетт. Стремится быть всегда по жизни рядом с ней. Пусть лучше муж видится со Скарлетт у нее на глазах, чем где-то еще. Мелани вовсе не добрый ангел. Мелани – дипломат, Мелани – боец, и ради конечной победы она закрывает глаза на многое. Подумайте, разве Мелани так уж благородна? Ведь она не может не знать, что ее «дорогая сестра» любит Эшли до умопомрачения. И не может не знать, что и Эшли любит Скарлетт. Не может не догадываться об этом – ведь ей наверняка донесли об этом все эти многочисленные кумушки, которые обожают посудачить. Ведь Скарлетт и Эшли не скрывались. Они встречались в своем тесном кружке плантаторов, гуляли, разговаривали, ездили верхом… Наверняка это наблюдали десятки глаз! И вот я думаю про Мелани: ну если ты такая благородная, если ты такой уж добрый ангел, как о тебе говорят, отпусти два любящих сердца. Отойди в тень, позволь влюбленным соединиться. Ведь нет! Мелани мертвой хваткой вцепляется в своего мужа. Она клянется Скарлетт в вечной любви, она называет ее сестрой, она уверяет всех, что до гроба будет благодарна Скарлетт, но не уступит Эшли своей дорогой сестре. Она даже закрывает глаза на то, что кто-то говорит ей, что видел, как Эшли и Скарлет целуются в укромном местечке. Подумаешь, поцелуй! Поцелуй – еще не катастрофа. Катастрофа будет, если Эшли уйдет от нее навсегда. Вот чего боится Мелани. И тогда она начинает главную игру в своей жизни. В этом ее ошибка. Чтобы привязать к себе мужа еще крепче, она поступает точно так, как поступают многие женщины. Она решается на вторую беременность, несмотря на категоричный запрет докторов. И даром это ей не проходит – беременность заканчивается катастрофой, Мелани умирает. Но ведь она даже перед смертью не прекращает своей игры. Ей неприятно думать, что Эшли достанется Скарлетт. Кому бы он ни достался – лишь бы не сопернице, с которой Мелани вела тайную войну десять лет. И в каком положении оставляет Мелани Скарлетт? Так спрашивается, одержала ли Мелани победу над Скарлетт? – Я стоял посреди зала и смотрел на озадаченные лица моих слушателей. – Одержала или нет?

Они все молчали.

Я взбеленился.

– Послушайте, я что-то говорю непонятное? В каком положении ушла со сцены Мелани? Всеми любимая, всеми оплакиваемая. Муж на коленях просит прощения, и даже самый главный насмешник и циник называет ее «настоящей леди». А в каком положении остается Скарлетт? Скарлетт вдруг бросили все – все, кто когда-то ее любил. Скарлетт – одна. Она стала брошенной женой, презираемой обществом, и ее обожаемый Эшли вдруг тоже внезапно сваливает в кусты. Она – одна-одинешенька в целом мире. И это пресловутое «завтра будет новый день» – мольба к самой себе, единственное средство самозащиты. Неужели здесь что-то непонятно? – Я простер руки к залу. – Мелани погибла, но победила. Вот победительницу Мелани нам и надо играть.

– Но ведь Скарлетт в самом деле спасла Мелани, когда они уезжали из осажденной Атланты, – вдруг невпопад сказала Алла.

– Да, спасла. И что? – Я почувствовал раздражение: уж Алла могла бы играть на моей стороне. Ведь я же стараюсь, расцвечиваю не чью-нибудь, а именно ее роль.

На лице Аллы появилось скептическое выражение.

– Но Мелани не притворяется, она и в самом деле по гроб жизни должна быть благодарна Скарлетт за спасение, – говорит она.

– А в чем здесь противоречие? – не понял я. – Благодарна – да. По гроб жизни – да. Мелани и показывает свою благодарность. На словах. А на деле? Да, Скарлетт ходит вокруг чужого мужа, как кошка за мышью, но и Мелани ей не уступает. «Ах, дорогая! Это так замечательно, что ты даешь Эшли работу!» Что, Мелани, не знает, что ее муж может принести Скарлетт одни убытки? Она специально провоцирует свою «дорогую подругу». Ах, тебе нравится общество моего мужа? Пожалуйста, убедись, какой из него никчемный работник. Что, ты хочешь еще? Ах, ты еще платишь ему деньги? Ну ради бога, очень хорошо! Плати и терпи убытки. А что касается бегства из Атланты… – Я принял задумчивый вид. – Тут я нисколько не сомневаюсь, что если бы судьба поменяла их местами, то и Мелани точно так же спасла бы Скарлетт. В этом своеобразный кодекс чести того времени. Но интересно, что мы все привыкли думать, будто Скарлетт спасла Мелани из-за того, что это Эшли поручил ей заботиться о его жене (кстати сказать, весьма спорная просьба – просить женщину, которую любишь, взять на себя заботу о другой женщине, на которой женился). Однако мы как-то забываем или не принимаем во внимание, что Мелани цеплялась за Скарлетт из последних сил – не отдавать же ей соперницу в руки мужа без боя. И потом, уже после войны, разве это не хитрый дипломатический ход – всегда и во всем защищать Скарлетт? Пусть Эшли видит, какая Мелани благородная, какой она ангел. Мелани прекрасно защищает себя, прекрасно выстраивает отношения со всеми. Но ведь она, по сути, ведет себя как рыба-прилипала. Зачем ей ругать и подстегивать своего неумеху-мужа и портить тем самым его впечатление о себе, когда можно просто воспользоваться предложением Скарлетт и сесть всей семьей ей на шею? И все время держать Эшли под контролем, стать влиятельным членом женского общества Атланты, полным отсутствием кокетства добиться расположения буквально всех окружающих ее женщин, простить мужу все – неумение зарабатывать, склонность к бессмысленному философствованию, членство в обществе Ку-клус-клана и, самое главное – его нелюбовь к ней как к женщине, все ради одного – удержать! Любой ценой! Нет, Мелани не ангел. Мелани – тонкий политик, великолепно умеющий играть душами людей. И вот такую Мелани должны показать и мы.

Я ожидал аплодисментов. Захлопала одна Присси.

– Но это все невозможно показать в рамках моей партии, – с сомнением произнесла Алла. – Это слишком тонкая трактовка образа. Может быть, она хороша для фильма или для пьесы, но для оперы…

– А что, в опере мы привыкли все показывать прямо в лоб? Думать мы уже не хотим? И заставить зрителя задуматься – тоже слишком сложно? – Я разъярился. – Мы что, уже разучились играть? Или не научились? Ну да, конечно, куда как проще напялить на ухо презерватив, в штаны вложить кукурузный початок и выставить двух женщин-соперниц, готовых жизни свои положить за одного мужика, лесбиянками. Но зачем тогда останавливаться на нашей постановке? Давайте сделаем такие же акценты, как и в классическом балете. «Лебединое озеро», например. Одетта и Одиллия танцуют обнявшись. Или «Щелкунчик». Маша любит принца, а принц – Мышиного короля. Чего уж проще? И думать не надо. Тем более, что и сам Петр Ильич тоже был… Но если вы думаете, что все это очень оригинально и принесет нашей постановке успех – вы ошибаетесь. Ни фига это никакого успеха не принесет. Подобные вещи делались не раз. Они уже всем надоели. Нет, главная моя идея в том, что Скарлетт должна выступить несправедливо наказанной за все ее добрые дела. Мало ли о чем она думала по своей глупости и легкомыслию, но делами своими она спасала. Давала жизнь, кров, деньги, еду… Разве это так мало? А все, что она хотела, – только соединиться с человеком, которого любила. А ее наказали, по-моему, слишком жестоко…

Надежда-Скарлетт вдруг вставила слово:

– Как же, Вадим Сергеевич, вы говорите, что новый взгляд на Мелани не изменит трактовку образа Скарлетт? Делая Мелани хитрой и изворотливой, вы заставляете и Скарлетт принимать удар, изворачиваться в ответ.

– Нет, дорогая Надежда Николаевна! Заманчиво было бы, конечно, представить взаимодействие Мелани и Скарлетт в виде борьбы двух офисных красавиц, но антураж не тот. Не подходит. Вам нужно просто сыграть Скарлетт наивной дурочкой. Вот она любит – и все! Хоть ее убейте! Все должны простить ее за то, что она любит. Потому что во имя этой любви она невольно сделала много хорошего.

– А я не согласен с Вадимом Сергеевичем, – вдруг обратил ко мне свою птичью башку Борис. Он даже ноги раскрутил и неожиданно сел не как обычно, развалясь, а выпрямился, как столб. – Все, что он тут нам рассказал, годится для размышлений в бложике livejournal, а не для постановки в театре. Ну как вы намерены показать зрителю, что Мелани, оказывается, большой дипломат? Как вы это представляете? Какими изобразительными средствами я должен оперировать?

– А как двигалась, разговаривала, пила чай Элеонора Рузвельт? Или Хилари Клинтон? Или Надежда Крупская? Вот так и нужно сыграть Мелани. Что-то среднее между всеми этими женщинами. Голосом сыграть. Жестами, фигурой, взглядами… Или мы боимся, что у нас это не получится?

– Получится! – выпалила Присси.

Алла молчала. Молчала и певица, исполняющая Скарлетт. Но если у Аллы вид был растерянный, то у той губы сошлись в решительную тонкую полоску.

– А я, пожалуй, поддерживаю трактовку Вадима Сергеевича, – вдруг сказала Надежда-Скарлетт и взглянула на Аллу. Но взгляд у нее был ох какой недобрый.

В случае неудачи у нее беспроигрышный вариант, подумал я. Все равно все шишки падут на меня и Мелани. Вот только если Алла ее перепоет …

Но я не хотел конфликта между исполнительницами главных партий. Скарлетт все равно будет по-прежнему на первом плане. Мне хотелось подтянуть до уровня Скарлетт Мелани. Пусть новая психологическая окраска придаст классическому и всем известному сюжету остроту.

Но все слушатели сидели с видом невеселым. Борис встал и без моего разрешения вышел из зала. Делать было нечего. Первый бой я не проиграл, но и не выиграл. Продолжим после перерыва.

– Перерыв пятнадцать минут, – объявил я. – После чего будем репетировать. Рояль готов?

– Готов, – пропищала, сложив ручки рупором, неугомонная Присси, и все разошлись.

Эта опера была моей пятой постановкой. Хорошо, когда везет в мелочах, но лучше, когда везет в главном. Удивительно, но мне повезло! Я сам не ожидал. На пятом курсе для дипломной постановки я выбрал ораторию с двумя прекрасными вокальными партиями – женской и мужской. К ним добавил еще актрису с мелодекламацией и пригласил несколько ребят для пантомимы. Ну и, само собой, хор. Мне, правда, здорово повезло. В этот год был юбилей нашего института, и на выпускные спектакли пригласили журналистов. Одной журналистке понравилась моя оратория. Я, конечно, закрепил успех – сначала пригласил ее в ресторан, а потом она приглашала меня домой. Она была очень неплохая девчонка, эта журналистка, и, по-моему, я ей тоже понравился. Вот только однажды, когда она сказала, что за прекрасную рецензию я вообще-то должен бы заплатить, но она не хочет денег, а хочет поехать со мной в отпуск, я сделал ей подарок – сводил в ювелирку, и больше не звонил. Вообще-то я думал, что она, может быть, станет мне гадить, но нет. Она просто перестала про меня писать. Позвонить, что ли, ей перед премьерой? Конечно, у меня теперь есть человек, отвечающий за пиар, но, я думаю, она не откажется прийти…

После оратории я организовал в Подмосковье несколько концертов для ветеранов. Ветераны – молодцы, написали благодарственные письма в газету. Потом меня пригласили организовать детский фестиваль на Рождество – как бы одновременно исполнение церковной католической музыки и вместе с тем – конкурсы рисунков – что-то вроде «День рождения Бога», сюда же поездки к детям-инвалидам и выступления детских ансамблей – все дети, как один, с золотистыми кудряшками и в платьицах с крылышками. Церковному начальству понравилось, впрочем, как и другой детский праздник, который я организовывал в чисто русской традиции в Коломенском. Частушки, катание на тройках, ходьба на ходулях и постановка фрагментов из «Купца Калашникова» на высоком берегу Москвы-реки в декорациях вновь возведенного терема привлекли широкое внимание не только публики, но уже и московского начальства. Впрочем, «купец Калашников» был действительно хорош. Мне самому нравился. Я сделал его кем-то вроде Риверы – был такой герой у Джека Лондона в рассказе «Мексиканец». Заманчиво вообще было одеть его в боксерские трусы или в нацистскую форму – по традициям современного театра, но я не пошел по этому простому пути. Купец был русский. Только не дюжий молодец, косая сажень в плечах, кудри до плеч и сапоги со шпорами, а худенький такой, невысокий молодой человек – так и представляешь его в курточке из магазина «Вещь», вылезающим из недорогого «Шевроле» – типичный представитель малого бизнеса. Но я все равно одел его в традиционный русский костюм. Однако трактовка образа получилась совершенно другой. Отзывы были замечательные. Меня сравнивали неприлично вообще-то даже говорить с кем. Прямо-таки молодой гений. После этого наступило короткое затишье, видно, где-то наверху крутились какие-то планеты моей судьбы, а потом раздался звонок, меня пригласили и сказали:

– Вот опера. Надо поставить так, чтобы понравилось американцам.

– А нашим? – спросил я.

– Ну, нашим само собой. Вы понимаете.

Я понял.

Естественно, я наслаждался работой над всеми своими постановками. Конечно, у них у всех был разный бюджет, но когда я ставил свой самый первый номер, бюджета у меня не имелось вообще. А впрочем, я ведь и тогда был счастлив.

Послышались звуки арпеджио, и певица, исполняющая Скарлетт, стала распеваться. Интересно, а где Алла? Что-то она сегодня подозрительно редко мне звонит. Ну и дура же она, если не понимает, какой я ей даю шанс. Впрочем, Таня, кажется, тоже меня не понимала.

Когда я увидел ее в первый раз в жизни, она бегом спускалась впереди меня по институтской лестнице и очень прямо при этом держала спину. Я еще подумал, что она, наверное, занималась балетом или гимнастикой. Как потом выяснилось, Таня шесть лет посвятила бальным танцам. И еще у нее оказался потрясающий голос – на удивление низкий и звучный, что нечасто встречается у девушек такого субтильного телосложения. Она была, как Пиаф – крошечная, худенькая и почти всегда в черном. И голос у нее такой, будто им искушает сам дьявол. Она говорила негромко и редко, больше молчала и смотрела своими удивительными синими глазами на того, кто с ней разговаривал, спокойно и чуть снисходительно – мол, я все понимаю, но что ты хочешь от меня? Из-за ее крошечного росточка и худобы, которую можно было бы назвать тщедушностью, она не пользовалась успехом у наших институтских парней, что вызывало у меня одновременно и радость и непонимание – неужели у них нет не только глаз и слуха, но и хоть какого-то предвидения? Когда я впервые услышал, как она поет – под гитару на дне рождения у кого-то из ее группы, я сразу понял – ее ждет великое будущее.

Но кроме меня, Таней никто не восхищался. Наши парни предпочитали девушек типа тех, что поют в «Виагре». Она не жила в общежитии – где, собственно, тогда и происходил день рождения, она не придавала большого значения своему голосу. Очевидно, ее мама и бабушка – даже состав семьи у нас с Таней был одинаковым, – прочно внушили ей, что ее цель в жизни иная, а не семейное счастье – превыше всего.

Таня по своей природе была молчаливо-задумчива. И это в ней мне безумно нравилось. Я никогда не слышал, чтобы она тараторила, как другие девчонки. Со временем я понял, почему Таня выросла такой. Внешне она была похожа на отца – я видел ее детские фотографии вместе с ним. И так же, как и я, Таня выросла с матерью и бабушкой. Но в отличие от моих обе они были массивными и властными женщинами, и когда я видел их, не переставал удивляться, какая маленькая Таня – ну просто воробышек в сравнении с воронами.

На хозяйстве стояла Танина бабушка – учитывая необыкновенно вкусные котлеты и борщи, которыми она обеспечивала не только своих, но и приходящих к ним в гости – очень важный член семьи. Танина мама напоминала мне монолит – гранитное изваяние какому-нибудь политическому деятелю. Их всегда изображают такими монументальными и бескомпромиссными. А бабушкина фигура наверняка в молодости была такая же, как у дочери. Но теперь, смягченная возрастом, она стала больше похожа на старый пень, достаточно крепкий и корявый, однако уже поросший мхом и обжитый ежиками да лягушками.

Вот в роли такого маленького ежика и жила в этой семье Таня. Она делала, что ей говорили, училась, где велели. Чудесный ее голос, как я понял, ни на мать, ни на бабушку впечатления не производил. Таня и поступила на кафедру теории музыки. Мать и бабушка отводили ей роль преподавателя в каком-нибудь среднем музыкальном училище. Выйти удачно замуж, родить, спокойно растить своих детей и в лучшем случае стать завучем в этом училище – вот тот уровень благополучия, который они желали для Тани.

Не могу теперь судить, возможно, они были и правы. Но для меня Танин голос – звучный, завораживающий, колдовской – был настоящим сокровищем, которое стало бы преступлением зарывать в землю. А Таня очарования своего голоса не понимала. И я хотел сделать все возможное, чтобы не только другие, но и она сама смогла оценить этот бесценный дар, который достался ей неожиданно, без всяких усилий и даже нежеланно.

– Можно? – открылась дверь и, сияя декольте, в комнатушку, которую я считал здесь своим кабинетом, вошла Алла.

– Ты один?

– Сейчас приду. Иди, распевайся.

Она постояла некоторое время в нерешительности. Я не хотел, чтобы она мне мешала.

– Что ты не идешь?

Пока я сидел сейчас один, со мной снова была Таня. Еще живая, как всегда, молчаливая, немного печальная. Со мной она всегда была такая. Интересно, какой она была с Лехой?

– Вадик, я хочу тебе сказать…

Я почувствовал жуткое раздражение, как будто это Алла украла у меня Таню.

– Ну, что тебе?

– Вадик, если ты будешь настаивать на своей трактовке, у нас не получится скандальный спектакль.

Я некоторое время пережевывал ее слова. То есть не их суть – суть-то я понял прекрасно еще тогда, когда она сидела в зале, а тот матерински-покровительственный тон, который вдруг у нее появился в разговоре со мной.

Я нахмурился и сделал каменное лицо.

– Алла Юрьевна, идите в зал. Я сейчас приду.

Она тоже выпрямилась, выпятила бюст и задрала подбородок.

– Вадим Сергеевич, а вы не боитесь, что я могу отказаться от роли? – Голос был точно как у Вишневской.

– Нет, Алла Юрьевна, не боюсь.

Она расхохоталась.

– Ты думаешь, малышка Присси будет мне достойной заменой?

Тогда я встал, подошел к ней вплотную и тихо сказал:

– Алла, вот объясни мне, с чего ты взяла, что идеи Бориса лично для тебя будут более выигрышными?

– Это очень просто, Вадим. При нынешней жизни они гораздо более заметны.

– А не пошла бы ты на хрен с такой заметностью! – не сдержался я. – Представь своей глупой башкой хоть на минутку – вот идут по улице две девушки. Одна наворочена – на высоченных платформах с такими набалдашниками, в юбке до … с грудью, которая вываливается наружу, с боевой раскраской как у черт знает кого, с ногтями зеленого цвета… И идет вторая – ничего особенного. Ничего вроде такого, но ты смотришь – и без объяснений понимаешь: она упакована на лимон. Вот и наша постановка должна быть упакованной на миллион. На миллион долларов. А то, что предлагает Борис, – это хорошо для проституток. Это очень просто, Алла. Если хочешь, ты можешь уходить от меня. Это твое личное дело. Но потом не завидуй Присси.

– Бедный Вадик! – Аллины губы скривились в усмешке. – Так ты, оказывается, последний герой! А не кажется тебе, что никто не собирается соглашаться с твоей трактовкой? Потому что все хотят УСПЕХА! Быстрого, сиюминутного, стопроцентного. Хотят заработать, хотят поехать… А то, что ты предлагаешь… Это какая-то никому не понятная гнусь. Чепуха!

Я рявкнул:

– Пошла вон! Быстро вниз к роялю! И никаких чтобы жалоб, что сегодня не в голосе. Будешь работать на полную катушку как миленькая!

Она попятилась, я вышвырнул ее из дверей, и Алла налетела на не успевшую спрятаться Присси.

– Ты что тут делаешь! – заорал, как бешеный, я. Присси дробно застучала пятками вниз по лестнице, а Алла остановилась в коридоре, дожидаясь меня, и прошептала побледневшими даже под помадой губами:

– Вадик, не сердись…

Перед дверью я задержался, чтобы успокоить дыхание и изобразить на лице деловую и спокойную улыбку. Но, подходя, вместо рояля я вдруг услышал гитару и посторонний дуэт. Один из голосов принадлежал, если я не ошибался, Окуджаве, а второй – непонятно кому. Я вошел. Наш концертмейстер уже была на месте, и все исполнители тоже в сборе. Борис отсутствовал, а в глубине зала я увидел двух пожилых мужичков, растаскивающих последние ряды кресел для того, чтобы что-то там подремонтировать на полу. На одном из вытащенных уже кресел стоял старый небольшой приемник или, может быть, переносной старый магнитофон, и вот из него как раз и лился Окуджава. В зале была полная тишина, все сидели с каким-то растерянным и грустным видом, и только Алла, глядя в пудреницу, подкрашивала губы. Один из моих второстепенных исполнителей – дядюшка Сэм – здоровый молодой толстощекий парень, определенный мной на роль главного в хозяйстве негра, вполголоса подпевал Окуджаве. Завидев меня, мужички бросили кресла и собрались уходить. На полу остались разложенные молотки и гвозди. Еще какие-то инструменты… Один из рабочих взял свой магнитофон и пошел с ним к выходу.

– А можно дослушать? – вдруг крикнул я. Они в нерешительности остановились. Мой негр замолчал.

Тот, что был пониже ростом – хозяин этой штуки, – пожал плечами и остановился в середине прохода, подняв свой раритет повыше.

Когда Окуджава допел, мужик нажал на кнопку.

– Ну вот…

Я подошел к нему и пожал ему руку.

– Большое вам спасибо.

Тот ничего не понял, они повернулись и ушли.

А я вернулся к своим и спросил:

– А если бы Окуджава на своем концерте исполнял свои песни наряженный в шапку с рогами черта или повесил бы на грудь надутый презерватив в виде кукурузного початка, наше восприятие его пения изменилось бы?

Присси уже собралась что-то выкрикнуть, но ее опередила Алла:

– Нисколько, Вадим Сергеевич!

Я улыбнулся.

– Я понимаю, Алла Юрьевна, что в данный момент вы хотели бы пролоббировать таким образом Окуджаву, но уверяю вас – восприятие зрителей и слушателей обязательно бы изменилось. Они не поняли бы ровным счетом ничего из того, что пел этот великий мастер.

– Знаете, Вадим Сергеевич, – вдруг сказала Скарлетт. – А Окуджава – это ведь уже прошлый век.

– И прекрасно, дорогая моя Скарлетт! – возопил тут я и торжественно указал в ее сторону пальцем. – А ваша героиня, так же, как и Мелани, так же, как и Присси, и Сэм, и все остальные, – это век уже позапрошлый. И мы здесь все – все до единого, уверяю вас, очень скоро будем так же, как и они, – унесенные ветром!

Толстый Сэм вдруг сплюнул через плечо и постучал костяшками пальцев по деревянной спинке кресла.

– Но я точно так же уверяю вас, дорогие мои! Времена меняются! Так было всегда! И я уверен, что сейчас в европейском искусстве наступает новый виток старой спирали – опять вперед выходит тонкий вкус, мысль, изящество!

– А почему вы так в этом уверены? – спросила Алла.

– А потому что кукурузные початки, Алла Юрьевна, всем уже надоели. А вывернуться наизнанку собственной кожей нельзя иначе, как только через мысль. Кожу-то на себе резать очень больно! И вот тут-то как раз появимся и мы с нашей новой замечательной постановкой, в которой главное – это как раз не костюмы, не лестницы, не другой антураж, а мысль! Можно показать мысль через взгляд, через паузу, поворот головы… А вы хотите новую трактовку образа передать посредством Агафьи Тихоновны, которая гукается с гимнастической проволоки на двенадцать стульев…

– Вадим Сергеевич, а кто такая Агафья Тихоновна? – тоненьким голоском спросила Присси.

Я посмотрел на нее – она не придурялась.

– Варвара Николаевна, сколько вам лет?

– Двадцать один…

– Понятно. В таком случае пойдите в библиотеку и возьмите там книгу почитать. Называется «Двенадцать стульев». Авторы – Илья Ильф и Евгений Петров. Когда прочитаете, мне расскажете.

– Я, Вадим Сергеевич, сегодня же из Интернета скачаю, – послушно записала в телефон название романа Присси-Варя, и я не без ужаса убедился в том, что она действительно не знает, что такое «Двенадцать стульев». Ей-богу, меня бы больше устроило, если бы она меня разыграла. Но одновременно я почему-то развеселился.

– Мои прекрасные, замечательные, унесенные ветром коллеги! Все будет хорошо. Все будет просто отлично! У нас впереди еще прекрасная долгая жизнь. Концертмейстер, прошу к роялю, – я сделал завершающий дискуссию округлый жест двумя руками. – Мы начинаем с песни рабов, возвращающихся после работы с поля.

– И все как один с кукурузными початками в штанах, – добавила Надежда-Скарлетт с вполне миролюбивым выражением лица и тоже пошла на свое условное место – встречать рабов. После хора была ее ария.

Все как-то успокоились. Алла, я видел, глубоко дышала, как бы подготавливаясь этим к пению. Присси поверх своих специально продырявленных на коленках джинсов, в которых она ходила и летом и зимой, напялила длинную цветастую юбку с оборками, якобы для того, чтобы лучше войти в роль. Я хлопнул в ладоши. Прозвучали несколько вступительных аккордов, и за ними грянул хор. Репетиция прошла вполне плодотворно, и я успокоился. Хотя отсутствие Бориса смущало меня. По какому праву он ушел, ничего не сказав? От него исходила опасность, я это чувствовал. Его поведение, его презрительный взгляд, наконец, его ноги постоянно вызывали во мне раздражение. Не хочешь со мной работать – вали отсюда! И злоба моя вовсе не зависела от его ориентации. Да будь он хоть серо-буро-малиновый, мне абсолютно все равно. Мое раздражение имело в своих корнях скорее классовую неприязнь. Уж больно противен он мне был, когда подкатывал к театру на своей великолепной спортивной машине. Несколько раз он парковался рядом со мной, и тогда я подозревал, что Борис делает это нарочно, для того чтобы подчеркнуть разницу. Но потом я понял, что он, наверное, даже не запомнил мою машину – настолько она казалась ему серенькой и по модели, и по дизайну. Хотя, когда мы только с Борисом познакомились, он не вызвал у меня неприязни сразу – ну, выворачивает при ходьбе ноги, ну завязывает разные шнурки. Я думал, многое в Борисе – еще болезнь роста, желание доказать, что он не только сын высокопоставленных родителей, но и сам что-то значит. Но когда я увидел в нем примитивное желание играть на посредственном, на остреньком, на том, что всегда будет ниже пояса… Когда я понял, что всегда и во всем этот человек будет противоречить мне не из-за простого самолюбия, а потому, что у нас и в самом деле абсолютное разное представление о том, что и какими средствами мы должны делать… Тогда я понял, что передо мной, как ни глупо это звучит, – высокопоставленный идейный противник. И я любыми средствами должен от него избавиться.

Мне неприятна была эта мысль. Гораздо больше мне хотелось иметь в Борисе союзника. Фактически после Лехи у меня не было друзей. Я не искал сближения ни с кем, я был осторожен и насторожен, как пес, которого одни люди почему-то выгнали из дома на улицу, а потом другие подобрали, перевезли в новый просторный дом и сказали: «живи», но никогда не хвалили, не чесали за ухом, не ласкали.

Мне неприятно быть резким с Борисом еще и потому, что невольно я вспоминал, как в моем собственном детстве я отличался от других ребят из нашего двора. И до поры до времени меня самого безжалостно били. Я старался не реветь, когда шел домой из школы, но мама, конечно, видела и кровь, и синяки.

– Ты что, не можешь дать сдачи? – после второго или третьего такого избиения она спросила меня.

– Не могу.

– Они что, намного сильнее?

Я ничего не ответил, только заплакал. Если бы она не спрашивала меня, мне было бы даже легче переносить боль. Но после ее вопросов я понял, что все равно не смогу дать сдачи. И я не способен напасть первым – ни лицом к лицу, ни из-за спины, и не стану никого подговаривать нападать предательски – втроем или вчетвером из-за угла. Тогда мама после очередной такой подлой драки – в начале зимы классе в третьем – сама подкараулила двоих моих обидчиков. Потом она рассказывала, что когда увидела их – двух вполне упитанных шестиклассников с огромными рюкзаками, с какими мы все тогда ходили в школу, и в тяжелых высоких ботинках, – она не выдержала. Она ведь подкарауливала их для того, чтобы поговорить, спросить, из-за чего они меня бьют. Но когда она увидела их тупые и грубые, хотя и детские еще физиономии, что-то ужасное, как она сказала тогда, поднялось в ней. Она быстрыми шагами подошла к одному из парней и, не дав опомниться, всем телом прижала его к забору. И стала уже не спрашивать, а дубасить – и не просто так, слегка, для острастки, а по полной программе. И я стоял и смотрел, как с его башки слетела шапка и голова колотилась об забор. И мне не было ни стыдно, ни неприятно, потому что я знал, что сам я с этими двумя бугаями ни за что бы не справился, а они сейчас нагнали бы меня и сами бы прижали к этому забору.

Приятель того пацана испугался и убежал.

– Знать будешь, мразь, как обижать младших! Вот теперь пришла твоя очередь, получай! – повторяла как заведенная моя мама, пока на крики не выскочила какая-то женщина и не отодрала маму от жертвы. Мама дала ему под зад еще два пинка и, вытирая свое лицо – все красное и мокрое, пошла домой. А мой мучитель, громко ревя, подобрал с земли шапку и поволочился куда-то со своим рюкзаком. У меня даже немного стучали зубы – так отчетливо я почувствовал, что если бы не мама, то сейчас бы вот такой же избитый, с расквашенным носом и ноющими боками, волочил бы домой свой истоптанный в грязи рюкзак. Мне было плохо – не от того, что я пожалел того пацана, мне еще даже хотелось подбежать и треснуть его чем-нибудь тяжелым сзади. А оттого, что в этот день я как-то по-особенному ощутил несовершенство мира. Ведь я испытывал радость от того, что месть свершилась, и угрызения совести, что свершилась она мамиными руками. Я осознал, что надо быть очень сильным, но боялся, что никогда таким уж сильным стать не смогу. И с какой-то особенной горечью тогда я пожалел, что, скорее всего, никогда не решусь прибегнуть к какой-нибудь посторонней силе – вроде помощи какого-нибудь волшебника или таинственных атрибутов вроде волшебной палочки, и всегда мне придется ковыряться самому.

Весь тот вечер мама с бабушкой сидели, запершись в квартире на все замки. Ожидали, что к нам заявятся разгневанные родители – разбираться, кто прав, кто виноват, и выстраивали свою линию защиты. Но никто не пришел. Что интересно, после того случая от меня во дворе отстали. А на следующий год оказалось, что я – единственный не только в нашем дворе, но и во всей нашей школе, кто умеет прилично играть на целых трех музыкальных инструментах.

– Конечно, у него же мама в музыкалке работает, – как-то сказал, когда я проходил по двору, мой уже выросший на год обидчик. Я ничего не ответил, а еще через год меня послали на областной конкурс юных исполнителей с номером, который назывался «Фигаро здесь, Фигаро там». Я привез почетную грамоту и денежный приз. Грамоту бабушка повесила на стенке в рамку, а почти весь призовой фонд потратил на покупку в ближайшем магазине двух упаковок пепси-колы – двенадцати двухлитровых бутылок, хотя мама советовала мне купить кроссовки.

– Можно было бы и чего-нибудь покрепче, – сказали те мальчишки, что были постарше меня, но так или иначе мы спрятали упаковку в заброшенный сарай и целый месяц надувались пепси-колой. После чего уже во дворе меня никто и никогда не трогал.

Когда я сел в машину, зазвонил телефон. Высветился незнакомый номер.

– Вадим Сергеевич, это Варя. Варвара… – Я узнал голосок Присси.

– Да, Варенька?

– Вадим Сергеевич, вы извините, но я случайно слышала… Борис Витальевич уговаривал Аллу и Надежду отказаться от ролей. Он хочет сам поставить эту оперу. И якобы где-то там об этом уже хлопочут.

– Спасибо, Варенька, я разберусь.

– Вадим Сергеевич! – Она затараторила ну в точности, как Присси. – Вы имейте меня в виду! Я знаю все партии наизусть!

– Отлично, Варя. Лишняя тренировка пойдет тебе на пользу. А я запомню, что ты знаешь все партии.

– Спасибо, Вадим Сергеевич!

– Варвара! – Я придал своему голосу строгости, сколько мог. – Запомни, что пока ты – только Присси.

– Я знаю все партии, Вадим Сергеевич…

– Я помню. Помню. Спасибо, Варя. До завтра.

Я отключился, и сразу же передо мной возникло слово. Оно было словно выписано огнем на уже сумеречном небосклоне. «Предательство!» Неужели оно будет сопровождать меня всю жизнь?

Я набрал телефон Аллы – арфа молчала. Я набрал телефон Надежды – она тут же отозвалась.

– Надежда Николаевна! Это Вадим Сергеевич.

Она даже нисколько не удивилась.

– Надюша! – Я постарался назвать ее имя как можно мягче. Мы были с ней ровесники – с одного года, но я ее практически совсем не знал. Надя приехала из Питера. Что-то у нее там не получилось. Сожрали, наверное, теперь она хочет сожрать меня. За что? За то, что я ее пригласил в свою постановку? Или она, как и Алла, больше верит Борису, чем мне?

– Надюша, я заметил, что вы немного разволновались, когда услышали о небольшом изменении в нашем спектакле?

– Нет, Вадим Сергеевич, нисколько. Вам показалось.

– Надюша, не скрою, вы мне очень нужны. Если Аллу я могу заменить (пускай передаст Алле мои слова, это пойдет ей на пользу, чтобы не очень воображала), то ваш голос, ваш прекрасный голос и ваше исполнение незаменимы. Наденька, эта роль принесет успех всем нам, и вам, конечно, в первую очередь. И что бы я ни говорил про роль Мелани, вы же понимаете, что ваша партия все равно остается главной.

– Вадим Сергеевич, вы так расписали сегодня Аллину роль, что никто бы не удивился, если бы Скарлетт с Мелани поменялись местами.

– Наденька, дорогая, – вздохнул я. – Передо мной стоит сложная задача – вызвать у актера новое представление о том, что он должен делать на сцене. Как это скучно – идти всегда проторенным путем… – Я специально в этом месте остановился, и Надя клюнула.

– Но ведь Борис предлагает вам другой путь?

– Другой, Наденька. Но очень скользкий. Куда мы потом поедем с этими его героинями-лесбиянками? С чесом по Люберцам? Во всей Европе однополые отношения уже настолько устаканены, что не вызывают горячего интереса ни у кого, кроме приезжих из России и мусульманских стран. В Америке, знаете ли, уровень культуры разный, но в оперу ходит все-таки образованная публика. Что же мы, евреев с постсоветского пространства будем приманивать, как вы остроумно заметили в последней реплике, «кукурузными початками»? – Я уж не сказал ей, что если мы и поедем, то пока только на Аляску.

– Ну не знаю, Вадим Сергеевич! У меня есть и другие предложения, кроме участия в вашей постановке, и тратить время…

– Надюша, а вы знаете, какая постановка будет у меня следующей, после вашей Скарлетт?

– Вы хотели сказать, после «Унесенных ветром»?

– Нет, Наденька, вы не ошиблись. Я именно сказал «после Скарлетт», потому что собираюсь назвать постановку именно так – «Скарлетт». – Я и в самом деле хотел назвать постановку по-другому. Как один из рабочих я сейчас рассматривал вариант «Скарлетт и Мелани», но Надежде я, естественно, не сказал, что к «Скарлетт» собираюсь добавить еще одно имя.

– Нет, не знаю. – Она ответила сдержанно, но я понял, что ее этот вопрос заинтересовал.

– Русскую классику, Надя. «Царскую невесту». Причем вот в этой постановке я собираюсь представить публике современное прочтение. С весьма узнаваемыми героями. Логично будет, если прима «Скарлетт» как бы перейдет из одной постановки в другую…

Надя молчала.

– Ну что же, если вам не нравится Римский-Корсаков…

– Нет-нет, я… я… Я очень люблю партию Любаши… Но, Вадим Сергеевич, ведь это партия меццо-сопрано. И голос Аллы… Могу я так понимать, что вы мне делаете официальное предложение петь эту партию?

Я засмеялся.

– Ну, во-первых, официально пока я могу делать только предложение руки и сердца, вот за это я отвечаю головой. Но вы, Наденька, насколько я информирован, уже счастливо замужем. Во-вторых, я поставлю эту оперу в европейской традиции, в которой меццо-сопрано звучит более высоко и солнечно, в точности как ваш голос. Но сначала, естественно, мы должны выпустить «Скарлетт», а потом уже думать о будущем. Но я, безусловно, буду иметь вас в виду. – Я мысленно улыбнулся. Хорошо же я тебя троллю, предательница! Хрен я тебе отдам петь Любашу. Еще не хватало иметь у себя за спиной пятую колонну.

– Спасибо, Вадим Сергеевич.

– Сегодня вы великолепно репетировали, Надежда Николаевна.

– Я рада, что вам понравилось.

– До завтра, Надежда Николаевна.

– До завтра.

Я специально подождал, послушал, кто первый отключится. Она не отключалась. Тогда я спокойно ткнул на отбой.

Предательство… Какое это даже по звучанию мерзкое слово. Вот только вслушаться – сочетание глухих «П» и «Т» – как будто на тебя издалека движется танк. И мягкое «Е» не спасает ситуацию. Как можно мягким «Е» смягчить боль?

Я включил двигатель, посмотрел в телефоне пробки. Центр уже почти освободился к этому времени – транспортные потоки уже стремились назад к Третьему кольцу и грудились за ним, как толпы сгоняемых к водопою животных. Хорошо, что Нина живет в центре.

Я вдруг почувствовал волчий голод. Какой-то неправильный выдался сегодня день. И Нина… А все-таки классно у нас с ней вышло утром в библиотеке.

– Нина, ты меня еще ждешь?

– Вадик, я не ела целый день. Я жду тебя.

– Я съем слона.

– Ну приезжай, Вадик.

– Целую, Нина.

– Вадик…

Я развернулся и поехал. Я не представлял Нинино обиталище. Интересно, как у нее в квартире? Она теперь живет одна. Неужели бедно? И сколько денег она потратила на сегодняшний обед?

Я думал о Нине, а в ушах все еще звучал голос Надежды. Уйдет она или нет? Мне показалось, она больше склоняется к тому, чтобы остаться.

«Бр-рось, старик! Что ты все время р-р-рефлексируешь, как одиннадцатилетняя девочка над своими пр-р-рыщами? Жизнь и хороша своей простотой… – теперь я услышал раскаты Лехиного баритона. – Главный принцип – один. Здесь все друг друга жрут!»

Я вспомнил, как однажды попытался возразить Лехе, но он перебил меня:

«Когда все просто – по крайней мере знаешь, как надо вести себя с людьми». И ведь оказалось, что этот мерзавец во многом был прав. Но я еще был тогда с ним не согласен, хотя мне многое очень в нем нравилось. И восхищала его энергия – в его башке действительно было столько идей, она будто кипела. Он собирал вокруг себя нас, своих семнадцатилетних сокурсников, которых он называл маменькиными сынками и придурками, и рассказывал нам о том, что собирается сделать в жизни. Он придумывал проекты один грандиознее другого – и заставлял нас поверить в то, что у него все получится. В его светлых глазах появлялись хитрые искорки, будто загорался в них бенгальский огонь, голова и шея становились оттенка брусничного мармелада, а русые волосы влажнели у лба. В воплощение в жизнь его придумок я верил почти безоговорочно, потому что сразу же, в первый день знакомства, новый друг на реальном примере показал мне, что я – маменькин сынок, а он – тертый калач. И учился Леха, в отличие от меня, без всякого напряга вполне прилично. И уж конечно, в библиотеки не ходил. По-моему, я даже и учебника-то порядочного в его руках никогда не видел. Леха уже тогда учился исключительно по Интернету.

В тот жаркий день, когда мы познакомились с ним и постояли на улице, пришлось опять вернуться в очередь к комендантше. Нас обоих действительно заселили в одну комнату, мы подхватили сумки, Лешка взял свою куртку, и мы пошли наверх. Уже в нашей комнате я обнаружил, что замок у моей сумки расстегнут и деньги на месяц, которые мне накануне мама бережно положила в конверт, исчезли. Пропали и все деньги из внутреннего кармана Лехиной куртки.

– Ну вот. «Обскакали». – Я вспомнил, как Леха сказал, что это здорово, что мы при поступлении «обскакали» других. – Что же теперь делать? – Я просто не представлял, как бы смог снова попросить у мамы денег. Мое поступление высосало весь наш бюджет.

Леха заматерился.

Но, может, это все-таки какая-то ошибка? Я в десятый раз полез в свою сумку. Потом в отчаянии вывернул все ее содержимое на кровать. Может быть, я не заметил конверт или он просто завернулся в одежду?

– Ты что, идиот? – Леха в сердцах бросил на кровать свою куртку. – Не надо было вещи без присмотра оставлять. Расслабились! Обскакали! – Он острил над собой, и мне было немного легче от этого и от того, что он ругался, но положения дел это не меняло.

Я выдавил:

– Может, попробовать устроиться где-нибудь на работу? Вагоны разгружать? – предположил я, хотя перспектива разгружать вагоны казалась мне чисто умозрительной.

– Устроишься. Как же! Там уже все схвачено. Работают одни приезжие. И деньги им платят наполовину. Да и потом, – он оглядел меня критически, – куда тебе чего-то там разгружать? Ты ноги протянешь на следующий же день.

– Ты думаешь, протяну? – Я вообще-то спрашивал просто на всякий случай, для самооправдания. Физкультуру я действительно ненавидел.

– Легко и сразу, – заключил он.

– Что же нам делать?

– Эх, блин! – покрутил головой Леха. – Снова придется официантами идти. Зря я вчера в кафе по случаю увольнения поляну накрывал. Впрочем, может, как раз это-то и зачтется. Наверняка за один день они не успели еще нового работника взять.

Так я узнал, что год Леха работал официантом, чтобы не возвращаться домой после провала.

– А что тут такого? Главное – дружить с теми, кто при кухне. Плохо, что работа сменная – через день по двенадцать часов. Институт пропускать много придется… А послушай, – он вдруг внимательно на меня посмотрел. – Давай я договорюсь, чтобы с тобой в паре работать, поочередно. Как бы на двоих. Тогда каждому придется пропускать занятия только один раз в четыре дня. Питаться дают. А когда хороший повар работает, с кухни можно кое-что и с собой унести. Хлеб, майонез, гарнир – это остается. Проживем месячишко! Ну, может, побольше. Сразу до сессии за пропуски не отчислят. Согласен?

Еще бы не согласиться. Я очень был благодарен ему за такое предложение.

В результате мы с Лехой проработали официантами целых два месяца. Кроме самых насущных потребностей, хотелось еще прибарахлиться, сходить куда-то, просто пожрать чего-нибудь вкусного. Мы складывались заработанными чаевыми. Леха обожал «Любительскую» колбасу. Ел ее без хлеба, огромными кусками. Иногда мы запивали колбасу пивом. Леха знал толк в разных сортах. Моя мама, видимо, подозревая, что я не смогу правильно распорядиться деньгами, тоже прислала спасительную дотацию. Потом подослали деньги Лехе – и мы сумели выкрутиться очень даже здорово. Но за это время я все равно нахватал пропусков, работать и учиться мне было нелегко – я с трудом мог самоорганизоваться. Леха учил меня выкручиваться – когда можно пропустить пару и выспаться, с кем из преподов лучше не шутить. Было такое впечатление, что он все про всех знал. И как-то само собой оказалось, что неприятное и неожиданное происшествие, случившееся с нами, послужило основой для нашей с Лехой дружбы на три года.

Оказалось, что Нина живет действительно недалеко от библиотеки на улице со смешным названием Солянка. Когда я подошел к дому, то испугался, что увижу старый подъезд, залитый в углах многолетней несмываемой мочой и переполненный запахами чужих жизней. Подъезд был чистый, с кодовым замком. Работал лифт, и зеркало в нем тоже оказалось не разбито. Я ожидал что-нибудь вроде старой московской коммуналки – с забитым старыми сундуками коридором и сломанными санками, но звонок возле двери был только один. Я позвонил, и он отозвался в глубине пространства пронзительной трелью. Я вспомнил, что не купил цветы. Возвращаться за ними нужно было к метро. Я решил, что, когда Нина откроет, я скажу ей, что схожу за цветами, и заодно найду ближайший магазин. Уж не такой же я жлоб, чтобы приходить в гости к женщине с пустыми руками.

– Входи. Не нужно ничего. Все остынет, а подогревать – невкусно, – сказала Нина, открыв дверь. Будто я приходил к ней не в первый раз в жизни, а просто ежедневно возвращался сюда с работы.

Пустой и светлый коридор был заполнен запахами еды – что-то сдобно-печеное, мясное и сладкое привело мой обонятельный анализатор в состояние, близкое к помешательству. Сглатывая слюну, как голодная собака, я топтался на месте в нерешительности – снимать ли ботинки.

– Проходи так. У меня для тебя нет тапочек, не сидеть же тебе в носках.

Я посмотрел на блестящий пол – старый паркет был покрыт свежим лаком и отполирован до блеска. Бабушка убила бы меня за то, что топаю в ботинках по такому полу. Я стал разуваться.

Нина стояла босиком у входа в комнату. Я поднял на нее глаза. Она смотрела на меня и улыбалась. На ней была давно знакомая мне блекло-синяя длинная кофта, но в интерьере квартиры вдруг оказалось, что эта кофта и узкие старые джинсы очень Нине идут. Я снял ботинки, носки и тоже босиком вошел вслед за ней.

Круглый стол был накрыт в центре большой комнаты. Кроме него и стульев, в ней стоял еще старый, но ценный сервант и узкий до потолка книжный шкаф. С потолка почти до стола свешивалась старинная люстра на длинной цепи. Я посмотрел на стол и мысленно ахнул.

– Нина, ты истратила на это месячную зарплату?

Она счастливо засмеялась:

– Полуторамесячную. Но ты не стесняйся, садись. Мне очень хочется тебя угостить.

Я опять посмотрел на стол.

– Я сразу не могу. Хочу полюбоваться еще на эту красоту.

Она все время смеялась.

– Любуйся! Но имей в виду, что на вкус это все нисколько не хуже, чем на вид.

Я тоже засмеялся.

– Пожалуй, сначала помою руки.

– Ванная комната там. – Нина указала рукой, и я отметил естественную плавность ее жеста.

Когда я пришел обратно, она уже раскладывала по тарелкам нарезанный ростбиф.

– Никакого оливье и другой мешанины. Есть надо мясо, рыбу и пироги. Вот настоящая пища для мужчин. Открой вино, пожалуйста!

Я взял бутылку. Пожалуй, она одна стоила четверть Нининой зарплаты.

– Откуда такая роскошь?

– Позволь мне устроить гастрономический праздник. Я вообще-то редко принимаю гостей. Садись же, наконец!

А я почему-то все не мог усесться, не мог успокоиться, будто внутри меня работал какой-то двигатель и не давал мне расслабиться.

Я сделал круг по комнате, мельком заглянул в опустевший буфет – посуда (старинная, тонкой работы) была вынута и стояла на столе. Книжный шкаф оказался забит книгами от пола до потолка. Много было старых книг. А на центральной полке стояло что-то вроде иконостаса из старых рамок, на меня смотрели люди – мужчина с бородкой клинышком в мягкой шляпе-котелке и в пиджачной паре – рубашка со съемным воротничком. Рядом – фотографии женщин – одна, видимо, арестантская, вынутая из дела (навскидку 30-х годов), – профиль, анфас. Другая фотография – молодой еще девушки – годов из 60-х. Расклешенные джинсы, рубашка с узким воротничком, закатанные рукава. Чувствовалось в этой девушке неуловимое сходство с Ниной. Последняя фотография была уже современная. Юная красотка в светлом платье. Поперек платья лента – «Привет выпускникам».

– Это мои родные. Четыре поколения – прадед, бабушка, мама и дочка, – тихо сказала Нина. Я обернулся. Она сидела за столом и не смотрела на меня. И было в ней что-то такое же хрупкое и жалобное, что, несмотря на всю ее иронию, строгость и иногда даже сарказм, мне всегда бросалось в глаза в библиотеке. Я подошел и положил ей руки на плечи. Она посидела так некоторое время, потом похлопала меня своей ладошкой по руке.

– Садись, Вадик. Давай с тобой выпьем и будем ужинать.

– Хорошо, Нина. – Я сел, она взяла в руки бокал. Я открыл бутылку.

– За тебя, Вадик. Я очень хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

Танина бабушка кормила меня котлетами. Она всех, кто к ним приходил, кормила котлетами. Выходило – с мясом, сытно и не так дорого. Котлеты были – объедение. Но я почему-то всегда стеснялся есть в гостях. Мне накладывали еду, а я говорил – нет, нет, не надо, я вообще сыт, – и закрывал тарелку руками. Танина бабушка смотрела на меня как на идиота. Даже не жалостливо, а с недовольством и, как мне казалось, с презрением.

Сыт он! Смотрите на него! Да он сейчас глазами весь стол слопает!

А мне больше нравилась, чем не нравилась, такая простота, принятая у них в семье. Нравилась, потому что все говорилось искренне, и я хотя и понимал, что ко мне относятся «не очень», но по крайней мере не ждал чего-то худшего.

Леха, тот ел всегда весело, широко, с размахом. В тот единственный раз, когда мы вместе были у Тани, он громко нахваливал бабушкины котлеты, просил добавки, выспрашивал рецепт приготовления. Я точно знал, что рецепт этот ему на фиг не нужен, но в душе восхищался Лехиной непосредственностью. И даже немного ему завидовал.

– Вадик, ты не стесняйся, ты ешь! – Нина подкладывала и подкладывала мне еду. – Самое большое удовольствие для хозяйки, когда гости едят!

– Знаешь, все очень вкусно, но… Зачем ты так старалась? Я бы поел просто картошки и котлет. Мне даже неловко, что ты выкладывалась. А можно…

– Вадик, не порти мне удовольствие тебя покормить. Давай еще выпьем! У меня теперь редко бывают гости.

– Нина, а эти люди… – я глазами показал на шкаф. – Твоя бабушка… Она сидела?

– В нашей семье сидели все. Кроме меня. – Она подняла бокал и посмотрела сквозь него на свет люстры. Вино искрилось и переливалось в гранях бокала.

– Красивый цвет. Не похож на кровь. Выпей, Вадик. Тебе нужно расслабиться.

– Ты сказала, сидели все, кроме тебя?

– Угу. – Она мотнула головой и отломила кусочек хлеба. – Прадедушку расстреляли в двадцатых, он проходил по тому же делу, что и поэт Гумилев. Естественно, ни в каком мятеже прадед тоже не участвовал. Они тогда собирались кружком и обсуждали, как раньше говорили, «политическое положение». Бунт в Кронштадте, что можно сделать, чтобы помочь матросам, что из этого выйдет, как отреагируют власти… Власти отреагировали очень быстро. Всех из этого кружка расстреляли. Включая того человека, который донес. Бабушка уже сидела в тридцатых как «член семьи», а моя мама в шестьдесят седьмом году завела в институте дискуссию о том, почему в эпоху развитого социализма в стране нет мяса. Ее выгнали из института, и она вошла в какую-то группу «несогласных». Они выпустили листовки в поддержку Чехословакии. В группе опять оказался предатель. Всех посадили. Несмотря на то что мне было тогда только четыре года. Когда маму выпустили, я уже ходила в пятый класс.

– Ты осталась с отцом?

– Нет, я была в детдоме. Потом мама освободилась и забрала меня. Представляешь, она пришла ко мне, а я ее не узнала.

Я залпом выпил бокал. Боже, вот они – наши «унесенные ветром». И еще я подумал, что если бы здесь был Борис, он бы предложил всех нарядить в арестантские робы.

– А твой отец, Нина?

– Ты знаешь, – в Нинином голосе не было ни обиды, ни злости, – мужчины в нашей семье надолго не задерживаются. Не знаю даже почему…

Я обвел глазами комнату.

– Так это квартира еще твоего прадеда?

– Нет, – ее лицо было печально, но спокойно. – После того как прадеда расстреляли, его жена и их дочь, то есть моя бабушка, еще некоторое время жили в Питере. А потом решили переехать в Москву. Здесь бабушка вышла замуж, и это – квартира ее мужа. Когда бабушку посадили, он с ней развелся. Моя мама родилась перед самой войной. В тюрьме. – Нина помолчала. – Одно было хорошо. Все мужики попадались джентльмены – сами уходили, но жилплощадь не трогали. Правда, здесь, конечно, за семьдесят лет образовался свинарник, но ничего, я разгребла. Так и живем.

Я сказал тост.

– За тебя, Нина.

Вино действительно было вкусным. Она налила мне еще, я выпил опять и почувствовал себя удивительно сильным.

– Я тебя хочу, Нина.

– Я тоже.

– Нина, вот ты какая…

– Какая, Вадик?

– Нина, ты необыкновенная. Ты… Ты на многое способна, Нина… В тебе есть нежность и твердость. Ты – унесенная ветром. Ты живешь в традициях ушедшей эпохи… Таких, как ты, больше нет… – На меня вдруг напало красноречие.

Она ухмыльнулась.

– Только не надо говорить, что меня тоже посадят.

– Нина, за что тебя должны посадить?

– Господь с тобой… – Она шутя сплюнула через плечо три раза. – Единственный мой грех – растление малолетних.

– Каких малолетних?

– Это ты, Вадик.

– Нин, ты меня обижаешь. Мне двадцать девять. Я – мужик. Про меня пишут, что я – «подающий надежды гений». В этом есть какая-то несуразица. Правда, Нина? Ведь если человек – гений, то он просто гений. Какие надежды?

– Вадик, ты мужик. Но ты еще маленький мужик. Мужичок.

– Как это?

Она засмеялась.

– Не знаю. Есть мужики, которые уже в тринадцать лет – мужики. Или в семь. А ты до старости будешь маленьким, Вадик. Это-то в тебе и хорошо.

– Нина, оказывается, ты все про меня поняла?

– Я давно еще это заметила, но думала – пройдет. Будешь как все. Но пока ты не стал как все. Это замечательно.

– Нина, налей мне еще и пойдем в постель?

– Да.

– Только не выключай свет.

– Почему?

Она немного замешкалась. Я понял, это она меня стеснялась, а не я ее.

– Я боюсь темноты, Нина.

– Да? – И она не выключила свет. – А еще чего ты боишься?

– Пожара боюсь. – Я стал ее раздевать. – Облажаться боюсь… Хотя это противное слово – «облажаться». Нина, почему ты опять в этой кофте? Та, что была на тебе утром, – лучше. В ней я могу тебя обнимать сразу… а раздеть потом…

Она осторожно вынимала руки из рукавов.

– Я люблю эту кофту, Вадик. Я купила ее в Италии, в свою первую поездку. Во Флоренции, на рынке возле фонтанчика с поросенком. Тот продавец, что продал ее мне, не обманул. Она замечательная, эта кофта.

– Нина, ты подпольная миллионерша? На какие деньги ты ездишь в Италию?

Она засмеялась.

– Нина, что это?

Я увидел ее руки. На сгибах локтей были четкие белые шрамы – две тонкие выпуклые полоски. Будто кто-то провел острым карандашом по рукам, и кожа вспухла.

– Не спрашивай, Вадик. Это было уже давно.

– Это… вены?

Она покраснела:

– Ну да.

– Нина… – я целовал ее шрамы. – Нина… Тебе было так плохо? Что с тобой было? Скажи…

– Не хочу… Не надо… Подожди…

Ее лицо подернулось тенью воспоминания. Я отстранился слегка. Она повернулась и ушла во вторую комнату. Я подождал и пошел за ней.

Комната оказалась длинная, как чулан, с узким окном, занавешенным чем-то лиловым. Нина сидела на краешке постели, согнув плечи, сложив на коленях руки – как маленькие лапки. У меня сжалось сердце. Что-то светлое, нежное исходило от ее беспомощного страдания, и это притягивало к ней.

– Нина… – Я подошел, обнял, привлек к себе. – Прости. – Она обхватила меня тонкими голыми руками. Прижалась головой.

Я присел на корточки, поднял к себе ее лицо. Заглянул в глаза.

– Бедная ты моя… Прости, что напомнил тебе о плохом.

Она улыбнулась сквозь слезинки.

– «Плохо» – это не та категория, Вадик. Это был просто п… ц. Дочери было четырнадцать лет. Она ушла из дома. Я думала, ее тоже посадят.

– А потом, Нина?

– Потом ничего. Я выжила. Дочка ухаживала за мной. Как-то сразу, вдруг, она вернулась. В прошлом году она окончила школу и пошла бороться за справедливость. Теперь вступила в какую-то партию. Вместе с отцом. У него и живет. А я вдруг поняла, что ничего не меняется. И что я уже ничего не боюсь.

– А я боюсь, Нина. Многого боюсь. Больше всего боюсь «облажаться».

– Не бойся, Вадик. Ничего никогда не бойся. Все всегда идет каким-то своим путем. И даже смерть – я это поняла, Вадик, – это всего лишь выход.

– Это страшно, Нина.

– А ты ее не торопи.

– Нина…

– Что, Вадик?

– А у тебя никого нет? Я имею в виду…

Она посмотрела на меня прямо.

– Почему же нет. Есть.

– Мужчина? – Противно засосало под ложечкой.

Она засмеялась.

– С тех пор, как мы стали с тобой целоваться в библиотеке, у меня есть ты, Вадик.

– Нина, бутылка закончилась. Можно я схожу за другой?

– Так ты, оказывается, пьянчуга?

Я принес бутылку, бокалы и штопор.

– Нина, ты не боишься, что на тебя донесут и тогда тебя выгонят с работы?

Она засмеялась. Я опять разлил вино по бокалам.

– Знаешь, Вадик, с тех пор как ты опять стал ходить в читальный зал, я работаю, в общем, из-за тебя. Ты не пугайся! – Она вскинула ко мне лицо и взяла мою голову двумя руками, как в рамку. – Ты не пугайся и не думай, что я тебя как-то привязываю к себе и все такое. Мне просто нравится тебя ждать. Я хожу на работу и думаю – придешь или не придешь. Мне это нравится. Без всяких для тебя обязательств.

– Нина!

– Нет, не перебивай меня, Вадик. Я – живу. Нет, ты послушай, Вадик. – Она улыбалась так счастливо, так по-детски… – Я тебя, правда, очень люблю, Вадик! А сегодня… – Она запрокинула голову и расхохоталась. – Сегодня – это вообще было супер, Вадик! Я никогда не забуду, как ты любил меня среди книжных шкафов. Это была так здорово! И сколько у нас с тобой продлится – неважно. Я тебе желаю… всего-всего! Я тобой горжусь. Ты еще такой маленький, и все, что ты делаешь, еще пока так незрело…

У меня, видимо, изменилось лицо, потому что она поспешно сказала:

– Ты только не обижайся! Я видела все твои постановки. Я читала отзывы в газетах… Я тобой, правда, очень горжусь, Вадик!

– Ты сказала – «незрело»?

– Это пока. Ты идешь вперед… Путь можно искать всю жизнь. В этом нет ничего недостойного. Так поступают все великие мастера.

– Нина… – Я поднял ее, тело ее показалось мне очень легким. Я положил ее на подушку. Весь этот день, тяжелый день, внезапно отпустил меня. Мне стало весело и легко. Я разделся и лег рядом с ней. Яркий свет горел во все шесть лампочек в старой люстре, но Нина даже в этом беспощадном свете не казалась намного старше меня. Она была умелой и нежной. Она была лучше всех, кого я когда-нибудь в жизни любил. И даже лучше Тани. Потом она тихо лежала, прижавшись ко мне, размягченная и ласковая, так тихо, что мне показалось – она уснула. А я не мог заснуть. Мне было хорошо, но я почему-то не мог забыться. Я опять думал о своей постановке. Нина сказала «незрело». Наверное, в этом заключалась правда, но ведь это были мои ранние работы. Сейчас у меня уже есть признание, иначе никто не дал бы мне ставить спектакль.

Она сказала «незрело»… На всех, наверное, не угодишь.

Леха говорил, что, если хочешь иметь успех, надо стремиться понравиться как можно большему числу людей.

– Даже если они ничего не понимают в твоем деле?

Он назидательно поднимал указательный палец.

– Надо заниматься чем-нибудь бесспорным! Думаешь, я зря выбрал баян и балалайку? Народное искусство – бесспорно! Его, например, невозможно критиковать. Нужно просто быть виртуозом, а уж что касается «прочтения»… Ну как можно по-разному прочитать «Калинку-малинку»?

– Запросто можно, – возражал я. – Хочешь расскажу как?

– Ой, постановщик! – отмахивался Леха. – Я, к счастью, на исполнительском. Мне скажут сыграть, я сыграю.

– Ну и играй.

– Леха – умный! – его крепкий прямой палец опять устремлялся вверх. – Пока вы со своими скрипочками будете в переходах метро на жизнь зарабатывать, Леха со своей балалайкой всю Америку объездит! Я этот «звездно-полосатый» так могу исполнить на балайке, что все американское посольство на уши встанет.

– А американский гимн – это что, народное искусство? «Светит месяц, светит ясный»? – попробовал поймать его я.

– Ничего ты не понимаешь. Для американцев их гимн – народная гордость, а значит, и народное искусство!

– И, между прочим, кроме скрипки, я играю еще и на фортепиано и аккордеоне.

Я никогда не мог с ним доспорить до конца. Он или отмахивался от меня, или затыкал. Кстати, Ильфа и Петрова Лешка тоже не читал. Сейчас бы я поднял его на смех, а тогда это никак не повлияло на мое отношение к нему. Мы шли с ним по переходу возле Крымского моста, где продают свои творения художники, обитающие вблизи Выставочного зала, и Леха сказал:

– Хорошо художникам! Один раз намалевал какую-нибудь хрень и выставляй ее на продажу хоть десять лет, пока не купят. А у нас, артистов, искусство сиюминутное. Чтобы заработать копеечку, надо каждый раз заново выкладываться.

Я хмыкнул:

– Киса, вы рисовать умеете?

Леха не понял.

– Сам ты киса. – Он постучал меня по лбу своим согнутым указательным пальцем, а я лишь засмеялся, довольный, что хоть в чем-то был выше его.

Нина легонько застонала и перевернулась на бок.

– Спи, – я поцеловал ее и поплотнее укрыл одеялом.

На ум пришла Присси. В сравнении с ней я чувствовал себя уже чуть ли не старым. А Нина сказала, что я – маленький. Забавная она. И очень милая. Видела бы она, как Присси, заискивая, заглядывает мне в глаза. А может, эта мерзавка меня все-таки разыгрывала? Я еще понимаю – не читать «Войну и мир», но не знать, кто такая Агафья Тихоновна… Причем здесь двойное незнание – Гоголя она, значит, тоже не читала.

Интересно, что делает сейчас Алла?

Свой первый номер я поставил через два месяца после начала учебы на первом курсе. Оказалось, что перед Новым годом в нашем институте традиционно проводится конкурс-концерт, в котором должны принять участие все студенты-первокурсники. Делалось это для того, чтобы все имели возможность показать себя друг перед другом и перед преподавателями. Я в это время уже был смертельно влюблен в Таню, но поскольку она не обращала на меня какого-то особенного внимания, я решил, что новогодний концерт – прекрасный повод, чтобы сблизиться с ней.

Я придумал номер: выходит аккордеонист – в джинсах, в черной майке, в поношенном пиджаке с поднятым воротником, в кедах. Этого современного молодого человека должен был изображать я. Аккордеонист выносит на сцену складной деревянный стул и уличный фонарь. Фонарь этот, бутафорский, конечно, я уже давно присмотрел в подвале, где мы занимались физкультурой: одинокий и пыльный, он стоял в углу раздевалки. Настоящий такой фонарь из прошлого – высокий столб, изогнутый на верхушке в дугу, а на дуге шестигранный плафон в черной оправе, ребята, когда раздевались, кидали на него одежду. Аккордеонист садится, снимает свою бейсболку, кладет ее на пол перед собой и начинает играть «Под небом Парижа». Это такая простая и трогательная мелодия, как у нас «Подмосковные вечера». Кто ее только не пел, эту мелодию, – и Шарль Азнавур, и Мирей Матье, и Эдит Пиаф… Мама обожала французский аккордеон. У нее было много кассет – еще для старого, кассетного магнитофона. В общем, идея такая: аккордеонист садится на свой складной стул, кладет перед собой помятую шляпу – сетчатую с дырками и начинает играть. Мимо проходят люди (людей должны были изображать ребята из моей группы), но никто не дает аккордеонисту денег, все спешат по своим делам. Но вдруг из задней кулисы выходит маленькая женщина – уже в возрасте, хромая, с палкой, в старом пальто 50-х годов (эта роль предназначалась Тане). Женщина подходит к аккордеонисту, кладет ему в шляпу монетку, останавливается рядом, слушает… Музыка ширится, становится напористей, громче… Женщина начинает раскачиваться ей в такт, потом подпевать… И по ходу мелодии вдруг старая, больная женщина молодеет. Она отставляет палку – исчезает ее хромота, выпрямляется, скидывает пальто… И вот уже зрители видят юную девушку. Растет ее голос, растет мелодия… Подходят ребята, изображающие зрителей, это уже современные парни и девушки. Они тоже начинают петь и поднимают зал. В заключение я бы хотел добиться того, чтобы весь зал пел вместе с нами, стоя. Я назвал этот номер «Искусство вечно». Немного пафосно, но для первокурсника было в самый раз. Я не сомневался, что Таня сможет спеть превосходно. Кстати, Лехе на первых порах Таня не понравилась.

– Потрогать нечего! – выразился он, узнав о моем предполагаемом номере. Сам он взялся изображать русского молодца – в красной косоворотке, с ромашкой за ухом и с балалайкой в руках. Четыре смачные девчонки, наряженные в коротенькие сарафаны, должны были под его аккомпанемент исполнять частушки Лехиного сочинения. Сама идея казалась так себе – уж сколько косовороток и сарафанов за время существования повидали стены нашего зала, но бойкие частушки с южнорусским грубоватым юморком в сочетании с яркой, нахальной Лехиной мордой и стройными ножками девушек должны были произвести и на зрителей, и на жюри выгодное впечатление. Да и вообще, вопреки моим надеждам, и другие ребята взялись за подготовку концерта всерьез.

В качестве первой премии обещана была путевка на каникулы в студенческий зимний лагерь, причем, если в номере участвовали несколько человек, по путевке полагалось каждому. Только срок ее сокращался, скажем, не десять дней, а только пять. Я специально вызнал об этом у знакомой девчонки – она работала секретарем в деканате. Поехать в студенческий лагерь вдвоем с Таней! Пусть даже не на десять дней. Хоть на три дня… Хоть на денек! Ехать с ней вместе в автобусе, с рюкзаками, вместе ходить в столовую, учить ее кататься на лыжах… Я боялся даже мечтать об этом счастье.

Танина бабушка, которой не нравился лично я, подсказала ей спеть русский романс под Надежду Плевицкую и даже извлекла из недр своего шкафа старинную шаль.

Девчонки из ее группы предложили вместе с ними изображать то ли снежинок, то ли «Блестящих».

Таня, к моей радости, отвергла и то и другое. Не знаю уж почему, но мое предложение она приняла. Я уже размечтался о счастье небесном, но загвоздка оказалась в том, что Таня совершенно не знала французский язык, а песню нужно было петь обязательно по-французски. Впрочем, это обстоятельство оказалось мне даже на руку. Оно давало повод предложить Тане свою помощь – ведь я французским, кроме школы, занимался еще и с репетитором. Я нашел текст песни, прочитал его несколько раз Тане, перевел дословно. Дело осталось за малым: войти в образ и, самое главное, выучить слова. Для Тани, всю жизнь учившей английский, это было, конечно, непростой задачей. Но текст на слух ей понравился, и мы стали заниматься.

Я вспомнил ощущение счастья, с которым жил в те дни. Я ложился спать и, дожидаясь, пока Леха выключит свет в нашей комнате – выключатель был ближе к Лехиной кровати, чем к моей, прижимался щекой к уголку подушки и шептал «Таня». И, проснувшись, первым делом вспоминал, во сколько в этот день должен увидеться с ней. Я вовсе не торопил часы. Я замирал и повторял про себя: сегодня в такое-то время я увижу Таню. Все остальное – занятия, сон, еда – было подчинено этому часу. Все остальное в сравнении с Таней казалось мне плоским и бесцветным, и только ее лицо в моем воображении сияло алмазными россыпями моего доселе никогда не испытываемого счастья.

Сначала мы оставались с Таней после занятий прямо в институте – всегда где-нибудь на лестнице можно было найти укромный уголок. Потом меня стали приглашать к ней в дом. Уже вовсю двигалось к зиме. В Москве уже было слякотно, промозгло. Я схватил насморк и долго не мог выздороветь. Являлся к Тане с распухшим носом, гнусавый и почти всегда голодный. Конечно, я не показывал вида, что хочу есть, да и в общежитии мы с Лехой тогда уже не голодали, но отказаться от борща или котлет, которые готовила ее бабушка, было бы странно, да и для Тани, наверное, неудобно. Есть одной как-то неловко, а заниматься французским на голодный желудок, когда на кухне зреет в кастрюле огненный борщ или подергиваются жирком остывающие котлеты, глупо.

Репетировали мы упорно. Сначала текст у Тани совершенно не получался. Сотню раз, не меньше, мы с ней вместе прослушивали диск с записью Пиаф. Я записал текст русскими буквами – Таня все равно никак не могла запомнить слова. Останавливаясь посредине строки, она беспомощно смотрела на меня и ждала подсказки. Я придумал для нее ассоциации под каждую строчку. Ничего не помогало до тех пор, пока я не заметил, что она легче запоминает, если видит текст в оригинале, латинским шрифтом. Какой же я был дурак, что подсовывал ей свою корявую тарабарщину, вместо того чтобы просто по тексту песни учить ее языку. Мы изменили методику, и дело пошло намного лучше. Наконец, за две недели до концерта мы стали отрабатывать каждое слово, и у меня и на занятиях, и во время еды, и даже во сне в голове крутились и крутились и эта музыка, и эти слова. За день до концерта я подарил Тане небольшую фотографию – изображение парижской площади Пигаль, где когда-то девчонкой начинала петь Эдит Пиаф. Кстати эту фотографию (прости меня, Нина!) я выдрал из книги в свое первое посещение библиотеки. За фотографией, собственно, первый раз и пришел. Мне хотелось, чтобы вид этой площади еще больше вдохновил Таню. Но… видимо я выбрал для этого неудачный момент – Таня посмотрела на фотографию довольно равнодушно и ничего не сказала. Она была занята примеркой платья, которое шила ей бабушка и поисками крестика – максимально похожего на тот, который всегда носила на груди великая певица.

Как прошел концерт, как мы выступали с Таней, я практически не помню. Все слилось в густом тумане волнения и страхе за Таню. Запомнилось мне, что наш фонарь, по счастью, не упал, Таня вышла и спела ровно, без запинки, как я ее научил. Запомнилась бумажка с текстом, которую она незаметно сжимала к кулачке, на всякий случай. И краешек этой бумажки белел у меня перед глазами все время, пока я играл, сидя на старом, маленьком, шатком стульчике. Мы с Таней сделали все, как надо, как я хотел. Однако конкурс мы все-таки не выиграли. Впрочем, и Леха со своими девицами тоже остался ни с чем. Но, тем не менее, и наш номер, и Лехин жюри отметило. Нас с Таней поощрили за оригинальность проекта, Леху – за темперамент и жизнеутверждающую позицию. Дали нам грамоты. Леха опять договорился, чтобы мы на пару дней подменили кого-то из официантов. Леха пригласил своих девиц в кафе, а я решил подарить деньги Тане – как приз. Все равно я не представлял, что ей купить к Новому году. Дарить какие-нибудь дурацкие плюшевые игрушки не хотелось, к тому же я знал, что Танина мамаша, несмотря на всю свою деловую хватку, дочку не баловала.

– Хорошо, куплю себе сумку, – сказала Таня, и первый раз меня поцеловала. В щеку. Я чуть не умер тогда от счастья.

Зазвонил мой телефон. Я осторожно выскользнул из постели, чтобы не разбудить Нину, вышел в столовую. Номер показался смутно знакомым.

– Алло?

– Вадим Сергеевич, извините, что поздно…

– Кто это? И сколько времени?

– Это Варя. Варвара… – Еще не хватало, чтобы Присси повадилась звонить мне днем и ночью.

– Что случилось, Варенька? – Я взглядом искал часы на стенах Ниного дома. Не так уж и поздно. Всего без четверти двенадцать. Еще идет старый день. Четвертое сентября.

– Вадим Сергеевич, вы только не ругайтесь и не считайте меня сплетницей, но дело в том, что я очень ценю ваше ко мне отношение…

Мне почему-то стало нехорошо.

– Варя, говори, что случилось?

Я слышал в телефон, как она сглотнула от волнения слюну.

– Вадим Сергеевич, вы не волнуйтесь, просто Борис Витальевич пригласил кое-кого из наших в ресторан. Это очень хороший ресторан… очень дорогой… Он сейчас куда-то ушел с Аллой…

Я помолчал.

– Вадим Сергеевич, вы слушаете?

Я все молчал. Она затарабанила своим тоненьким голоском.

– Вадим Сергеич!

Дальше молчать было нельзя.

– Я слушаю, Варя, слушаю.

– Здесь еще Скарлетт и Эшли. Он всех очень сильно угощает.

– Замечательно. А вы-то что там делаете?

Она замялась.

– Борис Витальевич меня тоже пригласил.

Я не заметил, как заорал.

– Ну и зачем вы мне звоните? Вас пригласили, вы пришли… Ну, отдыхайте теперь, наслаждайтесь хорошей кухней… приятной беседой, черт вас возьми!!

– Вадим Сергеич! Борис Витальевич всех пригласил для того, чтобы отметить начало работы с ним… Он убеждает всех не ходить больше на ваши репетиции. Он говорит, что, если что, он сам заплатит неустойку по контрактам, но на самом деле никакой неустойки не будет, потому что, как он говорит, вы вряд ли станете подавать в суд, но у него все равно везде есть связи, и что никому ничего не надо бояться. И еще он сказал, что у него есть деньги для того, чтобы самому поставить спектакль. Вадим Сергеич, он говорит, что вы ему в подметки не годитесь…

Она тараторила, как пулемет. Я не хотел ее больше слушать и отключился. Некоторое время я еще стоял, бессмысленно глядя на выключенный телефон. Сердце колотилось, кровь приливала к лицу. Я несколько раз глубоко вздохнул, приводя в порядок мысли. Захотелось умыться, смыть с себя эту Присси, Бориса и остальных.

Когда я повернулся, Нина стояла у входа в комнату в крошечных трусиках и накинутой на плечи синей кофте.

– Нина, за тобой, наверное, в молодости ходили толпы молодых людей… Ты очень красивая. Похожа на русалку.

У нее чуть дрогнули в усмешке губы.

– Вадик, если я тебя старше на двадцать лет, это еще не дает тебе право говорить мне – «в молодости».

– Прости, я дурак. – Я подошел к ней, взял ее ладошку и поцеловал. И опять вспомнил, что целовать руки женщинам меня научил Леха. От гнева у меня все поплыло перед глазами.

– Вадик, что-то случилось? Кто тебе звонил?

– Пустяки, Нина. Звонила одна актриса, из моей постановки.

– Сообщила о своей беременности? От тебя?

Я засмеялся.

– Нина, есть у тебя коньяк?

Она принесла из кухни бутылку.

– Судя по всему – беременность не от тебя. Так что случилось?

– Давай с тобой выпьем, – предложил я.

– Я не хочу. Хотя иногда, ты знаешь, выпиваю. В одиночку, в кухне. Когда бывает совсем плохая погода.

Я налил себе треть стакана и выпил.

– Вадик, что-нибудь серьезное?

– Так… Ситуация непростая. – Я не хотел рассказывать, но и молчать было неудобно.

Я подумал, что должен позвонить Алле.

Нина деликатно вышла из комнаты. Я чувствовал отвращение, когда набирал номер. Не скоро, но Алла ответила.

– Ты сейчас где? – спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Нет, она была не Вишневская. Лучше. Голос у Аллы сейчас был теплый, игривый, грудной. Она, видимо, решила поводить меня за нос.

– К твоему сведению, я не скучаю!

Я сказал:

– Очень хорошо. А можно все-таки узнать, где ты находишься?

Она подумала, что я ревную, и это придало ей уверенности.

– В ресторане. А что?

– А с кем ты в ресторане?

Она рассмеялась.

– Это секрет.

– Никакой это не секрет, – сказал я. – Ты сейчас с Борисом. Он уговаривает тебя бросить мою постановку.

Она озадаченно замолчала, потом спросила:

– Откуда ты знаешь?

– Это не имеет значения. Я позвонил тебе, чтобы сказать, что я – знаю.

Я отключился. Мгновенно телефон зазвонил снова. Алла решила сделать вид, будто ничего не произошло.

– Вадик, ты дома? Я приеду к тебе, как только освобожусь. Мы поговорим.

– Не трудись, не приезжай, – сказал я. – Тем более что я не дома.

– А где ты?

– Меня нет.

«ПРЕДАТЕЛЬСТВО» и «ОБЛАЖАЛСЯ». Вот главные два слова, которые я ненавижу.

Нина вошла уже одетая.

– Будешь кофе, Вадик?

Я не ответил. Сидел у разоренного стола и тупо смотрел на книжный шкаф.

Она повторила.

– Я сделаю кофе?

Я кивнул. Мне было хорошо, что я не один. Что вот сейчас по этой комнате ходит женщина, которая меня любит. Сейчас она принесет кофе. Мы посидим с ней, молча выпьем кофе и ляжем спать. И я не пойду сегодня домой.

Нина хлопотала в кухне, я размышлял. Что-то не увязывалось в поведении Бориса. Если он заручился поддержкой свыше и выбил себе собственную постановку, зачем ему мои артисты? Он может набрать других. Почему он ставит тот же спектакль? Почему мне об этом ничего не сказали? А если я пойду и спрошу, не поставлю ли себя в смешное положение? Скорее всего, никто ничего не знает, а он блефует и перебивает постановку у меня. Но если артисты уйдут – это будет настоящий скандал. А Борис его и хочет. Мол, вот вам ваш молодой гений! Все от него бегут, и бегут к нему, Борису, потому что гений не я. Гений – он!

Я выматерился про себя. Неужели же этот идиот считает, что действительно потянет постановку? Самоуверенный наглец. Решил пойти ва-банк? Но что будет, если ему действительно удастся переманить от меня людей? Он их, конечно, обманет… В этом я не сомневался ни минуты. Но что будет со мной? А люди? Как они могут ему верить? Неужели вид дорогущей машины и этих дурацких шнурков так застит им глаза? Или они думают, что Борис будет проталкивать их вместе с постановкой?

– Вадик, кофе.

– Спасибо, Нина. – Я потянулся и поцеловал ее в щеку. – Может быть, ты пойдешь спать? Ты ведь устала. Тебе нужно отдохнуть.

Она внимательно на меня посмотрела.

– Ты хочешь побыть один, Вадик?

– Мне нужно подумать, Нина.

– Хорошо. Я пока приму душ. Только не уходи, пока меня нет, – она поморщилась и провела рукой по лицу, будто сняла с него липкую паутинку. – Не уходи сейчас, Вадик. Уйдешь, когда рассветет. Хорошо?

– Ладно, Нина. Можно в кофе коньяк?

– Конечно.

Она улыбнулась, плеснула мне коньяку и ничего больше не сказала. Через некоторое время я услышал, как в ванной комнате зашумела вода.

Кофе был очень вкусный.

По-крупному меня предавали один только раз. Мне хватило надолго. Обидчики были наказаны свыше.

Тогда, десять лет назад, четвертого сентября, погода тоже была прохладной. Я вернулся в общежитие после каникул. Собственно, я и уехал-то домой всего за две недели до этого. После моей болезни мама приехала в Москву и все-таки уговорила Клаву – так мы звали главную «гнобительницу» – декана нашего факультета не отправлять меня в академический отпуск, а дать мне шанс позаниматься летом и сдать экзамены перед началом нового учебного года.

Я вышел из больницы в середине июля и торчал в общежитии вместе с абитуриентами. Тогда же я стал и регулярно захаживать в библиотеку. Летом в зале работала старая тетка Анна Павловна. Почему-то, я заметил, меня любили практически все старые тетки – все и всегда, кроме Таниной бабушки. Делать мне было нечего – Москва опустела. Я занимался. В середине августа экзамены я успешно сдал, меня перевели на следующий курс. Но когда я уже оформлял зачетку в деканате, то вдруг ясно представил себе, что с началом нового учебного года снова увижу маслянистую Лехину рожу, его толстый безымянный палец правой руки с новеньким обручальным кольцом и худенькую, уже с животом Таню.

Я пошел и написал заявление, что хочу отчислиться из института.

Клавина секретарша прочитала мое заявление и вытаращила глаза.

– Одинцов, ты представляешь себе, что тебя тут же заберут в армию?

– Представляю, – хмуро буркнул я, хотя на самом деле не очень представлял в армии себя. Но все равно, пусть лучше армия, пусть что угодно, лишь бы не быть свидетелем умилительного животного счастья, в котором мне нет места.

– Вот что, Одинцов, – сказала секретарша, внимательно еще раз перечитав мое заявление. – До первого сентября Клава все равно в отпуске. Подписывать твое заявление некому. Ты поезжай пока домой. Подумай. Может, образумишься. А пока – считай себя студентом. Документы забрать всегда успеешь.

Я пожал плечами и уехал домой. Маме я сказал, что экзамены сдал успешно, и это было чистой правдой. Но когда я ни в последних числах августа, ни первого, ни второго сентября не сделал ни малейших попыток собраться в Москву, мама заподозрила неладное и сама позвонила в институт. После чего у нас с ней и состоялся тот самый знаменательный разговор со вставанием на колени. Я не выдержал маминых слез и твердо пообещал, что буду учиться.

В автобусе меня вдруг осенила гениальная мысль, что молодые, скорее всего, жить будут дома у Тани, а значит, по крайней мере в общаге, я буду свободен от общения с Лехой.

Итак, я вошел в свою комнату и кинул на кровать сумку. В комнате никого не было, возле Лехиной койки стояли чужие вещи, и судя по ним, а также по совершенно незнакомым запахам, у меня появился другой сосед.

Кровать была застелена еще с августа, я, не раздеваясь, лег поверх одеяла и отвернулся к стене, чтобы пришедший сосед подумал, будто я сплю. Мне не хотелось никого видеть и разговаривать не хотелось, и сама мысль о том, что назавтра я должен согласно расписанию идти на лекцию, где непременно соберутся все, в том числе и поженившиеся в июне Таня с Лехой, приносила мне нестерпимую боль.

Вот скрипнула и отворилась дверь. Послышались чьи-то шаги, и что-то стукнулось о стол. Затем шаги приблизилися к моей койке.

– О, Вадик приехал. Ты спишь? Чего ты опоздал? – Голос был знакомый.

Из всех возможных вариантов этот был неприятен мне в меру. Я, не поворачиваясь, узнал своего соседа. Его звали Камаль. Камальчик. Он был с нашего потока. Он, в общем, парень ничего, отличный скрипач. Только немного вязкий.

– Вадик, есть хочешь? – Он тронул меня за плечо. – Девчонки полсковородки картошки отдали. Вставай, у меня еще колбаса есть. Сейчас навернем.

– Не хочу, ешь сам, – я постарался, чтобы голос казался сонным.

– Вот и у девчонок нет аппетита. – Я спиной чувствовал, как он стоит надо мной. – А ты чего на занятия опоздал? Тебя Клавина секретарша искала. Ты Таниной матери помогал?

Я ничего не понял из его слов, и, еле сдерживая желание послать соседа подальше, рывком сел на кровати.

– Чего тебе надо? С какой стати я должен в чем-либо помогать Таниной матери?

Камаль посмотрел на меня и отошел к столу. Понюхал картошку и ложкой стал есть. Я сидел на кровати и смотрел на него.

Он опять повторил:

– Хочешь? Вкусная. Только остыла немного.

– Не хочу. – Я опять лег, только теперь уже на спину, закинул за голову руки.

– Да… – Он ел и раскачивался на стуле. Губы его становились блестящими от жира и казались очень красными под черными тонкими усиками.

– Я думал, может, на правах старой дружбы… – задумчиво сказал он. – Все ведь знали, что ты к Татьяне…

У меня даже дыхание зашлось в груди от злобы. Я прошипел, чуть не плюясь слюной, как придавленная гадюка.

– Слушай, Камаль, это сугубо мое личное дело. И если ты считаешь, что я с тобой должен обсуждать, было у меня что с Татьяной…

Камальчик повел себя еще более странно. Вместо того, чтобы просто послать меня подальше и спокойно доедать свою картошку, он отодвинул сковородку в сторону и промямлил:

– Ну, ладно, не сердись, Вадик. Просто, когда такое случилось, я думал… У нас все родственники, знакомые, знакомые знакомых – все всегда приходят, когда такое…

Я опять вскочил, сел, свесил ноги с кровати и свирепо уставился в его растерянные миндалевидные глаза:

– Камальчик, впредь и навсегда: что бы, когда бы и где у этой парочки ни случилось, я к этому никакого отношения не имею! Понял? У Татьяны теперь есть муж, а у ее матери – очень продвинутый зять. Пусть они и р-р-асхлебывают все свои проблемы! – У меня даже судорога пошла по подбородку, когда я передразнивал Леху. – Я хочу просто спокойно учиться. И чтобы меня все оставили в покое! – И когда я исполнил свою тираду до конца и увидел растерянное лицо Камаля, вдруг почувствовал, что что-то понимаю не так.

– Вадик, ты что, ничего не знаешь?

Но я и вправду не хотел ничего знать.

Я снова улегся на кровать, и уставился в потолок. В принципе, я, конечно, предполагал, что обожающий разные сплетни Камаль, да и многие другие мои однокурсники сейчас, в начале года, когда не появилось еще никаких других значимых новостей, снова будут перемывать косточки мне, Лехе и Тане. И, пока ехал, думал о том, как мне следует себя вести. Я знал, что Таня вышла за Леху замуж в конце июня, после окончания сессии, в то время, когда я все еще валялся в травматологии. Изредка приходившие навестить меня девчонки рассказывали (не знаю, специально ли – им хотелось посмотреть мою реакцию, – или просто так), что Танина мать устроила пышное торжество, на котором были многие из наших. Они бурно обсуждали при мне подробности, а я пытался перевести разговор на другое. Ни Леха, ни Таня ни разу не пришли ко мне в больницу.

– Вадик, дело в том… – Камаль выглядел теперь даже немного испуганным, – … они на машине разбились. Вместе. Таня и Леха.

Я ничего не понял. Я настолько ясно представлял себе высокую, сильную Лехину фигуру, его круглое, покрытое на лбу розовыми прыщами лицо, мысленно видел Таню, какой она была в тот наш последний майский вечер – в новом платье, со странной высокой прической, которая, на мой взгляд, ей совсем не шла… Что означает это странное слово – «разбились»?

– Насмерть? – Я все никак не мог это представить. Тани и Лехи больше нет.

– Позавчера. Торопились вернуться в Москву. Опаздывали на один день. Ты же Клавку знаешь? Она просто лютая по части опозданий к началу нового учебного года. Ходит по группам, лично всех проверяет. Ну, они и не стали останавливаться в дороге, чтобы поспать. Решили весь путь проделать сразу.

Я все равно ничего не понял. Машинально спросил:

– А откуда они ехали? И на чем?

– Так из Краснодара. От родителей Лехиных. Летом они где-то вкалывали, ну что-то вроде гастролей со своей программой. Ты же знаешь, сам же с ними работал. «Светит месяц, светит ясный…» – ну, все такое… Леха хвастался кому-то из наших, что заработал нормально. Родители вроде еще подкинули, он купил машину.

– Какую? «Лэндровер»? – спросил я. Как странно, мне почему-то захотелось узнать, на какой именно машине разбилась Таня. Леха всегда мечтал о большой машине.

– Не новую. Я точно не знаю, но вроде спортивный кабриолет. Они ехали с открытым верхом. Перевернулись.

Я помню, что еще посидел на постели некоторое время, тупо глядя на Камальчика. Потом встал и принялся напяливать на себя куртку.

– Ты куда?

– Никуда. – Я скатился по лестнице и выскочил на улицу. Передо мной была вечерняя Москва. Горящая огнями, сияющая машинами. Такая, какую я всегда желал, и вернуться в которую все лето боялся. Теперь она стала пуста и свободна. Я сам был в ней свободен. Холоден, зол и свободен.

Шум воды в ванной комнате смолк. Я посмотрел на бутылку с коньяком – в ней оставалось чуть меньше трети. Я налил себе еще – немного, на один глоток. За тебя, Нина! Я встал и вышел в коридор. Сумка моя стояла на маленьком диванчике, под вешалкой. Я взял ее и перед уходом взглянул на себя в зеркало. Какой-то бумажный листок, небрежно свернутый и брошенный на подзеркальник, упал на пол. Я задел его сумкой, когда снимал с вешалки куртку. Я поднял листок и машинально развернул.

«Ниночка! Приходи завтра пораньше. Кроме обычной уборки нужно будет еще вымыть окна и вычистить духовку и кухонные шкафы. Кстати, моя подруга спрашивала, не возьмешься ли ты убираться и у нее? Она живет недалеко, у Чистых прудов».

В стаканчике под зеркалом была воткнута шариковая ручка. Я подумал и написал наискосок в верхнем правом углу.

«Нина! Больше никогда никаких подруг и уборок». Потом, торопясь успеть до выхода Нины из ванной, оставил на подзеркальнике почти все деньги, которые у меня были с собой, и тихо захлопнул за собой дверь.

Москва передо мной была в точности как в тот сентябрьский день. Я подошел к своей машине, зачем-то вытащил из-под сиденья травматический пистолет, оставил при себе документы, сунул в багажник сумку и пошел. От Нининого дома было недалеко до Таганки, а там – до института, где я учился. Я дошел пешком до своего бывшего общежития, метро уже было закрыто. Вышел на Садовое кольцо, взял такси и сказал:

– К Баррикадной.

Сел назад, откинулся на подголовник и смотрел в окно, прикрыв веки. Мы ехали мимо тех домов и площадей, которые я хорошо знал, мы ехали мимо новых домов и новых улиц, которые были мне глубоко безразличны. Москва горела огнями, как старая, не в меру наряженная проститутка – одновременно усталая и на взводе. Охрипшая от прохлады и водки, умудренная жизнью, равнодушная и злая, она проносилась мимо меня за окном машины, и я чувствовал себя несправедливо отринутым ею, будто даже и эта продажная тварь не захотела иметь со мной никакого дела.

– Нет, врешь, мерзавка, – шептал я в окно пьяными заплетающимися губами. Мы еще посмотрим, мы еще победим.

Таня, Камаль, Присси, Нина, Борис – все смешалось перед моими глазами. Мелькали улицы, мелькали здания, деревья с еще зеленой, но уже сероватой листвой. Вот Валентина Петровна в библиотеке ласково склонилась ко мне и спросила:

– Все в порядке, Вадик? Может, чем-нибудь еще помочь?

– Нет, спасибо, не надо. Столько еще не просмотренных книг – листать не перелистать.

– Над чем вы сейчас работаете, Вадик?

– До премьеры не скажу. Примета плохая.

– А билетик на премьеру, как в прошлый раз, дадите?

– Обязательно. Как в прошлый раз – на два лица. Только премьера в этот раз будет на улице.

– Что вы? Как в Средние века? Прямо на площади? Это очень теперь оригинально, Вадик. И модно.

– Ага, Валентина Петровна. Мы все в душе – менестрели.

– А как будет называться спектакль?

– О-о, очень легко запомнить, Валентина Петровна. Простенько и со вкусом. «Светит месяц, светит ясный».

– Обязательно приду. Спасибо, деточка. Желаю удачи на премьере!

– Так она ведь уже прошла, Валентина Петровна…

– Как, Вадик, когда?

– Десять лет назад. Вот на этой самой площади…

Я очнулся, будто вынырнул из старого сна.

– Шеф, останови.

Мы были на Баррикадной.

… Я не помнил, во сколько вернулся тогда в общежитие. Уже светало. Слава богу, охрана была к нам, будущим артистам, лояльна. Двери, конечно, на ночь запирались, но если показать пропуск, а еще лучше – пройти фейс-контроль – благообразен и не очень пьян, да еще дать денежку, то в комнату всегда можно вернуться поспать. Я вернулся, когда в коридорах было еще тихо и сонно, не раздеваясь, повалился в койку. В глазах у меня, так же, как сейчас, плыла Баррикадная – стеклянные двери метро, из которых я выходил с Таней, изгородь и дерево – развесистый клен. Под ним находилась наша с Таней первая сценическая площадка. Я свернул за угол – там в ночи странно возвышались искусственные горы и замок зоопарка. Я постоял, посмотрел на то место, куда перетащил нас с Таней Леха. Но на душе у меня тихо не было. Как это ни глупо, я тогда даже почувствовал гнев на то, что Леха навсегда останется победителем в нашей битве. Хотя никакой битвы на самом деле и не было – он, как, впрочем, и всегда, спокойно пришел, взял то, что ему нужно, в данном случае Таню, опустил меня и так же спокойно ушел. А потом я вдруг похолодел от ужаса, что я больше никогда не увижу Таню. Я боялся, но все-таки ужасно хотел подойти к ней как-нибудь в коридоре, когда она будет идти одна, и просто посмотреть ей в лицо. Но я понял уже тогда, что это все равно ничего не даст. Она спокойно пройдет мимо. И я даже понял, почему она так поступила, но не мог этого принять. Она меня предала.

Я уже не помнил, что располагалось тогда с другой стороны от метро. Сейчас здесь открылся какой-то двухэтажный ресторан. Его стеклянная стена углом выходила на площадь. Я вошел, зал был пуст.

– Мы скоро закрываемся, – предупредил меня человек за барной стойкой.

– Коньяк у вас есть?

– Какой желаете?

– Этот, – я кивнул на ближайшую пузатую бутылку. Он налил. Я взял стакан и пошел в угол. Пришла уборщица и стала мыть пол, обходя меня стороной.

* * *

Идея зарабатывать деньги на улице появилась у меня тогда сразу после новогоднего концерта. Я не оставил мысль все равно поехать куда-нибудь с Таней. Пусть не зимой, на летних каникулах.

Сначала решил выйти с аккордеоном и поиграть в метро.

– Ну-ну, – скептически отнесся к этому моему начинанию Леха. Меня же идея привлекла тем, что я оставался независим: хочу – иду играть в метро, не хочу – не иду.

В первый же вечер на меня налетел с кулаками инвалид с гармошкой, которому я, оказывается, составлял конкуренцию. Как он безошибочно при его-то слепоте меня обнаружил, хотя я еще и не начал играть, осталось загадкой. Драться с ним не хотелось, я перешел в другое место. Там меня чуть не забрали в милицию, потому что надо было сразу дать на лапу двум ребятам в форме. Я объяснил, что заплачу, когда заработаю, но после некоторого размышления понял, что получается, что я отдам весь мой заработок. Пришлось ретироваться.

– Ну как? – вдруг заинтересовался моими успехами Леха, когда я вернулся. Я рассказал.

Он захохотал.

– Ты облажался по полной! Уж если хочешь зарабатывать таким образом, надо ставить дело шире, – авторитетно заявил он. – В одиночку в метро играют только жалкие дилетанты, а мы – профессионалы. Надо делать номер. И, кстати, он у тебя уже есть. Как ты там говорил? «Искусство вечно»? Неудачное название, но концертмейстер тебя пока объявлять не будет. Бери Таньку – и вперед.

В том, что Таня согласится петь на улице, я сильно сомневался. Да и ее мать и бабушка… Наверняка запретят ей выступать со мной. Но, все-таки набравшись храбрости, я изложил Тане свой план – перенести наш с ней конкурсный номер в живую среду, то есть на улицу. Однако Таня неожиданно для меня согласилась. Домашним она о моем предложении не сказала, а свое черное, маленькое концертное платье принесла мне и попросила пока подержать у себя в общежитии. Только она просила подождать с исполнением нашего замысла до весны – тогда и день будет длиннее, и возможности простудиться меньше. Я и не торопил ее – у нас вовсю шли занятия, и учиться приходилось очень много. Но в начале апреля Таня сама сказала мне, что, на ее взгляд, нам уже пора начать выступать.

Я уже давно присмотрел место для выступлений, удобное территориально обоим. Почти на Садовом кольце, на углу, напротив высотки и недалеко от выхода из станции метро «Баррикадная». Как раз на это место я и пялился сейчас пьяными глазами.

Начиная с четырех часов к метро стекались толпы закончивших учебу студентов, а позднее – разного вида служащих. Как раз в это время – с четырех до семи – мы и надеялись сразить всех прохожих нашим искусством.

Я опять волновался ужасно! Здесь на площади скептических взглядов преподавателей и товарищей не предполагалось, не ожидалось также ни свиста, ни тухлых яиц, зато наше искусство по-настоящему, без дураков оценивалось рублем. И если бы мы ничего не заработали, мне стало бы очень стыдно перед Таней. Возможно, она не захотела бы иметь со мной дело, и это помешало бы мне видеться с ней помимо занятий. Само собой, что и планы на лето оказались бы нереализованными.

Для того чтобы обозначить визуально место нашего действия, я раздобыл большой кусок брезента – стащил его со старой машины, которую кто-то бросил на улице неподалеку от нашего общежития. Заблаговременно я этот кусок обрезал, так что получился матерчатый серый круг, почистил и масляной краской нарисовал на нем плитки мощеной мостовой. Единственное дерево за загородкой я тоже присмотрел заранее. Предполагалось так: под деревом я стелю свой брезентовый круг и ставлю на него маленькую, складную табуретку. Еще не распустившиеся до конца листочки дерева должны символизировать чистоту и нежность нашего искусства.

Как сейчас помню, для первого дня выступления мы выбрали пятницу. Когда я доставал из футляра аккордеон, пальцы у меня дрожали. Таня стояла чуть в стороне и ждала. Я посмотрел на нее, она была бледна, а глаза необыкновенно ярко синели под челкой. Я сел, выдвинул вперед пустой футляр и негромко, как бы примериваясь, заиграл первые аккорды. Таня расстегнула свое черное пальто так, чтобы стало видно платье и знаменитый крестик, сдвинула на лоб шляпку – совсем снимать ее я запретил, чтобы девушка не простудилась, вышла ко мне и, дождавшись нужного такта, запела.

Она пела прекрасно, не боясь, не стесняясь. Не жалела голос и легкие, вдыхала полной грудью, не путалась в словах. Я не смотрел на нее, как не смотрел и вокруг, но мне казалось, что лучше эту песню не пел никогда и никто. В моей башке уже носилась сладкая мечта о том, как Таня обязательно станет не просто известной, а непременно знаменитой артисткой, а я буду при ней ее бессменным помощником – продюсером, аккомпаниатором, гримером, костюмером и…

Но песня закончилась. Я сыграл последний аккорд. В футляре лежала жалкая мелочь. Таня подошла ко мне и встала рядом. Ее рука в черной перчатке легла на аккордеон. Я взглянул на девушку. Видимо, в глазах моих читалось такое отчаяние, что она вдруг сказала:

– Еще не вечер. Давай сначала. – И снова вышла вперед.

Теперь она, глядя куда-то вдаль, громко объявила название той же самой песни. Интересно, что видела Таня тогда?

Я заиграл, она запела. Мы очень старались. Мелодия плыла в весеннем воздухе над площадью в сторону Садового кольца.

Результат был такой же. Мы начали в третий раз. Теперь уж я, играя, не закрывал глаза в сладких грезах. Я стал наблюдать за прохожими. За три куплета послушать нас не остановился никто. Песня опять закончилась. Таня растерялась. Беспомощно она обернулась на меня. Я встал и собрался сложить инструмент, как оружие. Таня застегивала пальто, и вот теперь я увидел отчетливо, что глаза у нее наполнились слезами. Она была унижена, мне показалось, что ее унизил я.

– Они ничего не понимают! Они просто бегут по своим делам. Они никого не слышат. Поверь, ты пела прекрасно, – в отчаянии сказал я. Она натянула шляпку поглубже.

– Не расстраивайся. Ты замерзла. Поедем домой. Я провожу тебя.

Она постояла немного молча, как мне показалось, с ненавистью взглянула на проходящих к метро людей, и вдруг опять стала решительно расстегивать пальто.

– Давай попробуем в последний раз!

Честно сказать, я уже ни на что не надеялся. Но как я был благодарен за то, что она не закапризничала, не заплакала, не обозвала меня «идиотом», а своим предложением повторить наш номер показала мне, что все-таки если уж не ценит, то по крайней мере не ругает меня за мою дурацкую затею. Я снова заиграл вступление, она точно так же вышла вперед.

За время первого куплета ничего не происходило. Но вдруг на наш пятачок занесло трех веселых и, как мне показалось, слегка подвыпивших теток. Одеты они были нарядно – похоже, возвращались после какого-то корпоративного торжества. Женщины простояли напротив нас оставшихся два куплета, а когда мы закончили, одна из них кинула в футляр потрясающую бумажку – тысячу рублей.

– Хорошо поете, ребятки!

И я вдруг растерялся. Но Таня с достоинством поклонилась, посмотрела на меня, и мы с ней, не сговариваясь, начали снова. Тетки, не дослушав, ушли, а мы исполнили нашу песню без передышки раз, наверное, пять или десять, пока не начало темнеть. Продавщица цветов, вышедшая со своим нежным товаром на вечерний промысел, подошла к нам:

– Хватит, ребята. Башка от вас разболелась. Одно и то же играете. Я на вас сейчас ментов напущу. – У нее был усталый грубый голос, а в корзине в наступающих сумерках нежно светились нарциссы.

– Забирай деньги и подожди меня в метро! – сказал я Тане и стал быстро запихивать аккордеон в футляр. – Если я не приду через пять минут, уезжай домой. – Я вспомнил свои первые попытки заработать. Таня не стала меня расспрашивать, что к чему.

– Я подожду тебя внизу, уже на перроне.

Торопясь, я свернул нашу импровизированную сцену. Продавщица цветов наблюдала за мной.

– Все, мы уходим. Сказали бы раньше… – Я ей заискивающе улыбнулся.

– Да ладно…

– Давайте я у вас цветы куплю. Почем букет? – Я запихнул брезент в пластиковую клетчатую сумку, с которой раньше ездили челночники.

– Вообще-то сто, но тебе – по себестоимости, за пятьдесят отдам, – смягчилась продавщица. Она вытянула из своей корзины самый крайний, помятый букетик.

– Встряхнешь – будут не хуже остальных! – она немножко потрясла цветы. Они действительно расправились.

Я вынул из кармана стольник, выхватил из корзины, как мне показалось, самый лучший букет и устремился в метро. Никогда еще Таня не была такой красивой, как в тот вечер, когда я провожал ее из метро домой. Я чувствовал себя победителем: это был мой первый кассовый сбор. Я заработал деньги искусством!

– Мы закрываемся, – повторил чей-то голос возле меня. Я отставил пустой стакан и вышел. В кармане трещала арфа. Я вытащил телефон.

– Вадик, ты где? – Судя по голосу, это уже была не игра. Никакой Вишневской не слышалось и в помине. В телефон орала обыкновенная птица-трещотка.

– Вадик, я звоню тебе, звоню, ты не отвечаешь! Стоит мне на минуту отвернуться, ты исчезаешь! Где ты был?

Я попытался сосредоточиться.

– Что случилось, Алла?

– Что случилось? Что случилось! – она повторяла это, захлебываясь в рыданиях. Я будто видел, как по ее красному лицу текут крупные прозрачные слезы. Алла давилась, сморкалась, терла нос, а на подоле и груди ее блестящего красного платья растекались мокрые пятна.

– Вадик, что ты молчишь?

Я пожал плечами в темноту улицы.

– А что я должен делать? Рвать на себе волосы оттого, что ты предпочла Бориса?

– Вадик, что ты говоришь? Ты говоришь чепуху! Ты ничего не знаешь! Он предложил роль Мелани – Варьке!

Как я ни был пьян, я все-таки удивился.

– Роль Мелани – Присси?

Она заорала:

– Ну да! Дубина ты стоеросовая! Мы же все отказались переходить в его постановку. Подумали – и отказались. И Скарлетт, и Эшли, и я… Согласилась только Варька. Вадик! Ты слышишь?

Я все молчал. Не мог поверить Алле, но в голове уже крутилась мысль, где мне быстро найти новую Присси. Впрочем, наверное, это будет нетрудно. Партия Присси технически не очень сложна. Можно будет поискать в нашем же институте…

– Вадик, ты пьян? – Аллу озарило. – Ты можешь сам добраться домой? Где ты сейчас?

Я тупо сказал:

– Метро «Баррикадная».

Алла опять заговорила голосом Вишневской.

– Вадик, я здесь недалеко. Я быстро приеду. Ты стой на месте и никуда не уходи. Ты понял?

Но я не захотел ей отвечать. Я устал. Я просто взял и нажал на кнопку.

Продавать алкоголь ночью было строго запрещено, но маленький магазин на площади оказался открыт.

– Налить можете? – спросил я усатого хозяина.

– Отчего не налить, дорогой, нальем. Что тебе, дорогой?

– Давай коньяку. Немного. Грамм сто.

Он протянул мне одноразовый стаканчик с коричневой жидкостью откуда-то снизу. Я взял стакан и хотел идти.

– Нет, дорогой, ты пей здесь. На улице не надо.

Я посмотрел на него, он мне улыбнулся.

– Вот тебе конфета, дорогой.

Коньяк был нехороший, но я заплатил хозяину за риск. Мы постояли с ним у двери. Я глядел наружу через стекло.

– Здесь было дерево, – сказал я.

– Где, дорогой?

– Здесь, рядом. Слева или справа. А может, прямо на месте твоего магазина.

– Не знаю, дорогой, – хозяин хотел, чтобы я уже допил. Зачем ему неприятности. – Ты здесь живешь?

– Живу.

– Домой дойти сможешь?

– За мной сейчас приедут.

– Тогда не уходи. Еще тебе налить?

– Нет. – Я подумал, что, пожалуй, в самом деле, мне хватит.

Хозяин задумчиво покачал головой.

– Знаешь, я приехал в Москву три года назад… Здесь никакого не было дерева…

– Спасибо. Я устал.

– Мы все устали. – Хозяин почесал затылок. – Вот у меня два брата…

– А сколько сейчас времени?

Он посмотрел на часы.

– Два ночи. – Куда ему было торопиться. Его ларек был открыт всю ночь.

Я кивнул ему на прощание и вышел.

Если с этим спектаклем все будет хорошо, возьму Нину к себе на следующую постановку. Для работы с текстом. Обозначу как-нибудь так. Но полы она больше ни у кого мыть не будет. Пускай наймет себе домработницу. Я стоял у метро, засунув руки в карманы. Мне было холодно. Напротив сияла множеством огней высотка.

Мы пели с Таней на этом месте еще раза три, расширяя репертуар, пока нашим бизнесом не заинтересовался Леха.

– Сколько вы зарабатываете вашим французским? – спросил он меня как-то, когда я, опять до дрожи и ужаса счастливый, вернулся в общагу после нашего очередного с Таней концерта.

– На кафе хватает.

– И только-то? – Он сделал задумчивую гримасу. – Внимание. За это дело берусь я. Кому вообще нужно ваше парижское небо? Наш номер будет называться «Светит месяц». Таньку нарядим в русский сарафан, на башку – кокошник. Я буду с балалайкой, тебе, уж ладно, оставим аккордеон. Играть станем не на Баррикадной. С другой стороны – у входа в зоопарк. Там публика с «детями», гуляющая, свободная. Увидишь сам, дело пойдет совсем по-другому.

Я так растерялся, что даже не нашелся, что ответить. Зачем мне какой-то «Светит месяц», если мне так хорошо вдвоем с Таней? Но Леха прямо на следующий день подошел к Тане перед лекцией.

– Танюха, смотри, что я тебе принес.

Это были голубой сарафан с серебристой отделкой, серьги и кокошник с фальшивой косой. Я потом думал, где же он их так быстро раздобыл? И пришел к выводу, что номер Леха тоже обдумал заранее.

Серьги – длинные, бутафорские, из легкого металла, от мочки почти до плеча, но с голубыми сияющими камнями в цвет Таниных глаз, Тане безумно понравились. Она прямо на лекции воткнула их в уши.

– Заметано, Вадик. Сегодня в пять ждем тебя с твоим агрегатом на Краснопресненской.

Я посмотрел на Таню – она отвела глаза. «Ждем тебя»? Мне все это не понравилось, но не пойти я не мог. Конечно, мой аккордеон был им нужен, но в принципе «Светит месяц» прекрасно идет и под одну балалайку.

– Танька, ты подрепетируй после лекции несколько движений. Ну, по кругу там с платочком пройтись, руки в боки воткнуть, покружись в обе стороны…

Это после Эдит Пиаф?

– Я умею танцевать русский народный танец, – спокойно сказала Таня.

– Ну да, я вспомнил. Ты ж занималась, – как о чем-то вполне несущественном, вякнул Леха. – Вадька, ты вприсядку умеешь с аккордеоном?

– Я вприсядку вообще не умею, – мрачно буркнул я.

– Ох, неумехи, все за вас делай сам! – Леха протянул руку, чтобы небрежно потрепать меня по загривку.

Я уклонился. Он не заметил.

– Танюха, пойдешь в буфет?

Она кивнула. Я молча поплелся за ними. Что тут сделать? Мы сидели за столиком втроем. Леха балагурил. Как всегда, в своей обычной манере, но меня уже не смешили его остроты. Таня, по обыкновению, молчала. После обеда я отозвал ее в сторонку. Леха посмотрел на меня насмешливо.

– Ладно, голубки. Поворкуйте пока. Мне нужно найти одного препода, а в пять – как договорились. На Краснопресненской.

Мы пошли с Таней по коридору. Я в который раз отметил, какая прямая и стройная у нее спина. А Леха – не промах, вдруг пришло мне в голову. Понял, что Таня с ее танцевальной подготовкой может привлечь больше народу.

– Слушай, а нам это надо – идти с ним? – спросил я ее, когда мы на лестнице остановились у подоконника.

– Может быть, Леша прав? Уж если работать, так за что-то? Можно попробовать.

– Знаешь, как-то после Парижа – «Светит месяц»…

Она лишь пожала плечами.

– Настоящий артист должен быть разносторонним. Утром – одно играем, вечером – другое.

Она была права. Но почему-то уже тогда возникло чувство, что меня предали. Не может быть, решил я. В конце концов, поиграем «Светит месяц». А может, Лехина затея и провалится?

– Ты сейчас куда? – спросил я Таню.

– Мне нужно на свою кафедру.

– Ну ладно. Тогда в пять?

Она кивнула.

– В пять.

Алла подъехала на незнакомой мне машине.

– Вадик! – Она выскочила из авто и пошла быстрым шагом к метро, еще не видя меня.

– Вадик, ты где?

Я вышел из тени.

– Чего ты орешь?

Она немного опешила, и голос ее на мгновение стал строгим и холодным, но вскоре смягчился. Это его украшало.

– Ой, как ты надрался! – Она, не скрываясь, поморщилась, но сразу цепко взяла меня под руку.

– Поехали домой.

– К тебе или ко мне? – К ней мне совсем не хотелось ехать.

– Конечно, к тебе. – Она с усилием поволокла меня к машине.

«Служба «Трезвый водитель» – остановившись, медленно и с расстановкой прочитал я надпись на бордовом металлическом боку.

– Вам помочь? – выглянул в окно бесстрастный водитель.

– Тебе помочь? – не без усмешки переспросила меня Алла.

– Поможешь, когда я в машине буду блевать, – сказал я водителю и плюхнулся на заднее сиденье.

– Вот вам пакеты. Как в самолете, – серьезно отнесся тот к предупреждению.

– Фу! Вадик! – Алла поморщилась, но пакеты взяла.

– Береги свое платье! – Я сделал нарочно такое движение, будто меня сейчас вырвет.

– Вадик! – испуганно вскрикнула она.

– Вам помочь? – опять бесстрастно повернулся к нам водила.

– Ой, поехали уже. – У меня ужасно разболелась голова.

– Вадик, я хочу тебе рассказать, что было в ресторане… – Алла обняла меня двумя руками за плечо и прильнула к моей руке грудью.

– Я приблизительно знаю, что там было, – сказал я, делая вид, что не замечаю ее попыток примирения. Я смотрел в окно. Как они все меня достали! Больше всего мне хотелось к Нине. Плюхнуться в ее комнате и закрыть глаза. И чтобы никто ничего у меня не спрашивал.

– И тебе не интересно?

– Интересно? – Я повернулся и посмотрел на нее. – Ты, значит, тоже хотела меня предать?

Она зацепилась за слово «тоже».

– Тоже? А кто еще? – И тут же сообразила, что сморозила глупость.

– Это не имеет значения, Алла. Важны не те, кто предал. Важно, кто остался.

– Вадик, я как раз осталась.

– Все просчитала и подумала, что со мной остаться лучше, чем уйти к этому…

– Вадик, если бы ты слышал, как плохо он о тебе говорил!

– Зачем мне это слышать?

Она замешкалась.

– Я даже не понимаю, как вы теперь будете вместе работать.

Я вздохнул.

– Обыкновенно. Никуда он не денется. Станет делать то, что я скажу. Куда он сейчас без меня? Тем более, – я посмотрел ей прямо в глаза, – что ты, Алла, осталась.

– Вадик, я его боюсь…

Машина замедлила ход. Водитель повернулся.

– Во двор?

Я сказал:

– Можно здесь. Мы пройдемся пешком. Дождя ведь нет?

Я расплатился. Мы вышли. Наш трезвый водитель развернулся и улетел. Я решил пройтись среди берез. Мы с Аллой свернули не прямо к моему дому, а раньше. В самом начале рядов таких же башен, как моя.

Вдруг Алла остановилась.

– Вадик, смотри…

Возле забора, отгораживающего помойку от чужого двора, спрятался в тени длинный спортивный автомобиль.

– «Это Леха», – пронеслась у меня странная мысль.

– Вадик, это машина Бориса, – прошептала Алла. – Что он тут делает? Я боюсь.

– Пустяки… Это совпадение… – Я вдруг увидел, как мчится по шоссе спортивный кабриолет. Встречный грузовик на повороте слепит его фарами. В кабриолете двое. Женщина кричит. Автомобиль не вписывается в поворот и вылетает на обочину. Вспышка, свет, переворот, толстые деревья. Все кончено…

– Вадик, ты знаешь, что мне сказал Борис, когда я уходила?

Я спросил машинально.

– Что?

– Он прошипел, глядя на меня своими змеиными глазами: «Ты пожалеешь, дура! Песенка твоего Вадика спета». – Она вдруг потащила меня в сторону от домов. Мы уже подходили к моему подъезду. – Вадик, я думала, он просто так…

От подъезда отделились две крупные тени.

«Как те шестиклассники, что били меня, когда я возвращался из школы», – мелькнула мысль. Где ты, мама?

– Алла, тебя не тронут. Беги за дом на дорогу, – тихо сказал я. – Лови машину и уезжай.

– Я тебя не брошу!

– Ты мне мешаешь. Уходи! – я оттолкнул ее от себя. Она побежала.

Тени приближались. Я сунул руку в карман, нащупал пистолет. Отскочил в сторону, к стене, и передернул затвор.

– Эй, мужик, закурить есть? – Они приближались.

Я не стал дожидаться, кто из них ударит первым, и выстрелил. Один из них схватился за бок и заматерился.

– Эй, мужик, ты чего?

Мне показалось, что в голосе второго неподдельный испуг.

Господи, неужели я подстрелил совершенно постороннего человека?

Страшный удар пришелся мне в челюсть.

– Ах, сука! – Я удивился, что устоял. Только сделал два шага в сторону, туда, где росли кусты, и пригнулся. Того, в кого я попал из пистолета, я не видел, но второй ринулся ко мне через шиповник.

– Стоять, мудак! Пристрелю! – Я для острастки выстрелил в воздух. Какого черта это предписывается инструкцией? А этим верзилам по инструкции полагается меня убивать?

Сзади меня раздался шорох.

– Ты здесь еще? – Одной рукой тот, первый, все еще держался за бок, но во второй у него блеснуло лезвие.

Нож. Я повернулся и выстрелил наугад. Человек упал. У меня оставалось еще три патрона.

Хоть бы в одном окне зажегся свет! Впрочем, зачем мне сейчас зрители…

Стрелять нужно в ноги, чтобы не убить. Если я кого-то убью – меня посадят. Хрен тут разберешь в темноте, где у кого ноги. Я выстрелил наугад. Промазал. Второй нападающий обогнул куст и спрятался в тень за сросшиеся стволы двух толстых берез. Я выбрал позицию за кустами так, чтобы быть как можно менее заметным. Вот человек чуть показался из своего укрытия.

– Стой, мужик, не стреляй.

Я не понимал, серьезно он говорит или только отвлекает мое внимание. Я все равно стрельнул – по неясному светлому пятну. Раздалась громкая ругань, и пятно исчезло. Я не понял, ранил я кого-нибудь или нет. Вдруг светлое пятно отделилось от ствола и стало удаляться.

– Неужели уходит? – Я высунулся из кустов и осторожно, пригибаясь, почти ползком добрался до подъезда. Теперь пробраться в квартиру… Где-то в отдалении закричала Алла.

– Блин! – Я пополз назад. На корточках завернул за дом. Никого не было. А может, это кричала не она? Осторожно, крадучись, в тени вторично в августе подстриженных акаций, я стал пробираться к тому углу, за которым ее оставил. Ее светлые волосы удалялись от меня лунной копной.

Я негромко крикнул:

– Алла!

Копна остановилась. Я крикнул громче:

– Прячься в кустах!

Она заплакала навзрыд.

– Вадик!

Я вышел на дорогу и пошел к ней. Вдруг я не услышал, а скорее телом ощутил огромную горячую махину, несущуюся на меня.

Прыгнул в сторону. Алла завизжала:

– Вадик!

Я покатился по земле, но этого не понял, пока не остановился. Просто прекратилось вращение моего тела. Автомобиль пронесся мимо, сверкая лакированными боками, как потом рассказала мне Алла. Сам я этого не видел. Лежал на обочине, с закрытыми глазами во влажной грязи, из раны на голове текла кровь, и я ничего больше не ощущал. Перед глазами вставали сцены, словно взятые из старого спектакля.

Мы выступали на Краснопресненской все майские праздники и потом еще недели две. Погода стояла отличная, людей в зоопарк приходило море, и денег действительно стало больше, но, вопреки Лехиным обещаниям, не так уж намного.

– Ты облажался, Леха, – сказал я ему, когда после одного из наших концертов выручка составила даже меньшую сумму, чем мы с Таней заработали в первое выступление.

– Ну, как сказать, – вдруг рассмеялся он и, глядя на меня, хитренько прищурился.

Последнее наше выступление перед сессией было намечено на конец недели. Дальше концертную деятельность решено было на время прекратить. Денег ни на какую серьезную поездку мне, естественно, сколотить не удалось, да и предложить что-нибудь такое Тане уже не хватило бы смелости. В последнее время она не задерживалась с нами после выступлений. Отыграв, отплясав и отпев, она заходила за импровизированную ширму, которую мы соорудили для нее из четырех палок. На них, как на карнизы, были надеты полосы дешевой материи. Таня, уже не стесняясь, вставала прямо посередине улицы, мы загораживали ее нашим приспособлением – получалось что-то вроде переносной пляжной кабинки. Таня переодевалась, отдавала кому-нибудь из нас голубой сарафан, кокошник и накладную косу, выходила из кабинки и исчезала. Несколько раз я приглашал ее в кафе, как в те прекрасные дни, когда мы выступали вдвоем.

– Извини, я плохо себя чувствую. Пойду домой. – И правда, Таня, несмотря на весну, ходила бледная, худая и все время мерзла.

– Так, может, нам давно пора перестать выступать? – говорил я Лехе и ей.

– Нет, нет, давайте продолжать, раз уж начали. – Она как-то жалобно вскидывала глаза на Леху.

– Видишь, Танюха велит продолжать! – Хлопал меня по спине тяжелой дланью друг. Я уступал перед желанием их обоих.

В тот последний день Леха явился на Краснопресненскую один. Обычно он приезжал уже одетый для выступления: под курткой у него была атласная концертная косоворотка. А под нее, если прохладно, он надевал еще теплую тонкую водолазку. Сегодня его прикид вызвал изумление не только у меня.

На голове у Лехи красовалась настоящая австралийская шляпа – со слегка потрепанными полями и высокой тульей с зубами крокодила на черной веревке. Широченные его плечи обжимал никогда мной ранее у него не виданный светлый плащик, под ним голубели старые Лехины джинсы, заправленные в высокие ковбойские сапоги со звенящими шпорами.

– Ты банджо принес вместо балалайки? Меняем программу на ходу? – съязвил я, увидев его, гордо стоящего посреди дороги. Прохожие косились на Леху и обходили его, как волны разбиваются о волнорез.

– Сегодня выступать не будем. – Он рассеянно окидывал взглядом спешащую по делам толпу.

– Что же ты мне не позвонил? – удивился я. – Зачем тогда я пер аккордеон?

– Ну, назад унесешь. Чего ты, развалишься?

Раньше я бы стерпел такое пренебрежение, но сейчас оно меня возмутило. А Леха не замечал ничего. Он явно был чем-то озабочен.

– А Таня где?

– Таня, Таня… – Он с раздражением поморщился. – Она попозже придет.

Значит, Таня все-таки придет. Я даже обрадовался, что у Лехи нет с собой инструмента. Может, он действительно свалит, а мы вдвоем с Таней споем, как раньше? Интересно, не забыла ли она французские слова?

Меня немного знобило, я, видно, опять простудился – ветер, несмотря на май, дул еще холодный. Весна была затяжная, у нас дома в лесу вообще еще лежал снег… Я встал возле Лехи. Мне почему-то очень захотелось домой. Атласный ворот моей синей косоворотки холодил шею. У Лехи для наших выступлений косоворотка была красная. Все у нас получалось по классике – балалаечник – в красном, аккордеонист – в синем, Таня – солистка – в голубом…

Я высматривал в толпе Таню. Ее все не было. Леха грыз заусеницу на пальце. Потом закурил.

Я посмотрел на часы. Таня никогда не опаздывала. Сейчас она задержалась уже больше чем на полчаса.

– Что-то случилось, Леха? – спросил я.

– Случилось, случилось… – Он смачно сплюнул на тротуар. – Аборт она пошла делать, вот и опаздывает. Может, там что-то не срослось.

Я сначала не понял.

– Что делать?

Он заорал.

– А что ты думал, я с ребенком сейчас должен возиться?

Я онемел. Меня сразила и сама новость, и то, что после такого Таня как ни в чем не бывало собиралась придти сюда, на площадь, к Лехе…

– Как же так? Ведь ей, наверное, нужно лежать, все такое… Она что, прямо сейчас?..

– Да ладно тебе! Тетки по двадцать раз это делают. Как кошки. И ничего.

И в этот момент подошла Таня. Она была бледной, как и всегда в последнее время, и какой-то испуганной.

– Все в порядке? – спросил ее Леха и дежурно чмокнул в щеку.

– Угу. – Она только кивнула.

– Сделала? – Это был как бы проходной вопрос. Леха не сомневался, что все делают то, что он скажет. Он уже даже повернулся, чтобы куда-то идти. – Мы сейчас в кино, Вадик, – бросил он мне. – Фильм идет, – он сказал название фильма, но я его не запомнил, – я его давно хотел посмотреть. Танюха, пошли… – Он взял ее за руку.

Она стояла и испуганно смотрела на него. Обожание и ужас светились на ее лице, как когда-то светились в сумраке мои нарциссы. Как я мог не замечать это раньше?

– Леша… – Она подняла к подбородку руку, и пальцы ее беспорядочно перебирались от кончика носа по губам.

– Леша, я ничего не сделала.

Он посмотрел на нее – не шутит ли, – и понял, что это правда.

– Ты что, одурела? Сейчас как раз срок еще маленький. Можно было таблетками…

Она посмотрела на меня, затем на Леху.

Он махнул.

– Да, он знает. Я сказал.

Тогда она сжала губы.

– Леша. Я ничего делать не буду. Ни сейчас, ни потом.

– Ты что, идиотка?… – заорал он.

Я даже не представлял себе, что когда-нибудь захочу с ним драться. Он был выше меня на полголовы, неудобно делать замах. Я поставил на землю аккордеон и ударил. Ударил сильно в челюсть, и увидел, как от неожиданности мотнулась Лехина голова.

– Вадик! – закричала вдруг Таня и схватила меня, удерживая, двумя руками. Это было ее единственное объятие…

– Ну-ка, отвали! Я его сейчас мочить буду! – Леха быстро пришел в себя и, оторвав ее от меня, оттолкнул. Мне показалась, она чуть не упала. Я снова кинулся на него, но он хорошо работал кулаками.

В толпе стали кричать. Кто-то звал милицию. От его ударов я еле стоял на ногах. Из носа текла кровь.

– Леша, не надо! Ты его убьешь! – кричала Таня.

– Сейчас еще р-р-азок, чтоб не лез, куда его не просят… – Леха напоследок сбил меня с ног.

Я упал и больше уже ничего не помнил. В больнице оказалось, что головой ударился об асфальт. К счастью для меня, не затылком и не виском, видимо, инстинктивно сумел все-таки сгруппироваться.

В больнице со мной сидела мама. Еще приходил следователь. Зачитывал мне Танины показания. Оказалось, она сказала, что в этот день она пришла ко мне на свидание, мы собирались с ней пойти в кино. Вдруг подошел незнакомый парень – в ковбойской шляпе, плаще и сапогах – и попросил закурить. Между нами завязалась ссора. Когда я упал, она и люди, собравшиеся вокруг, вызвали «Скорую». Своего знакомого Алексея, как было написано в протоколе, она в тот день после занятий вообще не видела.

Я подтвердил, что так и было. В больницу ко мне ни Таня, ни Леха так ни разу и не пришли.

Я пришел в себя оттого, что Алла вытирала мне салфеткой лицо.

– Вадик, Вадик… Ты можешь встать? – Она плакала и не знала, что делать. Должна ли она вызывать полицию? «Скорую помощь»?

– Да, могу.

Вокруг была тишина. Я лежал сантиметрах в десяти от бетонного края бордюра. Светлые стволы с отходящими от них ветвями устремлялись от меня ввысь, как в тоннель.

Я застонал и повернулся на бок. Она поддерживала меня. Я встал.

– Давай тихонько в подъезд.

– Где ключи?

– В кармане. Алла, нужно найти пистолет. Вымыть с него все следы и на всякий случай – выбросить.

– Ага. – Она исползала весь газон и облазала все кусты, пока искала пистолет. Я сидел на лавке у подъезда.

– Ты не куришь, Алла?

Она зажгла мне сигарету. Красный огонек на ее конце горел возле моего лица, как глазок видеокамеры.

– Вот пистолет. Пошли. – Она обняла меня, мы вошли в подъезд и вызвали лифт. Мы ехали вверх, и я точно знал, что там ждет меня мой пустой дом, который со временем будет обязательно кем-то заполнен. А еще выше, гораздо выше – и дома, и лифта и берез, – плыли надо мной лица тех, кого, как оказалось, я все это время ужасно любил: и Леху, и Таню, и Мелани-Нину, и Мелани-Аллу, и Валентину Петровну, и даже чертовку Присси, и композитора-американца, и свою маму, и умершую бабушку, и декана Клаву и все, и всех, что уже встало в моей жизни на верхнюю полку моего прошлого.

Апрель – май 2013 г.

Журналистка на гонораре

«Любой женщине, если она собирается писать, нужны собственные средства и собственная комната».

Вирджиния Вулф

Мужчине для того, чтобы стать писателем, нужен уютный кабинет, письменный стол размером с бегемота и полный покой для мыслительной деятельности. Женщина может довольствоваться крошечным столиком в кухне или уголком у детской кроватки. О покое, естественно, не идет и речи…

… Автобус уже катился с горки на горку между лесов Владимирской области, а я все никак не могла успокоиться, волновалась. Если бы не рань – из Москвы мы выехали первым рейсом, а сейчас только подходило к семи, я бы уже надорвала все Танькины уши своими звонками. Но сейчас Танька – моя соседка, конечно, еще спала. Я надеялась, что спали и наши дети. Перед моими глазами всплыла Танькина пышная постель с пуховым одеялом и сама хозяйка – розовая со сна, огнедышащая, а на другом краю широченного ложа под маленькими одеяльцами – двое спящих малышей – Танькина дочка и мой Вовка.

Дети у нас с соседкой – почти ровесники. Моему – полтора года, а Танькиной дочке скоро будет два. Танька вчера специально не положила дочку спать в детскую кроватку. Из солидарности со мной, чтобы я не чувствовала, что ее дочка вроде как дома, а мой сын – подкидыш. Вот за это я и люблю Таньку – за понимание. И вообще мы с ней друзья по несчастью. Хотя какое у нас несчастье? Что дети без отцов? Это еще как сказать… Я вздохнула, вспомнив Вовку. Господи, какой он еще беспомощный, мой ясноглазый! Ведь я сегодня в первый раз в жизни оставила его ночевать в чужой квартире. Иначе было нельзя…

Я вспомнила еще и Александра, Вовкиного отца. Недобрым словом вспомнила. Вот ведь человек… Отказаться побыть с сыном всего один день и одну ночь! Он, видите ли, работает…

Откинув голову на спинку сиденья, я отодвинула полосатую занавеску, закрывавшую окно. Солнце поднималось из-за синего леса. Дорога впереди – видно было через стекло водителя – расстилалась перед автобусом шелковой гимнастической лентой. Есть такое упражнение в гимнастике – змейка. Так же и дорога бежала – то вверх, то вниз. Серая плоская змея, по которой мы катимся вперед и вперед.

Трава по бокам этой ленты еще голубоватая в туманной дымке. А чуть выше – сиреневыми волнами застыл иван-чай. И кое-где поблескивает на солнечных местах невысохшая роса. Каемка влаги неровно темнеет вдоль обочины. Над мелким подлеском сплошной стеной остроконечные верхушки елей. Красиво! Сейчас бы корзинку в руки, и по грибы. Если хорошенько поискать в траве, наверняка уже можно найти семейку-другую крепких маслят. На сковородку бы их со сливочным маслом. Ой, запах!.. Обожаю жареные грибы с детства.

Но сейчас не до них. Это моя первая командировка по заданию редакции. Я мечтала о том, что буду так ездить, еще когда училась в университете. Сегодня на север, а завтра на юг. Хорошо путешествовать! Наблюдать, встречаться с разными людьми. Факультет журналистики в нашем университете был самый бойкий. Правда, училась я не в Москве, но не всем же светит МГУ. Зато в столицу из всего нашего выпуска попала пока я одна. Знакомые расползлись кто куда. Человек пять пристроились в местные издания. Еще парочка – на телевидение. Меня, между прочим, тоже звали – в одну неплохую контору «по связям с общественностью». Но я уехала в Москву.

«С лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом…» Господи, какая древность, какая глупость. «Лейка» сейчас стоит такие деньги, что не подступишься. Я год могу прожить с Вовкой на такие деньги. А может, и два, если модель с наворотами. Да камера мне и не нужна. Я не фотограф. Мой конек – перо. Правда, теперь перо заключено в клавиатуре, но суть от этого не меняется. А вообще я хочу написать что-нибудь монументальное. Но это потом. Потом… Когда Вовка будет постарше. Сейчас бы с этим заданием справиться…

Ели за окном вдруг расступились, и открылся луг. Мелькнули оранжевые на солнце лошадь с жеребенком. Жеребенок тоненький, прижался к матери боком. Если переводить на человеческий возраст, наверное, как мой сын. Интересно, не проснулся ли Вовка? Наверное, еще нет. Он вчера поздно угомонился, будет теперь дрыхнуть минимум до девяти. Ну и хорошо, пусть спит. Таньке легче. Кстати, надо запомнить эту лошадь с жеребенком, пригодится когда-нибудь. Между прочим, если бы не дед, всю жизнь проработавший в районной газете, я бы и знать не знала ни о каких лейках и блокнотах. Когда я родилась, дед был в газете редактором. Морщинистый, кряжистый, летом и зимой красно-загорелый от мотаний по району, он казался мне всегда занятым, а в последние годы немного растерянным – такой уже старый растерянный человек. Поэтому, когда перед окончанием школы я заявила, что тоже решила стать журналисткой, он меня не одобрил.

– Знаешь, милая, что самое трудное в нашей профессии?

– Что?

– Быть конформистом, когда не хочешь поступаться принципами.

Я это не очень поняла. Дед – хоть и всегда добрый ко мне и любимый, но совсем уже не модный и, как мне казалось, даже немного трусливый – больше всего на свете боялся, что или газету закроют, или его отправят на пенсию. Его и отправили – уже когда я училась на первом курсе. Он, конечно, сперва переживал, а потом стал сажать яблони и ели. Прежде всего заменил все старые яблони у них с бабушкой на участке, а потом в райцентре нашем посадил – один, без чьей-либо помощи – целую хвойную аллею. Вдоль нашей улицы. Елки посадил – боялся, что яблони по осени обламывать будут. Я уже тогда с родителями в городе жила, не знала, что он один трудится, а то бы, конечно, отпросилась к нему на выходные – помогла бы. А когда я два года назад приезжала – диплом показать, мне эти елочки уже доходили до макушки. Сейчас-то уж, наверное, меня переросли. А я больше с тех пор у деда не была. С Вовкой тут закрутилась и вообще… «С лейкой и блокнотом. А то и с пулеметом…» Господи! Опять крутится в голове! Привязалось на целый день… Нет, деда, не беспокойся! Я все выдержу. И у меня все-все хорошо.

Я расчехлила ноутбук, открыла письмо, которое переслала мне редактор отдела. «Уважаемая редакция! Меня зовут Лидия Куликова. Я – директор детской художественной школы. Больше, как к вам, за помощью не к кому обратиться. Помогите, пожалуйста! Дело в том…»

Дед рассказывал, что раньше, когда он работал, такие письма с просьбами разобраться и помочь приходили в газету пачками. Теперь читатели пишут очень мало. Если кто этим и занимается, то в основном пенсионеры. И просьбы у них одинаковые. Почему пенсию задерживают, почему тарифы на ЖКХ такие высокие? В этих случаях ездить никуда не надо. Достаточно позвонить и спросить – «Почему задерживаете?», «Почему электричество дорожает?». Тебя, конечно, пошлют куда подальше, но это, по большому счету, до лампочки. Пусть посылают. Самое главное, что ответ получен, и его дословно в заметке или статье и надо привести. А статью отослать уже в вышестоящую инстанцию. Вот тогда есть большая вероятность, что кто-нибудь и пошевелится. И, как следствие, на месяц хотя бы пенсию задерживать перестанут. Работа, конечно, нудная, но людям полезная. Удовлетворение получаешь, когда обращающемуся перезвонишь.

– Ну что? Получили пенсию?

Замечательно, что получили. Если же нет, то еще выше звонишь. Но вот это письмо, что пришло три дня назад… Ситуация нельзя сказать, чтобы совсем необыкновенная. Такое сейчас часто встречается. Где в маленьких городках организовывались учреждения культуры? Как правило, в старых зданиях. Часто в неремонтируемых церквях. Так и оставались неотремонтированными музыкальные и художественные школы, музеи и творческие мастерские. Потом появлялись старые или новые хозяева, говорили:

– Деньги у нас есть. Мы отремонтируем здание. Отдайте его нам.

И часто городские или районные власти отдавали. Нехорошо же, когда на головы музыкантам штукатурка сыплется. А еще хуже, когда здание требует капитального ремонта, – вообще может отвалиться балка или колонна. Прибьет кого-нибудь, разбирайся потом. В городской казне денег нет…

Но, видимо, в моем случае была еще какая-то подоплека – сам тон письма казался подозрительным… Пожалуй, даже не директор школы, а другая сторона проявила непонятную мне ярость. А в таких случаях, как мне казалось, сторона отбирающая должна быть тихой, действовать хитро и осторожно. А тут – эмоции перехлестывают через край. И ведь спорный объект находится не в Москве, не в крупном городе, где собственность стоит жизни, а так, в городишке… Что-то во всем этом не состыковалось. И поэтому я должна быть тоньше, внимательнее. Нельзя отделаться телефонными звонками. И очень хорошо, что в командировку послали именно меня. Правда, послали потому, что все остальные сотрудники поехать не могли или не хотели, но мне это оказалось только на руку. Сюжет тянул на хороший очерк или на проблемную статью. Я такой случай долго ждала. Потому что я-то пока лишь скромная журналистка, и даже не на зарплату в уважаемом и дорогом издании, типа «Форбс», а на побегушках, на гонораре, за отдельные статьи в ежедневной газете. В штат меня не берут из-за Вовки, но я все равно должна добиться, чтобы разовые поручения мне давали интересные и важные, а гонорар увеличили. А пока, как говорит мой любимый мужчина, он же Вовкин отец, Александр, я – в журналистике негр и вообще человек второго сорта. А он-то, конечно, первого. К этому я уже привыкла.

Взглянула на часы. Еще ехать и ехать. До места доберусь не раньше одиннадцати. Пока найду этот небольшой городишко, а вернее, как теперь говорится, поселковое образование – будет полдень. В этом городишке есть художественная школа. Вот ее директор и основательница просит о помощи. Помещение хотят отобрать. Ясное дело. Сейчас большей частью только отбирают. Я снова посмотрела в письмо. Лидия Васильевна Кручинина. Повторила про себя имя несколько раз, чтобы запомнить. А кто хочет отобрать? Матушка Таисия – основательница чего-то вроде женского интерната при местном храме. Да, дело скользкое, тут звонком из редакции действительно не отделаешься. Я прикрыла глаза и задвинула шторку – солнце ярко светило через стекло. Хотелось уснуть – всю ночь не спала. Но стало уж очень припекать, кондиционер не работал. Я поднялась, взялась за пластмассовую задвижку, чтобы приоткрыть окно.

– Вам помочь? – над моими пальцами появилась мужская рука – загорелая, с крепкими пальцами, ногтями-квадратиками. На безымянном кольцо под золотую печатку.

– Если жарко, может, сюда пересядете?

Женщина, что сидела рядом со мной у прохода, взглянула на меня, на парня и приготовилась убрать из-под сиденья сумку, чтобы дать мне пройти. Место за ней оказалось свободным, а у окна за моей спиной как раз и сидел этот парень. Парень как парень – голубая, не очень-то отглаженная рубашка, в разрезе ворота металлическая цепочка с небольшим серебряным крестиком. Лет парню двадцать с небольшим. С виду совсем неплохой, только вихры давно не стрижены и вот печатка… Скучно ему одному ехать. А печатка для фасона, конечно. Надо же что-нибудь этакое поносить. А может, специально надел, вместо кольца обручального.

– Нет, спасибо, молодой человек. Я хочу подремать. – И уже женщине: – Не беспокойтесь.

Хватит мне знакомств с молодыми людьми. С Александром я познакомилась буквально на второй день после приезда в Москву. Я через его приятеля-риэлтора искала квартиру. Да, именно так. Получила диплом, объявила о своем решении родителям и собрала сумку. Мама с папой проявили понимание, дали денег на первое время и отпустили. И надо же мне было именно это объявление прочитать… Впрочем, я снова вспомнила своего Вовку, как я могу жаловаться, что все получилось неудачно? Да и мой несостоявшийся муж…

Риэлтор пришел показывать квартиру вместе с приятелем. Просто так случайно получилось. Они, оказывается, учились с Александром, а в этот вечер случайно встретились (бывают же совпадения). Давно не виделись, собрались где-нибудь посидеть, пива попить. Когда я Александра в этой самой квартире впервые увидела, со мной что-то непонятное сделалось – руки затряслись и ноги подкосились. И это несмотря на то, что я девушка не стеснительная. Журналистка все-таки. Диплом могу показать, а тут… Это было нечто мистическое. Увидела человека первый раз в жизни и тут же подумала – это он. Это мой парень! И у Сашки, я заметила, улыбка в той момент была какая-то странная. Недоверчивая. Будто он хотел спросить – неужели это ты? Мне уже, конечно, стало не до квартиры. Даже если бы это был какой-нибудь сарай, я бы все равно его сняла. Но квартира, кстати сказать, оказалась неплохой. И я не жалею, если честно, что сразу же согласилась и больше ничего искать не стала. До сих пор в этой квартире живу. Теперь уже с Вовкой. И хозяева неплохие люди. А тогда я сразу же договор подписала, деньги заплатила. Риэлтор с Александром со мной попрощались, ушли, а я свою сумку в комнату занесла, на диван села и сижу, как больная. Ничего не соображаю. Вдруг звонок в дверь. Я подумала, риэлтор что-нибудь забыл, открыла.

Смотрю, а там – Сашка. И он, главное, стоит, тоже на меня смотрит, улыбается, а я чувствую, что он тоже не знает, что сказать. Я просто посторонилась, он вошел. Это было такое счастье! Я и он. Мы вдвоем. Мы еще не знаем ничего друг о друге, но я уже чувствую – мы вдвоем! Мне ничего не жалко было за это отдать.

Оказалось, он от приятеля быстро отделался и вернулся. Побоялся, вдруг я куда-нибудь уйду, а он забудет подъезд и квартиру. Сашка мне это уже потом рассказал. Мы первые дни говорили и говорили, не останавливаясь. И даже не спали – подремлем вместе часика два и опять говорим-говорим без умолку… Вспоминать это сейчас невозможно – так слезы и наворачиваются… Сейчас я, конечно, уже ко многому спокойнее отношусь. А тогда первые дни и недели ужасно боялась, что он уйдет и больше не вернется. Или что-нибудь случится ужасное, что помешает нам быть вместе. У меня даже долго холодели руки и ноги, когда Александр просто в квартиру входил. Мне это казалось нереальным счастьем, что он пришел ко мне опять, что вернулся. Тогда он мне представлялся необыкновенным. Таким умным… Мне все не верилось, что я ему на самом деле нравлюсь, хотя в моем родном городе у меня от мальчиков отбою не было. И романы я вообще-то крутила – будь здоров.

Александр старше меня на целых два года. Опять-таки совпадение, что он тоже работает в газете. Конечно, его издание намного круче, чем мое, но Сашка по диплому не журналист. Его специальность – английская история. Только ясно, что по такой специальности работу найти трудновато. Особенно ему. Если разобраться, Сашка – сноб. Привереда. Это ему не так и то не так… Но это я уже сейчас понимаю, когда конечности перестали с его приходом холодеть. Первый раз я это заметила, когда из роддома выписалась и на метро сама с Вовкой в квартиру приехала. Родителям, конечно, вообще ничего не сказала. Они до сих пор про Вовку не знают. Думают, я к ним не приезжаю, потому что в отпуск по заграницам раскатываю. Про работу я тоже вру… Противно, но делать нечего. Перед родителями ужасно неудобно. Пусть они думают, что у меня все о’кей. Только дед один про Вовку знает – ему я сказала. Не смогла соврать. Но он клятвенно обещал мне молчать до тех пор, пока я сама на ноги прочно не встану.

Автобус сделал круг и развернулся на пыльной площадке. Вот и станция. Здесь мне выходить и ждать пересадку. До назначения еще километров тридцать пять. Автобус туда ходит раз в два часа, только что ушел. Впрочем, это я предвидела, еще в Москве расписание изучила.

Пассажиры потянулись к выходу – те, кто с сумками, уже приехали. Кто налегке – вышли покурить или купить воды. У передней двери столпились другие люди с вещами – претенденты на освободившиеся места.

– Обилечивайтесь в кассе! – зыркал в сторону дверей наш водитель, но в голосе его не было слышно большой уверенности.

Я протиснулась к выходу. По лицу тек пот. Следом за мной вышел парень, сидевший сзади. Навстречу нам в двери протискивались несколько новых пассажиров с зажатыми в руках деньгами.

– Вон, кондуктор идет! – сипло рыкнул им водитель, и в голосе его слышалась борьба. Искушение проиграло, и когда мы вышли, за нами послышался звук закрывшихся дверей. Разочарованные новички отпрянули – время было отпускное, мест на всех не хватало.

– Приехали? – спросил у меня парень, слегка поддерживая мою довольно-таки увесистую сумку.

– На пересадку, – коротко объяснила я и огляделась. Площадь окаймляли неровные разноцветные строения – самая распространенная наша архитектура – положенные на землю параллелепипеды. Красное кирпичное здание вокзала с примыкавшей нему стеклянной будкой кассы, серый бетонный магазин с плоской крышей, и еще какое-то непонятного мне назначения здание из светлых силикатных кирпичиков с красной отделкой по углам. Вдалеке торчал синий куб туалета. Около него в небольшом и пыльном садике ходили чьи-то гуси, намекая на близость водоема. И только в стороне, уже за площадью, виднелся кавказский новодел – переделанный в ресторан сарай, обнесенный плетеным забором, с прилепленной сбоку нелепой башенкой.

Жара стояла неимоверная.

– В гости или по делам? – без особой уже надежды на знакомство посмотрел на меня парень.

– По делам. Счастливо вам оставаться! – Мне не хотелось терять время, нужно было ловить частника.

– Тогда покеда. – Парень вдруг сделался равнодушным и отвернулся. Я тоже посмотрела в ту сторону, куда он смотрел, и поняла, что в поле его зрения попала девчонка из вновь садившихся – в яркой прозрачной кофточке, в коротеньких шортах, с загорелыми ногами и в босоножках на каблуках. Мне стало немного обидно, что парень молниеносно забыл про меня, но тут же я вспомнила о своем спящем Вовке и командировке. Без сожаления я отошла подальше, к скамейке, одиноко голубевшей на краю площади рядом с обшарпанной будкой автобусной остановки, и вытащила мобильный телефон.

– Тань, как вы там?

– Спят еще. А я вот встала пораньше, кофе пью.

Я посмотрела на часы – подходило к десяти.

– Все-таки не пожалела, что осталась?

– Чего жалеть… Мой-то со вчерашнего дня так и не позвонил. Ты как?

– Нормально. Еду.

Я не стала больше тратить деньги. На площадь выехал голубой, как незабудка, старый-престарый «москвичонок». В открытом водительском окне подсолнухом сияла круглая желтая кепка водителя с логотипом «липтон», а под кепкой рыскали по площади выцветшие, в цвет автомобилю, светло-голубые глаза в коричневой четкой сетке морщин не старого еще, но видавшего виды мужичка.

– Пассажиров ищете? – шагнула я к «Москвичу».

– А куда везти? – деловито отозвался мужичонка.

– Поехали прямо в монастырь, – с места бухнула я, хотя то место, куда я собиралась, вовсе не было монастырем – при вновь открытой церкви устроили что-то вроде приюта для бездомных женщин. И начальницей этого приюта являлась противница директора художественной школы. Как зовут эту мою героиню? Я напрягла память – Таисия… Нет, не Повалий, но что-то похоже… Я расстроилась, что не могу сразу вспомнить. Пустая башка! Надо тренировать память на имена.

– Вроде рано, девка, тебе в монашки, – усмехнулся водила, и я заметила под его белесыми в сравнении с загорелой кожей тонкими губами крепкие, редко поставленные, желтоватые – будто в табачной наледи – передние зубы.

– Я не насовсем туда, а по делу. – Я храбро потянула на себя никелированную, со следами ржавых крапин ручку москвичонкиной дверцы и плюхнулась рядом с мужичком на продавленное сиденье. – Сколько возьмете до места?

– А сколько дашь. – Водила достал откуда-то сверху прозрачно-серые солнцезащитные очки, нацепил их на нос и резко тронулся. Мы покатили.

– Далеко ли ехать? – как можно небрежнее поинтересовалась я, потому что мысль об оплате была мне совсем не безразлична.

– Сейчас лесочком, а там сама увидишь, – загадочно произнес мужичок. – Едешь-то зачем?

– Книгу пишу, – я вдруг подумала, что незачем говорить, что я из газеты.

– Писательница, значит? – удивился он. – В наших местах только раньше писатели бывали, а сейчас не знаю ни одного. Фамилия-то как?

– Чья? – притворилась я, что не понимаю вопроса.

– Ну, ваша.

– Анисимова, – сказала я ему чистую правду.

– Вроде слыхал, – произнес он осторожно.

Я лишь слегка пожала плечами.

– Церковь тут у вас очень интересная. Вот еду посмотреть. Может, пригодится для книги. И кажется, при церкви есть женская обитель?

Мужичок неопределенно хмыкнул и замолчал, закуривая и выдыхая крепкий дым в окошко – берег свою машину, чтобы салон дымом не пропах. А я ждала ответа, настороженно соображая, правильно ли задала вопрос. Докурив, водила выкинул окурок на дорогу и, повернувшись ко мне, со значением сказал:

– Да у нас тут не книгу, тут сериал снимать можно. Трагедию писать. Или комедию.

– Как интересно! Вот вы мне и расскажите! – попросила я.

Мужичок помолчал, соображая. Потом решил:

– Рассказывать сейчас времени не хватит. А после, отсюдова, вы назад поедете? – Я поняла, что он хочет заручиться подтверждением для обратной поездки, чтобы не делать пустой прогон.

– Да уж как получится.

– Я могу подождать…

Я замялась. Мне нужно было еще и в районную администрацию.

– Нет. Поезжайте. Я могу надолго вас задержать.

– А я не тороплюсь.

Но все-таки я настояла, чтобы мужичок взял с меня деньги – небольшую по московским меркам сумму, что позволило мне рассчитывать на его услуги и впредь, и сказал, что вернется к назначенному часу.

* * *

Здание церкви оказалось огорожено высоким забором, но составляли его не бросовые доски, которыми городят заборы пригородных дачек. Это была вполне художественная металлическая изгородь, выкрашенная в веселенький кладбищенско-голубой цвет. Через нее и молоденькие еще кусты, посаженные вдоль, было видно, что во внутреннем дворе вовсю кипит хозяйственная деятельность. К высокому, свежепобеленному и поштукатуренному каменному четверику здания церкви примыкало длинное строение пониже. На его стенах через проемы отвалившейся грязной штукатурки была видна старая краснокирпичная кладка толстенных стен. Я догадалась, что это и есть спорное здание трапезной. Вход в нее был отдельный, с торца. Стеклянная коричневая вывеска, подтверждавшая правильность моего заключения, была треснута. Звездчатообразный свежий разлом свидетельствовал, что в вывеску совсем недавно запустили чем-то тяжелым. Возможно, камнем. Толстенная деревянная дверь с огромным ржавым засовом была закрыта на небольшой новенький висячий замок. Я подошла, потрогала замок. Прислушалась. Из помещения доносились какие-то голоса. Где-то должен быть второй вход. Я пошла по полуразрушенной отмостке вдоль здания и, завернув за угол, оторопела. Прямо за углом передо мной стояла женщина в тяжелых черных одеждах. От неожиданности я отпрянула. Женщина перекрестилась, но я не заметила, чтобы мое появление ее испугало или удивило. Возможно, что это я ее не видела, а она уже давно наблюдала за моими передвижениями.

– Не меня ли ищете, деточка? – Голос женщины оказался густой и властный и напомнил мне голос директрисы нашей школы.

– Если вы – Таисия… Павлодарская, – выскочило все-таки в нужный момент! – то я к вам. Из газеты. По заданию редакцию, зовут меня Дарья Анисимова. – Все это я выпалила уверенно и без запинки, как будто ездить по заданию редакции мне приходилось каждый день. Хотя, с другой стороны, практика же какая-никакая в университете была.

– Пойдемте, деточка. – Таисия Павлодарская оказалась хоть и невысока росточком, но очень подвижна и проворна. Она завела меня под тенистый навес, располагавшийся по другую сторону церкви. Окруженный со всех сторон пирамидальными туями, отцветающим уже жасмином, парой невысоких альпийских сосен и группой голубоватых пушистых можжевельников (не из подмосковных ли питомников такая красота?) навес показался мне пригородным рестораном. Это сходство усиливал крытый темно-коричневым лаком массивный деревянный стол во всю длину навеса и стоящие по обе стороны от него такие же скамьи. Вместо официанта возле сколоченной из дерева стойки хозяйничала худая женщина, тоже в черном. Взглянув на мою хозяйку, она молча, проворно и с поклоном подала нам глубокую объемистую глиняную миску с нарезанной окрошкой, две миски поменьше, кувшинчик с квасом, другой со сметаной и соломенную хлебницу с нарезанным крупными ломтями темным, но даже на глаз было видно, что очень мягким хлебом.

– Руки помыть и все остальное – вон там, – направила меня за навес хозяйка. – И можно за стол.

– Спасибо, обедать еще рано, – стала отказываться я. – К тому же так жарко…

– Вот окрошка лучше всего в жару, – спокойно сказала моя хозяйка. У нее было такое спокойное и уверенное лицо, что мне не захотелось ей возражать.

«Руки помою, а есть не буду», – подумала я.

Однако, вернувшись, я села за стол, чтобы начать разговор, но тут Таисия Павлодарская придвинула ко мне сметану и миску с уже залитой квасом окрошкой, и я сама, не знаю как, умяла всю порцию и еле сдержалась, чтобы не попросить еще.

– А вы? – поблагодарив, спохватилась я.

– Я кушаю вместе с моими соратницами, – сказала Таисия скромно, но достаточно твердо, чтобы я не сомневалась – со мной поступают по законам гостеприимства, но никакого братания не будет.

Я попросила разрешения вытащить диктофон. У Таисии Павлодарской оказалось круглое ненакрашенное лицо, которое ужасно портил черный платок. Если бы Таисия носила современную стрижку и подкрашивала губы и глаза, она могла бы сойти за вполне симпатичную бухгалтершу в небольшой фирме, приемщицу в модном салоне по пошиву штор или даже зав. производством в какой-нибудь пиццерии. В своем же черном одеянии и особенно в платке Таисия Павлодарская была похожа на божью коровку, только без красного цвета на надкрыльях, а всю сплошь состоящую из черных пятен. Ее круглые, темные, абсолютно голые глаза внимательно смотрели на меня, но мне казалось, что они отыскивают прячущуюся на стеблях и под листиками аппетитную тлю. В то же время я могла бы голову дать на отсечение, что эти голые глаза прекрасно видят одновременно и то, что делается во дворе церковного здания в тех его частях, которые совсем не видны из-под нашего навеса.

– Матушка, – неслышно возникла около нас высокая худая – та, что подавала окрошку. Возле Таисии она согнулась резко напополам, как надломившаяся ветка, и что-то зашептала в самое «матушкино» ухо.

– Дай ей. И скажи, пусть приходит, когда захочет. – Твердо подняла к ней Таисия круглое лицо с красными щеками и нисколько не поморщилась, хотя даже я со своего места явственно ощущала от высокой «сподвижницы» какой-то неприятный запах, похожий на запах дезинфекции в инфекционных больницах.

Женщина послушно опустила голову и отошла к буфету. Взяла там хлеб, кувшин с квасом, несколько стеблей светло-зеленого молодого лука и понесла к церковной ограде. Я повернулась, чтобы понять, о ком идет речь. За оградой стояла бомжиха. С моего места невозможно было понять, старая она или молодая. «Сподвижница» жестом пригласила бомжиху пройти во двор, но та отказалась. Она уселась на улице, с другой стороны ограды, и склонившись так, что осталась видна только ее грязная шерстяная шапка, надетая несмотря на жару, и стала что-то делать внизу. «Сподвижница» вернулась и на несколько секунд опустила руки в пластмассовый тазик с какой-то мутной жидкостью. Как операционная сестра, подумала я. Из ее угла снова донесся запах дезинфекции.

– Большое ли у вас хозяйство? – стала расспрашивать я «матушку», и она спокойно и с достоинством рассказала, что здесь при церкви и «при ней» постоянно живут восемь женщин. Ночуют здесь и работают. У нее самой есть в городке квартира, но она тоже предпочитает проводить свое время здесь. Во-первых, очень много дел, а во-вторых, ночь ей лучше тоже проводить с ее «сподвижницами», потому что ночью на них нападает «тоска».

– Как это? – не поняла я.

– У них у всех была сложная жизнь, – сказала «матушка».

– Как у вот этой женщины? – кивнула я в сторону ограды.

– По-разному.

Таисия повела меня по подворью, показывая и образцовый курятник, и загоны для гусей.

– К Рождеству выращиваем, хорошо их в Москве покупают, – объяснила она. Потом последовали огород, две солидные теплицы с огромными, безупречно ухоженными и подвязанными кустами, на которых наливались пожаром оранжевые крупные помидоры. Наконец, мы зашли в маленький домик, к которому вела тропинка из каменных плит, с обеих сторон усаженная отцветающими уже ирисами и пионами, здесь располагалась пошивочная мастерская. Я заглянула туда. Молоденькая симпатичная женщина, тоже повязанная черным платком, деловито хлопотала среди ворохов ткани. С одной стороны на длинном столе лежали рулоны черной материи. А с другой – стопками были сложены уже, видимо, готовые к продаже веселенькие кухонные фартучки, рукавички и подрубленные полотенчики.

– Ну, вот пока и все наше хозяйство, – сказала «матушка», когда мы вышли из мастерской.

– Должно быть, вам это стоит немалых трудов! – искренне восхитилась я.

– Бог помогает да мои верные помощницы. – Мы снова пошли назад по каменным плитам, но вышли не во двор, а в другую сторону, где в тенистом полумраке за церковным зданием было небольшое, заросшее сиренью старое церковное кладбище.

– Вот кладбище нужно расчистить, могилы в порядок привести… А можно было бы много что еще сделать…

– А священник вам не помогает?

– У него своих дел полно. Да и какой у него штат? Поп да попадья. К тому же и своих шестеро детишек. Вот если бы Бог дал нам трапезную – в таком-то помещении можно было бы и комнатки для новых женщин устроить, и что-то вроде общего зала – для зимней столовой и совместного досуга. Опять же для молений, не приходилось бы по улице идти – трапезная соединена общим ходом с церковью, а то ведь не у всех моих помощниц есть пока теплая одежа… Можно бы и швейное дело расширить – шторы, например, шить, – Таисия будто угадала мои мысли насчет салона штор, – … тапочки теплые тачать, да мало ли еще…

– А доход как распределять будете? – бухнула я.

– Какой, деточка, доход? Нас девять человек. Церковную десятину опять же отдаем, да ведь нас не за деньги, из милости Божьей да батюшкиной держат. А не срастется что – куда нам податься? Вот если бы за Церковью Христовой закрепили трапезную, и нас бы тогда можно было бы оприходовать по церковной статье, то и дела бы сразу в гору пошли. А то птичьи права, они и есть права птичьи, а польза от нашего дела большая. И это не деньги. Это души людские… Рабынь Божьих души… Да и детки теперь беспризорные не редкость. И девочек среди них немало, – Таисия истово перекрестилась.

В общем, я поняла ход «матушкиных» мыслей.

– А как вы сами пришли к Богу? – Я не могла определить, сколько самой Таисии лет. Лицо ее было совершенно гладкое, налитое, без единой морщинки, как у ребенка. Но черный этот платок, плотно надетый на лоб, несомненная полнота под просторными одеждами и этакая хозяйственная властность в голосе, которую Таисия пыталась скрыть за смиренными интонациями, создавали некоторую двойственность – ей могло быть и тридцать, и сорок, а может, и все пятьдесят.

Мы снова вышли в залитый солнцем двор. Таисины «сподвижницы» сновали по нему туда-сюда, что придавало им некоторое сходство с пугливыми черными мышами. А моя собеседница зорко поглядывала вокруг. Мы подошли опять к трапезной с той самой стороны, с которой я начала свой обход утром. Я подняла голову вверх и вдруг увидела, какое это было, несмотря на запущенность, красивое здание. Под самой крышей шла кружевная каменная оторочка, так же были украшены и высокие узкие окна с полукруглыми арочными проемами. Внизу под подоконниками шли ржавые, кое-где оторванные, но все равно изящные металлические карнизы. Я подумала, что если это здание отреставрировать, оно окажется гораздо красивее самой церкви.

– У меня такое впечатление, что трапезная имеет большую архитектурную ценность, чем храм. И, по-моему, она старше церкви на целый век, если не на два. Может быть, новая церковь была построена на месте разрушенной старой? – Я посмотрела на Таисию.

– Ценность не в камнях, а в душах людских. – По тому, как она сомкнула губы и опустила глаза, я поняла, что оказалась права.

– Вот здесь и есть та самая школа, в которой учатся три с половиной ученика и пьянствуют несколько взрослых придурков, прости Господи. – Таисия сплюнула и широко перекрестилась. – И из-за этой так называемой «школы» я не могу приютить тех, кто мог бы еще спасти свои души, – с жаром сказала мне матушка.

На толстой двери уже не было замка. Засов был откинут и гипотенузой спущен на землю. Я приложилась плечом к массивной двери и толкнула. Тяжелая дверь подалась только слегка, и в приоткрывшейся передо мной щели предстало воздушное, залитое светом пространство. Бриллиантовый от крошечных частиц свет вливался прожекторными струями через высоченные окна и освещал каменный пыльный пол. В косых параллелепипедах света в шахматном порядке стояли на полу несколько мольбертов перед сияющей белым гипсовой головой какого-то кудрявого античного человека. За мольбертами стояли ребята разных возрастов – примерно от девяти до четырнадцати – в старых чесучовых раззявленных ботах на черных резиновых подошвах, а один был в подшитых валенках, и в заляпанных краской старых телогрейках, а может и куртках. Я поняла, что, несмотря на солнце, находиться в толстенных стенах трапезной по несколько часов даже сейчас прохладно.

В широких, когда-то давно беленных простенках между высокими окнами висели картины. Среди мольбертов, иногда склоняясь к ним и ученикам, легко и плавно передвигалась невысокая, бледная и очень тонкая женщина лет тридцати пяти, со светлыми, невесомыми, распущенными волосами, с сигаретой в почти прозрачной руке. Ее узкие вытертые джинсы и просторная сиреневая кофта, со свисающими ниже кистей широкими ажурными рукавами, то ли скрывали, то ли, наоборот, подчеркивали ее почти картинное изящество и придавали ей сходство с вовсе не печальными, но всегда бледными голландскими мадоннами. Когда она поднимала руку с сигаретой, чтобы указать на что-то ученику, края рукава выворачивались наружу, как у полевого вьюнка – такого же нежного и сиренево-бледного, как эта женщина, а потом, в падении, при опускании руки, опять изящно падали на кисть. В этом, я поняла, и заключались все прелести и шик этой слишком просторной и откровенно самодельной кофты.

Наверное, передо мной и была директор художественной школы.

– Я войду! – обернулась я к «матушке», но она смотрела мимо меня. Ее черные пронзительные глаза были устремлены на художницу, и в них светился такой яростный огонь то ли гнева, то ли ненависти, что мне на секунду пришла в голову странная мысль, что картины, вывешенные на стенах трапезной, могут воспламениться от одного ее взгляда, как в какой-то фантастической религиозной истории.

Преподавательница тоже обернулась на скрип приоткрывшейся двери. «Матушка» исчезла за моей спиной, и только яростно прошуршали за угол ее черные одежды. Тогда я шагнула вперед и громко сказала:

– Здравствуйте, Лидия Васильевна. Я из газеты.

За что я люблю свою профессию – при слове «газета» большинство обычных людей, не избалованных известностью и докучливостью папарацци, смотрят на тебя с интересом и с надеждой, как на хорошего врача, к которому попасть можно только по блату. Правда, старые журналисты говорят, что это со временем надоедает, но я пока еще не пресытилась. Я только начинаю. Вот и сейчас Лидия Васильевна подошла ко мне с такой радостной поспешностью, что мне стало даже немного неудобно за «матушкину» окрошку.

Директриса, точно так же, как, в свою очередь, «матушка» Таисия, захотела сначала показать мне школу и работы своих учеников. Картины, развешанные в простенках, она гордо называла «наш музей». Я не возражала, и мы пошли с ней по периметру зала. Дети сначала заинтересованно поглядывали на нас, а потом вернулись к своим кистям и мольбертам, но когда Лидия Васильевна подводила меня к какому-нибудь ученику и рассказывала о его работе, в глазах детей я видела выражение примерно как у собак в питомнике: я тебе нравлюсь? И это неосознанное заискивание очень смущало меня. Но детей было немного, картин значительно больше. Часто попадались не только живописные работы. На отдельных, грубо сколоченных, но аккуратно покрашенных столах были выставлены скульптурные экспозиции – из папье-маше и глины, пластилина и дерева – что-то вроде тематических поделок к праздникам. Лидия Васильевна, показывая их, опять изящно поднимала руку с новой описывающей дугу сигаретой, и ее вязаные рукава-вьюнки вздымались и опадали, следуя движениям сигаретного огонька, а пепел плавно опускался прямо на пол.

Работы по уровню мастерства были очень разные. Я, конечно, небольшой специалист, но некоторые не вызывали никаких чувств, кроме удивления – зачем их автор все-таки взялся за кисть. Многие были неплохи – видимо, если у человека присутствовали хоть какие-то способности, Лидия Васильевна умело натаскивала его основным приемам техники живописи, и работы получались вполне сносные – не хуже тех, что продаются на Арбате или в переходе перед Крымским мостом. Директор рассказывала мне об авторах этих работ. Оказывается, среди ее учеников были не только дети. Лидия Васильевна назвала и три мужские фамилии. Один мужчина по специальности слесарь, а вообще-то занимался чем угодно, когда хотел, – и слесарничал, и плотничал, и чинил велосипеды, старые телевизоры и швейные машинки, работал в манере лубочного письма. Второй – преподаватель единственного в городке торгово-кулинарного училища, был, как я поняла, специалист по натюрмортам. Композиции он составлял из поварешек и кастрюль, убитых белых куриц с бледными узкими гребнями и короткими четырехпалыми лапами с длинными когтями и, по какой-то своей прихоти или исходя из художественной идеи, понятной только ему, соединял их для контраста с шоколадными тортами с кремовыми розочками – по всей видимости, выпускными произведениями студентов кондитерского отделения. Был еще третий – звали его Иван Глушенко. Я бы, может, и не запомнила его фамилию, но он подписывал свои картины гордо, наискосок, почти во всю ткань полотна, будто фамилия являлась главным в его творчестве. Но, кстати, черная витиеватая подпись не мешала восприятию картины. Глушенко писал, как Ван Гог, – яркими красками, толстыми мазками. Наверное, он подражал манере импрессионистов, потому что среднерусские поля выглядели у него по меньшей мере, как виноградники в Живерни, что, правда, не делало наш среднерусский пейзаж привлекательнее, чем он был в природе.

Чем дальше мы шли, тем отчетливее я понимала: есть у местных художников талант или нет, в какой бы манере ни работали они в их крошечном городишке – сам факт занятий живописью прекрасен. Уже одно это достойно того, чтобы вывесить все картины в музее.

Мы заканчивали обход – подходили к последнему простенку. Я повернулась к двум рядам небольших по формату полотен, висящих в настоящих рамках на шнурах, как в заправдашнем музее, и вдруг заметила на лице Лидии Васильевны сдержанно-ликующее выражение. Она даже выкинула очередную недокуренную, кажется, четвертую уже по счету сигарету. Рукав-вьюнок снова поднялся рядом с моим плечом, я всмотрелась в картины. Это были пейзажи и жанровые сценки. Покосившийся домик среди лопухов назывался «Дача моей бабушки», трое русоголовых подростков с удочками, уходящие по залитой солнцем сельской дороге на рыбалку – двое рядом, последний отстал – был подписан более душещипательно: «Трое негритят», а висящая ко мне ближе всех картина с подписью «Луг» заставила меня затаить дыхание. Это было прямое подражание молодому Дюреру. Тот ради развлечения изобразил на полотне просто кусок дерна. Нынешний художник выписал на своей картине кусок луга, как если бы человек лежал в траве и смотрел из этого положения в траву. Изображение получалось как бы трехмерным. Я даже будто почувствовала, как пахнет земля, нагретая солнцем. На одной из травинок, приходящихся вровень моему лицу, полз муравей. Я поймала себя на том, что протянула руку его стряхнуть. Лидия Васильевна наблюдала за мной. В ее глазах я прочитала что-то вроде: «Ага-а!»

– Кто же этот талант?

– Вот эта девочка. – Моя проводница указала мне на девочку-подростка, работавшую ближе к нам. Я поняла, что маршрут обхода был выбран не случайно. Девочка, искоса наблюдавшая за нами, сделала шаг ближе.

– Работай, Маша, не слушай нас. Работай! – отправила ее назад директриса и обернулась ко мне.

– Когда кругом грязь и пьянство, а в клубе, работающем раз в неделю, только боевики, музей должно содержать даже из-за одного-единственного ребенка, желающего рисовать. А уж если здесь уродился настоящий талант, нужно всем миром приложить все силы, чтобы отправить ее учиться в Москву или Петербург. Дать этому таланту пропасть в нашей глуши – преступление. Ну подумайте сами, что ее здесь ждет? – Лидия Васильевна перевела взгляд на Машу, и я увидела в ее глазах застарелую, ничем не вытравляемую боль. – Случайная профессия, раннее замужество, огород, работа за гроши, нездоровые дети и в целом загубленная жизнь.

Я спросила у директрисы:

– А почему вы здесь живете?

Она пожала плечами.

– У меня нет такого таланта.

Мы присели на шаткие стульчики у стены.

– Среди ваших учеников талант только у одной девочки, а ваша соседка стремится помочь многим женщинам…

Директриса помолчала. Опустила руки вдоль тела, и рукава-вьюнки беспомощно упали на тонкие кисти. Потом она взглянула на меня с усталостью и разочарованием.

– Таисия нагружает своих помощниц трудом, чтобы они работали, как волы, – не рассуждая. А я стараюсь развить у детей душу. Разве вы этого не понимаете?

Я пожала плечами.

– Конечно, понимаю. Но ведь у вас разный материал. Можно сказать, что вы работаете с маслом, а она – с камнем…

– Почему это я – с маслом? – даже обиделась, как мне показалось, директриса. – Ничего себе масло! Мужики, между прочим, раньше пили, как черти, и дети тоже…

– Что, дети тоже пили?

Она остановилась.

– Ну, нет, дети не пили, хотя кое-кто пробовал… Я хотела сказать, что дети тоже не всегда сахар.

Я подумала – масло, сахар… Какие-то кулинарные выходят определения.

– Но все-таки, получается, вы с «матушкой» Таисией делаете почти одно дело. Неужели вы не пробовали договориться по поводу этого помещения?

– А как здесь можно договориться?

– Но ведь здание такое большое. Можно поделить его пополам и сделать два входа.

– Господи! Да они нас тогда сожгут. – Лидия Васильевна говорила об этом как о давно решенном. – Этой вашей Таисии нужно либо все, либо ничего.

Я про себя отметила, что «матушка», по крайней мере, внешне была большим дипломатом.

– А все-таки, вы давно знакомы? Почему между вами такая неприязнь?

– Между нами ровно такая же неприязнь, как между прохожим и бандитом на ночной улице. Бандит подходит и вынимает нож. Отдай кошелек! Вы думаете, прохожий его ненавидит? Он думает, как спасти себя и свое имущество. Этой школе скоро восемьдесят лет. Я сама когда-то в ней училась.

Я быстренько подсчитала.

– Она была организована после революции?

– Она была организована два раза. Первый – действительно то ли в конце двадцатых, то ли в середине тридцатых, а второй – уже после перестройки.

– А в перестройку – что?

– Ничего. Закрыли. Работать стало некому. Старая моя преподавательница умерла, а новую найти долго не могли. Пока я сюда не приехала.

– А вы уезжали?

– Учиться. Я ведь закончила два института. В Москве и в Петербурге, – я ждала, что она еще что-нибудь расскажет о себе, но Лидия Васильевна, видимо, размышляла о другом.

– Вы же, наверное, понимаете – здесь люди не думают об искусстве. Да что об искусстве? Люди вообще не поднимают головы. Работа – огород – дом. Замкнутый круг. Счастье, если не пьют. Им никто никогда не говорил, что можно посмотреть и увидеть, что лес не всегда зеленый. Он может быть оранжевым, черным, синим… Люди не знают, что мир полон красок! Мои дети, – она опять взметнула кружевным рукавом, показывая на учеников, – всегда удивляются, когда я не только рассказываю им, но и показываю – землю, траву, небо… Вы только вглядитесь в то, что они рисуют! В их работах другой мир – он полон не только радости, он пропитан цветом. И светом… Вам кажется, что таким мир не бывает. Но он как раз и есть такой – разноцветный, противоречивый… А что эта Таисия? – Переход прозвучал для меня неожиданно. – Она только притворяется, что делает добро. На самом деле, это просто цифра – толстенькая черная цифра – вроде тройки. А может и шестерки… – прищурила Лидия Васильевна один глаз. – Кто ее знает, зачем она развела тут свою благотворительную деятельность. И женщины эти ее – вечно в черном, вечно считают… Целый отряд черных единиц.

Я вспомнила женщину, что кормила меня – и мне стало и неудобно, и досадно. Зачем я ела их окрошку? Еще расскажут об этом. И женщина та действительно была похожа на длинную нерадостную единицу. Но тут же я вспомнила решетчатую ограду и нищенку, что присела, навалившись на прутья грязной шерстяной шапкой. Вот ей уж точно не до цвета облаков – лишь бы не пошел дождь или снег.

– И вот представьте, – снова продолжала Лидия Васильевна, – при советской власти, когда эта церковь была закрыта, здесь работал музей. Водили детей – прямо с первого класса. Устраивали выставки, показывали само здание, росписи на стенах, иконы, чугунный крест, сброшенный после революции с колокольни, церковные книжицы. Когда церковь восстановили и отдали епархии, музей разорили. Кое-что, конечно, церкви передали, но иконы из музея Таисия забрала – не знаю, куда уж дела, говорит, что для молитв. Впрочем, ладно, пусть Богу достанется Богово. Если ее товарки действительно молятся на эти иконы – хорошо. Но ведь она выбросила на свалку старые крестьянские наряды, пояса и кокошники – якобы они так стары, что расползаются под пальцами. А это же такая была красота! Вышивка, кружево, бисер, кожа… Не надо хватать такие вещи лапищами своими! Но для Таисии имеет ценность только то, что стоит денег…

Я почему-то вспомнила, как сама стремилась в Москву. А эта Лидия Васильевна сидит здесь, в глубоком… захолустье и любуется на старинные кокошники…

– И вот из-за всего этого вы готовы лечь костьми? Вас это все держит?

– Держит. – Лидия Васильевна задумчиво выпустила вверх дым очередной сигареты. – И держит, и некуда податься… – Она задрала голову, будто разглядывая потолок. Глаза у нее были блекло-голубые, а белок в сеточке красноватых прожилок. Мне показалось, что она так сделала, чтобы не расплакаться передо мной.

– Кому я нужна? А здесь у меня родительский дом, старики и все тот же огород…

– «Матушка» мне говорила, что по вечерам здесь, в трапезной, бывают… – я сначала хотела дословно передать Таисино выражение – «оргии», но передумала и смягчила: – Ну, что-то вроде вечеринок?

– Если так разобраться, то их хоровые песнопения по вечерам тоже можно назвать вечеринками… – пожала плечами Лидия Васильевна. – Вечеринками или даже оргиями.

Видимо, «оргии» здесь звучали во всех инстанциях.

– Приходите вечером – все сами увидите и услышите, – закончила она.

Я подумала, что по случаю приезда корреспондента здесь можно устроить что-то вроде «пати» в русском стиле – с самоваром и булочками, и промолчала, не ответив на приглашение.

– Да, правильно говорят, – Лидия Васильевна усмехнулась, искоса взглянув на меня, – … мы тут курим. И иногда пьем водку. Нечасто, но бывает. Раз в неделю, по субботам. Детей здесь по вечерам нет, только взрослые. Что касается водки – пьем немного. А что еще пить? Кампари? Здесь это не пьют. – Она опять посмотрела на меня. – Но между прочим, – вверх взметнулся тонкий указательный палец, – никто никогда ее прихожанок и пальцем не тронул, а уж они как нас достают, несмотря на то что христианки! И помоями через окно обливали, и горящие головешки в дверь совали, чтобы нас, как они выражаются, «выкурить». Но ведь не знают, богомолки хреновы, что когда-то точно так же римские цари устраивали гонения на первых христиан. Получается, мученики-то мы?

Я украдкой посмотрела на часы. Мне позарез нужно было еще в администрацию.

– Если вы не возражаете, я все-таки загляну вечером, – я ощутила, что меня стало странно познабливать – то ли действительно было очень прохладно в этих толстенных каменных стенах, то ли слетела внутренняя уверенность, и я растерялась. Вдруг испугалась – не справлюсь. Мне не хотелось, чтобы получилась статья, каких и до меня были сотни.

Мы попрощались. Лидия Васильевна вернулась к ученикам, а я отправилась на улицу. День немного померк – солнце спряталось за набежавшее облако. Я вышла из церковных ворот. Стал отчетливо заметен мусор по обочинам дороги – пачки из-под сигарет, окурки, пластиковые бутылки… Нищенка спала, привалившись к ограде, опустив голову на грудь и широко расставив ноги в огромных пыльных зимних ботинках. Я обернулась. Сзади во дворе по выметенным дорожкам беспрестанно сновали черные «единицы», и мне показалось, что откуда-то, из места, невидимого мне, за мной наблюдают темные, пронзительные глаза «матушки».

Мой «москвичок» оказался на месте. Он стоял в стороне, у обочины, и огромные грузовики, громыхая, обдавали его пылью. Но водитель терпеливо ждал. Я обрадовалась ему как родному. Желтая кепка «липтон» лежала на переднем сиденье, как бы занимая мне место.

– В администрацию теперь, – сказала я, усаживаясь вместо кепки.

Мужичок подозрительно на меня посмотрел.

– Разрешение надо взять, – неопределенно соврала я, чтобы его не спугнуть, не уточняя ни какое разрешение, ни на что. Но мужичка мои слова, кажется, успокоили – русский человек знает, что каждый его шаг подлежит регламентации.

– Там сейчас наверняка обед.

– Ничего, я подожду.

– Сами-то обедать не будете? А то я место неплохое знаю.

Я вспомнила окрошку. В животе после нее немного бурлило.

– Хорошо. Перекусим вместе чего-нибудь. Я вас с удовольствием угощу. – Мужичок неопределенно хмыкнул.

– А нальешь? – вдруг перешел он на «ты».

– За рулем не пьют! – рассердилась и обиделась я.

Водитель промолчал. Мы поехали.

Перекусывание – мое любимое занятие. Особенно когда Вовка спит. Я вообще могу не есть ни суп, ни второе. Бутерброд или кусочек пиццы, булочка, яблоко, банан и обязательно чашка крепкого чаю – вот моя любимая еда. Сплошной файф-о-клок, как выражается Александр.

Но для Вовки и для Александра мне приходится готовить. Вовка любит каши и супчик с мясным пюре, обожает целой пятерней захватывать макароны. Я специально покупаю для него не толстые и не тонкие – средние, чтобы удобнее было брать. Пальчики у Вовки еще не цепкие. С ложкой он справляется еле-еле, а о вилке пока и думать рано.

Сашка же – гурман. Он тоже не очень любит есть в принципе, но ему подавай что-нибудь интересное. Это от него я узнала, что мясо, оказывается, очень вкусно с запеченной грушей, а простое картофельное пюре великолепно сочетается с жареным красным сладким перцем и зеленью.

Сашка и теперь приходит к нам с Вовкой ночевать – примерно раза два в неделю. В остальные дни он живет у своих родителей, вероятно, для того, чтобы поддерживать имидж свободного человека, вечерок-другой встречается с друзьями… Это у меня в столице нет ни родственников, ни друзей. Только Вовка и работа. Да вот еще Танька.

Я вытащила телефон. Она ответила быстро.

– Ну что ты все время звонишь? Ничего с твоим Вовкой не случится. Встали. Поели. Теперь вот идем на прогулку.

Я подумала, что уже пора бы обедать и спать, но Танька угадала мои мысли.

– Они проснулись только в одиннадцать! – заявила она.

В этом была она вся. Жить не по режиму, а как захочется. Соседка и раньше, до рождения дочки, могла целый день проваляться в кровати с маской на лице и с каким-нибудь модным журналом. А то вдруг вскакивала в шесть утра и принималась наводить чистоту. Возилась до вечера, а потом падала без задних ног. Непредсказуемая натура!

– На фиг тебе нужен такой мужик? – часто говорила мне она про Александра. – С утра до ночи где-то шляется, с Вовкой практически не помогает, денег почти не приносит, а ты его встречаешь, провожаешь, кормишь, лелеешь… Посмотри на себя! Скоро совсем прозрачная будешь. Да такого, как он, гнать надо. И вот увидишь, сразу станет легче! А мы их все жалеем, любим, надеемся…

Соседка Таня была такая же, как и я, незамужняя мать-одиночка. Но в отношении денег отец ее дочки оказался не чета моему Сашке. Хоть он и не собирался связывать себя семейными узами, Таня в деньгах не испытывала недостатка. Она спокойно могла не работать, занимаясь только дочкой.

– Знаешь, Сашка получает совсем немного, – оправдывала я своего зайчика.

Почему зайчика, а не более привычного «Зайку»? Или еще лучше – «За-а-ю»? В моем представлении Сашка – именно «зайчик». Во всяком случае, его родителями считается, что их наивный, интеллигентный сыночек попал в лапы ужасной лисице – хищнице и хитрюге, которая, не успев приехать в Москву, сразу же обвела их маленького сынишку-зайчишку вокруг пальца. Родила ему скоропалительно ребенка, а может быть, ему, но не от него, и теперь требует, чтоб их сыночек непременно на ней женился. Пока же они полагают, что я очень ловко устроилась и нахожусь со своим (заметьте, со своим!) ребенком у Сашки на иждивении. И вообще, явилась я в Москву из своей тьмутаракани исключительно для того, чтобы подцепить здесь подходящего жениха.

Я где-то слышала, что зайцы, однажды поучаствовав в процессе, тут же убегают от зайчих в лес по своим делам, а зайчат воспитывают зайчихи, причем кормят их молоком по очереди. Случайная зайчиха найдет детенышей в лесу и покормит, другая потом научит прятаться от врагов, третья – выискивать вкусные коренья. Что касается зайцев-мужчин, и в частности моего Александра, то он, как типичный представитель этого семейства, с утра пораньше предпочитает скакать на полянке, то бишь трепаться в редакционной курилке со своими коллегами; потом залегает в безопасное место к компьютеру, чтобы все-таки накропать материал (издание его не ежедневное, чрезвычайной спешки в нем нет), вечером же бежит кормиться, то есть приходит ко мне или к родителям с требованием ужина.

Ужасно смешно, но мне кажется, что мой Вовка – не зайчонок, не лисенок, а кенгуренок – и родился он прямо в кенгуриной сумке – так он привык всюду быть со мной – и в метро, когда я еду в редакцию, и по магазинам. И я уже не представляю себе жизни без него, но вот в эту поездку – как мне было его взять с собой? Целый день таскать на себе тяжело, он весит уже десять килограммов, да и несолидно – люди будут больше обращать внимание на ребенка, чем на меня как на работника. Вот и получилось, что я поехала одна.

И с Таней мы дружим, как те зайчихи в лесу, скорее по необходимости, чем по единству душ.

– Ты должна поставить своему Сашке условие, – Татьяна обожала пить кофе на моей крошечной кухоньке, оттопырив мизинчик, пока я кормила Вовку, и учить меня, провинциалку, уму-разуму.

– Либо пусть он тебя с ребенком содержит и оплачивает квартиру, либо ты забираешь сына и уезжаешь к родителям. И пусть он только попробует сунуться к Вовке! Там-то у тебя небось защита найдется. И одноклассники, и друзья наверняка имеются, да и родители в обиду не дадут.

Обычно я только улыбаюсь в ответ. Зачем мне ехать к родителям, которые к тому же продолжают оставаться в неведении относительно Вовки, если мне нужна только Москва. Я чувствую в себе силы и добьюсь своего. И потом, разве могу я отлучить маленького Вовку от Александра? Когда на Сашку нападает хорошее настроение, как они возятся вместе! Как медвежата в зоопарке на детской площадке – оба примерно одного возраста. И я верю, что они и счастливы тогда оба. И хотя Сашка меня из роддома не встречал и с родителями не знакомил, постепенно он к Вовке привыкает, я это вижу…

– Приехали! – сказал мне водитель и остановился перед типично «советской» стекляшкой. – Здесь у нас кафе.

Я вышла из машины и взглянула на общепитовский аквариум. Стекла, наверное, не мыли прямо-таки со времен советской власти.

– Шика нет, но кормят неплохо. Умывальник вон там. – Мужичок, казалось, не принимал возражений.

Действительно, под сенью трех огромных, серебристых от пыли тополей было установлено что-то вроде металлического корыта, выкрашенного в привычный уже мне незамысловатый голубенький оттенок, и к нему с земли подведено несколько трубок с допотопными белыми металлическими кранами, своими очертаниями напоминающими то ли коржики, то ли цветочки. Я поискала глазами – мыла не было. Мужичок подошел, отвернул кран и шумно, с наслаждением стал умываться. Свою желтую кепку он положил на край корыта, и на нее падали крупные брызги. Я смотрела на его согнутую спину в пропотевшей и прилипшей к лопаткам светлой футболке, на морщинистую, тощую, красную шею, на его рабочие руки с одним потемневшим и растрескавшимся ногтем на припухшей фаланге большого пальца и думала:

«Может, он и неплохой человек. Но вот было бы мне лет сорок и был бы у меня такой муж… Ужас!»

Мужичок, будто почувствовав мои мысли, обернулся. Вода капала с его узкого подбородка и с рук.

– Чего не умываетесь?

– Да ладно, я платочком. – Я полезла в сумку, но вдруг почувствовала, что если сейчас вытащу свою пропитанную ментолом бумажную салфетку, что-то важное пропадет в отношении мужичка ко мне.

– А все-таки хороша, наверное, водичка! Ну-ка, подержите! – я весело перекинула сумку в руки водителя и храбро пошла к умывальнику. Из-под него вытекала в канавку приличная речка, и я, не заметив, вляпалась в нее и слегка промочила свои сандалии, но все-таки ощущение прохладной воды на руках хорошо меня освежило. Я даже приложила мокрые ладони к щекам и так же, как мужичок, не стала их вытирать. Просто встряхнула руки.

– Ну все, я готова. Чем у вас тут кормят?

Он не отдал мне сумку, и мы вошли в кафе уже вместе. Странным образом моя сумка соединила нас, превратив из водителя и пассажира по меньшей мере в попутчиков.

– Окрошка тут хороша, пельмени и пироги с рыбой. – Мужичок свободно поставил мою довольно увесистую сумку на стол перед столиком у окна и пошел брать подносы.

– Вы чего будете?

– Окрошку не хочу. И пирог с рыбой тоже. Лучше пельмени. Полторы порции.

– Жарковато вроде… – мужичок с сомнением посмотрел на меня.

– Ничего! Там, где я родилась, пельмени едят в любую погоду.

– А откуда сами будете?

– Сейчас из Москвы. А раньше жила на Урале.

– А я в Чите служил.

– Ну, это не совсем одно и то же, – улыбнулась я. За «московскую» жизнь я уже привыкла к тому, что моя родная область кажется не только москвичам, а всем другим жителям Центрального района какой-то заоблачной далью.

– А это где? – спрашивают меня. И если я начинаю рассказывать, какие в моих родных местах сумасшедшие просторы – поросшие соснами горы и умопомрачительные степи с колыхающимися по весне морями нежно-розовых и желто-лимонных диких тюльпанов, то тут же замечаю, что слушатели смотрят на меня недоверчиво: зачем, мол, тогда сюда прискакала, если у вас там так хорошо? И мне, конечно, трудно объяснить, что «движуха» в профессии и колыхание весенних тюльпанов – разные вещи. Хотя это не умаляет красоты тюльпанов. А, между прочим, как замечательно пахнет летом степь! Я так думаю, что это и есть самый настоящий запах прерий. В Подмосковье и средней полосе никогда не бывает такого аромата – здесь слишком много влаги, много берез, много осин и елей. А степь… Если можно сказать, что простор имеет запах, то это аромат нагретой солнцем, но еще не выжженной зноем земли с ее уже пожелтевшей от жары травой. Это прогретый до марева воздух. Кажется, что даже сам зной имеет запах, как и стрекот цикад по вечерам, как и бледно-голубые цветки цикория и чуть горьковатый привкус полыни.

Мужичок взял окрошку. Мне в два приема кинули в глубокую миску пельмени. От них шел ароматный пар. «Неужели вручную делают?» – поразилась я. Мы сели за шаткий пластмассовый столик с оставленными тряпкой разводами. Мужичок принес несколько испрошенных в кассе мятых бумажных салфеток, ложку для себя, а мне вилку – по старинке алюминиевую и даже с покривленными зубцами.

– Ложку протереть, – пояснил он.

Я вытерла вилку и с удовольствием распечатала прилагающуюся к пельменям пластиковую шайбочку со сметаной. Местного производства, как значилось на крышке.

– Сметана у нас хорошая. В Москву возим, – не без гордости заметил мужичок. Ему к окрошке дали такую же.

– Угу. – Я попробовала сметану, попробовала пельмени и… Боже, как, оказывается, я была голодна и как, оказывается, мне хотелось домой! Не в ту мою съемную квартирку, а по-настоящему домой! Я вспомнила, как мама, отец и я лепили по праздникам пельмени. Я тогда еще училась в школе – классе в пятом. Потом-то у меня, конечно, времени на эти дела не оставалось. Папа приносил с рынка мясо – свинину и говядину в равных частях. Если удавалось достать еще и баранинки – это был вообще кайф. Мама делала тесто. Потом на самый большой стол в доме клались две большие фанерные, специально для этого приспособленные разделочные доски. Посыпались мукой. Фарш крутили через мясорубку… Рецепт всем известен, но все-таки до чего же это были вкусные пельмени! Мама добавляла в фарш воды. В этом весь секрет – нужно налить столько, чтобы потом в пельменях получался сок. И в то же время не перелить, потому что в таком случае трудно слепливать края теста. Господи, как же трудно все время выдумывать разные предлоги, чтобы родители не приезжали ко мне в Москву…

Некоторое время мы ели молча. Я украдкой поглядывала на часы, соображая, сколько времени осталось до конца обеденного перерыва в администрации. Мой водитель хлебал, аккуратно зачерпывая, окрошку и, видимо, относился очень ответственно к своей трапезе.

Кроме нас, молодой кассирши с ярко-лилово нарумяненными щеками и двух теток на раздаче в зале никого не было. Тетки сдвинулись, подбоченясь, за белыми металлическими стойками с едой и обсуждали что-то свое. Их головы оказались повернуты ко мне в профиль. Тетки смотрели друг на друга, и крахмальные марлевые колпаки, возвышающиеся над их лбами, напомнили мне уборы древних египетских фараонов. А змеями были клейкие ленты с прилипшими на них мухами.

– Соперницы они, эти две бабы, – вдруг доверительно сказал мне водитель, положив на стол свою ложку и со значением подмигнув.

– Раздатчицы? – не поняла я.

– Какие раздатчицы? Лидка-художница и Таисия.

– В каком смысле соперницы?

– В каком, в каком… В том самом! – Он придвинул ко мне сморщенное красное лицо и подмигнул еще раз. – Пойду-ка, компотика возьму… – Шофер медленно вышел из-за стола и снова двинулся к раздаче. Тетки разомкнулись и смотрели на него настороженно. Он миновал их, прошел в конец раздачи, взял с полки стакан с клюквенно-красным морсом и булочку. Я опустила голову к своей миске и стала доедать пельмени. Почему-то мне не понравились его слова. Водила заплатил и вернулся к своему месту. Я медленно жевала и нарочно не поднимала голову – ждала, как он будет продолжать.

– Мужика одного на двоих не поделили, теперь вот и злобятся одна на другую, – мой проводник с удовольствием прихлебнул из граненого стакана и откусил сразу полбулки. – Это ж весь город наш знает, какие тут кипели страсти. Хоть кино снимай. – Ему явно нравилось чувствовать себя передо мной кем-то вроде автора, остающегося за кадром. Я засунула в рот последний пельмень и посмотрела на мужичка. Да нет, он не прочь был влезть и в кадр. Почему же тогда он ни словом не обмолвился об этом по дороге в монастырь?

– Так вы что, специально меня ждали, чтобы это рассказать?

– Ну.

В его взгляде читалась гордость первооткрывателя.

– А может, это просто сплетни?

– Какие сплетни? – заволновался мужик. Я поняла – он потерял весь день и добрую часть заработка, чтобы встретиться с писателем и принести пользу литературе (!), а я тут выскочила со своими сомнениями.

– Мне очень интересен и полезен ваш рассказ.

Несмотря на жару, я еще в первый свой заход за стойку взяла стакан кипятка и перед едой кинула в него пакетик чая. Теперь вытащила его и хотела пойти взять ложку – привычка размешивать чай осталась, несмотря на то, что сахар уже давно не кладу, но я побоялась еще и этой паузой спугнуть рассказчика. Правильно в свое время говорил мне дед, что одно неосторожно выпущенное слово может испортить все интервью.

– Я вас очень внимательно слушаю.

Было видно, что он приободрился. Кажется, я вышла из затруднительного положения.

– Школ у нас две, училище на весь город одно… Почти все друг друга знают, – мужичок начал издалека, и я даже подумала, что в образовавшийся перерыв, пока я разговаривала с моими героинями, он мог прикидывать, что и как ему лучше выстроить рассказ. Наблюдая за Александром и подслушивая случайные разговоры парней – в метро, в магазинах, да где придется – опять-таки дед научил меня тому, что для того чтобы писать, нужно уметь слышать и видеть – я заметила, что представители сильного пола не только обожают сплетничать, но и часто рассказывают длиннее и подробнее, чем девушки. Я иногда даже с трудом сдерживалась, чтобы не захохотать, когда я слышала от парней: «Я сказал… Она сказала…»

– А с Лидкой-художницей в одном классе учился брат мой, Славка. Он меня моложе на два года. Он десятилетку заканчивал, я в армию пошел. Но Лидку помню. Они компанией тогда гуляли – она заметная была. Светленькая такая.

Я с удивлением подумала, что мой рассказчик выглядит не на пару лет старше Лидии Васильевны, а намного больше. Но, вглядевшись внимательнее, поняла, что, оказывается, просто не умею определять возраст. Мужик казался мне почти стариком, а ведь ему, наверное, только недавно перевалило за сорок.

– … И Таисия, эта монашка теперешняя, тоже в той же компании была. Она не с братаном моим училась, а после восьмого класса в техникум пошла, но все равно с ними тусовалась, хотя те, кто в техникуме учились, считались взрослее, чем школьники-салаги. Парень в той компании был – ходил с Лидкой. А Таисия с него тоже глаз не спускала. У Лидки с Павлом любовь-то красивая выходила. У Павла мотоцикл был – отец у него начальник леспромхоза, семья зажиточная. Лидке нравилось на мотоцикле кататься. Они вечерами по городку и носились, будто из фильма какого… Другая на месте Таисии плюнула бы и отстала – шансы у ней по сравнению с Лидкой невелики. Лидка ведь раньше очень даже симпотная была…

Я вспомнила худое бледное лицо Лидии Васильевны с глубокими морщинами от носа к губам, ее широкие сиреневые рукава… Трудно мне было представить ее красавицей.

Мужичок говорил неотчетливо, шепелявил, проглатывал окончания… Мне приходилось напрягаться, чтобы разобрать все слова. Наверное, со стороны мы походили на заговорщиков. Я даже шею вытягивала, чтобы лучше слышать.

– …Но Тайка не отставала. Засела в засаде, как паучок, и караулила свою добычу.

– А вы-то сами, может, тоже были к кому-нибудь из этих девушек неравнодушны? – будто бы в шутку спросила я. Странно, что он через столько лет помнит всю историю и с такой готовностью ее выкладывает. Неужели только из-за тщеславия?

– Я-то? Нисколько. – Он с возмущением отодвинулся от меня. – Просто знаю эту историю, потому и рассказываю. Ну вот, гуляли они все вместе… Но если честно, я не хотел, чтобы, к примеру, и брат мой в Лидку втюрился. Правда, у братана тогда своя девчонка была.

– Почему не хотели?

– А не подходила она ему. Да и никому не подходила. Уезжать опять же собиралась. Еще можно понять, если бы учиться на врачиху или на учительницу, как другие. А так… Художницей, вишь ты, решила стать. Это все пустое. Прочнее надо на земле стоять. Помаялась она да вернулась. И никто не сомневался, что вернется. Поездит и вернется.

Я вдруг подумала о себе. Неужели обо мне в моем городе думают также?

– Почему же все считали, что Лидия Васильевна обязательно должна была вернуться?

– А так и случилось. А как иначе? Кому она нужна? Лет семь прошло, она и вернулась.

– Что же она, замуж вышла за своего парня?

Мне показалось, что лицо моего собеседника торжествующе засияло.

– Ни хрена не вышла.

Я внимательно смотрела на мужика – чего он так радуется? Мужик повторил:

– Ни хрена не вышла. После школы Павел этот уехал в военное училище поступать. А Лидка с первого раза с институтом промахнулась. Меньше надо было на мотоцикле разъезжать. Приехала в тот год домой. Слез пролила – немерено. А Тайка тем временем уже на третий курс своего техникума перешла. Финансово-экономического, между прочим.

Я молчала, ожидая какой-нибудь гадости. Но мужичок разошелся, моя поддержка стала ему уже не нужна.

Павел зимой на побывку приехал, видит, Лидка дома сидит, слезы льет, никуда не выходит, все какие-то картины малюет. А Таисия времени даром терять не стала. Подкатилась к Павлуше, так, мол, и так, еще годок – и готовый бухгалтер. Очень может быть, со временем и главбухом заделается. С головой у нее все в порядке. Жена из Таисии повыгодней будет, чем из какой-то там художки. – Мой мужичок так и произнес: «художки»; и действительно, что-то в этом слове слышалось худосочное и болезненное, что заведомо отвращает от женщины молодого здорового мужика.

– … Вот Павлуша к Таисии и переметнулся. Лидка чуть не рехнулась тогда. Брат рассказывал, у нее с головой стало плохо – сидит и все с сама с собой разговаривает. Родители ее в область повезли, к какому-то экстрасенсу. После него ей полегче стало. Выйдет со двора, ребят вокруг себя соберет сопливых и наяривает им про художников разных…

Я уже поняла, что последует дальше. Мне стало грустно и страшно. Везде измена, везде предательство.

Действительно, следуя рассказу моего водителя, на следующее лето Павел на Таисии женился. Хотя, что было утешительно, Лидия с горя не в речку кинулась, как можно было от нее ожидать, а в институт все-таки поступила. И, к счастью, жизнь молодоженов протекала не на ее глазах. Будущий главный бухгалтер и бравый курсант сразу после свадебного отпуска уехали в тот город, где курсант учился. А потом их отправили служить далеко-далеко, куда-то на Восток. Дети у них почему-то не рождались, переезжали они из одного далекого гарнизона в другой такой же далекий, а Лидия Васильевна все училась. Действительно сначала в одном институте. Потом в другом. Замуж ни разу не выходила. Лет через двенадцать вернулась в город и пошла работать как раз в ту художественную школу, что была при музее. Как выразился мужичок, она тогда все еще довольно сильно «трепыхалась».

– Что вы этим хотите сказать?

– То и сказать, что культуру она у нас в городке стала наводить.

– Но ведь это замечательно!

– Чего ж тут замечательного?

В это время в наш пустой до этого зал набилась масса народу. Какие-то мужчины в брюках от темных костюмов, а кое-кто и в пиджаках, без галстуков с распахнутыми у ворота рубахами, женщины – все уже в возрасте, в ярких платьях или тоже костюмах и плотных синтетических светлых блузах.

– Откуда это они? – поинтересовалась я.

– А конференция в администрации. Все из районов, а днем вот водопровод прорвало, так у них в администрации столовая не работает.

– Но вы же мне сказали, что там обед?

– По времени – был обед. А по факту – вот, наверное, только сейчас начался.

Я смотрела на мужика и думала, как мне хочется треснуть его по начинающей лысеть башке чем-нибудь тяжелым. Столько времени из-за него потеряла!

– Да вы не волнуйтесь, главы тут сейчас все равно нет.

– А где же он?

– А он в Петропавловский район уехал. Там плотину после дождей третьего дня прорвало. МЧС даже приезжали.

– А вы откуда знаете?

– По радио передали. Еще с утра.

– Так что же вы мне раньше этого не сказали? – желание треснуть его по башке росло.

– Так он утром еще уехал. К вечеру приедет.

– Я не могу тут сидеть до вечера!

– А куда вам идти? – не понял мужичок.

Я хотела заорать, что у меня сегодня полно дел, что до сих пор не кормлен еще ребенок, и вдруг вспомнила, что мой ребенок в Москве, а дело у меня сейчас одно – вот эта статья. И идти мне действительно пока некуда. Я взяла себя в руки и допила уже остывший чай. Честно говоря, мне стал надоедать этот рассказ, и даже не сам рассказ, а тон мужичка – будто выучил параграф в учебнике, а корчит из себя мудрого и опытного педагога.

Как я поняла из окончания его рассказа, после приезда Лидия Васильевна пыталась организовать в клубе музыкальные вечера.

– Да кто будет на них ходить? – В голосе мужика сквозило то ли ехидство, то ли скрытое торжество. – Провалилась у нее эта затея. Повесила объявление о наборе в самодеятельность – опять никто не пошел! Мужики сами не хотят, бабам – некогда. Так и собрались вокруг нее два наших местных ч… удака на букву «м» да детишки. Ну, детишки, не жалко, пущай рисуют, а мужики – такие, что все над ними смеются. Дураки!

– Почему дураки? – Мне уже стало невтерпеж. Он будто странно давил на меня, нагнувшись ко мне костистой потной головой с редкими русыми волосами, хитроватым взглядом и всей посадкой фигуры, якобы доверительно ко мне наклонившейся.

– Как же не дураки? Конечно, дураки! – мужичок как-то тоненько, будто подавившись, захихикал. – Один там малахольный считает, что у него талант. Талант! – Водила поднял желтоватый сухой указательный палец и снова повторил: – Талант! Всю жизнь этот талант Тимкой кликали – и отец у него Тимофей, и дед – Тимофей, так он себя вдруг начал Гогой звать. Я, говорит, пишу, как Ван Гог. Стало быть – Гога. А Гога-то, между прочим, грузинское имя. А с Грузией у нас сами знаете, какие теперь отношения…

Я вспомнила картины на выставке, написанные широкими сочными мазками. Конечно, далеко не Ван Гог, но все-таки что-то в этих картинах было.

– А на Тимофея этот дурак теперь и не отзывается. Только небось у кассы, когда зарплату получает, закорючку свою по паспорту выводит. Его теперь жена родная, и та Ванькой кличет. А не покличет, он и не отзывается. А второй там придурок – еще почище первого.

– Тоже художник?

– Ага. От слова худо. Если тот у нас слесарь-механизатор, то этот вообще в школе работает. В одном лице физкультуру и астрономию преподает. У меня дочка в прошлом году у него училась, так говорит, что он часто уроки путает. То на физкультуре о планетах разговорится, то на астрономии весь класс поднимет и заставляет зарядку делать, будто они устали. Руками махать, как мельницами. А отчего рукам на уроке астрономии устать? Руки не головы…

Я видела, что мой собеседник ужасно злится, но все не могла понять отчего. Ревнует он все-таки, что ли?

Тем временем работники администрации поели. Задвигались позади меня стулья, пахнуло недорогими духами, послышался обрывок разговора про какого-то Кольку – женщины встали из-за стола и отправились к выходу. Несколько мужчин, все в темных брюках, продолжали сидеть сбоку от меня и о чем-то разговаривали. Кассирша картинно выплыла из-за кассы и поднесла им на подносе чай. Я заметила, что ноги она ради такого случая втиснула в туфельки на высоких каблуках, хотя до появления начальства сидела за кассой (мне было хорошо видно со своего места) в расхристанных босоножках.

Я почувствовала, что пора прекращать разговор. Бывшие соперницы в любви оказались теперь соперницами в бизнесе. Кого этим удивишь? Уничтожение капитала, снятие с должности – это всегда был один из самых распространенных видов мести. А мой рассказчик – просто сплетник. Я невольно усмехнулась.

– Ну, хорошо. Приехали. Мне уже пора. Спасибо, что привели меня пообедать, и спасибо за рассказ. – Я помолчала. – Скажите, а вы действительно меня ждали, чтобы это все рассказать?

– Некогда мне было ждать, – неожиданно сурово ответил мужик и отодвинулся. – К свояку жена велела съездить. Денег мы у него брали, так нужно было отдать.

– Деньги, – машинально поправила я.

– Что?

– Не важно.

Но он продолжал недоверчиво на меня смотреть.

– Вы сказали «денег», а нужно «деньги», – мне уже совсем не хотелось с ним разговаривать. – Другой падеж. Но не обращайте внимания. Сейчас все так говорят.

Он тоже помолчал.

– Я думал, вам интересно. А вы – падеж…

Я смутилась.

– Нет, правда, не обращайте внимания.

Мы вышли.

– Администрация вон там! – Он махнул рукой в сторону двухэтажного серого дома с флагом на мачте.

– До свидания, и еще раз спасибо.

Его рассказ был, конечно, бесполезен. Для газеты это не годится. Если вдруг, правда, когда-нибудь потом… Я вытащила кошелек.

– Скажите, а сколько я вам все-таки должна?

Он вдруг посмотрел на меня и бухнул сердито:

– Триста рублей.

Сумма меня еще больше разочаровала в нем. Все-таки то расстояние, которое он меня провез, ей никак не соответствовало. Да и в первый раз я едва впихнула ему всего лишь полтинник.

– Вот вам сто пятьдесят.

Он взял мои бумажки и сунул в карман. Отвернулся и как-то неуверенно пошел к машине.

Мне показалось, что, несмотря на то что он стал мне неприятен, я даже как-то немного привыкла к нему.

Мужчина, не оглядываясь, залез в машину, завелся и уехал. Его желтая кепка «липтон» мелькнула в окне, как разрезанный пополам лимон.

Я зашагала вперед, туда, где на крыше маячил флаг, и, предъявив удостоверение охраннику и секретарше, узнала, что глава администрации до сих пор не вернулся.

– Да вы пройдите в переговорную, подождите там, – секретарь гостеприимно распахнула передо мной дверь одной из комнат. Я вошла. Четыре больших кожаных кресла и журнальный столик. В углу огромная ваза с пластмассовыми цветами. В другом – небольшой холодильник.

– Я вам сейчас попить принесу. – Секретарша была очень вежлива. Удостоверение журналистки центральной газеты ее впечатлило. Знала бы она, что я пока просто на гонораре.

– Чай или кофе?

– Чай, – сказала я и утонула в кресле. Закрыла глаза. Меня неудержимо клонило в сон.

Вообще, недосыпание, говорят, это бич столичных жителей. У меня это состояние хроническое. Когда я была студенткой и жила с родителями, обожала смотреть модные журналы, ходить по магазинам, часами обсуждать и обдумывать то, во что одета. Теперь у меня одно желание – спать. Но только чтобы Вовка спал со мной. Именно не Александр, а Вовка.

С Александром спать я обожала все месяцы нашей с ним бурной любви. Чувствовать во сне его тело, прижиматься щекой к его руке, закидывать ногу на его ноги и одновременно с этим дремать, осторожно поворачиваясь на другой бок, чтобы не разбудить любимого – это было счастье. Ребенок все это отнял своим плачем. Ну разве получится погрузиться в блаженную истому, когда рядом в кроватке возится и сопит малюсенькое беспомощное существо? И ты уже так устала за день, что физически не можешь не только закидывать ноги, но даже ими шевелить. Но ничего, пока Александр жалобно стонет от Вовкиного пыхтения и натягивает на уши подушку, ты встаешь, еще не открывая глаз, нашариваешь ступнями расхлябанные тапки (о бедные, гудящие ноги – когда-то вы проводили целые дни на высоченных каблуках и нисколько не уставали), наклоняешься и пытаешься покачать кроватку. Не тут-то было. У маленьких мальчиков по ночам часто болит животик – это признанный факт. Тогда ты берешь Вовку на руки и пытаешься его покормить. Кормежка – отдельная песня. Молока от всех треволнений у тебя практически нет, ты лезешь в шкаф за коробкой сухой детской смеси и с ужасом замечаешь, что запасы кончаются. Маленький такой ребенок – а как быстро расходуется из коробки смесь! Ты не знаешь, плакать тебе или умиляться. Пробуешь разведенную смесь языком. Вроде не горячо. Подносишь бутылочку к детскому рту. Он сосет… Слава богу. Но нет! Покрасневшая Вовкина голова возмущенно отворачивается от соски, рот раскрывается. Начинается крик. О, этот детский крик! Кто пережил это состояние – не забудет. Особенно если ребенок маленький – вот ему месяц, два, три… Сказать не может, показать не может – только кричит. Кричит и кричит. Первые месяцы, бывало, кричал все ночи напролет. А потом как-то само собой прошло. Что-то наладилось, Вовка стал спать спокойно. Говорят, так бывает. Когда ему исполнилось четыре месяца, я написала первую после родов статью. Меня взяли в газету на гонорар. Я стала работать. Но до сих пор, когда я особенно устаю, в ушах звучит тот ужасный ночной Вовкин крик.

– Что подать к чаю? Вот мед, варенье… – Секретарь поставила передо мной две стеклянные вазочки и ароматный чай в дутой прозрачной чашке.

Как вкусно! Глоток за глотком, ложечка за ложечкой. Тягучая сладость на языке. Как там сейчас мой Вовка! Жаль, что от меда у него диатез… Веки закрываются сами собой.

Мой зайчик-Александр если приходит, то поздним вечером. Его пугает процедура укладывания – ванночка, крупные слезы на Вовкиных щеках – мой малыш побаивается воды и особенно душа. Когда начинается процесс вытирания, сушки, рассказывания сказки и само укладывание, Александр некоторое время бессмысленно толчется около нас с Вовкой, а потом просто уходит на кухню и погружается там в Интернет. Я иногда прошу его подержать малыша, подать что-нибудь, принести, но вижу, что такие занятия моему зайчику не по душе. Ему от этого скучно. Ему хочется поесть, необременительных разговоров на ночь, чуть-чуть посплетничать о рабочих делах и – секс. Какой-никакой, но секс у нас есть. Только вот ноги на него мне закидывать уже не очень хочется. И когда он уходит утром – после раннего завтрака, Вовка в это время еще спит, я даже вздыхаю с облегчением. Вот зайчик ушел. Можно еще полчасика подремать, пока не проснется мой ясноглазый. Но если Сашки нет день, нет другой, я начинаю изнывать – от тоски, от беспокойства. Я даже зачем-то выглядываю в окно. Хотя окно у нас выходит на улицу, а не во двор и располагается так, что все равно не виден поток прохожих.

Александр говорит, что совершенно не может работать при Вовке. Поэтому материал, который он не смог закончить на работе, он доделывает дома. Не у меня. У своей мамы. Мама работать ему не мешает. Она гордится Александром. Самая приятная комната в их квартире выделена ему под кабинет.

Иногда зайчик, как бы нехотя, рассказывает о своих статьях. Часто завидую ему белой завистью. От него требуют как раз того, что я хочу и умею. Разжевать материал со всех сторон, подать разные точки зрения и завершить как можно более точным прогнозом. Или вскользь нравоучительным коротким резюме. Или оставить концовку открытой, но так, чтобы читатель сам догадался о мнении автора.

– Знаешь, с чего бы я начала? – Иногда у меня буквально чешутся руки написать статью за Сашку, но он меня не подпускает.

– Занимайся своими делами…

– Но ты хоть послушай…

Иногда он действительно слушает меня, но всегда с таким видом, будто, заговорил немой. Потом чаще всего скептически улыбается.

– Ну да. Представляю. Ты думаешь, сейчас какой-нибудь Томас Манн для кого-нибудь авторитет. И какая-нибудь дурацкая цитата, на разыскивание которой ты потратила бы полвечера, сегодня кому-нибудь интересна.

Он не слушает возражения.

– Ты у нас работу любишь, журналисточка наша провинциальная. Это от скуки у тебя руки чешутся. А редактор потом всю твою «умность» на хрен выкидывает.

– Почему? – мне действительно обидно. А что касается скуки… Посидел бы с ребенком, понял что такое скука. Однажды я ему это сказала, но мой умный зайчик возразил.

– Ты меня не понимаешь… Можно быть по горло занятым целый день и в то же время абсолютно скучать.

Что ж, я думаю, это можно – работать и скучать. При одном очень важном дополнении – когда не любишь. Не знаю, может быть, я действительно наивная провинциалка, но я верю в то, что мой зайчик просто не успел еще полюбить нас с Вовкой по-настоящему. А вот я его люблю. И поэтому, зная уже, что он лентяй и сноб, не могу сердиться на него долго. Все-таки Сашка до невозможности обаятельный! И у него есть вкус и чувство строки, хотя он ничего не ценит и всегда тянет срок сдачи материала до последнего. А на мои реплики о том, что в конце концов его непременно выгонят из его ужасно рафинированного издания, заливисто хохочет:

– Ну, выгонят, к тебе в редакцию попрошусь. Ты меня тогда научишь, как надо работать!

– А меня тогда возьмут на твое место! – парирую я.

Интересно, что Александр и Татьяна одинаково относятся к моей работе. Они оба, не сговариваясь, говорят мне:

– Ты просто помешалась на своей писанине!

Правда, подтекст у них разный.

Сашка смеется над моей настойчивостью и считает, что я все равно ничего не добьюсь. Таня же говорит, что трудиться на благо семьи должен мужчина, а не женщина, которая сидит с его ребенком.

Теоретически против ее слов я ничего не имею, но практически… Думаю, что если бы даже у меня был законный муж-миллионер, или даже, страшно подумать, олигарх, я все равно не прекратила бы работу в газете. Пусть бы он купил мне собственную газету! Но пока собственной газеты у меня нет, берусь за любые темы: задержка ли привоза на детские кухни продуктов питания или плохая работа системы отопления в нашем районе. Саша даже называет меня «певицей мусоропроводов». Но что с этим поделаешь? Пока мне не предоставляется возможность брать интервью у знаменитых личностей, ездить в командировки за границу и освещать важные переговорные процессы. Я пишу о том, что волнует простых людей, а это пища, жилье, зарплата и иногда любовь. На том стояла журналистика, на том и стоять будет.

Голос у редактора отдела, когда он говорил со мной, был вкрадчиво-настороженный. Редактор сомневался, потяну ли я задание. Не в смысле, что не смогу написать, а в смысле смогу ли поехать собрать материал. Народу в отделе осталось немного – один человек в отпуске, другой заболел, у третьего еще что-то случилось. Оставалось либо ехать самому – а этого ему никак не хотелось, да и было опасно – оставлять отдел на два дня, либо послать меня. Конечно, я могла бы отказаться. Но я так ждала, когда мне дадут серьезное задание! И конечно, согласилась. Редактор явно обрадовался, я услышала, как голос его смягчился и стал просто как у доброго гномика. Еще бы – ведь история грозила стать очень известной, и газета просто обязана на нее откликнуться. Но в то же время гномика все-таки мучили сомнения.

– Справишься за два дня? Материал должен выйти в пятницу.

Я пообещала сдать статью в четверг. Вот сейчас уже середина вторника, и нет не только каких-либо наметок того, о чем я буду писать, даже еще не проведена встреча с главным начальником. Я чувствовала, что вечером я должна еще разок сходить в художественную школу.

Естественно, как только было принято решение о командировке, я позвонила Саше. Он в ответ аж задохнулся и заклокотал. Вовсе не как зайчик, а как петушок, который бодрился перед курами, да вдруг по неосторожности свалился с насеста.

– Ты что, смеешься? Я не могу остаться дома на целых два дня. Я работаю! Да и ночью, если Вовка проснется без тебя, я не знаю, что с ним делать. – И не желая больше принимать участие в обсуждении этого вопроса, он отключил мобильник. Вот тут я своего зайчика захотела слегка придушить. Только бы руки не сорвались.

– Я тоже не могу остаться с Вовкой, – сказала Татьяна. У нее в голосе слышалось сожаление. – У моего мужчинки как раз завтра день рождения, и он приглашает меня в плавучий ресторан на всю ночь. Назвал туда целую уйму гостей. – У меня за кофе Таня часто рассуждала на тему, что муж ей не нужен, но когда, как она выражалась, «ее мужчинка» приглашал ее куда-нибудь, всегда стремилась показать себя его законной владелицей.

– А куда ты денешь свою дочурку? – поинтересовалась я.

Если бы Таня нашла хорошую няню, я могла бы поручить ее заботам и Вовку.

– С сестрой договорилась. – У Тани была сестра – намного старше нас, замужняя женщина с тремя детьми. Она относилась к Тане очень строго, по-матерински (родной их матери уже не было в живых), и часто не одобряла ее поступки. Но столь же часто она выручала Татьяну. Это очень облегчало Танюшке жизнь, хотя моя подруга и ворчала, что «сестра вечно лезет туда, куда ее не просят».

Однако мое положение от этого не улучшилось. Взять Вовку с собой? Дорога, жара… Я ехала работать и даже не знала, где придется ночевать. Пришлось собрать в кулак всю храбрость, на которую была способна, и позвонить Сашиной матери. Объяснила, что ехать должна кровь из носу, а ребенка не с кем оставить. Я поклялась, что только единственный раз прошу ее об этой услуге, а впредь буду сама улаживать свои проблемы.

– Я поражаюсь нахальству современных девушек! – голос свекрови был холоден, сух и тверд, как куски искусственного льда в ящиках с мороженым.

Я такие ящики помню с детства в дедушкином городке. Стоит на земле на подставке такой сбитый ящик из темной фанеры, и тетенька прямо из него торгует мороженым. Кругом пыль. Жара. Ты протягиваешь ей деньги в потной руке, она одним взглядом их считает и кидает в карман фартука, что у нее повязан на брюхе. Потом ловко откидывает тяжелую крышку, а то, что крышка тяжелая, сразу видно – тетка могутная, и то наклоняется, чтобы открыть. И вот ящик отрывается, а там в сухом ледяном воздухе белейшие куски сухого льда – от них даже поднимается ледяной дымок.

– Тебе какое? – спрашивает продавщица.

– Крем-брюле… – Здоровенная рука в хлопчатобумажной варежке перебирает в ящике вафельные стаканчики с мороженым, отыскивая среди пломбира, сливочного и фруктового мое любимое крем-брюле. Протягивает мне сухой, застывший стаканчик.

– Спасибо. – Я отхожу и внимательно разглядываю круглую нашлепку этикетки, впечатанную прямо сверху, так что полулунный краешек самого мороженого оказывается на бумажке с синим текстом. Я слизываю его и внимательно читаю бумажку. Крем-брюле. Завод-изготовитель, число. Все правильно. Нежно-желтоватое крем-брюле гораздо вкуснее и пломбира, и фруктового. Во всяком случае, я его больше люблю…

– С какой это стати ты должна куда-то ехать, бросая ребенка? – голос свекрови такой же сухой, как те куски искусственного льда. – Тебя никто не просил рожать, а уж коль родила, будь любезна сама о ребенке и заботиться!

Я очень хотела ей ответить, что поражаюсь черствости современных бабушек, но побоялась расплакаться. А через минуту позвонил Сашка и сообщил, что собирался вечером «зайти» (его приходы к нам с Вовкой так называются «я к вам зайду»), но прийти не сможет – у него срочное дело. Я поняла, что против меня составился заговор, и слезы все-таки закапали из глаз. Вовка забрался ко мне на колени и стал тыкать в слезы пальчиком. На личике у него было написано такое удивление, что я заревела уже во весь голос.

Через некоторое время заглянула Татьяна.

– Но, может, действительно не поедешь? – Ей было неловко, что она отказала мне в такой ответственный момент.

– Нет. – Я уже сумела взять себя в руки. – Захвачу Вовку с собой. Моя бабушка с тремя детьми в войну в эвакуацию через всю страну моталась. А тут только в соседнюю область на два дня.

Выходить из дома нужно было на следующий день в пять утра, чтобы успеть на первый автобус. Я приготовила для Вовки кенгуриную сумку, заранее развела в бутылочках детское питание. Сашка опять позвонил и сказал:

– Надеюсь, ты выкинула из головы глупые мысли о командировке?

– Поеду вместе с ребенком, – ответила я.

– Это будет идиотский поступок! – Оказывается, он вместе со своей мамой умеет делать из простого человеческого голоса сухой лед.

– Пошел на фиг!

Разозленная до предела, я все-таки прилегла, чтобы хоть немного поспать. Бедный мой сыночек! Никому-то ты не нужен, кроме меня. Я еще немного поплакала, всхлипывая и вздыхая, потом заснула, даже во сне проверяя, рядом ли телефон. Будильник был поставлен на четыре пятнадцать. Как вдруг я проснулась из-за ужасного шума. За стеной кричали два голоса – мужской и женский, билась посуда, ломалась мебель. Через какое-то время донесся отчаянный детский плач. Все это происходило в Таниной квартире. Я, чертыхаясь, встала и постучала в стену кулаком. Только бы они не разбудили Вовку. Невыспавшийся ребенок в дорогу – это удар ниже пояса.

Шум вроде стих. Потом громко хлопнула соседская входная дверь. Под окном раздался шум разбуженного двигателя. Ко мне осторожно поскреблись. Я ожидала увидеть Таньку хотя бы расстроенной, но она предстала пылающая от гнева и нисколько не подавленная. Шикарный бордовый халат придавал Танькиным щекам оттенки борща.

– Хорошо, что ты еще не уехала! – сказала она и шагнула в квартиру. – Ни в какой ресторан я с этим хамом не пойду! Поезжай спокойно, я остаюсь с детьми. – Татьяна плюхнулась за мой шаткий столик в кухне и закурила. – Слышала небось, как мы орали?

Хорошая у Таньки манера – врываться ко мне в любой час дня и ночи с жалобами на своего «мужичка». Но если раньше меня это даже веселило, сейчас я была в затруднении – как отнестись к Танькиным словам.

– Поезжай в свою командировку и не беспокойся! Я не подстилка ему какая-нибудь, чтобы терпеть такие слова! – Она по-хозяйски шлепнула кнопку на электрическом чайнике. – Кофе дай.

Я протянула ей банку.

– Только заберу Вовку к себе. Мне удобнее быть с детьми в своей квартире, – предложила соседка.

То, что еще вчера казалось таким необходимым и желанным, теперь вызвало сомнения.

– А если ты передумаешь насчет ресторана? – Я в нерешительности оглядывала собранные в дорогу вещи.

– Ничего не передумаю! Сказала не пойду, значит, не пойду! Будет еще он мной командовать, так ему и позволю!

– А из-за чего вы поссорились? – я тоже всыпала себе в чашку немного кофе. Добавила молока. Татьяна бухнула в свою чашку еще и четыре ложки сахара.

– Из-за чего поссорились? Из-за того же, из-за чего и всегда. Кто в доме главный, а кто тварь дрожащая!

Я посмотрела на часы – ровно три. Самое время хвататься за топоры.

– Он меня спрашивает: «В чем пойдешь в ресторан?» – снова вскипела Танька, переваривая в уме произошедшую сцену. – Я ему без задней мысли – в желтом платье. Ты же знаешь, – возвела она на меня страдальческий взгляд, – это желтое у меня единственное нарядное. А он на меня так смотрит: «Мне кажется, оно тебя толстит. Надень лучше черное». Ты представляешь? – Танькины глазищи – огромные, навыкате, с длиннющими ресницами – налились слезами. – Оказывается, мое единственное нарядное платье меня толстит! Да блин! – Она даже пристукнула кулаком по столу и тут же обернулась в комнату – не разбудила ли Вовку.

Я встала и прикрыла кухонную дверь, взглянула на Татьяну. Когда она воцарялась в моей кухоньке (да-да, Таня именно воцарялась – такая она была пышная, яркая, величественная – настоящая царица), она заполняла собой все пространство. И все были вынуждены ей служить – вставать и подавать чай, кофе, ложку… Потому что Танькину гордую спину просто так не объехать, не обойти. А если она принималась хозяйничать сама, то все предметы в кухне – деревянные маленькие шкафчики с посудой, полки с книжками и сувенирами – все предметы моего бедного быта, который я разнообразила, как могла, рядом с моей подругой принимали вид убогий и даже, откровенно говоря, помоечный.

– Естественно, я сказала ему, что если желтое ему не нравится, пусть купит мне какое-нибудь другое. И что в постели он не жалуется на то, что меня что-нибудь толстит.

– А он что? – мне смертельно хотелось спать, но надо было решаться – брать Вовку с собой или оставлять с Татьяной.

– Ну что этот ничтожный человек может сказать!? Заявил, что пока можно надеть и черное. Что он не побежит же за платьем в час ночи…

– Логично, – заметила я.

– Вовсе не логично и по-хамски! – возмутилась Татьяна. Она мечтала отомстить за всех поруганных женщин мира.

– Но что уж тут такого хамского?

– Что! Так он еще тут же сказал, что и без меня найдется желающих, хоть отбавляй!

– И ты решила ему что-то доказать?

Таня вздохнула.

– Знаешь, у меня тоже есть гордость. – Она оглядела себя. – Ну пусть я немного поправилась. Но я же не тычу его носом в его недостатки! К тому же, – Таня решительно подперла бока руками, – да, я поправилась, но это меня не портит! Короче, он уехал и я теперь одна.

Она вздохнула.

– Мы, одиночки, должны помогать друг другу. Кому мы с тобой вообще-то нужны, если так разобраться… – Она вдруг смахнула слезинку, а я почувствовала себя ущемленной. Как это – кому я нужна? У меня есть мама, папа… Есть дед, наконец. Это же я просто так выпендриваюсь, оттого что не хочу выглядеть неудачницей…

– Тань, ты не передумаешь идти в ресторан? – Я просто не знала, что делать.

– С чего бы я передумала? Хватай младенца, неси его ко мне, – скомандовала Татьяна.

Вовка был такой сонный, теплый… Мы устроили его на Танькиной постели. Туда же положили и Танькину дочку.

Ой, миленький, прости! Я вернусь через два дня. Я поцеловала Вовку и облилась слезами.

– Вали уже давай! Не на год ведь уезжаешь, – развернула меня Татьяна. – Прям разревелась, будто свекрухе-злодейке ребенка навек отдаешь! Будешь реветь, еще передумаю. Не отпущу!

Я только махнула, расцеловалась с Танькой, схватила сумку и выскочила за порог.

* * *

– Егор Дмитрич приехали, – секретарша тронула меня за плечо и испугалась. – Что с вами?

Я открыла глаза.

– Вы плачете?

Машинально я схватилась за щеку.

– Ой, что вы, нет! Это у меня просто так… гайморит зимой был.

Секретарша посмотрела на меня понимающе.

– И у меня тоже был. Два года назад. В область пришлось ездить проколы делать.

Я встала, подобралась. Подобралась и секретарша. Заглянула в дверь кабинета:

– Егор Дмитрич вас ждет.

Я вошла, положив диктофон в карман. Глава администрации протянул мне руку.

Он оказался внушительным, рыжеватым и молодым еще дядькой, которому, по всей видимости, хотелось казаться энергичным и в то же время любимым народом руководителем. Возможно, это ему удавалось, а может, он и в самом деле был таким, потому что держался очень уверенно и как-то весело, хотя я знала, что всю первую половину дня он провел на какой-то стройке, на которой где-то что-то прорвало. О том, что он не врал и действительно был на прорыве, свидетельствовали высокие резиновые сапоги, заляпанные свежей рыжей грязью, и ветровка, брошенная на стул. Сапоги он, наверное, переодел только что, перед моим приходом, потому что секретарша, увидев их, только качнула головой и тут же их унесла.

– Сейчас мы с вами чаю выпьем и закусим! – Егор Дмитрич как-то по-детски аппетитно хлопнул в ладоши, и я, хотя совершенно есть не хотела, решила не отказываться.

Закуска у Главы тоже оказалась самая что ни на есть демократичная – бутерброды с полукопченой колбасой и сыром и уже знакомые мне мед и варенье в стеклянных вазочках. Любо-дорого было посмотреть, как Егор Дмитрич ел. Кусь! И полбутерброда с сыром разом исчезло в его большой веселой пасти. Еще раз – кусь! И нет уже и бутерброда с колбасой.

– Да вы ешьте, ешьте! – размашисто угощал он меня с набитым ртом. – Слава богу, колбаской тут да сырком не обделены. Все у нас свое, местное, хозяйское… Фермерские-то хозяйства у нас, слыхали, какие? Англичанин даже один работает – один весь бывший колхоз работой обеспечивает.

Я вежливо напомнила ему о цели своего приезда.

– Да не знаю я, что с этими двумя тетками и делать, – пытаясь придать видимость откровенности своим словам, придвинулся ко мне через стол Егор Дмитрич. – Все жду, может они сами как-нибудь угомонятся. Церковное начальство тоже осторожничает, не хочет вмешиваться. – Он отодвинулся и шумно выхлебал сразу весь стакан чаю. – Но я заметил, – тут он сильно понизил голос и снова придвинулся ко мне. – Если схлестнутся два мужика – так либо по-деловому договорятся, либо застрелят друг друга, все один конец. Но как только бабы сойдутся… Хоть караул кричи! Хоть холодной водой разливай – отплюются, оботрутся, глаза накрасят и снова друг против друга в крестовый поход. Ну, спрашивается, чтобы им не жить в мире да в согласии? Таисия в нашей церкви хозяйничает как у себя дома. Батюшка с ней и не связывается, говорит, хорошие она дела делает. Но с другой стороны, в церкви раньше размещался целый кинотеатр, а по бокам был и склад, и контора по приему металлолома. Я сам школьником туда старую батарею приволок. Не один, конечно, с пацанами вместе в подъезде свинтили. Как сейчас помню. Когда во втором классе учился. Деньги нужны были очень. Магазин жвачек хотел тогда открыть, но денег не хватило.

Егор Дмитрич громогласно захохотал и чуть не подавился очередным бутербродом, но вовремя остановился, прогнал кусок в горло чаем.

– Таисия эта вечно стонет, что места ей мало. Школу ей отдавай! А как я могу эту школу закрыть, когда она одна на весь район. Перевести в другое помещение? Так СЭС не позволит в помещение без ремонта переселить, а где денег на ремонт взять? Вот и получается замкнутый круг. Нашла коса на камень.

– Но говорят, что в помещении школы по вечерам устраиваются сборища с распитием спиртных напитков?

– Ну что вы, что вы! – Главный администратор никак не хотел, чтобы я считала, что в школе возможны такие страшные вещи. – Кому там пить-то!? Гоге, что ли, вместе с Лидкой? Да разве ж они и пьют?! Так, высосут маленько по четверть стакана, да больше разговоры разговаривают…

– Вот вы сказали – Лидка… – осторожно вставила я. – Вы хорошо знаете Лидию Васильевну? Она ведь, по-моему, намного вас старше.

Глава немного смутился.

– Да ее многие так зовут. Лидка-артистка. Она ведь еще и спектакли пыталась здесь ставить. Театр хотела организовать. Но без особого успеха.

– Почему? – Об этом мне пытался рассказать и мой водитель.

– А народ такой. Смеются только. Сами-то делать ничего не хотят. Пока силой не турнешь, не пошевелятся… – Егор Дмитрич на мгновение задумался, вспомнив, видимо, о чем-то своем. – Ну а критиковать-то, конечно… все мастера.

– Но вот основательница женского интерната, если это можно так назвать, матушка Таисия пишет, что перепившиеся члены художественного кружка гоняют ее воспитанниц…

– Ну, воспитанниц ее особо не погоняешь, – ухмыльнулся Глава, а я почему-то подумала, что вместо чаю ему сейчас здорово хочется чего-нибудь покрепче. Вид у него был именно такой. – Когда Таисия сюда вернулась – уже, кстати, в черном платке, с тремя своими помощницами, так их поначалу весь городок стороной обходил. Две бабы были из тюрьмы, одна – отказная мать. Да и те, что из наших, кого она подобрала, – и пили, и гуляли, и родительских прав некоторые лишены. Но она, надо отдать ей должное, всех держит в кулаке. Что уж точно – вот они не пьют. Но люди тоже жалуются – на улице так зыркают из-под черных платков, что дети боятся. Не хуже шахидок каких-нибудь. Так и хочется перекреститься и сказать: «Свят, свят!»

– А вот у меня есть копия милицейского протокола, – я предъявила Главе бумаги, – что один из членов художественного кружка, а именно учитель астрономии и физкультуры из вашей средней школы Маклаков, даже, кстати, не будучи пьяным, устроил драку на территории церковного двора. Ударил одну из сподвижниц Таисии поленом по спине, чем нанес ей легкие телесные повреждения в виде кровоподтеков, о чем прилагается медицинское заключение.

– Да я это знаю… – с досадой поморщился Егор Дмитрич.

– Спор у них, как следует из милицейского протокола, – я перелистнула страницу, которую не успела прочитать заранее, и теперь дочитывала на ходу, – произошел о Платоне…

– Я с таким именем никого у нас не знаю, – сердито сказал Глава.

– Это, наверное, о философе…

– А, ну да… – Он покраснел от своей оплошности. – Платон, Аристотель… Ну вы подумайте сами, – он вдруг пошел на меня в атаку. – Я сам против церкви ничего не имею. Я сам вот крестился недавно и крест ношу. Но с другой стороны, ну кто еще теперь может спорить на полном серьезе об Аристотеле?

– О Платоне…

– Все равно. В нашем городке! Да этих… – он на минуту задумался, подбирая слово, – … пуантилистов надо охранять по закону о сохранении культурного наследия! Ведь таких людей, если разобраться, других больше нет! Ну, они бесполезные, конечно, с точки зрения хозяйства, и все такое, но… Подумайте сами! Спорят ведь не о чем-нибудь, об Аристотеле!

– О Платоне. – Я вдруг почувствовала, что устала. – А вы сами в Москве учились?

– Нет, во Владимире. А что? – Он посмотрел на меня подозрительно.

– Я просто так спросила. Я тоже училась не в Москве.

– А где?

Я назвала свой город, заранее зная, что эти сведения умалят меня в глазах моего собеседника.

Он сказал:

– Далековато. – И даже не стал уточнять, где именно это находится. Просто посмотрел на часы, давая понять, что он вообще-то занятой человек.

– Вообще-то, конечно, этот Маклаков дурак, – Егор Дмитрич этим определением как бы завершал наш разговор.

– Почему?

– Ну как почему? – Глава уже с явной скукой во взоре пожал плечами. – Надо же соображать. Он – единственный в школе мужчина среди учителей. Бабке – директрисе скоро семьдесят лет. Пора на пенсию. Был бы нормальным – и я бы его кандидатуру поддержал. С мужиками всегда проще договориться…

– А вы ним не пробовали поговорить?

– Да на фиг мне с ним таким разговаривать…

– Там в этой школе есть девочка очень талантливая. Администрация города могла бы ее как-нибудь поддержать?

– В каком это смысле? – На лице Егора Дмитрича проявилось неудовольствие.

– Ну, материально помочь ей во время учебы…

– У нас вон два новых детских дома в районе открылось. И я вам правду скажу, будет очень хорошо, если мне эту художественную школу удастся отстоять, потому что, если всерьез вмешаются третьи силы…

– Я потому к вам и приехала.

Он опять посмотрел на часы, и я сказала:

– У меня к вам последний вопрос. Насколько я поняла, Лидия Васильевна – одинокая женщина. А есть ли семья у настоятельницы? – Я прекрасно помнила, что по идее мужем Таисии должен быть бывший Лидкин жених.

Администратор скосил голову набок, точно курица, рассматривающая на земле червяка.

– Был у нее муж, но, как говорят в наших местах, «заскучал».

– Что это значит?

– Запил, говорят. Это было не здесь. В одном из запоев схватил, рассказывают, охотничье ружье, выбежал из дома в лес, да там и застрелился. – Он так беспомощно развел руками, мол, застрелился и застрелился, ничего не поделаешь. – А вы к нам надолго? Сегодня же назад? Или вас в гостиницу устроить?

– Лучше в гостиницу, – поблагодарила его я. – Мне еще придется сегодня долго работать.

– Устроим, не беспокойтесь.

Мы попрощались, я вышла. Странное чувство не покидало меня весь день, пока я слушала все рассказы. Кто я такая? Простая девчонка. А я ощущала себя будто выше всех этих людей, о которых мне говорили. Мне рассказывали о их судьбах и словно кто-то дал право мне если их не судить, то, по крайней мере, оценивать. Я, всего лишь журналистка на гонораре, должна написать об этих людях так, чтобы другие задумались над этой историей. Чтобы не осудили кого-то однозначно, а рассудили – как должно быть, как лучше…

– Гостиница вон там, на углу! – выскочила мне вслед секретарша. – Идите смело, я уже позвонила.

– Спасибо.

Она выскочила в светлой синтетической блузке, узкой юбке и домашних тапочках.

– А вы не знаете, после проколов часто бывает повторение гайморита?

– Нет, не часто, – заверила я и пошла в гостиницу.

Номер мне дали хороший. Я повалилась на постель. Где-то вдалеке раздалось коровье мычание и звон их шейных колокольчиков – наверное, стадо возвращалось с пастбища. Тут же, будто им вперепев, забили колокола церковной колокольни. Я поднесла к глазам мобильный телефон, нажала на кнопку. Попутно высветились дата и время. Уже шесть часов! Что теперь делает мой Вовка? Очень хотелось позвонить, но я не стала. Ноги после кроссовок нуждались в прохладной ванночке. Все, полежу еще несколько минут – и под душ. Потом зеленый чай – на тумбочке очень кстати оказался электрический чайник, а заварку я взяла из дома – и за работу. И все это время, пока я, отдыхая, думала о Тане и Вовке, о своей несостоявшейся свекрови, об Александре и редакторе отдела, в голове у меня параллельно крутились черная Таисия со своим застрелившимся мужем, ее страшные помощницы, Лидия Васильевна, Гога, которого я никогда не видела, и учитель астрономии, представляющийся мне с самодельным телескопом и томиком Платона, церковный двор с его сиротской оградой, привалившаяся к ней бродяжка в шерстяной шапке, коровы, идущие по домам в сопровождении маленького загорелого пастуха, похожего на моего водителя, и сам водитель с желтой кепкой в своем голубом «москвичонке», похожий почему-то на голубя. И не выходила из головы девочка, настоящий талант-бриллиант, требующий оправы. И свербила мысль, что даже если оправа в виде спонсорских денег и найдется, то будет это хорошо или плохо, если беленькая эта уже рослая девочка повторит судьбу Лидии Васильевны? А если не повторит, то кто тогда, как говорил мой дед, «перехватит эстафету»? И отчего-то, думая и вспоминая все это перевиденное за день, я все-таки чувствовала себя счастливой, что, выполнив задание, завтра уеду отсюда к своему сыну, к маленькой, съемной, но все-таки обжитой квартирке не где-нибудь, а в самой Москве. И ощущала в душе и радость, и сожаление, что сама я, видимо, не способна на тяготы, которые выносят в этом городке и директор школы Лидка-артистка, и «настоятельница» Таисия. И что, несмотря на Александра, на его мамочку, на свою не устроенную пока судьбу, я все равно уеду отсюда, чтобы поехать еще в разные-разные места, дальние дали. Но все равно из них буду возвращаться не сюда и даже не к себе домой, а в мою любимую, мою дорогую, шумную и неласковую, но милую столицу…

Танька прислала мне на телефон фотографии. Вовка и ее дочурка мирно ковыряют совками в песочнице.

«Целую вас всех!» – отстучала я.

В девятом часу я оделась и снова пошла к церкви. Ворота были открыты. Женщина в черном – какая-то новая, действительно страшноватая, которую я еще не видела, будто ждала меня у ограды. Ни слова не говоря, знаком она пригласила меня следовать за ней. Мы прошли и остановились перед низким строением в глубине двора, очень похожим на обыкновенный сарай, в котором хранят дрова.

– Матушка вас ждет, – сказала женщина и исчезла.

Я постучала в дощатую дверь и, не дожидаясь ответа, вошла. Внутри оказалось на удивление мило. Чем-то напоминало постоялый двор в русском стиле. Длинный сарай был разделен на отсеки, сообщающиеся при помощи коридора, так что, проходя, можно было видеть, что находится в крошечных комнатушках. А комнатушки получились действительно крошечные. Окна имелись далеко не везде, царил полумрак, но видно было, что в келейках стоят узкие чистенькие кроватки, застеленные легкими одеялами, возле каждой кроватки разместились тумбочка и деревянный старый стул. Мебель была выкрашена в молочный белый цвет. Все это напомнило мне игрушечный кукольный дом, и если убрать разборную пластмассовую крышу, можно разглядеть, что в каждой комнатке живет своя кукла. Их комнатки различались. Одна была заставлена букетами пестрых искусственных цветов. В другой – над кроваткой в рамочках висело множество фотографий. Еще в одной я заметила разноцветные вышивки на стене и симпатичное яркое лоскутное одеяло. А в самом торце сарая был устроен кабинет. Здесь обнаружились единственный на все помещение старинный буфет, самовар, а также этажерка и письменный стол. На столе с удивлением я увидела работающий компьютер, за которым с королевским видом восседала «матушка».

– Познакомились со всеми, дочь моя? – Голос матушки и выражение ее лица сейчас изменились. Или мне это показалось в вечернем полумраке. Сейчас она разговаривала со мной так, будто действительно была некой высокопоставленной в церковной иерархии персоной и просто временно опустилась от своих высоких дел до обыденных разговоров. Вообще-то я шла не к ней, а в школу к Лидии Васильевне – мне хотелось посмотреть, что за «оргии» бывают там по вечерам. Но если уж я невольно приняла участие в этом, как мне показалось, представлении, можно воспользоваться ситуацией.

– Я хотела бы задать вам еще несколько вопросов, – не обращая внимания на ее тон, весьма буднично произнесла я в сторону Таисии и вытащила диктофон.

– Может, чайку? – живо стряхнула она с себя всю свою вечернюю важность и направилась к буфету. – С мятой? С мелиссой? Пряности только с нашего огорода.

«Опиум для народа», – чуть не брякнула я дедушкиными словами. Он так называл бабушкины травки, развешанные аккуратными веничками на чердаке для просушки.

– Вам, наверное, нелегко управляться с вашими помощницами? – без обиняков спросила я Таисию. Мне хотелось узнать, что же все-таки подвигло эту женщину с вполне востребованной светской профессией не на новое замужество, не на рождение детей, которые вполне могли бы еще появиться – ведь Таисия была еще не старой, а на нелегкий, в принципе, труд в обществе странных женщин с искалеченными судьбами.

– Я знала, что вам расскажут много неприятного о моих сестрах, может, и обо мне. – Таисия приняла задумчивый вид, заварила чай, поставила передо мной чашку и уселась сама. – Все без исключения так или иначе, но они пострадали из-за любви к мужчине…

Я отметила, что она не стала включать себя в общий список жертв сильного пола.

– … Но сейчас этих женщин объединяет уже не их прошлое, то есть не греховная любовь, а любовь и служение ради самого Высокого, что есть на Земле. Любовь к тому, кто в свое время пожертвовал собой ради них. И они, осознав это, перестали любить своих никчемных и часто продажных и несправедливых Петек, Колек, Зурабов, Магометов. Ну и … всех остальных. Найдя в своей душе другую любовь, они уже не хотят возвращаться к мужчинам. Они заняты простыми делами и молитвами…

Для простой бухгалтерши выражается она не хуже профессионального литератора, подумала я. Уж не посещала ли Таисия какие-нибудь курсы американских сайентологов, которых и в наших местах еще несколько лет назад было предостаточно.

– … Это очищает их души, дает занятие и не позволяет тосковать. А от тоски, сами знаете, недолго и руки на себя наложить…

– К счастью, я этого не знаю, – сболтнула я. – Скажите, а вы где-нибудь учились организации этого дела, может быть, психологии…

Таисия посмотрела на меня очень строго, но не ответила – сделала вид, что возится с самоваром. Тогда я снова спикировала на нее, пытаясь вызвать у нее возмущение или раздражение, что позволило бы ей раскрыться:

– В церковь к молитве приходят разные люди. Не все среди них праведники. Однако же ваши «сестры» терпят присутствие этих людей не только на молитве, но и в вашем дворе и не относятся к ним грубо, как к посетителям и воспитанникам художественной школы. Разве это терпимая выходка, когда дети приходят на занятия и видят измазанные двери. Сами знаете, чем измазанные. – Невольно я повторила Таисины слова и, вытащив фотографии, присланные в редакцию, разложила их перед ней. – Разве терпимыми нужно быть не ко всем?

– Грешники, приезжающие молиться, приносят пользу, – без обиняков сказала Таисия, даже не посмотрев на фото. – Они дают деньги и нам. Своими пожертвованиями они позволяют нам нести наш крест. Вы видели, что я стараюсь, чтобы мои помощницы были сыты, одеты и обуты. И я хочу, чтобы у них появилась более прочная крыша над головой, чем эта. – Она посмотрела на меня своими пронзительными глазами, и я невольно вспомнила о кукольном доме. «Матушка» видела меня насквозь. – Поверьте, есть огромная разница в их содержании у меня и тем, что они видели, когда находились в миру.

– Но может, стоит тогда просить деньги на строительство нового дома, а не отбирать у детей школу? Среди них ведь есть и талантливые. И даже если бы и не было, то это бы не имело никакого значения. Ведь дети должны где-то учиться рисовать…

Настоятельница встала и выглянула в окно.

– Пойдемте, посмотрим. Они уже там. – Я снова заметила недобрый огонек в ее глазах. Мы прошли назад тем же путем через кукольные кельи и вышли во двор, обошли здание трапезной и подошли к тяжелым дверям. Двери оказались отперты – внизу угадывалась полоска света. Я потянула на себя массивную, остывшую уже после дня металлическую ручку. Огромное помещение было освещено и показалось мне ярким и нарядным – наверное, по контрасту с бедными, неосвещенными кельями-комнатушками. Я вошла, не затворяя за собой дверь. Таисия, я это чувствовала, осталась снаружи. Лидия Васильевна, хорошо видимая, издалека выглядевшая очень красивой – нежной, неожиданно девичьей красотой, в своей прежней сиреневой кофте сидела, закинув ногу за ногу, между мольбертами, а перед ней стояла табуретка с пепельницей и тонким стаканом, наполненным чем-то прозрачным желто-зеленым.

«Сухое вино, – подумала я. – Похоже, сегодня они сменили репертуар».

В дальнем углу помещения невзрачного вида мужчина в засаленной куртке лихорадочно накладывал толстые мазки на натянутый холст.

– Гога, – догадалась я. Больше в помещении никого не было.

– Присаживайтесь, – решительно подвинула к табуретке второй стул Лидия Васильевна, при этом встряхнулись ее легкие светлые кудряшки.

– Хотите вина? – она достала откуда-то снизу чистый стакан и наполовину опорожненную зеленую бутылку. – Не французское, но очень неплохое. – От ее сигареты, как всегда, поднимался дымок.

Хотя я не курила, мне захотелось вина и сигарету, но, сославшись на исполнение обязанностей, я отказалась.

– Жаль, – сказала директор школы. – Гога пьет только водку, и то не каждый день, а Маклаков сегодня не пришел. Вас, наверное, испугался, – хмыкнула она. – Поддержать меня некому. А жаль, – снова повторила она. – По вечерам здесь бывает очень грустно. – Я увидела, что Лидия Васильевна с полбутылки порядком расслабилась. Меня удивило, что она не захотела пускать пыль в глаза.

– Я думала, вы, как все, будете мне чай предлагать!

Она усмехнулась.

– Знаете старый анекдот? Представитель народов Севера смело рассказывает анекдоты про КПСС, потому что дальше Берингова пролива его не могут сослать – он и так там живет. Предлагаю вам вино, потому что мне лично нечего бояться. Мне уже все равно. Закроют школу – так закроют.

– Но вы же боролись? В газету вот написали…

– А, это от слабости. В припадке оптимизма. – Она прикурила следующую сигарету. – Газета ваша все равно ничего не решит. – Она зачем-то вытянула вперед свободную от сигареты руку, разжала пальцы. Оглядела руку со всех сторон, сжала кулак и снова его распустила.

– Я не боюсь этой хитрой твари, что вечно караулит под окнами, – Лидия Васильевна кивнула на окно. – Могу поклясться, что она подслушивает там и сейчас. Но от нее тоже ничего не зависит. Решение придет откуда-то сверху. И очень может быть, что эту тварь вместе с ее воронами выкинут отсюда еще быстрее, чем меня с моими учениками. И только черные перья во все стороны полетят. А в этом здании устроят бассейн или сауну с девочками для приезжих или даже мужской монастырь. Ни от нее, ни от меня, ни даже от газеты на самом деле ничего не зависит… – Женщина подняла стакан и выпила остатки.

Невольно я посмотрела на окно, но в черноте ночи никого не было видно.

– Я знаю, что она там. Она все время подглядывает за нами. Я даже думаю, что не с целью сбора компромата, а просто хочется увидеть клубничку. – Лидия Васильевна опять усмехнулась. – Но откуда здесь у нас клубничка, когда все сорняками поросло…

– Вы хотите сказать, что у настоятельницы к вам личная неприязнь?

– Ну, это уж скорее я должна была бы испытывать к ней личную неприязнь. – Лидия Васильевна прикурила новую сигарету. – Вам, наверное, рассказали, что она увела у меня мужчину, которого я любила больше жизни. Но я испытываю неприязнь не к ней, а к тому типу людей, к которым принадлежит эта женщина – самоуверенным ханжам, которые считают, что только они, отыскав свою единственную дорогу из тысяч возможных путей, всегда и безусловно правы во всем. И по такому случаю все должны уступать им место на их дороге, и петь им хвалебные гимны, и вешать на них ордена.

– Вы и сейчас любите этого человека? – спросила я. Мне почему-то было важно получить от нее положительный ответ. Лидия Васильевна лишь неопределенно описала сигаретой дугу.

Вдруг дверь распахнулась, и в трапезную вошел не старый, но болезненно-одутловатый человек в дождевике и соломенной шляпе с полями. Капюшон дождевика был натянут на шляпу, и создавалось впечатление, что перед нами вдруг, как на сцене, появился артист в костюме переспелого трухлявого гриба. Но на плечах его дождевика были вполне настоящие, не сказочные, темные мокрые полосы.

– Знакомьтесь. Это Маклаков. Преподаватель, – сказала мне Лидия Васильевна.

– Там что, дождь? – удивилась я. Еще минут пять назад никаких туч на небе не было и в помине.

– Гроза. Сейчас грянет. – Маклаков своими пухлыми пальцами стащил капюшон, снял шляпу, стал расстегивать плащ. Волосы у него оказались тусклые, жирноватые и до плеч. Под плащом обнажились клетчатые шорты до колен, тонкая трикотажная майка-безрукавка, как у борца, поверх которой была надета расстегнутая на груди рубашка с короткими рукавами.

– Гога! Ты тоже хоть подойди, познакомься! – крикнула в сторону художника Лидия Васильевна.

Гога будто ждал ее приглашения. Будто стеснялся подойти сам. Он тут же положил кисти, вытер руки запачканной тряпкой и приблизился ко мне.

– Дарья Анисимова.

Он сделал движение вперед всем своим колеблющимся узким корпусом, и я поняла, что мне нужно подать ему руку. Гога осторожно взял мою руку в свою, будто стараясь не испачкать, и вдруг припал к ней своей горячей щекой, зайдясь внезапными всхлипываниями. Руку мою он при этом не отпускал.

Я в недоумении взглянула на Лидию Васильевну.

– Гога! – крикнула она. – Перестань!

– Я плачу! Я рыдаю! Ангел! Просто ангел! – в голос уже подвыл Гога, нисколько не стесняясь ни окрика, ни того, что я уже судорожно выдирала свою руку из его цепкой, как собачья пасть, лапы. – Снизошла и на нас, здешних грешных, небесная благодать! Уж не Тайкиными ли молитвами, страшно подумать, центральная пресса удостоила нас посещением не просто корреспондентки, а ангела небесного красоты несказанной…

Я выдрала руку и сердито оглянулась. Маклаков, будто ничего не происходило, спокойно пристраивал на струганую деревянную вешалку плащ. Ноги его, обнаженные ниже колен, были светлые, полные и совершенно безволосые, как у женщины.

– Ангел! Чистый ангел! – уже тише, но еще вполне явственно подвыл Гога. Лидия Васильевна как сидела, так и не пошевелилась на своем табурете, только ее сиреневые рукава повисли вдоль рук, как привядшие, брошенные на дорогу, сорванные колокольчики. И вот в этот момент грянул гром. Удар был такой силы, что мне показалось, тяжеленная крыша лопнула и развалилась над самой моей головой. Электричество мигнуло и погасло.

– Ну вот, приехали, – уже совершенно нормальным голосом сказал в темноте Гога.

– Свечку принеси, – отозвалась Лидия Васильевна. Рядом со мной кто-то прошел совсем близко, и я мысленно ойкнула. Мне показалось, что не будет ничего невероятного в том, что, пользуясь темнотой, кто-нибудь может меня ущипнуть или сделать еще что-нибудь в этом роде.

Но ничего не произошло. Через короткое время обычная хозяйственная свеча была водружена в стеклянную пол-литровую банку, раздалось чирканье спички, и небольшое пространство вокруг меня и Лидии Васильевны оказалось освещено. Гога задумчиво привалился к стене, по-мефистофельски сложив на груди руки. Маклаков откуда-то принес еще одну табуретку – мне, а потом и себе, и уселся с нами как бы в круг с самым независимым видом. Было слышно, как по крыше зашумел не сильный пока дождь и снова ударил гром.

– Все, теперь вы наша пленница, – вдруг с самым серьезным видом сказал Гога, оторвался от стены и пошел к своей картине. Видно, хотел посмотреть, как она выглядит при свете молний.

– «Как будто ветреная Геба, кормя Зевесова орла, громокипящий кубок с неба, смеясь, на землю пролила», – вдруг напыщенно, как в плохом театре, продекламировал Маклаков.

– Ради бога, – сказала Лидия Васильевна и еще налила себе вина.

– А что? Имею право. – Маклаков вдруг сорвался со своего сиденья, метнулся к вешалке, схватил свой плащ и бросил его к ногам Лидии Васильевны. – Ноги простудишь. Ставь на плащ, – с неожиданной для меня заботливостью сказал он.

Мне показалось, Лидию Васильевну сейчас вытошнит.

Мне не захотелось сидеть, и я встала. Отошла и оглянулась. Маклаков и Лидия Васильевна сидели, освещенные светом свечи, как в пещере. Извивающийся всем телом Гога бродил в темноте поодаль. Все между этими людьми было переговорено, все покровы сняты. Им оставалось жить здесь до смерти еще, может быть, долгие годы и воспитывать в этих стенах подобных им детей. Я представила, что если у них отберут их ковчег, им некуда будет деться. Распадется их кружок. Прервется связь. И возможно, совершенно некому будет вот так, между прочим, совсем некстати, продекламировать Тютчева. И кто такой этот Тютчев, тоже может быть вскоре всеми забыто. При свете свечи ближайшие к освещенному кружку картины казались очень яркими и будто живыми. Я представила, что эти белоснежные по сравнению с чернотой за окнами стены, идеально правильные арки сводов, узкие окна с чугунными решетками – все это огромное, прекрасное, гармоничное пространство попадет в маленькие ручки Таисии. Она наделает здесь перегородки, поставит кроватки, повесит иконки и коврики. Уберет все искусственными цветами и увеличит число своих «сподвижниц» на несколько десятков человек, а Лидию Васильевну с ее сумасшедшими товарищами и детьми переведут, например, в библиотеку. И картины будут там висеть среди книжных полок, вместе с другими детскими поделками. И, возможно, нет в этом ничего такого уж плохого. Только неизвестно, куда тогда пойдет со своими творениями Гога. А влюбленный в Лидию Маклаков в своих безумных шортах, возможно, наконец займется собственным забором и огородом… Но почему-то мне было вовсе не весело от такой перспективы.

На улице начался настоящий ливень. Удары грома слышались все реже, гроза уходила в сторону, но дождь обещал закончиться еще не скоро. Маклаков снова встал, наклонился к своему плащу – ноги на него Лидия Васильевна так и не поставила, и извлек из внутреннего кармана маленькую бутылку водки. Чекушку – называл их мой дед. Лидия Васильевна посмотрела на Маклакова с осуждением, но ничего не сказала.

– А я с горя пью, – посмотрел на нее Маклаков и пошел к Гоге. – Будешь?

Они распили водку на двоих.

– Закроют нас, – утвердительно, как бы про себя, заключила Лидия Васильевна.

– А за электричество здесь кто платит? – вдруг, сама не зная зачем, спросила я.

– Бюджет, – сказала она. И в подтверждение своих слов, что их закроют, опять повторила как о решенном деле: – Закроют.

Подошедшие к нам Гога и Маклаков посмотрели на меня враждебно.

– Не хотите уехать отсюда? – спросила я, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Куда? – без всякого вопроса в голосе сказала Лидия Васильевна. Ее умное лицо выражало и презрение, и тоску. Очевидно, ей было до смерти плохо. Занятия с детьми составляли ее жизнь, ее сущность. Вряд ли ее могло прельстить какое-нибудь другое дело.

– А знаете, сейчас есть хорошие курсы ландшафтных дизайнеров, – вдруг сказала я.

Она только коротко рассмеялась.

– Мне кажется, вы должны ехать в Москву вместе с вашей самой талантливой ученицей, – сказала я. – Устроиться там на любую работу, снимать жилье, но добиться, чтобы девочка училась.

– А как же остальные ученики? – Лидия Васильевна показала кивком на картины, развешанные по стенам.

– Остальных детей может учить Гога. Всему он не научит, но основы преподаст. Девочка выучится в конце концов. Вы вернетесь.

– Соглашательскую позицию заняли, все ясно, – философ Маклаков потянулся к бутылке с вином и вылил в себя жалкие остатки. – Пусть дети будут знать закон Божий, но понятия не иметь об Аристотеле… А ведь здесь у нас, можно сказать, последний оплот культуры! – взвизгнул он, и пенка слюны показалась в углу его розового влажного рта.

Лидия Васильевна закрыла глаза.

Я отошла и медленно стала продвигаться вдоль стен, мысленно прощаясь с картинами. И с них на меня смотрели наделенные глубиной пейзажи, наполненные солнцем цветы и колосья, нарисованные дети с уже знакомыми лицами смотрели мне вслед. А чей-то желто-коричневый беспородный пес, глядя на меня, грустно махал пушистым хвостом.

Лидия Васильевна теперь сидела, опустив голову, задумавшись, очевидно, о чем-то своем, что не имело ко мне никакого отношения. Я чувствовала, что оставаться среди этих людей стало невыносимо. Гога открыл окно. Я подошла и высунула в него руку. Дождь стал стихать. Добегу до гостиницы. Недалеко, решила я и стала прощаться. Меня не удерживали и плащ не предлагали.

– Ну, видели, что тут делается? – возникла передо мной Таисия, когда я закрыла за собой тяжелую входную дверь.

Несмотря на ночь и прохладу после дождя, ее лицо раскраснелось еще больше, чем днем, а вся приземистая фигура выражала негодование. Черные глазки привычно поблескивали в темноте.

– И этот вертеп называется очагом культуры!

– Скажите, а чем вы занимались до того, как стали здесь настоятельницей? – спросила я ее.

– Это неважно, – ответила она. – Работала. Пыталась отучить от пьянства одного человека. – Я поняла, что она говорила о своем застрелившемся муже.

– И получилось? – спросила я.

– Нет. Мне ведь тогда вера не помогала, – спокойно сказала она. – Но зато теперь, когда я от всей души молюсь за моих сестер, я верю, что земные пороки можно победить только с помощью Бога.

– Но церковь не отрицает искусство.

– А это не искусство, – сказала Таисия. – Это разврат. Этот вот Ванька, который зовет себя, прости господи, Гогой, ушел от семьи. А у него две девчонки. А он тут мазней занимается. Ему без мазни скучно жить. А жить нужно не со скукой, а с верой. Без веры сделать вообще ничего нельзя.

– Вы вообще не любите живопись?

– Я не терплю бездельников и пьянчуг, – отрезала она.

– Если работать по-настоящему, живопись не безделье, а труд.

Мы вместе дошли до ограды.

– Дай Бог вам здоровья и успехов. – Таисия повернулась, и я даже в темноте увидела, что вся спина ее черного одеяния была совершенно мокрой.

«Простудится, не дай бог», – машинально подумала я.

Ливень прекратился, и только отдельные капли еще падали с неба, как редкие слезы. По пустой дороге катился уже знакомый мне голубой «москвичонок». Увидев меня, водитель остановился, открыл мне дверцу.

– Вы что, следите за мной?

Он не ответил. Я села.

– В гостиницу, пожалуйста, – сказала я официальным тоном. Ехать было всего квартала два. Когда мы остановились, я с суровым видом вытащила тридцать рублей, но он отмахнулся. Я вышла. Он вдруг вышел тоже и протянул мне какую-то папку.

– Что это?

Он с независимым видом напялил на голову свою желтую кепку.

– Я вот тут кое-что хотел показать… – Тон у него был развязный, но вместе с тем и просительный. – Я роман написал… Про перестройку, про свое видение дальнейшего пути… Ну, все такое…

Я остолбенела. А он напирал.

– Вы ведь писатель? Отдайте в издательство. Пусть издадут. У нас ведь без блата никогда ничего не добьешься.

Я еле сдержалась, чтобы в голос не захохотать. Или не трахнуть его по его желтой кепке чем-нибудь тяжелым. Так вот из-за чего этот идиот таскался за мной целый день! Жажда творчества, оказывается, его мучила! А он еще иронизировал над Гогой. И еще с меня под шумок три сотни срубить хотел!

– Давайте сюда! – Я решительно протянула руку. – Я обязательно покажу ваше произведение своему редактору, и вам позвонят. Я чувствую, вы очень талантливый человек.

– А я телефон-то не написал… – Мой водила захлопал себя по карманам в поисках ручки, но в то же время не мог скрыть горделивую улыбку от моей похвалы.

– А на титульном листе ваша фамилия есть? – деловито спросила я.

– Есть.

– В таком случае вам не о чем беспокоиться. Вас найдут.

– Нет, – теперь он лихорадочно искал ручку в бардачке машины. – Я вам все-таки свой телефон запишу.

– Пожалуйста! – Я уже мысленно прикидывала, удобно ли будет оставить его творение прямо в гостинице или придется отвезти его в Москву, чтобы выкинуть в помойку в собственном дворе.

– У вас ведь есть второй экземпляр?

– Есть. А зачем?

– Ну, мало ли… Для заграничного издания…

Мне даже показалось, что мужичок стал выше ростом.

– Может у тебя есть чем записать? – Он незаметно перешел со мной на «ты».

– Нет, – мстительно сказала я.

– Тогда запиши номер на свой мобильник. – Я поняла, что мне не отвертеться.

– Давай. – Мы с ним уже разговаривали словно коллеги по писательскому цеху.

Он продиктовал.

– Ну, всего хорошего? – Я с его папкой под мышкой развернулась в сторону подъезда. Он остановил меня. Ему еще было жаль расставаться со своим детищем.

– А ты не знаешь, как насчет авторских прав? – спросил он.

– Что насчет авторских прав?

– Ну, в случае плагиата, там все такое…

Уж не меня ли он подозревал, что я хочу украсть его произведение?

– Авторские права защищают издательства в случае публикации.

Он понял, что придется рисковать.

– Ну ладно…

Я протянула ему папку назад.

– Чтобы не сомневаться, ты можешь отправить рукопись по почте.

Он испугался. Со мной ему казалось все-таки надежнее.

– Но ты точно там скажешь? Мол, так и так… Человек написал… ты еще скажи, что я твой знакомый. Хороший писатель. Обещаешь? Я ведь тоже многое тебе рассказал, что тебе окажется полезным…

Я поняла. Он выдавал мне материал об обеих тетках с надеждой на благодарность с моей стороны.

– Ну а вообще… – он все не мог сразу уйти. – Как тебе у нас тут?

Он надоел мне просто до чертиков.

Я смотрела ему прямо в глаза и надеялась, что, несмотря на темноту, он заметит подвох.

– У вас тут замечательно. Полный абзац. – От усталости я почему-то почувствовала дикую злость. – Прямо Чехов тут у вас. Антон Павлович. Колдовское озеро. Маклаков влюблен в Лидию Васильевну, а матушка-настоятельница больше всех людей ненавидит живопись.

Но мой водитель принял мои слова за чистую монету.

– Еще бы ей живопись любить! – Он был тоже весь уже серый – то ли от усталости, то ли от волнения за свою рукопись. – Лидка-то жениха своего еще в школьные времена научила рисовать. Жениться вот на себе заставить не смогла, а картинки он всю жизнь потом малевал. Малева-а-а-л…

– Мне надо идти, – решительно сказала я.

Он кинул прощальный взгляд на свою рукопись, сел в машину и быстро уехал, разбрызгивая колесами послегрозовую жидкую грязь. И это странное слово «малева-а-ал» долго еще звучало в моих ушах.

Вернувшись в свой номер, первым делом я кое-что набросала в блокнот, чтобы не забыть. Потом набрала номер Татьяны.

Спят уже, решила я, когда она не отозвалась на несколько коротких повторных вызовов. Мысленно расцеловав своего Вовку, я тоже улеглась и спала, как убитая. На утро у меня были назначены встречи с несколькими людьми, которые в моем блокноте обозначались, как «свидетели». Во всяком случае, их подписи красовались на письмах противных сторон. Но я не ожидала многого от разговоров с ними. Статья уже сложилась у меня в голове.

Запутанный клубок людских судеб, который послужил для нее поводом, мне, конечно, распутать не удалось. Но не в этом я видела свою задачу. Привлечь внимание людей к тому, что плохо, что хорошо в нашем непростом мире – вот в чем я видела главную идею своей статьи. Всю обратную дорогу я старалась запомнить фразы, уже готовые сами складываться в абзацы. Статья обещала быть замечательной.

В Москву я вернулась вечером и почувствовала, будто год в ней не была. Запах метро, вид знакомых вечерних улиц быстро вернули меня к собственным проблемам. Домой я бежала, полная любви и тревоги: как там мой Вовка? Как спал без меня? Как ел? Не заболел ли? Я не видела сына два дня. Вот, наконец, и мой двор. Я подняла голову, отыскивая взглядом Танины окна. Света не было ни в одном из них. Сердце у меня упало. Что же случилось? Не могли же они отправиться гулять так поздно. Оставалась последняя надежда: вся компания переместилась ко мне. Моя квартира двумя окошками выходила на улицу, но огибать дом для того, чтобы разглядывать собственные окна, не было никакого резона. Я ворвалась в подъезд и, не в силах дождаться лифта, пешком взлетела на четвертый этаж.

Ключ еле попал в замочную скважину, провернулся два раза… В ответ – тишина. Сердце мое упало.

Однако из-под плотно закрытой двери в комнату выбивалась неясная полоска света. От ночника! Я включила в коридоре свет и осторожно приоткрыла дверь. В комнате был разобран диван. На нем валетом лежали спящие дети. Танькина дочка уютно устроилась на боку, обняв довольно потрепанного от многочисленных стирок медведя. Мой Вовка лежал, разметавшись, на спине, а его сон охраняла новая, незнакомая мне, блестящая машина. А на полу, на моем дешевеньком паласе, возле окна, зацепив ночничок за батарейную трубу, чтобы он не светил в глаза детям, сидела незнакомая мне женщина, очевидно старшая Танькина сестра, и читала иллюстрированный журнал. Она посмотрела на меня, я тихонько махнула и прикрыла дверь.

Стараясь не шуметь, я сняла в коридоре куртку, достала из сумки ноутбук и на цыпочках вошла в комнату. Но боже, что за беспорядок был кругом! На диване, на столе, на полу лежали детские вещи. Колготки и майки висели на спинках стульев и даже на дверях, как будто в квартире происходили сборы в дальнюю дорогу. Игрушки и книжки кучами и поодиночке перемешивались со штанами и платьицами, крошечные Вовкины сандалики и ботиночки стояли где попало, а один ботинок даже оказался почему-то за стеклянной дверцей шкафа. Несколько открытых баночек из-под детского питания с засунутыми в них ложками стояли рядком на полу прямо возле дивана. Танькина сестра оказалась на вид старше, чем я думала. С короткой модной стрижкой на ярко-рыжих волосах, в черной водолазке, в узеньких джинсах, при моем появлении она встала с пола, отложила журнал и стала прибирать вещи.

– Оставьте, я сама! – Все это прибрать было действительно для меня пустяком. Самое главное, что дети здоровы! Мне даже было бы легче остаться сейчас одной.

– А Таня где?

Женщина, как показалось мне, с легкой иронией на меня посмотрела.

– Уехала куда-то со своим мужем.

Мне показался немного странным такой ответ. Не то именно, что Танька все-таки уехала со своим «мужчинкой», это я как раз легко могла допустить, а то, что эта женщина назвала «мужчинку» не кем-нибудь, а Танькиным мужем. Ее сестра, как я могла понять из рассказов самой же Таньки – мать троих детей, до сегодняшнего дня весьма неодобрительно отзывалась о «мужчинке». А тут прозвучало даже не нейтральное, а нечто положительное – «муж»… Я мысленно пожала плечами. Ну, что ж, раз Танька решила уехать – пускай. Главное, что дети не остались без присмотра.

– Может, чайку? – предложила я и быстро, привычно стала подбирать и убирать по местам вещи.

– Нет, спасибо. – Женщина, не торопясь, помогала мне.

Мне, в принципе, и не нужна была ее помощь – что здесь делать – это же пустяки – прибраться в моей маленькой однокомнатной квартире. Моментально пустые баночки улетели в мусорное ведро, игрушки заняли свои места в ящиках из «Икеи», а я сама опустилась на колени перед спящими детьми и жадно стала разглядывать их очаровательные сонные мордашки. Как я все-таки соскучилась! Как мне хотелось их потискать! Обоих!

Женщина в это время в кухне мыла посуду. Вдоволь налюбовавшись на детей, я убрала из-под Вовкиной руки новую машину. Завтра спрошу у Таньки, откуда она взялась? Где-то в глубине души подснежником теплилась надежда, что машину принес Александр. Я усадила аккуратно в угол плюшевого медведя, открыла ноутбук, прошла в кухню. Женщина как раз, закончив с посудой, вешала на крючок полотенце.

– Вы уже идите, наверное. Поздно уже.

Она прошла в комнату, достала из-под стола свою сумку (настоящая, кожаная – навскидку определила я), окинула взглядом детей, окинула мое уже опять уютное, прибранное крошечное жизненное пространство, мой ноутбук, который я как раз в это время перетаскивала на кухонный стол.

– Действительно, поздно уже… – Она как-то странно взглянула на меня.

– Да-да… Я вас сейчас провожу… – Я предвкушала, как сяду за мой импровизированный письменный стол, как наведу себе кофе…

Женщина сняла с плечиков в прихожей свой модненький, тоненький пиджачок.

– Спасибо большое. Сколько я вам должна? – я вытащила из сумки кошелек.

– Я уже с Таней сама договорилась, – как-то странно усмехнулась моя незнакомка, бросила сумку через плечо и шагнула на лестничную площадку. Я закрыла за ней дверь на все замки. Нет, все-таки на Танькину сестру она была как-то не похожа. Я задумалась… Да плевать! Воровать у меня вообще нечего. А эту женщину Танька, наверное, нашла по объявлению. Няня на несколько часов. Я сообразила, что могла бы и сама попросить у незнакомки номер телефона на всякий случай. Посмотрела в глазок – ее уже не было. В задумчивости я вернулась в комнату. Машинально, на всякий случай потрогала детям лбы. Все было в порядке, и, судя по тому, какой я нашла свою квартиру час назад, они здесь бегали, как молодые коняшки. Набирать Татьянин телефон мне показалось бесполезным.

В два часа ночи, когда первые страницы были закончены, а в чашке с кофе застывали коричневые разводы – хоть на гуще гадай, я услышала громкий смех на лестнице и два веселых голоса: мужской и женский. Тут же в дверь раздался короткий звонок.

– Таня! – я угадала грудной смех подруги, еще когда только шла к двери.

В платье из желтой блестящей материи, сквозь которую действительно значительно выпирали мягкие складочки на талии, с распущенными завитыми волосами, в макияже в стиле «вамп», Татьяна стояла, привалившись к моей двери в сопровождении своего подвыпившего, но очень довольного кавалера. Он галантно поддерживал ее за талию.

– Т-с-с! – я тихонько поднесла палец к губам. – Идите к себе. Дети спят. А я все равно буду работать до утра.

– Бедняжка! – Татьяна хотела меня обнять и чуть не упала в проем открывшейся двери. «Мужчинка» успел ее подхватить.

Ругаются чуть не каждый день, а все же счастливы! – подумала я, выпроваживая их. Но странное дело, я себя не чувствовала несчастной и обделенной. У меня в комнате уютно горел ночник, на диване спали прелестные дети. Правда, Александр смылся, бросив меня в трудную минуту, но я верила, что он вернется. Не может не вернуться.

Последняя точка в моей статье была поставлена в шесть утра, и в шесть часов пять минут статья уже ушла по электронной почте в редакцию. Я встала из-за стола и подошла к окну. Уже вовсю светало, и небосвод наливался серо-зеленым цветом. Через два часа он станет голубым, но сейчас я себя чувствовала, как на другой планете. Я была счастлива. Надо же, асфальт оказался мокрым, а я даже не заметила, что ночью шел дождь. А может, это, обессилев, вернулась в Москву, сделав круг, вчерашняя гроза?

Влажными купальными женскими шапками листьев внизу зеленели деревья. Я потянулась, вернулась в комнату, поправила одеяла детей. Спать мне сегодня негде. Вовкина кроватка была катастрофически мала. Я тихонько открыла платяной шкаф, достала из него зимнюю куртку, бросила ее на палас перед диваном. Вовкина подушечка была мне мягковата, но я подложила под нее кофту – оказалось в самый раз. Накрылась я банным халатом. Теперь только спать. Спать, спать и спать! По крайней мере до того, как проснутся дети, у меня было еще три часа. Три часа – это очень приличный срок. Четыре урока или две пары… Глаза закрылись сами собой. Я заснула счастливой. А ровно в девять перед моим лицом оказался торт. Замечательный торт с целой горой фруктов, как раз такой, какой я люблю. От его запаха я пришла в себя, огляделась и села на полу. Наверное, Татьяна.

Немножко болели бока, но я быстро встала. Подруга прямо в своем желтом нарядном платье варила на кухне овсяную кашу.

– Танька, как ты вошла?

Она обернулась и пальцем постучала себя по лбу.

– Ключ-то сама же мне оставляла на всякий случай. Иначе как бы я вчера детей сюда приволокла?

– Ах, ну да… – Я налила себе в стакан вчерашней заварки. – А где ты раздобыла эту няньку?

Татьяна на меня с интересом посмотрела.

– Прикольная у тебя свекровь.

Я так и села. Как так?

– Да она тут чуть на уши всю полицию не поставила, когда прискакала, и оказалось, что квартира закрыта, а ни тебя, ни ребенка в ней нет! Хорошо хоть я на стук вышла, когда она в твоей квартире дверь собиралась ломать.

– Надо же, свекровь… – Я все никак не могла прийти в себя. Впервые в жизни увидела Сашкину мать. И мне даже в голову не пришло, что это может быть она. Да и не похожи совсем с Сашкой…

– Ну, в общем, ты понимаешь… – Танька выглядела радостной, но немного смущенной. – Мужчинка вечером подвалил с помолвочным кольцом, прощения просил… Она сама мне предложила пойти в ресторан…

– А если бы она Вовку в это время украла? – посмотрела я на Татьяну.

– Да ты что? Я, что ли, в людях не разбираюсь? Если бы я ее хоть чуть-чуть подозревала, да хоть усыпал бы он меня этими кольцами, я бы никуда не пошла.

– Ой, Татьян! Какая же ты у меня…

Проснулись дети. Отчего-то заплакал Вовка. Я, не договорив, ринулась к нему. За мной, сняв кашу с плиты, пришла Татьяна. Взяла свою дочку, посадила ее к себе на колени. Мы стали крутиться с Вовкой по комнате. Я вытерла ему слезы, мы прыгали и оба хохотали. Глядя на нас, заливисто захохотала и Танькина дочка. За ней Татьяна… В конце концов мы вчетвером свалились на диван и, еще не скоро отхохотавшись, пошли по очереди умываться и завтракать.

В одиннадцать мне позвонил редактор.

– Ну, что же, Анисимова, молодец. Даем под твою статью в завтрашнем номере целый подвал.

Мне захотелось крикнуть «Ура!», но я только сдержанно сказала «стараюсь».

А еще через полчаса раздался следующий телефонный звонок. Мы в это время как раз решали с Татьяной, кому лучше идти с детьми погулять, а кому готовить обед. Это звонила мама. Голос у нее был какой-то странный.

– Ты сейчас в Москве? – спросила она.

Я ведь постоянно ей говорила, что все время бываю в командировках.

– Только что приехала! – Я вся звенела и пела от счастья. – Завтра в газете выйдет мой самый большой материал!

– Даша, дедушка умер, – сказала мама и заплакала.

– Мам, да ты что… – я села на диван. Таня растерянно встала рядом со мной.

– Ты приедешь на похороны? – донеслось из трубки.

У меня в голове закрутилось все разом: и елочная аллея, и подшивки старых газет, и дедушкин письменный стол, и его слова, замечания и шутки… И я увидела их дом, и бабушку, и не могла себе представить, что деда больше нет. И тут же вспомнила, что он меня не выдал и никому-никому не сказал про меня и моего Вовку…

– Мам, я приеду. Только не одна.

– А с кем? – По маминому голосу было слышно, что сейчас ей абсолютно все равно, с кем я приеду.

– Мам, у меня есть сын.

Я поняла, что она не сразу врубилась.

– Сын? А сколько ему?

– Уже полтора.

Она помолчала.

– Даша… ну, ты даешь…

– Мам, мы приедем с ним вместе!

Она сказала одно только слово:

– Конечно.

Я положила телефон в сумку, передала недоумевающего Вовку Татьяне и тут же стала собираться.

– Даш, денег-то у тебя хватит?

– Туда должно хватить. – Я уже звонила в редакцию и одновременно открывала в Интернете расписание самолетов.

– Ты собирайся, я все-таки свожу малышей погулять. Тебе так будет легче, – Таня решительно стала переодевать детей для прогулки.

– На полчаса. И надо будет ехать, а то не успеем.

– О’кей. – Она на минуту исчезла и вскоре вернулась с деньгами.

– Возьми.

– Я отдам.

– Отдашь, если сможешь. А нет, так и фиг с ними. Без платья обойдусь.

Я все-таки взглянула на нее.

– Это он, что ли, дал?

Она кивнула:

– На новое платье.

Я посмотрела на пачку.

– Здесь много.

Танька улыбнулась.

– Так платье теперь надо не только для меня. Еще вон и невеста прыгает. Подрастает.

Я прикоснулась к Танькиной руке.

– Ладно, мамашка. Сначала сама замуж выйди.

Она взглянула на меня, и, несмотря на неподходящий момент, я уловила победное выражение в ее глазах.

«Куда он денется-то от меня? Мужчинка!»

Через полчаса мы с Вовкой уже ехали в аэропорт. А когда сидели в самолете, в сумке снова зазвонил телефон. Это был домашний Сашкин номер. Не без колебаний я нажала на кнопку и ответила:

– Да?

Мне позвонила Сашкина мать.

– Даша, я все знаю про дедушку, – сказала она без обиняков. – Мне Татьяна сказала. Тебе не обязательно ехать на похороны с ребенком. Ты можешь оставить его у нас.

Может быть, в другую минуту я и позволила бы себе скривить губы. Но сейчас, когда я жалела только об одном – что из-за глупого самолюбия, из-за какого-то дурацкого стыда жизнь моя пошла чуть-чуть не так, и я вместо головокружительной карьеры сделалась всего лишь матерью-одиночкой, из-за всех этих пустяков я целых долгих два года не приезжала домой и не видела своего деда…

Я почувствовала себя выше мелочной обиды.

– Спасибо, но теперь уже поздно, – сказала я. – Мы с Вовкой уже вошли в самолет.

– Но ты… вернешься? – спросила свекровь.

– Вернусь. Обязательно… – В ушах у меня стоял мамин плач. В конце концов, может, необязательно жить и работать в столице?..

– Знаете, я не хочу вас обманывать, – сказала я. – Мне нужно о многом подумать… – Я замолчала.

– Дарья, ты слышишь меня? – спросила свекровь.

– Слышу. – Самолет тихонько поехал, и Вовка забеспокоился, завертелся и громко крикнул.

– Дарья… Прости меня. Ты возвращайся. Обязательно возвращайся! С ребенком возвращайся. Ты слышишь? Дарья! – она кричала так, будто хотела, чтобы я услышала за много километров. Но я ведь была еще здесь, в Москве. Почти рядом…

Стюардесса пошла по проходу, проверить пристегнуты ли привязные ремни.

– Ты слышишь меня, Даша? Ты не сердись на Сашку. Он не пришел, потому что не в Москве! Он просто потом хотел с тобой поговорить… – Голос свекрови пронзительно бился в моем мобильнике.

Я подумала, что сейчас со мной разговаривает уже не тот человек, который сухо выговаривал мне еще позавчера. Сегодняшний голос принадлежал хорошему человеку.

– А где Александр? – сразу напрягшись, спросила я.

– Он уехал в командировку. Даш, он работает теперь совсем в другом месте…

– Но все-таки мог бы нам позвонить… – тихо сказала я.

«… просим вас отключить мобильные телефоны…»

– Все. Мы взлетаем!

Я отключилась первая. Вовка тыкал в иллюминатор кулачком и все время спрашивал меня о чем-то. Я только целовала его в теплую макушку и плакала.

Мы вырулили на взлетно-посадочную полосу, взревели двигатели. Самолет решительно тряхнул крыльями, мы разогнались и взлетели. Наш лайнер поднялся повыше и сделал разворот. Мы взяли курс и полетели домой.

Домой! Я закрыла глаза и только сейчас поняла, как я соскучилась. Вовка как-то моментально заснул. Под нами проносилась Земля с ее лесами и полями, городами, деревнями и поселками. В одном из них оставались чернявая Таисия и грустная стареющая Лидия Васильевна. Я не хотела предвидеть их дальнейшую судьбу, но чувствовала, что люблю их обеих.

Февраль – март 2013 г.

Розы и флоксы

Журнал «РР» – «Растительный Рай», в котором я работаю, предназначается для тех читателей, чьи средства позволяют интересоваться не только выращиванием огурцов и редиски, а растениями редкими, сортовыми. В последнее время таких любителей появилось немало, поэтому журнал имеет большой тираж, а редактор может, например, послать корреспондента в командировку на знаменитую ежегодную выставку цветов в Челси, в Англию.

В этом году этим корреспондентом оказалась я, и радость моя была тем более велика, что помимо нового свидания с Объединенным Королевством, в котором я уже бывала, мне предстояла встреча с подругой, вышедшей замуж за австралийца. Они уже несколько лет жили в Лондоне, но мне все как-то не удавалось их повидать. А тут – совпало.

Таня, так звали мою подругу, в Великобритании вела рассеянную жизнь домохозяйки, а Сид, ее муж, являлся в какой-то степени моим коллегой: он ездил по миру, собирал материалы на разные темы, делал из них статьи, иллюстрировал фотографиями и продавал в журналы.

Итак, я поехала в Челси с заданием ничего не упустить, обо всем написать и привезти в Москву какое-нибудь интересное растение. Наш журнал ставил эксперимент для читателей – насколько приживаются на нашей почве растения других стран.

Настроение у меня было прекрасное. В назначенный срок Таня и Сид приветственно махали мне в зале прилета аэропорта Хитроу. Они пригласили меня к себе – мы поехали в их небольшую съемную квартирку в хорошем районе – недалеко от Паддингтонского вокзала.

Обожаю этот район. По обе стороны длинной улицы тянется прямой ряд четырех-пятиэтажных белых каменных домов с плоскими крышами. Первые этажи украшены по фасадам чередой попарных белых колонн. Колонны обозначают входы в подъезды. Я не знаю, сколько домов на этой улице – ряды колонн кажутся бесконечными. Окна нижних этажей распахнуты настежь – у жителей не принято закрываться занавесями. Жизнь происходит у всех на глазах. Восемь часов вечера. Поздний май. Вот семья ужинает, вот девушка болтает по телефону, вот индус в чалме смотрит по телевизору фильм. Спокойная, приятная жизнь. На уровне второго этажа над колоннами – свои прибамбасы. Вместо портиков над подъездами сооружены выносные каменные терраски. На них выходят окна и двери из квартир второго этажа, будто на балконы. Терраски по периметру отгорожены низенькими белыми оштукатуренными балюстрадами – хоть танцуй. Я и раньше очень любила гулять по этой улице. Теперь же испытывала восторг оттого, что здесь поселились Таня и Сид.

Воскресный вечер выдался ясный и очень теплый. На террасах было полно людей. Совершенно открыто, не стесняясь, у всех на виду они сидели у себя дома за столиками, будто в кафе, поднятыми на уровень второго этажа. Пили пиво, болтали, несколько пожилых дам «дышали воздухом».

Главной достопримечательностью квартиры Тани и Сида была такая же терраса. Погода очень располагала посидеть на свежем воздухе вместе с другими. Сид принес стулья, Таня – пиво. Какое блаженство вытянуть ноги и положить их на низенький столик. Перед нами расстилалась улица – машин на ней по случаю выходного дня практически не было, люди в футболках и шортах шагали неторопливо по тротуарам, наслаждаясь вечерним теплом. Возле каждого подъезда, почти перед каждой дверью, на террасах и уж обязательно на окнах располагались растения. Цветы в подвесных корзинах, туи и лимоны в горшках, целые деревья в огромных кадках… Да чего только не было в этом настоящем, а не журнальном раю для растений. Только у Тани терраса оставалась пустой.

– Нужно будет и нам что-нибудь завести, – заметила она.

– Что привлекает людей в цветах? – Я уже вошла в свою роль журналистки в командировке. Оставалось только вынуть ручку или включить диктофон.

– Хоть это и банально звучит, – подмигнула мне подруга, – но красота спасет мир.

Я взглянула на Сида.

– Я к цветам равнодушен, – отозвался Сид.

– Что значит «равнодушен»? Тебе же нравится это растение? – Таня кивнула в сторону соседской двери, возле которой была выставлена огромная гортензия с круглыми шапками розовых цветов. Удивительно, как пышно она цвела, хотя май месяц – еще не сезон для гортензий.

– Ну, в принципе против нее я ничего не имею.

– А может быть, эта гортензия выглядит слишком претенциозной? Слишком нарядной? Неестественной? – Мне хотелось вызвать его на разговор.

Сид раскурил сигарету и отмахнул в сторону дым. Он сидел в шортах, босой, задрав ноги на спинку Таниного стула, и смотрел в небо.

– Мы склонны приписывать растениям человеческие черты, – сказала Таня. Она вдруг вспомнила, что она по образованию психолог.

– Береза – русская, роза – красавица, ель – злючка колючая, дуб – силач… Все это символы, возвращающие нас к древнеплеменным верованиям.

Сид почесал пятку о Танино плечо и переложил ноги на перила.

– Но комаров недаром зовут кровопийцами! – Таня шлепнула его по ноге и двумя пальцами продемонстрировала то, что от комара осталось. Мы засмеялись, разговор перешел на московские новости, а рано утром мы уже ехали в Челси на выставку в машине Сида. Он дал нам обещание покатать нас потом, куда мы захотим.

* * *

Выставка в Челси была не первой и не единственной выставкой цветов в моей жизни, но, без сомнения, самой знаменитой. Я поехала уже достаточно к ней подготовленной, и если честно сказать, она меня не очень поразила. Композиции были разные – и в типично сельском английском стиле, и экстравагантные – составленные из диких, на мой взгляд, сочетаний цвета и формы. Я фотографировала экспонаты, стараясь ненавязчиво захватывать и людей – но такого количества дурацких шляп на девушках и дамах я точно никогда не видела. В один момент толпа колыхнулась в сторону – приехала королева. Заманчиво было сфотографировать и Ее Величество, но я не полезла толкаться.

Территория выставки была сравнительно небольшая, разбита на небольшие квадраты, имитирующие дворики, в которых разные фирмы, садоводческие питомники и частные лица и выставляли свои композиции из растений. Некоторые были банальные, другие слишком кричащие, третьи – слишком английские. Я сфотографировала их все, но признаться, ничего нового практически не увидела. Я ожидала большего и чувствовала некоторую досаду. Таня и Сид уже устали. Они присели на лавочку перед типичным садовым английским двориком с огромными дельфиниумами, и болтали о чем-то. Я же, чувствуя себя на работе, упорно исследовала все до мелочей.

Людей на выставке собралось множество, и многие еще прибывали. Пожилые англичанки компаниями, родители с детьми, профессионалы с каталогами, журналисты с фотоаппаратами, светские хлыщи, желающие привлечь к себе внимание – вся эта публика составляла шумный плотный прибой, накатывающийся по дорожкам и растекающийся по экспозициям. Я к этому времени уже успела обежать всю небольшую по российским масштабам выставку и в раздумье присоединилась к Сиду и Тане. Ничего особенно интересного для своих читателей я пока не нашла.

Таня и Сид сидели спиной к толпе, лицом к дельфиниумам, и потягивали какой-то огуречного цвета напиток.

– Как тебе вот это? – спросила меня Таня, кивнув на английский дворик перед самыми их ногами.

– Дельфиниумы… Красивые, конечно, но… ради них ехать в Челси? Читатели не поймут. У нас такие тоже не редкость.

– Нет, я вот об этом… – Таня протянула руку с бутылкой, и я посмотрела внимательней туда, куда она показывала.

Чуть в стороне, посередине огороженной низеньким узорным заборчиком крошечной полянки, рос один– единственный розовый куст. Но что это был за куст!

Кай и Герда вместе со Снежной королевой и Г. – Х. Андерсеном упали бы в обморок, увидев этот куст, ведь розы занимали в этой сказке не последнее место. Цветы размером с небольшую дыньку-колхозницу. Куст ими усыпан сверху донизу и со всех сторон. Цвет – зашибись. Пламенеющий пурпур, с нижней стороны лепестков – темно-темно бордовый. Привет тебе, французский город Бордо! Не умирай от зависти. Цвет этих лепестков – не цвет вина, это цвет бархата, окутывающего стан наложницы восточного шейха. К этому цвету подходит только золото. Золото нитей на расшитых туфельках и корсаже. Золото медальона, спускающегося со стройной шеи на пышную грудь. Золото серег, раскачивающихся как маятники, при малейшем движении изящной головки томной красавицы. Вот какая это была роза.

Как я сразу не заметила это чудо!

– Как называется этот сорт?

Таня с улыбкой протянула мне каталог.

– Клюнула?

– Еще как!

Я сделала десятка два фотографий и плюхнулась на скамейку рядом с друзьями.

– Вот такой экспонат я бы в Москву привезла, – сказала я со вздохом.

Сид вежливо улыбнулся. Я видела, он немного скучал.

– Как же она называется? – Таня заглянула в мой каталог.

Я ткнула пальцем в строку.

– «Леди Пестиленс». Местный сорт. Выведена, кстати, недалеко, в питомнике Вудлоу-хаус. Находится… – Дальше следовало название городка, которое ни о чем мне не говорило.

– Леди… кто? – Таня фыркнула.

Я, естественно, знала, что многие растения называются собственными именами. Например, сирень «Мадам Лемуан» – нежнейшие махровые белые кисти, будто меховые, – в честь жены известного селекционера. Я видела староанглийскую розу «Квин Элизабет», высотой под два метра, и маленькую кремовую розочку «Анну Форд». И еще массу других растений с самыми шикарными именами.

– «Пестиленс». Легко запомнить. По звучанию похоже на пастилу.

Таня хитренько на меня посмотрела и что-то спросила у Сида. Его ответ привел ее в еще больший восторг.

– Вовсе не так сладко, моя дорогая. «Пест» – на староанглийском – «язва, бич, паразит». И «Леди Пестиленс», Сид сказал, можно перевести, как «Леди Чума».

– Ничего себе розочка!

Перед нами выстроилась группа английских старушек – посмотреть на леди Чуму. Таня взглянула на них и засмеялась. Старушки сами были как пожилой розарий – в аккуратных брючках или костюмчиках, шляпках с лентами, с сумочками или рюкзачками и почти все с палочками, чтобы не хромать. Они что-то оживленно обсуждали, разглядывая эту розу, и тоже заглядывали в журнал.

Мне вспомнилась героиня одного моего очерка – женщина примерно такого же возраста, как эти англичанки, из далекого подмосковного поселка. Она занималась разведением флоксов. Я поехала к ней в дождливый прохладный день, долго искала по атласу этот крошечный грязный городок, через который мне нужно было проехать, чтобы к ней добраться, и еще потом деревню – по раздолбанной однополосной дороге – километра четыре в сторону от шоссе. Пока я нашла это место, пока выяснила, где живет эта женщина – она меня уже перестала ждать. Я посигналила у ворот. Хозяка все-таки вышла. В рваной телогрейке, надетой поверх вылинявшего платья, и в старых резиновых сапогах на босу ногу, зорко всмотрелась в меня выцветшими бледными глазами, пригласила сначала в дом. Мы выпили чаю, а потом я ходила по ее участку и фотографировала. Я там еще испортила свои новенькие белые кроссовки…

– А слабо узнать, почему эту розу назвали «Леди Чума»? – вдруг спросил Сид.

– Почему это слабо? Я как раз сейчас это обдумываю.

– Мы можем съездить в этот Вудлоу-хаус – предложил Сид. Таня заглянула в каталог и сверилась с картой:

– По нашим меркам недалеко отсюда – километров сорок пять, максимум шестьдесят.

– Для бешеной собаки семь верст не крюк, – сказала я, и Сид засмеялся:

– Едем прямо сейчас!

Мы с Таней с удовольствием согласились. Через несколько минут мы уже выкатывались из Челси. Таня сидела впереди и штурманила по карте. Я разместилась сзади. Когда за окнами появился чистенький и зеленый сельский английский пейзаж, мне снова пришла в голову та бабулька c флоксами. Она была необразованна, но о флоксах знала все. Собственно, я и приехала к ней по заданию редакции затем, чтобы узнать, сколько же сортов флоксов можно вырастить на обычном подмосковном участке. Оказалось, больше тридцати. И это при том, что она выращивала только те сорта, которые любила. Но вот один сорт она выделила особо. Среди своих розовых, малиновых и белых собратьев он рос у нее особняком и имел цветы необычного для флоксов оттенка – бледно-голубого.

«Любовь Орлова» – с особенным значением произнесла она название этого сорта и любовно тряхнула шапки цветов, чтобы капли дождя не испортили лепестки. И я уже другими глазами посмотрела на фотографию знаменитой артистки, аккуратно вырезанную из какого-то журнала и висевшую на стене среди множества разных фотографий ее родственников. Была Любовь Орлова на этом портрете не по-пролетарски голосистой Стрелкой, а роскошной томной красавицей с тонкими бровями и в белоснежных мехах…

И вот теперь мне предстояло узнать о леди Чуме. Что могло быть интереснее для журналиста!?

* * *

Вудлоу-хаус – хозяйство, указанное в каталоге, занимало площадь сравнительно небольшую. Плантация роз, небольшой огород и сад – вот и все хозяйство. Но в идеально аккуратном огороде овощи, выращиваемые к собственному столу, поражали чистотой и какой-то картинной веселостью. Тыквы были невиданных размеров, от величиной с тазик до рюмки, и таких же необычайных форм. А сад, в котором яблони росли горизонтально, да еще вились вокруг шеста, как огурцы, с будто игрушечными, маленькими, краснобокими, еще недозрелыми яблочками, с вишневыми деревьями не выше пояса, чтобы легче было их обирать, с персиками вдоль забора напоминал скорее диковинную оранжерею, чем обычный приусадебный участок.

Руководил хозяйством уже не сам селекционер, Джордж Вудлоу – оказалось, что его уже нет в живых, а его дочь, миссис Бреддок, дама лет шестидесяти, бледная и сухощавая, с остреньким носиком и таким же острым взглядом. Всем своим видом она напомнила мне нашего российского судака.

– Пусть на всякий случай беседу ведет Сид, – предупредила меня Таня, оценив серьезность и сухость нашей хозяйки. – Как-никак – единый язык и флаг.

– Почему? – не поняла я. – Разве хозяйке такого маленького питомника не лестно, что к ней приехала журналистка из далекой России? Да я ведь еще собираюсь у нее купить «Леди Пестиленс».

Таня неопределенно пожала плечами. Я отошла назад. Сид представился фермером, желающим украсить свой двор английскими розами. Миссис Бреддок немного растаяла и не без некоторого колебания пригласила нас войти дальше ее офиса – крошечной комнатушки сразу около входа.

Собственно Вудлоу-хаус представлял собой двухэтажный каменный дом, выложенный из серого известняка, обвитый плющом. По случаю жары все окна в нем были открыты, но, кроме самой хозяйки, я никого больше в доме и во дворе не заметила. Еще за домом располагалась большая теплица, куда нас не пригласили.

Мебель в гостиной была старая, светло-желтая с серо-зеленоватой обивкой. В кресле у незажженного камина нежился рыжий кот. Мы сели. Хозяйка, видимо, не любила бросать слов на ветер, и если уж мы сказали, что приехали приобрести у нее несколько кустов роз сорта «Леди Пестиленс», то туда, к этим кустам, она нас и повела буквально после трех первых минут разговора.

К чести миссис Бреддок нужно отметить, что она была не из тех, кто руководствовался очковтирательским принципом «на выставку – лучшее». «На выставку – стандартное» – вот какой лозунг был провозглашен в этом хозяйстве, и поэтому выставочный экземпляр интересующей нас розы оказался нисколько не лучше остальных, продолжающих расти на ее участке. Действительно, целый длинный ряд «Леди Пести», как хозяйка ласково называла свои розы, состоял из совершенно одинаковой высоты уже знакомых нам цветущих кустов. Здесь, вблизи, я сумела рассмотреть мощные красноватые стебли с устрашающими, треугольной формы шипами.

Сид старался изо всех сил, чтобы расположить к нам хозяйку. Сначала он похвалил образцовый порядок на ее участке. Потом попытался ей рассказать историю про овечку Долли и связанные с ее рождением и кончиной сомнения австралийских фермеров. Он даже стал вразвалку ходить, а уже привычное мне скомканное лондонское произношение сменил на еще более невнятную речь своего детства. Но миссис Бреддок на все его разговоры было, по-видимому, плевать. Ее интересовало дело: сколько своих кустов роз, куда и в какие сроки она должна отправить. Мы с Таней только переглядывались: седая, сухопарая, совершенно не модная в нашем понимании, причесанная так же, как королева (в Англии, как я заметила, все пожилые дамы выглядят почти одинаково и все похожи на свою королеву), миссис Бреддок ни на слово не отошла в сторону от прямой цели нашего к ней визита. Кстати, моя подмосковная старушка с флоксами сумела выспросить у меня почти все о моей работе и семье, включая мужа, детей и родителей с обеих сторон за полчаса нашего с ней чаепития. И вообще, сугубо деловая, одетая в светлые брючки и мужского фасона трикотажную кофточку «гольф», миссис Бреддок отличалась от наших российских старух в халатах и телогрейках ровно настолько же, насколько наша действительность отличается от британской.

Тем временем Сид продолжал в самых восторженных выражениях расточать похвалы розам и лишь в самом конце разговора осторожно спросил миссис Бреддок, откуда взялось столь странное их название. Я навострила уши, приготовясь услышать рассказ о какой-нибудь ближайшей соседке или подруге этого дома. Какой-нибудь Мэри Шелли с ее Франкенштейном, и что-нибудь в таком же духе. Миссис Бреддок выслушала вопрос Сида и спокойно ответила:

– Эту розу отец назвал в честь меня.

Мы с Таней, шедшие позади миссис Бреддок и Сида, чуть не упали на грядки. Мощная, страстной окраски роза никак не вязалась с обликом субтильной и бледной миссис Бреддок. Сид тоже удивился:

– Эта роза названа в вашу честь, мэм?

– Да.

– Когда же был выведен этот сорт?

– Сорок лет назад.

После этих слов миссис Бреддок, плотно сомкнув тонкие губы, быстро пошла к дому. Мы нагнали ее уже у самого порога, где Сид попробовал было задать новый вопрос, но миссис Бреддок не желала продолжать разговор на эту тему. Она сухо спросила:

– Ну так как, вам упаковать саженцы, чтобы вы могли взять их с собой, или выслать почтой?

Сид вопросительно посмотрел на нас.

– Разрешите нам заехать за ними завтра, – сказала Таня. – Тогда мы и оформим заказ. Оплатим наличными.

– Как вам угодно. – Миссис Бреддок уже стояла на пороге своего дома. – Если я буду занята, оставлю распоряжение насчет вас моей помощнице, мисс Грейхем. Сейчас она уехала по делам, но завтра будет на месте.

Миссис Бреддок пожала нам руки и ушла. И мы через открытые окна первого этажа увидели, как все так же, не разжимая губ, она уселась за свой рабочий стол, включила компьютер и занялась текущими делами. Нам ничего не оставалось, как вернуться к машине.

* * *

Вечерело. За дорогу, уходящую вдаль, за зеленые луга, за купы деревьев опускалось солнце. Ехать в Лондон не было никакого смысла. Мы еще не узнали всего, что хотелось. Решено было остановиться на ночлег в ближайшем городке и там и перекусить. В пабе, с будто нарочно придуманным для этой местности названием – «Розы и флоксы», кроме пива, подавали еще и вино, и работала кухня с горячими блюдами. Мы с Таней уселись за высокий, покрытый темным лаком квадратный стол около окна, а Сида отрядили к стойке.

Что за манера у англичан держать в подобных заведениях всякую рухлядь! Я не без труда взгромоздилась на жесткий скрипучий стул.

– Старая мебель – это их особая песня, – не без гордости за свою новую страну обитания заметила Таня, узрев в моих телодвижениях некую долю скептицизма. Но за теплый денек, за солнце, за цветы, за цивилизацию я готова была простить англичанам их маленькие пунктики.

– Кому вино, кому пиво? – Сид, вошедший в роль австралийского фермера, вразвалку пошел к стойке.

Я выбрала вино, австралийское, в знак уважения к Сиду, а Таня – пиво. Мы заказали на кассе еду и уселись поудобнее. Единственная официантка – рыжеволосая веснушчатая девица унеслась хлопотать на кухню. Перед нами за окном расстилалась улица обыкновенного английского городка. Каменные здания, сложенные из кирпича или из известняка, красные или оштукатуренные и покрашенные в белый цвет – почти везде были увиты плющом. Башенки, эркеры и балкончики придавали им еще большее разнообразие. Под окнами, на металлических креплениях для вывесок, на невысоких фонарных столбиках – везде были цветы. На вымощенном старым камнем тротуаре, как и на заасфальтированной проезжей части дороги, не было ни соринки. И даже чистые, незакопченные, торчащие из каждой крыши каминные трубы свидетельствовали о том, как здесь почтительно относятся к среде обитания – камины не топят ни деревом, ни углем уже больше двадцати лет. Я сидела словно в прострации, вытянув уставшие ноги, потягивала вино, вспоминала грязную Москву в ее постоянный час пик и чувствовала себя в этом маленьком городке, как на Марсе.

Народу в пабе было немного. Каждый посетитель на виду. Вот в помещение вошла женщина – явно за пятьдесят, но в ярко-красном брючном костюме, плотно обтягивающем ее необъятные телеса. Она поздоровалась, заказала у бармена чай и вышла на улицу – прямо под нашим окном были выставлены три столика. Почему-то я вспомнила Агату Кристи – милейшая мисс Марпл обожала такие заведения.

– Ну, что будем делать с «Леди Пестиленс»? – спросил меня Сид, с видимым удовольствием отхлебывая пиво. – История остается за кадром?

Я задумалась. Мисс Марпл непременно расспросила бы всех знакомых о том, что ее интересует. Что, я хуже мисс Марпл?

Рыжеволосая фициантка принесла нам еду. Я воспользовалась этим и спросила, не сможет ли она уделить несколько минут русским туристам.

– Все в порядке? – девушка показала взглядом на наши тарелки. Меня смущала явно разварившаяся цветная капуста, которую я заказала на гарнир, но сейчас это было не главное.

– Вы давно здесь работаете? – спросила я девушку, будто ненароком доставая из сумки свой кошелек.

– Всю жизнь, а что?

– Вы, наверное, знаете миссис Бреддок…

– Миссис Бреддок из Вудлоу-хаус? Кто же ее не знает?

Я раскрыла кошелек и замешкалась, не зная, сколько нужно предложить официантке за информацию.

– Спрячь деньги, иначе тебе никто ничего не расскажет! – пнула меня под столом Таня.

– Как это не расскажет? За деньги? – Секунду я колебалась, но эстафету у меня подхватил Сид.

– Неужели вы знаете всех в этих местах? – спросил он официантку и слегка толкнул меня локтем с другой стороны.

– Я здесь родилась! – не без гордости сказала официантка.

– О! Так может, вы нам дадите совет, действительно ли нам стоит ехать к миссис Бреддок? Это ведь не близко!

– Смотря зачем вы собираетесь к ней ехать, – лицо официантки слегка заблестело оттого, что к ней обратились за советом, и на носу выступили капельки пота. – Если вас интересуют розы, так лучше, чем у миссис Бреддок, нет во всей Англии…

– А зачем еще, если не за розами, можно к ней ехать? – осторожно спросила Таня.

– Нет, я имела в виду, что… Ну, я сама не видела, но моя мама рассказывала мне, что леди Джейн раньше была, как бы это сказать…

Мы насторожились и боялись пропустить хоть словечко.

– … Ну, в общем, когда она заявлялась из Лондона с компанией своих лохматых и обколотых друзей, ее папаша был не в восторге.

На улице установилось вечернее затишье, слышен был каждый звук – отдаленная трель велосипедного звонка, шум тормозов скоростной электрички. Женщина в красном костюме за окном с невозмутимым видом пила чай – звяканье ее чашки о блюдце раздавалось так отчетливо, что казалось, она сидела с нами за одним столом.

– Вы хотите сказать, – решила я вступить в разговор, – что в молодости миссис Бреддок употребляла наркотики?

Очевидно, мой акцент привлек внимание посетительницы за окном. Она бросила на меня недовольный взгляд.

– Тогда ее звали просто Джейн Вудлоу, – официантка стояла спиной к окну и машинально до блеска натирала тряпкой кусочек нашего стола. – Розами стал заниматься ее отец – за это ему и звание дворянское пожаловали. Джейн, когда еще девчонкой была, в школу ходила вместе с моей мамой. А потом стала единственной благородной дамой в нашем городке… – Официантка хмыкнула и в который раз уже взглянула на Сида. Похоже было, что он ей понравился, что вовсе не удивительно при его обаянии, и весь рассказ велся для него.

– А где же теперь ее муж, мистер Бреддок? – спросила я.

– Умер. Ох и забулдыга же он был! Пил, как черт, да еще и похуже что выделывал… Все думали, что больше года он здесь не выживет. Но Джейн лечила этого Бреддока у нашего доктора. В Лондон ездить перестала. Но все равно не помогло. Ребеночек-то у нее мертвый родился, а вскоре и сам Бреддок Богу душу отдал.

Женщина за окном допила чай, отставила в сторону пустую чашку и с неудовольствием подняла голову – посмотрела на наше окно. Я подумала, что она хочет еще что-то заказать, но официантка ее не видела.

– Может быть, мы закажем вам что-нибудь? – спросила Таня у официантки.

– Не думайте, что я сплетничаю, – сказала та. – Но отец леди Джейн никогда не разговаривал со своим зятем. До самой смерти.

– Анна! Принеси-ка мне еще чашку чая! – вдруг неожиданно для всех нас, и в первую очередь для официантки, громко сказала женщина, сидевшая за окном. Официантка взглянула в окно, и ее лицо, и так до этого раскрасневшееся, теперь стало оттенка свекольного отвара.

– Я и не знала, что это вы, мисс Грейхем! – пробормотала официантка.

– Чашку чая, Анна!

– Хорошо, мисс Грейхем, сейчас принесу. – Официантка понеслась к бару. Мы принялись за еду, но я не могла отвести глаз от женщины в красном костюме. Чего это она так разоралась?

– Перестань на нее пялиться. Смотри в другую сторону, будто ничего не случилось, – сказала мне Таня с набитым ртом.

– А что случилось-то? – Я совершенно не «въезжала».

– Случилось то, что эта тетка за окном оказалась помощницей этой нашей леди Джейн. Слышала, как назвала ее официантка? Мисс Грейхем.

Я поморщилась:

– Ну и что? Я вообще ее и фамилию не запомнила.

– Ты не понимаешь, – сказала Таня. – Здесь совершенно другая жизнь.

Официантка принесла мисс Грейхем чай. Та что-то ей строго выговорила. Рыжеволосая скроила недовольную физиономию, но перечить не стала. Мисс Грейхем выпила полчашки чая, достала из кошелька несколько монет и отправилась в зал платить в кассу. Я отставила в сторону свою тарелку и встала из-за стола.

– Ты куда? – спросила Таня.

– Была не была. Осуществляю план-перехват.

– Все испортишь окончательно.

Мисс Грейхем в этот момент уже шла к выходу. Я ринулась ей наперерез.

– Я прошу прощения, мисс Грейхем, я журналистка из России. Не ответите ли вы мне на пару вопросов?!

Мисс Грейхем сделала вид, что не слышит. Ее красный костюм с достоинством проплыл мимо меня, как линкор военно-морского флота Ее Величества. Мисс Грейхем без единого слова покинула заведение. Я вернулась за наш столик. В окно было видно, как красный костюм не без труда втиснулся в маленький автомобильчик, перекосив его на сторону. Линкор уплыл.

– Ну, убедилась? – спросила меня Таня.

– Посмотрим, – ответила я и направилась к бару. Там я купила несколько штук шоколадных батончиков и вернулась на место. Официантка убирала за нашим столом пустые тарелки. Выглядела она явно расстроенной.

– Можно вас угостить хотя бы вот шоколадками, – я протянула ей батончики.

– Нет-нет, не надо. Я не возьму! – Она составила тарелки на поднос и собралась уходить.

– Скажите, Анна, – вдруг потянулся к ней Сид. – А за что вы не любите миссис Бреддок? Ведь вы ее недолюбливаете? Я не ошибся? Иначе не стали бы про нее рассказывать.

Анна помолчала, глядя в окно. Потом сказала:

– А кто ее любит-то в нашем городке? Она и не ходит никуда. А если и встретится вдруг по дороге, то никогда и словечка не скажет. Да и к отцу своему никогда на могилку даже не придет. И с моей мамой, с которой вместе в школу ходила, теперь даже не здоровается.

Сид дал Анне небольшие чаевые, и она их приняла, как заслуженную награду за обслуживание, не больше. Когда мы уходили, мои шоколадки так и остались лежать нетронутыми на столе.

Ночевать мы остановились в местной гостинице, с тем чтобы наутро снова заехать в Вудлоу-хаус за розами. У меня в голове уже сложился готовый рассказ, а пять экземпляров заказанной мной «Леди Пестиленс», привезенной на московскую почву, должны были служить к нему иллюстрацией. Задание редакции в принципе было выполнено.

Ровно в девять мы оказались уже у стен Вудлоу-хауса. Несмотря на указанные часы работы – с восьми утра до пяти вечера, ворота хозяйства были почему-то закрыты. Мы позвонили в специальный звонок и услышали, как в глубине территории раздался звук колокольчика, но из дома не доносилось ни звука. Никто не вышел и на наш звонок.

– Оставайтесь-ка вы в машине, – сказал нам Сид. – Думаю, будет лучше, если на переговоры пойду я.

Мы с Таней не стали возражать, хотя мне хотелось еще раз осмотреть дом и сад.

Сид позвонил еще пару раз. Никого. Когда он готов уже был ни с чем вернуться к машине, в доме, наконец, открылась дверь, и на пороге показалась мисс Грейхем. На этот раз ее мощное тело было облачено в светлые брючки, как у Джейн Вудлоу, и в такую же кофточку. Со свойственной ей решительной неторопливостью мисс Грейхем приблизилась к нам, но открывать ворота не спешила.

– Вчера мы договорились с миссис Бреддок о том, что приедем и выкупим розы, – начал Сид после приветствия. Он никоим образом не показал мисс Грейхем, что мы встречались с ней накануне.

– Это невозможно, – ответствовала та и собралась повернуться к нам спиной.

– Но почему? Ведь вчера, – Сид улыбнулся, включив в сторону мисс Грейхем все свое обаяние, – мы достигли с хозяйкой полного взаимопонимания, и она сама спрашивала у нас, каким способом ей подготовить растения для продажи.

– Мистер, я уже сказала вам, что предполагаемая сделка не состоится. – Линкор поплыл от нас в сторону дома.

– Но послушайте, мисс Грейхем! – Я выскочила из машины и подбежала к воротам. – Я приехала издалека, из самой России! У вас ведь небольшое хозяйство, и вам было бы очень выгодно сотрудничать с российскими покупателями! У нас огромный рынок сбыта, и публикация в нашем журнале сделает вашим розам прекрасную рекламу, за которую, заметьте, мы не требуем с вас денег.

Мисс Грейхем обернулась и обдала меня презрительным взглядом.

– Журналисты должны заранее договариваться о приезде, а не собирать слухи по всей округе.

– Если вы позовете сюда леди Джейн, я извинюсь перед ней лично, – я готова была сказать все что угодно, но не признавала за собой вину. Как бы тогда журналистам собирать информацию, если не разговаривать с людьми?

– Миссис Бреддок уполномочила меня сообщить, – выражение лица мисс Грейхем оставалось непреклонным, – что «Леди Пестиленс» не уедет в Россию. – После этих слов дама повернулась, и ее корма линкора, полная достоинства, стала удаляться от нас.

– Ну и дура! – от всей души по-русски объявила я ей вслед, оскорбленная в лучших чувствах. Однако делать было нечего, и, оценив безнадежность наших дальнейших попыток наладить контакт, мы с Сидом вернулись в машину.

– Поехали снова на выставку, – предложила Таня. – Может, удастся купить экземпляр оттуда?

– Выставочные экземпляры наверняка не продаются, – сказал Сид.

Некоторое время мы ехали молча.

– Ну и как тебе английские нравы? – мне показалось, что в голосе Тани слышится насмешка.

– Чума! – ответила я. – Так сами и бегут от явной выгоды. И это называется акулы капитализма. Мне, российскому человеку современной формации, такого не понять.

Мы еще помолчали некоторое время.

– Что будешь делать? – спросила Таня. – В редакции не похвалят.

Я разозлилась.

– У меня еще есть два дня. Что она, одна, что ли, на выставке, эта роза? Другую найдем. – Мне уже расхотелось писать о «Леди Пестиленс». Какого черта я должна делать бесплатную рекламу этим надутым индюшкам?

– Напиши о дельфиниумах, – сказал Сид.

– Помнишь вчерашний паб, в котором мы сидели? – спросила Таня. – Он назывался «Розы и флоксы».

– Вот о флоксах и напишу, – согласилась я. – Пошли они подальше со своим этим Вудлоу-хаусом! Флоксы, кстати, и транспортировать легче. И приживаются лучше.

Остаток пути мы проделали молча. Но Сид уже не пошел с нами на выставку, а сразу засел выпить пива. Но Таня не решилась бросить меня, и мы пошли вместе.

Теперь уже я целенаправленно устремилась к флоксам. Одна из экспозиций, которую я, кстати, мельком отметила накануне, целиком была посвящена им. Не стараясь уже быть особенно вежливой, я решительно пробралась сквозь толпу посетителей и без лишних слов предъявила дежурной сотруднице свой аккредитационный пропуск.

Роскошные цветущие флоксы наполняли воздух дивным ароматом. Их белые, розовые, сиреневые шапки будто хвалились передо мной красотой, будто стремились попасть в объектив камеры. Но в душе у меня почему-то уже не было ни умиления, ни восхищения. Равнодушно и быстро, кадр за кадром, я делала снимки, деловито дополняла их записями в блокноте. Сотрудница экспозиции давала мне необходимые пояснения.

– Если захотите купить что-нибудь, вот каталог нашей фирмы, – она снабдила меня небольшим проспектом. Я равнодушно его полистала.

– Какие сорта вы посоветуете читателям нашего журнала?

Она раскрыла передо мной нужную страницу.

– Новые вот здесь. Сиреневый сорт «Сабина» – очень хорош. И еще обратите внимание на «Блю парадиз». Его нет на выставке, он не успел зацвести. Но сорт уникальный.

– «Блю парадиз»? А чем он хорош?

– Это совершенно новый гибрид. Появился всего около года назад. Единственный в мире флокс голубого цвета.

Я опять вспомнила подмосковную бабульку в старой телогрейке и сапогах.

– Боюсь, что вы не совсем правильно информированы. – Чувство, близкое к злорадству, вдруг шевельнулось в моей душе. – Голубые флоксы существуют давно. Они растут в России на обычных дачных участках.

В глазах служительницы появились одновременно и удивление, и недоверие.

– Неужели? Нам об этом ничего не известно.

Я протянула ей визитную карточку с названием нашего журнала.

– Если хотите, я пришлю вам свою статью с фотографиями, – предложила я. – Голубой флокс уже давно выведен в России. Цвет – устойчивый, холодный и очень красивый.

Служительница вертела в руках мою карточку.

– А как он называется? – недоверчиво спросила она.

И я, внутренне торжествуя, ответила, с оттенком небрежности и превосходства:

– «Любовь Орлова». Это в честь нашей замечательной русской актрисы. Настоящей кинозвезды.

Таня, во время нашего разговора стоящая поблизости, вдруг посмотрела на меня пристально. И я не поняла, чего же все-таки больше было в ее взгляде: снисхождения или грусти.

Content

Ирина Степановская
Как хочется счастья! (сборник)

Светит месяц, светит ясный

Журналистка на гонораре

Розы и флоксы