Елена Колядина

Под мостом из карамели

Роман для тех, кто сомневается

С благодарностью Ивану Захарову, твёрдо знающему, что она есть.

Глава 1

Октябрята и Версаль

До того, как полицейский выстрелил в Лету Новикову, она вышла из метро «Октябрьская», осуждающе глянула на бледное осеннее солнце, нацепила огромные тёмные очки, отчего мир приобрел роскошный цвет густой карамели, и пошла в подземный переход. Стараниями мультикультурных торговцев тоннель, сырой и темный, как пережженный сахар, превратился в бараний рог изобилия ― под ноги прохожим сыпались торфяные ананасы, яблоки топлесс, коньяк в пластиковых бутылках и униженная в национальной гордости чурчхела.

– Получай свое русское барокко, папочка! ― посетовала Лета, обходя лежащие на картонных подстилках бездомные лимоны и коробки с зефиром легкого поведения.

Продавщица выплеснула остатки чая на асфальт и села на ящик.

– Что ты предлагаешь? ― горячился в таких случаях папа, когда-то бредово диссиденствующий выпускник Московского архитектурного института, а ныне статусный владелец архитектурно-дизайнерских мастерских «Домус». ― Не могу же я взять эту торговку за рукав и водить по музеям!

Все проблемы людей, не сумевших подняться со дна жизни, в которой воздавалось только по физическому труду, состояли в том, что они не занимались своим культурным уровнем и не интересовались искусством, был уверен папа. Но в этом и состоит тонкое равновесие бытия, его серебряное сечение. Искусство не должно принадлежать народу, иначе оно станет простонародным.

Это объяснение было папиным способом отказа от бессмысленной борьбы за повсеместное воцарение гармонии и эстетики.

– И что прикажете делать? Брать этого варвара за руку и вести в музейные залы? ― раскланиваясь с соседкой по дому, директором Государственного музея изобразительных искусств, вопрошал папа. Садился в свою двухместную «Альфа Ромео» и галантно пропускал служебную машину директора. Директор понимающе улыбалась, она была согласна с папой – нарисовать на стене в их подъезде рыжие березки над синей рекой на фоне зловещего заката могли только враги русского народа.

Вкус городских властей, по мнению папы, тоже недалеко ушел от народного – чучело трактора и макет вождя сменили матрешки, похожие на жену мэра и раскрашенные кабачки, а долгожданный свежий ветер в решении архитектурных проблем стал ветрами потерь, ворвавшихся в исторические фасады через стеклопакеты.

– Москва златоглавая облагорожена подвесными потолками, – сетуя, говорил папа вечером бабушке. – Русь святая дождалась евроремонта. Мой сокурсник, между прочим, отхватил заказ. И что теперь, вести его в музей? Поздно!

Папа так же не мог взять за руку и водить по музеям коллег, застроивших Москву торговыми центрами, похожими на жевательную резинку, и игровыми клубами из злащённого гипсокартона, на смену которым вдруг пришла новая архитектурная напасть – лыковые «модульные храмы». Не папино, опять же, извините, дело заниматься окультуриванием черножопых, которые повесили на ларек «Подмосковный фермер» объявление: «Здесь гаворят по руски», а накануне праздника зарезали двух тупых калужских овец прямо во дворе папиного дома №99 на углу улицы Новаторов и самого длинного проспекта Москвы. И вообще, папа при всем желании был не в силах изгнать дьявола из Кремля и бесов из телевизора, вернуть награбленное и возродить деревню, всех перевешать на Красной площади и остановить бесконтрольный поток трудовых мигрантов, несущих окончательное разрушение российского культурного ландшафта.

Поэтому папа давно умыл руки и решил ограничиться комфортом только личного пространства и украшением исключительно своей собственной жизни.

– Хочешь сделать мир прекрасным – начни с себя, – приговаривал папа, приобретая часы из титана с кристаллами, выращенными на космической станции «Мир», бокалы для вина, признанные шедеврами немецким музеем современного искусства, и приталенные рубашки с персональной монограммой, сшитые в миланском ателье.

Знакомый священник – папа проектировал ему дом, каких не бывает и на небесах, подтвердил, что папино тело – храм. Поэтому папа изысканно постился, постригался у стилиста, специально прилетавшего из Рима, содержал тело в парфюмерной чистоте и украшал бога, который, по заверению батюшки, находится внутри каждого из нас, и папы в том числе, запонками из белого золота.

Что еще сказать о папе? Он был равнодушен к политике. «Чтоб вы сдохли!» – утомленно говорил папа, когда в новостях показывали репортажи с заседаний правительства, и: «До чего же ты надоел!» ― когда на экране появлялся президент. Конечно, папа гарантировал элегантную функциональность и классическую роскошь проектам своих зданий и особняков. Но за эстетику остального мира он был отвечать не в силах. Впрочем, и мнения в отношении некоторых его собственных творений, например, жилого дома в районе Остоженки, у отца и дочери кардинально расходились.

– Ужас! ― возмущенно воскликнула Лета, впервые увидев здание спроектированного папой элитного жилого комплекса. ― У меня такая жирная задница?!

Папа суетно хлопнул дверью машины и вновь поднял голову к скульптурному барельефу над окном недавно достроенного дома, оформленного в стиле, определённом им, как «моё необарокко». В одной из фигур ― воздушных, по его мнению, нимф ― папа, как он скромно выразился, увековечил собственную дочь.

– Ты это нарочно?! ― кипела Лета. ― Чтоб все надо мной потешались?

Лета терпеть не могла классические формы, предпочитая искусство, находившееся на полувоенном положении.

– Лета, котёнок, как тебе объяснить… Это не ты в чистом виде, а аллегория тебя. Не мог же я в необарочный фриз поместить фигуру девушки после трехнедельной диеты и в солдатских штанах, ― суетливо объяснял папа и косился на ветровку с полчищем накладных погонов и шевронов и черные берцы дочери. На тонкой шее ― стальной крест в виде надломленного лезвия. Руки в карманах жутких брюк в стиле милитари. Где она их взяла, в магазине рабочей одежды? А ведь он привез ей чемодан платьев: шелковых, замшевых, кашемировых. Понятно, что это протест ребенка против предательства самого близкого человека. Но когда же это закончится?! За что ему это?..

Мимо прошел юноша, похожий на балерину.

Из «Ла Кубы» возбуждающе потянуло свежемолотым кофе.

Папа встряхнул головой.

Да, скульптуре на барельефе пришлось добавить целлюлитной женственности форм, слегка увеличить большую ягодичную мышцу. Не мог же он водрузить на фриз щуплую, мальчишескую фигуру дочери. Это ж не хоровод пассивных лесбиянок, а танец греческих богинь. Но лицо – её, Леты. Тонкий нос и трепетная улыбка.

Лета возмущенно пыхтела и скусывала с губ шершавые клочья. Папа притянул дочь за шею и поцеловал в выстриженные рваными прядями тонкие волосы, все ещё нежные как пенка в детской ванночке.

– Иди сюда, крошка-картошка моя!

Иногда, в попытке стать презревшими заповеди извращенцами, они согласно изображали плейбоя и несовершеннолетнюю девочку, помогающую преодолеть состоятельному мужчине кризис среднего возраста. Папа хотел, чтобы они с Летой были подружками. Время от времени ему это удавалось. Но на этот раз Лета пнула папин лиловый оксфорд, вырвалась из родственных объятий и сердито уселась в машину.

– Для родной дочери ничего не жалко, ― глянув на испачканный ботинок, сообщил папа и повернул ключ зажигания. Сразу заработала магнитола, настроенная на радио «Джаз». ― Рви, ломай, пинай! Тыщу евро, между прочим, за обувку отдал. Летка, ты же знаешь, ты самое дорогое, что у меня есть! Прости, хотел, как лучше. Ну, кто ты? Скажи папе.

– Прекрати, – с отвращением произнесла Лета.

– Всё что я делаю, всё для тебя, ― развернув машину через двойную сплошную, быстро говорил папа. ― Ты единственная женщина моей жизни. Кроме тебя мне никто не нужен.

– И она? ― привычно предвкушая ответ, почти равнодушно, для папиного удовольствия, сказала Лета.

– Она вообще не существует. Умерла! И меня не интересует, где развеян её прах.

Лета усмехнулась, достала из кармана жвачку и бросила в рот.

– Всё-таки старайся поменьше потакать её ненависти, ― иногда, взяв себя в руки, говорила в таких случаях бабушка Леты и гладила сына по спине. ― Она ― в семье никогда не называли имени матери, ― конечно, мерзавка, но ты своей игрой в одни ворота дезориентируешь ребенка в распределении социальных ролей. Из-за тебя девочка не сможет создать нормальную семью.

В бабушке, как соли в суставах, отложились остатки психологических теорий некогда модного телевизионного доктора.

– Из-за меня? Так это я виноват, что Летка растет без матери? ― негодовал папа.

Машина рванула через перекресток, едва мигнул жёлтый.

Первое время он пытался вести с подросшей Летой неубедительные разговоры, в которые не верил и сам: «Мама тебя любит, просто жизнь порой устроена не так, как нам хотелось бы». Но Лета начинала рыдать, выкрикивала в адрес и отца, и матери ругательства. Доставалось и усиленно державшей видимость нейтралитета бабушке. Лета хлопала дверью своей комнаты, а однажды ушла и напилась, неизвестно где и с кем. Папа прочищал ванну и раковину, выковыривая из решеток то, чем рвало пьяную дочь, ― судя по цвету, винегрет, ― и плакал от жалости к себе.

– Смотри, что ты с ребёнком сделала, сучка!.. ― всхлипывал папа и вспоминал бронзовую кожу с россыпью родинок, выпуклые глаза и черные, змеящиеся по плечам волосы. Затем вошел в комнату Леты, взглянул на дочь, забившуюся в складку дивана, и выкрикнул:

– Да забудь ты о ней, как я забыл! Она умерла и пусть живет со своим козлом, как хочет.

В прихожую из кухни метнулась бабушка.

– Прекрати, ребенку ни к чему знать, что её мать блудница, – сдавленным голосом, призванным уберечь расшатанную психику внучки, захрипела, дыша корвалолом, бабушка. Она в очередной раз пыталась бросить курить и поэтому была подвержена приступам немотивированной раздражительности. – Она ― сволочь поганая, но и ты идиот! Если хочешь поругать эту змею, звони мне в любое время, я с удовольствием тебя выслушаю. Но ребенка оставь в покое!

– Я не из-за неё! – Лета зарыдала с новой силой. – Что вы ко мне пристали? Уйдите из моей комнаты!

– Мама, пожалуйста, не вмешивайся в нашу жизнь! – не решаясь ругать дочь за непочтительную грубость, но и не в силах смолчать, папа переключился на бабушку.

– Не слушай папу! – пытаясь вытолкать сына из комнаты, сипела поврежденными связками бабушка. – Он замечательный муж и отец, просто твоя бешеная мать его довела. – На этих словах бабушка спохватилась и попыталась проявить христианскую объективность. – Она тоже хорошая жена и мать, просто так сложилась жизнь.

Папа десятки раз давал себе лживый зарок не втягивать дочь в сводившиеся к проклятиям разговоры о бывшей жене, но каждый раз срывался, как не удержавшийся от очередного запоя алкоголик. А как быть? Кому ещё он может сказать всю правду о сучке, сломавшей им жизнь? Кто поймет его так, как Летка, пережившая то же предательство, что и он? Не на форумах же писать.

Папа кинулся к дивану и обнял дрожащую, пахнущую дешёвым вином дочь.

– Она поступила подло, но я не позволю ей разрушать нашу с тобой семью. Никогда больше не пей, а то станешь, как она… О-о, как я хочу, чтобы она мучилась, так же как мы!

Лета согласно кивнула – в расчете, что её оставят в покое. Папа с облегчением поцеловал сжатые в кулак пальцы дочери:

– И никто нам больше не нужен.

А что ещё он мог сделать? Взять того козла за его козлиное копыто и водить по нью-йоркским, или где там обосновалась в своей кукурузной стране эта похотливая парочка, музеям?

Каждый раз, когда Лета сводила кулаки и молча дрожала, словно не могла преодолеть спазм, папа судорожно душил её в объятиях, либо убегал из комнаты, чтобы не видеть, как его девочка, несомненно, сходит с ума. Что, если она потеряет рассудок?!

Невропатолог в детской поликлинике, правда, совершенно не впечатлилась волнениями папы, выписала ребенку сироп шиповника и посоветовала:

– Дурью не майтесь, мужчина, не видали вы психических.

Платный психотерапевт заверил, что подростковый возраст не обходится без проблем ни в одной семье, и его просто нужно пережить, как стихийное бедствие, тайфун – какой бы силы не налетал ураган, рано или поздно он ослабеет и сойдет на нет. Останется только разгрести поднятый в воздух мусор.

– На двери фломастером написала «Не входить!», – жаловался папа психотерапевту.

– Все правильно, обозначает границы своего личного пространства.

– Учится через пень колоду. Как ни спросишь про уроки – или не задали, или контрольная была.

– Что в дворники с такой учёбой пойдет, говорили?

– Конечно! – заверил папа. – И в дворники, и в доярки, и на завод горб зарабатывать.

– Больше не говорите. А то назло пойдет.

– И что делать?

– Вы сами-то успокойтесь. Ребенку передается ваша нервозность.

– Значит, опять я во всем виноват, – вскинулся папа. – А жена, значит, вся в белом.

– Это вам рецепт на феназепам, по таблетке три раза в день, – сказал психотерапевт, довел пациента до дверей и дружеским тоном посоветовал: – Ну, ушла жена. Кассу ведь не унесла? Значит, жизнь продолжается. Ушла своя – вокруг полно чужих. В море много рыбы, понимаете, о чем я? Клин клином вышибают. Проверьте, может, вы вообще бисексуальны?

– Я? – удивился папа. – Да вроде нет.

– Как знать, – сказал психотерапевт и взял шутливый тон. – Подумайте, неужели никогда не возникало желания отыметь какого-нибудь товарища по полной?

Папа шутить по поводу своего здоровья был не намерен, но внезапно вспомнил последние общественные слушания с комитетом Государственной думы по земельным отношениям и строительству, и глянул на доктора.

– Вот видите, – заметил психотерапевт и указал в сторону лифта. – Выход там.

Покурив кальян в ночном клубе, обитом чернильной кожей, – хотелось, чтобы грехопадение свершилось утонченно, папа попытался проверить засевшее в голове пророчество психотерапевта, но подозрения доктора оказались беспочвенными – папа, к некоторому его разочарованию, не был гомосексуалистом. Зато женщины слетались на него стаями летучих мышей. Не далее как вчера… Он вспомнил тренершу из «Уорлд класс», и повернул к третьему транспортному кольцу. Машина, прибавив скорости, въехала в тоннель, почти свободный в ранний субботний вечер. Папа насмехался над теориями психоанализа, но всегда въезжал в тоннели с мощным шумом. Он вообще с удовольствием нарушал правила, за которые можно было отделаться денежным штрафом.

– Машину двухместную купил, чтобы только для нас двоих, для тебя и меня, ― уменьшив громкость рекламы и обведя взглядом стекло спорткара, напомнил папа о самом дорогом, хоть и подержанном, доказательстве своей любви.

– Ага, для нас двоих. Сам всю Москву перетрахал.

– Что за выражения, дочь, ― строго сказал папа. ― Ты же знаешь, это так, для тонуса. Любовью я давно отзанимался, благодаря твоей матери забыл, что это такое. Теперь занимаюсь только сексом.

Лета фыркнула.

Папе нравилось вместе с Летой смеяться над дурочками, надеявшимися завладеть его одиноким измученным сердцем. Не понимают своими узкими как стринги лбами, что в папиной изможденной душе есть место только для одной женщины ― Леты.

Да, после развода с этой, истекавшей желанием, мессалиной папа не упускал случая взять в руку сочное яблоко. Он тайно надеялся, что слухи о его бурной личной жизни дойдут до бывшей жены – пусть не думает, что кто-то грызет по ночам подушку и посещает сад наслаждений в одиночестве, под завесой отдающей хлоркой воды. По этой же причине папа старался омолодить свою стареющую позолоту – сделал на пояснице тату с именем Леты, ходил на выступления групп в клубы и писал в твиттер. Однажды, попервости, его даже занесло на флэшмоб. Суть его папа не понял, но, как и все, пробежал по скамейкам на бульваре, возле фонтана остановился и крикнул: «Готово!». А после представлял, как кто-то из общих знакомых доносит:

– Слушай, а твой шикарно выглядит, по скамейкам скачет как молодой.

Папа познакомился с этой гадиной, бросившей ребенка ради очередного похотливого кабана, в 1979 году в манеже на берегу Невы, на выставке, несмотря на вполне официальное открытие, провозглашенной возбужденными зрителями «запрещённой». В очереди, всю ночь стоявшей в кассу – иначе билетов без блата было не достать, с затаённым восторгом говорили про картину «Дорогами войны», на которой советская армия изображена отступающей! Пусть, пусть дивизия сгинет в болотах, только бы дохнуть воздуха свободы. А на одной картине вообще Христос! Пользуясь предрассветной сыростью, папа накидывал на плечи змеи свой кримпленовый пиджак, она шутливо раскачивала пустыми рукавами, а он вскакивал на бетонную урну, тщеславно объясняя тайну гармонии дорических колонн. В зале папа с блеском рассуждал об архитектурном построении «Мистерии ХХ века», но смотрел на чувственный темный рот и думал об оральном сексе. Возле картины «За ваше здоровье!», в толпе шепчущихся зрителей, сбитых с толку образом советского солдата-победителя в старом ватнике и со стаканом водки, его фантазии перешли на грудь в кнопках джинсового платья. Это, несомненно, была любовь.

Они поженились на пятом курсе. После развода папа любил мучить себя воспоминаниями о страстных, до сухости и жжения, ночах первых лет брака. И долго прятал среди вещей жесткий гипюровый лифчик с пластмассовой застежкой. Правда, подержав лифчик в руках и представив плотный черный треугольник, судорожно движущийся в темноте, через некоторое время папа почему-то неизменно начинал думать о летучих мышах.

– Это у тебя на подсознании, – заверил институтский приятель, вручая завернутую в газету затрепанную книжку «Я и Оно». – Кровь из тебя пьет. Вот, почитай, тут у автора все объяснено.

– Единственное, за что твою мать можно вспомнить добрым словом, это ты, – повторял папа Лете. И в этих словах был искренен. – Вот за тебя – спасибо. Умница и красавица, самая лучшая девочка в мире.

День, когда дочку привезли из роддома на такси, он помнил, как вчера. Роды были трудными, тянулись почти двадцать часов. Но, к удивлению жены, ожидавшей бездушия и хамства районной больницы, врач, принимавшая новорожденную, оказалась душевной и мягкой женщиной, задержалась после окончания рабочего дня и категорически не взяла коробку грильяжа в шоколаде: «Вы сейчас сами должны хорошо питаться». В записке жена сообщила, что хочет назвать дочку в её честь. Но имя у врача оказалось совершенно старорежимное, немодное, а фамилия – Лета. И Летку назвали фамилией.

Изумрудный пупок, складочки, густо намазанные цинковой пастой, длинные ноготки на мизинчиках и постоянный запах укропной воды из крошечного орущего рта. Тогда он сокрушался, что у дочки не мамино лицо. Но сейчас ревниво радовался, что у Леты его черты: тонкий чуть вздернутый нос, русые брови и, главное, узкие бледные губы. Он убил бы любого, кто взглянул на дочь с мыслями, которые тогда, на выставке, одолевали его самого. И никогда не проводил время с юными девочками из суеверного страха, что так же поступит с его дочерью какой-нибудь стареющий папочка, избавляющийся от морщин с помощью виагры и ботакса. Папиной тонус-группой были женщины в районе тридцати. Он старался не давать свой мобильный, либо сообщал второй номер, а наутро помечал его «не отвечать» или удалял одноразовый ночной контакт насовсем. Делать это поручалось Лете.

– Кстати, Летёнок, сотри-ка телефончик, ― усаживаясь в субботу завтракать, просил папа.

Лета брала айфон.

– Кого?

– Как её? Из головы вылетело, ― делая вид, что с трудом вспоминает имя, сообщал папа.

– В жопу тетку! ― давила, хотя требовалось лишь легкое касание, на слово «удалить» Лета. ― Всех в жопу!

И, сотрясая стеклянный стол, грохала кружку с кофе.

– Жопа – слово некультурное, – замечал папа. – Особенно из уст девушки.

– А черножопый из уст архитектора – культурное?

– Ладно, уговорила, чурка, – нежно соглашался папа.

Он понимал, что лелеет в дочке привычку избавляться от использованной обёртки нажатием на кнопку. Но, как страшный сон, вспоминал вспышки её злобы, приступы дрожи и пьяные рыдания, не желал повторения наконец-то прекратившегося ужаса и с целью самосохранения выбирал самые легкие способы покупать любовь единственной женщины его жизни. Да лишь морщился на «некрасивые» слова, которыми Лета весело сопровождала уничтожение личных данных его мимолетных подруг. Впрочем, морщиться папе приходилось не только когда Лета разговаривала. Папин метод воспитания тонкого вкуса, к его великому эстетическому разочарованию, в отношении собственной дочери дал сбой и по другим направлениям.

А ведь он делал всё, что мог.

Детство Леты прошло в музеях и на выставках. Но, видимо, напрасно. На вопрос бабушки: «Леточка, что тебе больше всего понравилось в картинной галерее?», шестилетняя внучка взволнованно ответила: «Пожарный кран!».

– Потому что ты вечно рисуешь ребенку падающую Пизанскую башню! ― попеняла бабушка.

Действительно, на просьбы дочки порисовать, папа набрасывал на рулонах старых обоев зайцев или шедевры итальянского зодчества.

– А что я должен ей рисовать, падающие башни Кремля? ― чувствуя свою вину, огрызался папа.

Позже, в школьные годы Леты, с границ страны как раз сбили висячие замки, в ход пошла обожаемая папой Италия ― Дворец дожей, галерея Уффици, музей Барджелло, Париж ― Лувр и Орсе, лондонский Британский музей.

– Отгадай, куда мы с тобой завтра пойдем? ― притащив дочь из очередной картинной галереи, заговорщически вопрошал папа.

– В цирк? ― с надеждой спрашивала Лета. ― В кино?

Папа поникал и жалел, что бросил курить.

– В аквапарк? На американские горки? ― радостно гадала Лета.

Папа страдальчески морщился.

– В зоопарк! ― восклицала дочь.

– В кого у нее страсть к площадным искусствам? ― негодовал папа по телефону.

– На меня намекаешь? ― хриплым голосом интересовалась бабушка, журналист-международник, носившая фамилию второго, покойного, мужа. С первым она развелась.

Бабушка сипела из-за покалеченного в детстве горла. Когда ей было восемь, они с подружкой побежали на обмелевший канал имени 18-й годовщины Октября, купаться. Сарафаны и платья девочки без раздумий оставили бы на траве, но в тот день к кофточкам были пристегнуты октябрятские звездочки.

– Украдут! ― разволновалась бабушка. ― Давай, во рту спрячем.

Они положили значки за щеки и с визгом бросились в мелкую, как детские сандалики, воду.

Подружка сложила руки домиком, сделала вид, что ныряет, взмулила ногами песок, вдруг забилась в воде, а потом затихла.

– Я её дергала за руку и испуганно повторяла: Хватит притворяться! Я так не играю! – вспоминала бабушка.

Когда мёртвую подружку вытащили на берег, бабушка закричала и звездочка воткнулась ей в связки.

– Коммунистические идеи с детства были мне поперек горла, ― хрипло сообщала бабушка во времена гласности и перестройки.

Впрочем, в 70-е годы прошлого века она совмещала анекдоты про шалаш в Разливе, рассказанные на кухне кружку, гордо называвшему себя диссидентским, с активной работой над статьями в рубрику «Человек славен трудом» во всесоюзной газете.

– С волками жить, по-волчьи выть, ― оправдывала позже бабушка двуликий конформизм своей молодости и приходила в сладкий политический ужас от того, что революционеры вновь стали кумирами обманутой молодежи. Родная внучка-школьница носила берет революционера, футболку с серпом и молотом и сумку с пятиконечной звездой.

– Диктатура прекрасного, – кипел папа, глядя на наряд дочери.

– Отстань от ребенка, – кричала бабушка.

Она родилась в северной столице. Ее мать, прабабушка Леты, была певицей филармонии, обладательницей незабываемой фигуры в стиле пасодобль и колоратурного сопрано. Отец, прадед Леты, трудился советским композитором.

В начале блокады семье чудом удалось сесть в поезд, идущий на Урал. Бабушка была крохой, и не могла помнить всех исторических событий. Но через много лет её мать сама рассказала обо всём в порыве предсмертной исповедальности.

В грузовик, а после в поезд, глава семьи сел, едва оправившись от дизентерии. Город на Неве и квартиру на Садовой улице, хоть и долгими окольными путями, покидали ненадолго. Все знали, что война скоро окончится, поэтому не потащили с собой швейную машинку, кастрюли или перину, а, как люди интеллигентные, взяли лишь дорогие сердцу вещи, способные скрасить пребывание в эвакуации: она ― бархатное платье с розой, чернобурку на шелковой подкладке и камеи, а он – чемодан нотных рукописей. Оба были полны решимости самоотверженно трудиться для фронта в тылу ― в театре оперы и балета. Но до столицы Урала семья не доехала. Супруг – худой, изможденный – в дороге вновь заболел, совершенно ослаб, был не в силах бегать на станциях за кипятком и лазать под товарными вагонами, разживаясь жмыхом для любимых девочек. Через неделю скитаний, во время которых поезд чаще стоял, чем полз, он сжал пальцы жены и посмотрел на неё с тусклым светом.

– Боже мой, он умирает, помогите!

Дочка, глядя на причитающую мать, принялась изо всех сил плакать.

На ближайшей станции пассажиры украдкой указали санитарам, выносившим умерших, на попутчика, подозрительно давно переставшего стонать.

– Оставьте мужа, оставьте, он заслуженный музыкант, композитор, автор песни «Веселая трудовая»! Он поправится, ему просто нужно покушать! ― кричала его жена, но её оттолкнули, а супруга уложили на брезентовые носилки поверх мёртвого старика.

Женщина с плачущей дочкой и сброшенным на снег мужем оказались перед одноэтажным зданием вокзала, на котором было написано «ст. Череповец Северная ж.д.». Там их и увидели местные, отец и сын. Отец поглядел на сидящего в снегу под сугробом худого, как обглоданная кость, очкарика, повязанного поверх шапки шарфом, ажурную дамочку в беличьей шубке и фетровых ботиках и маленькую зареваху в плюшевом пальто с меховой опушкой. Подошел, спросил, есть ли деньги, и, указав рукавицей на телегу, подхватил невесомого пассажира, бледного, как проросший в погребе картофель. Не веря своему счастью, женщина усадила ребёнка на солому. Девочка прекратила всхлипывать и с любопытством уставилась на завязанный узлом хвост рыжей лошади.

В доме обессилевшего от долгого голода постояльца уложили на кухне, в закутке за печью, и дали несколько ложек щей из баранины.

Он тихо лежал целыми днями, укрытый пальто, улыбался как ребенок, иногда пытался поднять руку, словно дирижировал оркестром, и шептал: «Бьют литавры, вносят барана, жирного барана, вступают валторны, несут лепёшки, горячие лепёшки» ― писал оперу. Его жена по утрам завивала волосы на раскалённый гвоздь, протирала под мышками, полоскала рот, накапав в кружку с водой из пахнущего лимоном пузырька, одевала дочку, сообщала, что пойдёт поискать работу и уходила с девочкой до вечера.

Хозяйка в её отсутствие с затаённой завистью изучала выставленные под червоточное зеркало пузырьки и баночки, и вскорости сообразила, что приезжая постоялица – гулящая. Честной бабе не нужны жидкость от пота, розовая вода, и подозрительного назначения белая мазь. И даже пахнущий лимонными конфетами пузырек с надписью «Зубной эликсир» не нужен – труженицам, матерям, не до ароматных поцелуев, война на дворе.

– Трусы полощет, так в воду одеколон льёт, чтоб, значит, всё для фронта, всё для победы, – сообщала хозяйка соседке. – Всю побелку с печки на рожу свою бесстыжую соскоблила, до кирпичей протерла.

И уже вся улица имени автора «Капитала» знала, что певица проводит время в квартире майора, начальника зенитной части, охранявшей железнодорожный узел и мост от налётов вражеской авиации. В январе пара, уже совершенно не таясь, ходила по городу под руку ― в кинотеатр «Горн» и в военторг. Окончательно постоялица пала в глазах хозяйки, когда извела кусок сахара на сладкую воду для укладки локонов.

– Лучше б мужику с кипятком развела, да напоила перед смертью, – нарочно громко гремя чугунком, разорялась хозяйка.

Вскоре постоялица с дочкой вовсе переселилась к майору. Изредка она заходила в дом, и, не заглядывая в закуток, в котором смиренно лежал умирающий муж, оставляла на кухонном столе деньги, буханку хлеба или банку тушенки, а в сенях, в стоящем на лавке ведре, обломок замороженного молока. Однажды постоялица воровски, пока взрослых не было дома, забрала все свои вещи, не тронув чемодан мужа. В начале марта, когда небо переливалось как новые шёлковые чулки распутницы, композитор умер, пролежав в тихом забытьи семь дней. Умер в тепле. Кухню согревала сочиненная им музыка ― ребятишки тайком открыли чемодан, но не нашли ничего интересного, кроме связок бумаги, исписанной чёрными блохами и мошками. Они бросали нотные партии в печку, смотрели, как весело вспыхивает пламя, слушали, как гудят в тяге трубы и валторны, и пекли картошку в углях, подернутых красным пеплом.

– Всё, что осталось от моего отца, это я и одна фотография, – задумчиво говорила бабушка, доставая из коробки фотоснимок.

Лета всегда долго глядела на восковый кусок картонки с отломанным уголком и зубчиками по краям. Стройный смеющийся молодой человек в круглых очках и тюбетейке стоял на берегу моря, уперев руки в подкатанные черные сатиновые трусы.

– Мама любила отца, но должна была спасти меня от голодной смерти, ― не очень уверенно объясняла бабушка Лете.

Всю свою сознательную жизнь бабушка писала гневные заметки о забастовках зарубежных трудящихся и горячие очерки о декабристах. «Сердце, отданное людям», «пепел, стучащий в грудь», «пламенный огонь» ― это была ее плодородная нива. Она встречалась с чернокожей, в шапке кудрявых волос, американской коммунисткой, после чего тоже пыталась ходить в редакцию без лифчика и водила дружбу и переписку с гладко причёсанным испанским цветком страстоцвета ― пару раз они вместе отдыхали в крымских санаториях. От тех романтических времен у бабушки завалялись финские сапоги на «манке» и привычка называть расшумевшуюся маленькую Лету «воинствующим молодчиком».

С середины 90-х бабушка перешла на написание «реальных» любовных историй для женских журналов «Ворожея», «Славяночка» и «Берегиня». В более гламурные редакции её, нарушая молодую российскую конституцию, не брали по возрасту. Сочинённые «правдивые» рассказы активно печатались в рубриках «Письмо от читательницы» и «Он и она». Начинались все жизненные драмы, выходящие из-под шарикового пера бабушки, одним из двух вариантов: «К тридцати годам она всё еще не нагулялась» или «К тридцати годам она вволю нагулялась». Постепенно бабушка, сухая и благородная как лавровый лист, ещё красившая остатки волос в коньячные цвета, совсем распоясалась и несколько последних лет молотила на старом гудящем компьютере с давно исчезнувшей в новых моделях щелью для дискетки, совершенно откровенные истории, которые дополняла собственноручным «комментарием психолога» или «комментарием сексолога». Особенно яростно и непримиримо «психолог» и «сексолог» в бабушкином лице комментировали измены замужних героинь.

– Откуда такие знания? – смеялся папа. – Может, ты от нас что-то скрываешь? У нашей бабушки есть любовник?

– Что ты несёшь при ребёнке? – хрипела бабушка. – В мою интимную жизнь двадцать лет не ступала нога человека.

– Бабушка, ты обманываешь людей, – возмущалась Лета. – Ну какой ты психолог? Всю дорогу репортажи с полей писала, про американских безработных да про декабристов.

– Между прочим, – вскинулась бабушка, – в нашей журналистской гвардии рассказывали про обозревателя, который всю жизнь сочинял биографии в серию «Пламенные революционеры», а теперь пишет «Жития святых».

– Какой цинизм, – сказал папа, даже он не ожидал от неведомого автора такого изощрённого приспособленчества. – А с другой стороны – молодец! Чего таланту пропадать?

– Да! А другая дамочка, племянница твоего отчима – скупердяйка, за рубль зайца догонит – всю жизнь проработала в журнале «Кройка и шитьё» и утверждала, что мода создается в Москве на Кузнецком мосту. А теперь стонет, что лучшие вещи – от твоего любимого итальянца. Правда, имя называет с ошибками, видимо, путает с Версалем.

Папа засмеялся.

Пропагандист золотых античных узоров, загорелой кожи, джинсов в обтяжку и пряных ароматов был его любимым дизайнером. Тем сильнее страдало папино тонко развитое чувство прекрасного при виде Леты, носившей вместо сумки котомку, отрицавшей спа-салоны, помаду и автозагар, и, назло ему, папе, покупавшей духи с запахом огурца.

– Субкультурный нигилизм, – зачитала однажды по телефону бабушка. – Явление, характерное для молодых.

После этих слов папе полегчало, он отнёс отвратительные, по его мнению, художественные предпочтения дочери к концептуальному искусству и почти успокоился. К тому же со временем выяснилось, что девочка отказывается от мира буржуазного капитала и от итальянского дизайнера, как его яркого представителя, скорее на уровне теоретического протеста. Например, она негласно мирилась со старьем, которое раньше и в комиссионку не брали, а теперь лукаво именовали винтажем. За огромные очки в стиле 70-х годов, купленные на барахолке в Риме, ребенок даже сказал: «Хм, спасибо».

Кто знает, может, со временем дочь и профессию поменяет, прекратит позорить отца перед посторонними?

Папа остановил машину и поглядел на Лету.

– Ну все, пап, пока.

– Пока-пока, моя принцесса пряничного домика! Надеюсь, когда-нибудь принцессе наскучит детская игра в леденцы.

– Прекрати, папа, надоело!

Лета захлопнула дверь машины, и, не обернувшись, быстро, как порыв дождя, пробежала к дверям с вывеской «Хлеб и шоколад». Открыла стеклянную створку. Навстречу вылетели золотые пчёлы. Она вошла внутрь, в жестяную банку желе и мармелада, кивнула охраннику, спустилась в служебный коридорчик, открыла узкий шкафчик и, забыв об отце, в радостном предвкушении, как на коробку с елочными игрушками, взглянула на белые брюки, куртку и шапочку, пропахшие маслом и жжёным сахаром.

Глава 2

Свобода и касса

Болезненный удар по папиному самолюбию, беззащитному, как родничок младенца, Лета нанесла, будучи ученицей третьего класса элитной гимназии с уклоном, вдруг объявившейся во дворах улицы Новаторов. На родительском собрании огласили сочинения на тему «Кем я хочу стать». Ничего неожиданного – президент банка, бизнесмен, еще бизнесмен, снова бизнесмен, два главных бухгалтера, певица, специалист по кадастру и земельным отношениям, юристы. Одна девочка выбрала профессию врача, два мальчика – силовиков. Славный ребёнок со второй парты хотел лечить зверей в зоопарке, ещё один романтик – путешествовать вокруг света на собственном паруснике. Родители с умилением улыбались. Папа ждал, когда очередь дойдёт до Леты.

– И у нас есть ещё сочинение, – голосом, обещающим веселье, сообщила учительница. – Где же оно? Ага, вот. Родители Леты Новиковой здесь?

Папа приподнял руку и пошевелил пальцами.

– Вижу-вижу, – сказала учительница и с улыбкой зачитала. – Когда я вырасту, я хочу быть поваром и работать в столовой.

Родители радостно поглядели на папу.

– Буду готовить пельмени уральские, сосиски, салат с колбасой, яйцо под майонезом, – с выражением оглашала список учительница.

– Нормальное меню, – хохотнул, обернувшись к папе, чей-то дед – широкий, как доска почета, из вчерашних, номенклатурных, – и радостно подвигал по парте формовкой из норки.

– Видите, какие замечательные мечты бывают в детстве, – снисходительно похвалила учительница, завершив чтение.

Папа выдавил улыбку. Майонез не красил их семью.

– Я передам сочинение Леты нашему психологу, она его проанализирует, побеседует с ребёнком и даст вам рекомендации по коррекции личности девочки.

– Да нет, не нужно, – выдавил папа. – Сами разберёмся.

– Так же сообщаю всем родителям, что с этого года в нашей гимназии работает, правда, на полставки, социальный педагог. Он всегда придёт на помощь семьям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. Хочу напомнить, что мэрия Москвы всё так же компенсирует обеды для детей из социально незащищённых семей. – Учительница снова поискала глазами папу. – Для этого нужно написать заявление на имя директора школы. И давайте не будем переживать, все мы когда-то были детьми.

– Помню, я хотел стать комбайнером, выезжать в поле с первыми лучами солнца, собирать урожай хлеба, – попытался поддержать папу молодой отец в кожаных брюках.

Родители тепло рассмеялись.

– А я, не поверите, дурак какой был – пограничником. Границу с собакой охранять, – сообщил мужчина со значком депутата Мосгордумы на лацкане пиджака. – От внешних врагов.

В классе поднялся гомон.

– Я на БАМ мечтал убежать, дорогу с комсомольцами строить!

– А я – вообще пасть смертью храбрых! Так в сочинении и написала. Его потом на городской конкурс «Берем с коммунистов пример» отправили.

– Вот видите, – подбодрила папу учительница. – Так что не переживайте. Я вам это сочинение после собрания отдам в семейный архив, вырастет Лета – почитаете и вместе посмеётесь. Дорогие родители, давайте решим, по сколько денег мы будем собирать на классные нужды. Строго добровольно, только те, кому позволяет материальное положение.

Домой папа мчался через дворы, не замечая мятной прелести морозных сумерек. Открыл дверь своим ключом. Из кухни выглянула бабушка.

– Летка дома?

– У себя в комнате, папье-маше своё раскрашивает. Уроки нам, как всегда, не заданы, только чтение и рисование.

– Повезло ей.

– Что такое? – нахмурившись, спросила бабушка.

– Ничего. Всё отлично.

– Пельмени будешь или сосиски?

– Сосиски? Кто-то из класса уже позвонил? Доложили?

– Проблемы с успеваемостью? – догадалась бабушка.

– И с ней тоже, – для сохранения семейного педсовета в тайне от ребёнка, папа прошёл не в ванную, а на кухню, и стал трясти на ладонь средство для мытья посуды. – В общем, у нас две новости.

– Одна плохая и одна хорошая? – бодро предположила бабушка.

– А ты оптимистка.

– Так, давай для начала успокоимся. Поешь. Ты не ответил, что будешь, пельмени или сосиски?

– Яйцо почесать под майонезом!

– Прекрати хамить, это не твой стиль.

Папа отёр одну руку о джинсы и принялся шарить по гжельским петушкам и дулёвским колобашкам. Как же он ненавидел это декоративно-прикладное искусство с его продажной народностью!

– Откуда опять это чёртова хохлома?! Я же все выбрасывал!

– Не трогай эстетику быта! – вскинулась бабушка.

– Слушай, я знаю, ты где-то заначила. Давай!

Бабушка лживо поводила глазами, потом сказала: «Отвернись», и, пошуршав в буфете, извлекла две сигареты. Оба молча заняли привычные позиции: бабушка воровски гнала дым в форточку, папа – в вытяжку над плитой. Бросили, не докурив. Бабушка помахала над головой, как пропеллером, кухонным югославским полотенцем. Закрыла форточку, оправила нейлоновый тюль.

– Представляю, как порадуются на берегах Гудзона, – вслух произнес папа то, что было главной мотивацией всех помыслов. – Удружила дочь родная, – он выключил вытяжку и вытащил из нагрудного кармана двойной листок в линейку. – На, почитай, о чём мечтает твоя внучка.

– «Кем я хочу стать», – прохрипела бабушка и поглядела на сына. – Надеюсь, не путаной, как её мать?

Папа открыл холодильник, вытащил, уронив на пол упаковку с сыром, закрученный полиэтиленовый пакет, засунул назад, смахнул блюдце с банки рыбных консервов, и, выругавшись, пнул дверцу, на которой брякнула бутыль аджики с высохшим ободком.

Дочитав сочинение, бабушка лицемерно потрясла головой и заглянула за сгиб листка, словно не обнаружила ничего ужасного и решила проверить, весь ли текст был доступен её вниманию.

– И что здесь такого? Ребёнок! Что ты хочешь? Вспомни, как ты мечтал возить песок на «зиле»?

– Что такого? Ничего. Нам любезно предложили написать заявление на бесплатные школьные обеды. Мы – семья, оказавшаяся в сложной жизненной ситуации! Можем не сдавать деньги на нужды класса! Ты бы видела рожи родителей! Особенно эту змею из пресс-службы президента. «Я в детстве мечтала пасть смертью храбрых!» Так кто тебе мешал?!

– Ну-ну, успокойся, – тревожно сказала бабушка.

– Успокойся! Пасть она мечтала. Неплохо в итоге пала. А депутат наш, оказывается, спал и видел охранять границу с собакой от внутренних врагов.

– И эта рептилия, ну, бывшая и.о., была? – боясь услышать ответ, просипела бабушка.

– Все были! Как нарочно, весь класс в полном составе, отложив дела большой государственной важности и общественной значимости. А всё ты со своими байками про кашу на обоях!

Бабушкины глаза забегали. Но она быстро подобралась и повела плечами:

– Да, мое послевоенное детство было трудным, я жила, как вся наша великая страна, верила…

– Прекрати, мы не на партсобрании.

Бабушка примолкла.

Папа поставил на плиту ковшик с водой, сварить эти чёртовы сардельки. Сардельки бурлили, как революционное подполье, вместе с ними кипела бабушка.

Сжевав зловеще лопнувшие колбаски с жареными макаронами и томатным соусом, папа открыл крышку кофемолки, потянул носом и устало попрекнул:

– Ну зачем ты Летке про эти обои рассказывала? Ведь лажа полная. Неправильно ребенка замотивировала.

– На обоях был хлеб, а не каша, – поправила бабушка и забрала кофемолку. – Давай, сварю.

Собственно, и рассказывать-то было нечего. Ну велел бабушке пятиклассник, сосед по коммунальной квартире №6, что в дом 71 по улице Садовой, держать ложкой в тарелке свою половину жидкой мучной каши, а сам в это время ел другую половину. Старый анекдот, даже не смешно. Ну попросил он же в долг кусок хлеба, и бабушка обвела горбушку химическим карандашом на обоях, чтоб потом вернул в тех же объёмах. Да, сообщил весь её блокадный класс в 1948 году, что мечтает быть поваром, коком, работать на хлебозаводе и мясокомбинате, буфетчицей на Финляндском вокзале, продавщицей в гастрономе и кассиром в булочной. Только одна девочка летчиком на истребителе захотела стать. И, как нарочно, открытый урок, проверка из роно. Ну и уволили учительницу за слабую работу по патриотическому воспитанию, отправили в тёплые края. Нет, куда услали педагога, бабушка Лете, конечно, не рассказывала. Но ребенок такой впечатлительный! Да еще с психологической травмой. На нервной почве – мать-зайчиха бросила собственное дитя, – внучка плохо ела, приходилось развлекать за столом, крутить над тарелкой с супом пустую мясорубку, читать книжки с картинками, вспоминать, как бабушка голодала и как потом покупала в лютый холод мороженое, потому что это была единственная сладость, которая продавалась не по карточкам. И сама же потом в газетах врала, что советские люди – самые закалённые, пломбир в стужу едят, удивляя иностранных гостей. Деточка, наслушалась бабушку глупую, тоже решила стать поваром, людей кормить! Но это всё пройдет!

– Ты и меня своими блокадными россказнями сбила с пути. Из-за тебя я всю жизнь шарахался от рыжих и русых и женился на этой черноволосой ведьме, – мрачно сообщил папа. – Познакомлюсь с блондиночкой, вроде все нормально, но как до дела доходит – свет гаснет, перед глазами эта твоя голова. Зачем ты всё это мне в детстве рассказывала? Ради красного словца? Ведь не могла ничего помнить, тебе год был!

– Не могла, – смиренно согласилась бабушка, дрожащей рукой бросила в кофе гвоздик пряности, и вновь заупрямилась. – Но почему-то помню…

По многолетним заверениям бабушки, она, как сейчас, видела на льду Обводного канала голову девушки с длинными светлыми волосами. Все пассажиры грузовика, в котором везли бабушку, знали – тело съедено или продано на мясо на Сенном рынке.

– И что обидно – не было ведь ничего, ходячая городская легенда, байка из склепа, – посетовал папа.

– Прекрати кощунствовать! – возмутилась бабушка. – Живодер!

– Нет, голова, возможно, имела место, но только не с длинными светлыми волосами, а с седым ежиком. Потому что все длинные волосы были с голов сострижены по причине всеобщего педикулеза.

Бабушкина рука дрогнула, вода качнулась, выплеснув крошки грубо смолотого кофе.

– Замолчи! Ты не имеешь права судить!

– Вот я-то как раз и имею, как пострадавшая сторона. А еще, помнится из твоих вечерних сказок, чуть ли не в каждом парадном некая умирающая малышка находила в коробке с ёлочными игрушками три ореха в золотой фольге и чудесным образом спасалась от голодной смерти. А в итоге очередной впечатлительный ребенок решает стать ореховодом, – свирепо закончил папа.

Над ковшиком поднялась бронзовая пена.

– Вот увидишь, через год Летуська захочет быть художницей, а к выпускному всё поймет – юристом, экономистом, иностранные языки, или как ты, главным архитектором проекта, – не желая вступать в тяжкую борьбу за историческую правду, сменила тему бабушка. – Со сгущёнкой будешь или с сахаром? Но ты тоже хорош, без конца хвалишь её кулинарные способности: «Мой поварёнок!», «Моя поварёшечка!», «Ой, как вкусно, мням, мням!».

– А что я должен говорить? Ребенок мне печенье с леденцами испек. Я должен похвалить? Подкрепить её веру в собственные силы?

– Вот и поедай теперь плоды.

– Но в кого она такая упрямая, скрытная, себе на уме? – закипел папа.

Он любил задавать вопросы с понятным подтекстом.

– Ты борешься с генами, – зловеще ответила бабушка. – А это почти невозможно.

– Убил бы змею! Вот этой рукой! – папа поднял руку с длинными тонкими пальцами и серебряным перстнем с насечкой рун «Богатство» и «Прыжок в высоту». В деле привлечения денег использовались все методы. Особенно в этом преуспела бабушка – латунная лягушка на куче монеток, кошелёк на растущую луну, отросток денежного дерева на подоконнике.

– Папа, бабушка, не ругайтесь, – жалобно попросила появившаяся в дверях Лета.

– Что ты, Леточка, мы не ругаемся, а просто громко разговариваем.

– Иди к папе, котёнок.

Он обнял толстые вязаные рейтузы, уткнулся в тоненький хвостик, закрученный махровой резинкой, и вдохнул запах, от которого задрожала и начала двоиться солонка на столе, а убить захотелось уже учительницу, посмевшую выставить на посмешище трогательные детские мечты. Папа быстро сбросил учительницу в проем школьной лестницы и прижался щекой к уху дочери, чтобы почувствовать нежный запах из её рта.

– Чем занимаешься?

– Папье-маше раскрашиваю.

– Молодец! А что именно?

– Конфетки и печенье на тарелочке.

Папа и бабушка на мгновенье скрестили взгляды.

– Конфетки? Ах, ты моя сладкая! – озабоченно сказала бабушка и поцеловала выласканную макушку сына.

– Бабушка, ты сегодня у нас будешь ночевать? – спросила Лета.

– Да.

– Посидишь со мной?

– Конечно, посижу.

– Расскажешь, как ты была маленькая, как вы голодали?

Папа подал знак угрожающим кашлем.

– Да не так уж мы и голодали, – решилась на фальсификацию истории бабушка.

– Весной заячью капустку ели, конский щавель, смолку жевали. Жмых был, дуранда назывался, патока в железных банках, сладкая-я…

Папа бросил испепеляющий взгляд.

– А какие в кафе «Север», на Невском, пекли миндальные пирожные! – перескочив целую эпоху, воскликнула бабушка. – Конечно, не такие красивые, как твои, из папье-маше. Пойдем, покажешь, что ты там папе напекла-наготовила?

К поделкам из рваной бумаги Лета приохотилась в подготовительной группе детсада. Она отказывалась спать в тихий час, ворошилась на раскладушке, отвлекала других детей. Новая воспитательница пригрозила, что поставит всех, кто не засыпает, на окно без трусов. Лета боялась без трусов, но уснуть всё равно не могла, испуганно копошилась в норке из тонкого одеяла и шёпотом звала других детей. На третий день воспитательница, вздохнув, велела Лете одеваться, вывела из спальной, усадила за столик, заставленный клейстером, банками, красками, замоченными в мисках рваными газетами, и сказала:

– Раз не спишь, будешь делать из папье-маше дыню и тыкву-великана на выставку «Дары родной природы».

Лета не поняла, но послушно покивала.

Воспитательница села рядом на детский стульчик, надула воздушный шарик и показала, как оклеивать его слоями бумаги. Лета сосредоточенно лепила кусочки серой размоченной газеты, затем клочья коричневой посылочной бумаги, намазанные клейстером, сверху – белую, писчую. Через два дня, когда поделка высохла и стала шершавой, воспитательница развязала нитку, выпустила из шарика воздух и вытащила сдувшуюся резинку.

– На, раскрашивай, как на картинке.

Восхищенная Лета посмотрела в темную дырочку, а затем замазала картонный бурдюк желтой краской. За дыней появились арбуз, тыква, а из длинного шарика вышел кривоватый, но весьма достоверный кабачок. Увлечение папье-маше перекинулось домой. Под диванами и столами, как пустые осиные гнезда, шуршали и перекатывались бумажные шары, покрытые разводами акварели. Затем пришел черед мелкой пластики: Лета облепляла клейстером, сушила и раскрашивала всё, что попадалось под руку – лимон, купленный папой для витамина С, баранку с маком, яблоко, отваренные для салата яйца, чайные блюдца и кофейные чашки. На картонных тарелочках лежали бумажные конфеты, раскрашенные гуашью, полосатые пирожные и загадочные кондитерские изделия, разрисованные волшебными фломастерами. Плюшевый медведь объедался синим зефиром, заяц – малиновыми пряниками. Восхищенная бабушка жертвовала искусству рулоны дефицитнейшей туалетной бумаги, папа предрекал дочери славу художника поп-арта с мировым именем.

– Всё-таки, кое-что ребёнок унаследовал от меня, – радовался папа. – Утончённый вкус, воплощённый в дерзкие решения.

Не обходилось и без скандалов – обнаружилось, что на папье-машетный торт пошли клочки школьного дневника, «потерянного» в конце первой четверти второго класса. Разговоры «Леточка, ты бы пошла, побегала» и «за уроками бы столько сидела!» велись лицемерно, в тайне и папе, и бабушке нравилось, что ребёнок – удобный в быту, никому не мешает. Бабушка беспрепятственно уходила на презентации альманахов и поэтических сборников, где пила вино и водку со старой журналистской гвардией. Папа купил свой первый компьютер и без помех проводил вечера, осваивая программу архитектурного проектирования. Никто не досаждал, не шумел, не приставал с подвижными играми и дислалическими разговорами – Лета часами тихо рвала газеты и журналы на клочки и смотрела, как они погружаются в трясину крахмального клейстера. Постепенно от картонных пряников и баранок она перешла к приготовлению настоящих сладостей – в третьем классе варила на чугунной сковороде, намазанной растительным маслом, «молочный сахар», в четвертом освоила «сладкую колбасу» с какао и орехами и печенье-полумесяцы, в пятом, спалив до черноты две кастрюли, овладела хворостом с сахарной пудрой. В шестом классе Лета попросила на день рожденья электрическую вафельницу и испекла свой первый торт – «Медвежья лапа». В седьмом торт был сделан уже по собственному рецепту и украшен леденцовыми фигурками толстого бутылочного стекла, с натяжкой похожими на зверушек. Домашние леденцы Лете полюбились еще в детском саду. Рецептом самодельных петушков своего скудного в пищевом отношении детства, не просчитав последствий, поделилась бабушка. Лета закоптила все ложки, глядя, как закипает и зернится по ободку вода, и сахар тает, а сироп начинает ворочаться, испускать желтизну, клокотать медными пузырями. Как только кухню заполняло сладкое облако, за спиной Леты – за столом в уголке – усаживалась гадина, змея. Лете хотелось взглянуть на змею, но она не могла обмануть папу, он бы стал плакать от обиды. Поэтому Лета стояла у плиты, не оборачиваясь, и сосредоточенно смотрела, как карамельная лава сползает с ложки, а после натекает на сердце горячим языком. Но, стоило задуматься, зашептать слова, от которых взгляд гадины колыхался и плыл по кухне липучими кольцами, сироп начинал сердиться, темнел и превращался в смоляную жженку. А в углу за столом оказывалась просто тень от холодильника.

Если карамель переваривалась до траурной горечи, ничего уже нельзя было исправить – только начать всё с начала. Выбрасывать испорченные леденцы было жалко, и Лета часто делала уроки или читала книжку, засунув за щеку ложку с пригоревшими черными комками, горькими и першистыми. Но если не отвлекаться на тени и шорохи, не сводить с карамели глаз и в нужный момент быстро разлить тонким слоем по масляному блюдцу, она застывает светящимися медальонами. Леденцы всегда получались твердыми и хрупкими одновременно, совсем, как сердце Леты. Ей нравилось, что истончившийся до прозрачного лезвия обсосанный леденец резал щёки, язык и вены. Она кормила монетками, петушками и кругляшами мишек и кукол, и раскладывала толстенькие карамельные сердечки в укромных уголках комнаты – для змеи. Это было угощенье, какое кладут домовому – опасливое задабривание, сладкий ужас встречи и нежелания увидеть одновременно.

Осколки бракованных пластин Лета крошила пестиком и делала самодельный грильяж. Правда, угощать им было некого.

– Ой, как вкусно, – лживо причмокивал папа и норовил выплюнуть леденец в комок бумаги – берег импортный пломбировочный материал, как раз в те годы стоматологи начали драть с народа.

Бабушкино отношение к увлечению Леты тоже было нестабильным.

– Сахар переводишь, весь мельхиор сгубила, – часто ворчала она и угрожала заменить ложки на алюминиевые, устроить общепит.

– Зубы от твоих конфет сломаешь, – посетовала учительница, когда Лета принесла в класс на чаепитие самодельные леденцовые монетки.

Вообще-то учительница была добродушной, ходила по гимназии в домашних тапочках, но, впервые придя в класс, удивилась, прочитав в журнале имя Леты:

– Это кто ж тебя так назвал? Ну, многие лета!

Одноклассники игры слов не поняли, но дружно засмеялись. Поэтому Лета учительницу не любила. А своё имя ненавидела. Всё началось с новогоднего утренника – первая учительница предложила детям и родителям станцевать «очень простой и веселый танец», финскую полечку «Летка-енка», и включила магнитофон с глупой песней. Дети покатились со смеху.

– Мамы, папы, не отстаем! – кричала первая учительница. – Все танцуем!

– Я думал, самый тупой танец – маленьких утят, оказывается, есть еще тупее, – хохотал, перекрикивая музыку, и выкидывал ноги в бартерных кроссовках чей-то родитель.

– Вот сволочи поганые! – неизвестно кого имея в виду, возмутилась бабушка, когда Лета, всхлипывая, рассказала про финскую полечку.

Потом прибавились «зима-лето-попугай», «Лета-котлета», а в старших классах «Лета – это маленькая смерть». С последним утверждением втайне соглашались многие педагоги. В четвертом классе в дневнике наблюдений за природой, вместо того, чтобы отмечать осадки и направление ветра, Лета записала: «Не навижу природу!». В шестом заявила, что учебник «Москвоведение» написала шайка безграмотных в архитектурном отношении идиотов. Папа взял всю вину на себя, но это не помогло. В седьмом Лета была оштрафована советом гимназии «за грубую брань на территории образовательного учреждения». Тут вину взяла на себя бабушка, но жертва была напрасной. В восьмом Лета отсидела на двух уроках, физике и мировой художественной культуре, в кепке с красной звездой. А в девятом сорвала занятия в «Школе лидера». Педагог, закатная дама, пламенеющая в области декольте, взвалила на себя эту «Школу лидера», за которую ей лично – ни копейки, чтобы помочь детям взойти на вершины успеха. Пригласила на вводный урок депутата Государственной Думы, обозначила тему – лидерство, а на его вопрос: «Ребята, как вы думаете, почему достигли успеха те, кто стали лидерами нашей великой родины, России?», Лета выкрикнула:

– Быстро сориентировались на местности!

– Новикова! – грозно оборвала педагог.

– Ничего-ничего, пусть говорят. Нам, некоторым образом, тоже полезно послушать, чем живет наша молодежь, – заверил депутат. – Многие из тех, кто вчера, как и вы, учились в школе, сегодня возглавляют крупные предприятия, важные отрасли инфраструктуры.

– Оказались в нужное время в нужном месте! – снова громко прокомментировала Лета.

– Новикова, закрой свой рот!

Класс радостно ухмылялся.

– Да, есть и такие, пролезли, понимаешь, без мыла в депутатские кресла и саботируют важные законодательные инициативы, – согласился депутат.

– Бунт в стакане воды? – пробравшись к парте Леты, угрожающе спросила педагог.

– Ребята, давайте поговорим о нашей национальной идее, – не сдавался депутат.

– Обогащайся! – предложила Лета, она ненавидела богатство, как другие дети ненавидели бедность своего рабочего поселка или нищету панельного спичечного коробка.

Педагог стучала лазерной указкой по схеме личностного роста. Депутат крутил головой, пару раз одобрительно сказал в полголоса: «Ишь ты, непримиримая какая!», и завершил урок политическими заигрышами:

– Вот окончите школу, приходите сами в нижнюю палату парламента и поработайте на благо россиян!

– Лживый партийный клоун, – дерзко сказала бабушка, которую на следующий день вызвали к директору, и издевательски назвала сырой сквозняк, хлопнувший директорской дверью, ветром перемен.

– Вздумали воспитывать в детях любовь к родине, – кипела бабушка, придя домой. – Где она, родина? Её давно проиграл в карты этот алкаш!

– Не знал, что в Беловежскую пущу съезжались на преферанс, – заметил папа. – По-моему, там только пили.

– Один мой коллега из нашей старой журналистской гвардии провёл расследование… – угрожающе начала бабушка.

– Только давай без скупки краденого, – перебил её папа.

Бабушка оскорблённо замолкла. Её нервы были измочалены затеянным папой ремонтом квартиры, который бабушка называла «реставрация со сносом».

– Мой стиль – перфекционизм, – утомлённо говорил папа бабушке, корившей его за затянувшийся разгром.

Вообще-то это была именно бабушкина квартира, когда-то она уступила просторное жильё папе с Летой, а сама переселилась в их блочную однокомнатную, которую, в зависимости от настроения, называла то «вашей мышеловкой», то «куриной гузкой»: «Живу в вашей мышеловке, и я же ещё и плохая!». И вот теперь её законное жилье громили, не спросив фамилии собственника. Папа запланировал интерьер, в каковом прямые линии должны сочетаться с новым пришествием барокко. Возле стеклянной душевой кабины в виде небоскреба уже стояла ванна на золоченых драконьих лапах, – всё в полном соответствии с дизайн-проектом, который папа в смелом творческом замысле назвал «Апокалипсис преображения».

Конец света в основном затронул гостиную, холл и кухню, Лета отбилась от долгого присутствия маляров в своей светёлке подготовкой к экзаменам за девятый класс. Вообще-то Лета хотела, чтобы в её комнате был возведён лабиринт, но раз папа против, ей совсем никакого ремонта не надо! В первой четверти десятого класса она ещё один раз напилась и один раз сбрила брови. А в конце второй четверти в гимназию пришел новый учитель истории – аспирант, сотрудник института современной политики и автор популярных книг из серии «Под грифом секретно». Историю Лета сильнее не полюбила. Но в зимние каникулы учитель повёз класс в северную столицу, и на третий день пребывания, после обычного в таких случаях посещения Эрмитажа и прогулки по Невскому проспекту, привёл детей в музей блокады.

Экскурсанты роптали – залы музея напоминали старые декорации в пахнущих пылью тёмных кулисах, – и устраивали броуновское движение. Мальчики хотели идти в фастфуд, есть руками, без тарелок и ножей, и напиваться газировкой, чтобы, наполнившись её газами, взлететь, как дирижабли, оставив внизу родителей и учителей. Девочки жалобно матерились, недовольные срывающимся планом похода по торговым центрам, и вообще, не для того они делали макияж, чтоб бродить среди пыльных знамён и покойников. Экскурсовод изо всех сил старалась завладеть вниманием детей – обрушивала величины потерь, количество сброшенных фугасов и потушенных зажигалок. 900 дней, полтора миллиона, капуста перед собором. Мальчики норовили оседлать немецкий мотоцикл с коляской. Девочки шептались, не касаясь взглядами знамён из плюшевого бархата и подслеповатых газет, доживавших век в собственных снах о войне, как ветераны из разоблачительных репортажей о равнодушных чиновниках.

– 20 ноября 1941 года были снова сокращены нормы выдачи хлеба, – голосом диктора советского радио сообщила экскурсовод. – Воины на передовой стали получать 500 граммов в сутки, рабочие – 250 граммов, служащие, иждивенцы, дети – 125 граммов. И кроме хлеба почти ничего. В городе начался голод.

Мальчики целились в девочек из артиллерийского орудия, найденного поисковиками в болоте.

– В марте 1942 года около тысячи человек были осуждены за каннибализм, – извлекла экскурсовод последний козырь.

Два мальчика, сверкнув брекетами, вцепились в девочек зубами. Лета ударила взвизгнувшую одноклассницу. Учитель ткнул всех, до кого дотянулся, в спины и рюкзаки, и непедагогично пригрозил наказать трудом:

– Каждый будет писать работу на тему обороны блокадного города в годы Великой отечественной войны.

Дети возмущённо зароптали, и потянулись за экскурсоводом в следующий зал. Всех выстроили в ряд перед фотографиями. Заиграла скорбная музыка.

– Смотри, дистрофик! – воскликнул было мальчик, жаждавший острых развлечений, но притих, не ощутив поддержки. Все наконец-то смирились с необходимостью открыться в жалости и безмолвно смотрели на снимок умирающего от голода обнажённого человека.

– Но даже эти 125 блокадных грамм хлеба наполовину состояли из овса, шелухи, целлюлозы, – сообщила, воспрянув, экскурсовод. – Люди пытались есть кожаные ремни, столярный клей.

Лета глядела на витрину, за которой стояли весы с медными тарелками. Точно такие же, с кованой станиной и лебедиными указателями, только чашки были начищены до солнечного блеска, Лета видела в парижской кондитерской, продавец взвешивал на них жевательные конфеты клоунской раскраски. Перед блокадными весами лежал кусок хлеба, тёмный и пористый, как старая пемза, мутные обломки то ли мыла, то ли гудрона, обрезки копыт и осколки вываренных костей.

– Осенью фашистам удалось разбомбить продовольственные склады, – донеслось до Леты, экскурсовод не теряла надежды «достучаться до детских душ» проверенными методами. – Сгорели тысячи тонн продуктов, сахар плавился, потоки сиропа пропитали почву, ленинградцы снимали её и ели.

В завершении выступления экскурсовод – в качестве награды за установившуюся дисциплину – поведала о слоне, которого убила упавшая на зоопарк бомба. Слон вызвал оживление. Затем всем разрешили побродить по залам.

Больше всего экскурсантов собралось в тёмной комнате с конусом желатина под лампой, железной кроватью, похожей на старую кладбищенскую ограду, и шершавой тарелкой радио, за которой щёлкал метроном. Мальчики рассматривали блиндаж, лампу из гильзы и телефонный аппарат, девочки стояли перед фотографиями – лежащие на улицах трупы, обледеневшие дома. Заплакала только Лета, у остальных девочек глаза были накрашены, поэтому приходилось крепиться.

На улицу вышли молча. Одноклассника, знавшего анекдот про двух дистрофиков, а так же обнаруженный в котлете синий ноготок съеденной сестрёнки, слушали хмуро.

– Ну как хотите, – обиделся он. – Может, выпьем, тогда? По 125 блокадных грамм?

– Задолбал! – сказала Лета, одноклассники её поддержали.

– Давайте не будем заливать горе, это плохая привычка, давайте запьём его чаем, горячим, как сострадание, – педагогическим голосом предложил учитель, удовлетворённый содержательной частью экскурсии. «Если бы этого слона не было, его нужно было бы придумать», – рассказывал он по приезде коллегам в учительской. И повёл класс в литературное кафе на Невском.

Перед отъездом всем дали время на шопинг. Учитель приобрёл атлас города, Лета – магнит на холодильник с изображением бутылки кетчупа чили, её сосед по парте – маленький российский флажок и колоду карт.

Поезд мчался сквозь снежное крошево, колеса стучали, как чугунный метроном, пассажиры, замотанные в простыни и одеяла, лежали неубранными мертвецами, на боковой полке, завернутый в ватку и бумагу, дышал восковый младенец. По серой ледянке шла распухшая от голода родина-мать, а рядом с ней бежали околевшие собаки.

За Тверью Лета вместе с матрацем свалилась в проход, прямо в свинцовую полынью, полную зимних кроссовок и ботинок. Ее душа кричала, как люди в горящем вагоне.

– Совсем одурели! – возмутилась бабушка, которой Лета с порога кинулась рассказывать про склады, голод и людоедов. – Нашли, куда детей вести!

Бабушка тайно недолюбливала блокадников – нарочно выжили, чтоб теперь удостоверение иметь и прибавку к пенсии. Как будто те, кого, как и её, ребенком вывезли из окружения в тыл, от голода не умирали!

– Сахар, слон, голова… Вечная русская матрица, – папа с хрустом раздавил матрицу ладонями. – Господи, сколько можно! Отец народов, голодомор, Гулаг! Беломорканал, Соловки, холокост! Нельзя взывать к добрым чувствам, рассказывая о зле. Тошнит! Выворачивает! Воспитывать нужно красотой мира, а не ужасами войны! Я хочу красоты. Как я хочу красоты! Яркой или сумрачной, истонченной или мощной, но – живой! – Папа умел говорить художественно.

– Не переживай так, милый, – рассеянно произнесла бабушка, пропустив папино страстное выступление. Она страдала о своём, в её душе, как в большевистском подполье, клокотала классовая ненависть к более удачливым в количестве льгот ровесникам-пенсионерам.

– Хватит взывать к памяти истлевших потомков! – закричал папа. Слово «предки» он, видимо, счёл не достаточно изящным. – Я не могу плакать по жертвам войны восемьсот двенадцатого года, как наши внуки не станут лить слёзы по этой чёртовой голове и по этому слону. Потому что длинные светлые волосы – это уже не трагедия, а триллер и фарс. Довольно мумий, они меня не возбуждают!

– Тогда зачем же ты так кричишь, милый? – поморщилась бабушка.

Лета уселась на пол возле дивана и заткнула уши.

Конечно, говорить об этом внучке было не совсем нравственно, но очередная прибавка к пенсии блокадников поднялась тёмной волной, и бабушка уже не могла сдержаться, ловко сублимируя собственную обиду в вину учителю.

– Дети и так в потоке негативной информации, одно телевидение чего стоит – убийства, разврат. Так им ещё на каникулах про людоедов! За наш счёт съездил и такое придумал! Как будто других музеев нет!

– А я бы своими собственными руками кое-кого сожрал, – сказал папа зверским голосом, намекая на нескольких разрушителей российской культуры, особенно на двух московских архитекторов, которые за деньги раздвигали свои архитектурные ноги.

– Хотите имена?! – папа смело сжигал мосты.

Имён продажных ремесленников никто не захотел. Они были известны даже Лете и произносились папой не иначе как в едких аллегориях.

– Прекрати! – поморщилась бабушка и мелко, словно в рот что-то попало, поплевала через левое плечо, чтобы папа в самом деле, кого-нибудь не съел.

У папы были ревнивые отношения с деятелями искусств и с самим отечественным искусством, и чем ближе оно припадало к современности, тем большей папиной ярости подвергалось. «Черный квадрат» папа без всяких веских причин называл усами фюрера, «Памятник порокам» – снами педофила, а любые собрания галерей на Крымском валу – акцией в супермаркете. «Озабоченный пекинес», «старый халтурщик», «возбуждённая болонка», «крысиный король» – для каждого российского художника у папы находилось отеческое слово. «Ты мой ангел», – умилялась бабушка папиному стремлению очистить ряды художников и архитекторов от ремесленников и шарлатанов. «Какой ангел, бабушка, – усмехалась Лета. – Вместо крыльев у папы павлиний хвост».

– И вообще, я хотел бы попасть в ад! – зловеще сказал папа. Он любил всех пугать – чтобы одумались и поняли, как плохо будет без него. – В самое пекло! Там, по крайней мере, не лицемерят, отвечая на вопрос: «Можно ли есть девушек во времена великих бедствий и в успенский пост?».

– Не оригинально! Прости, господи, мою душу грешную, – бабушка перекрестилась на календарь с фотографией храма.

После перестройки она решительно покинула племя атеистов, имея, впрочем, в духовном запасе куличи и крашеные яйца, и вскоре стала «во что-то такое верить»: осеняла спину сына крестным знамением, воткнула за дверной косяк осиновый прут, хранила в холодильнике хозяйственный запас святой воды и церковных свечей и пыталась с помощью заговора снять с папы венец безбрачия. Папа в религиозном отношении тоже был на перепутье: православие привлекало его словами «Русь святая» и позолотой, буддизм – кармой, индуизм – вегетарианством и йогой. А Лета, не знавшая, крещёная она или нет, верила в леденцовых зайцев.

– Только в аду, где открывается истинная сущность каждого из нас, можно вдохновиться на создание величайшего шедевра, – исторг папа. – Рай не дает вдохновения, он слишком прост, примитивен, умиротворен, в нем нет возбуждающего огня! Искусство, как и человек, рождается в результате искушения!

– Ладно, пойду-ка я обед готовить, – сдалась бабушка и пошла на кухню.

– Я даже благодарен кое-кому за инфернальные муки, иначе я не создал бы того, что создал, – крикнул папа ей вслед. – Истинное искусство высвобождается из подсознания, которое и есть адское подземелье каждого из нас, пылающее грехом и звериными инстинктам!

Лета, закрыв глаза, вспоминала заиндевевший на вагонном окне сахар.

– А как же ценимая тобой древнегреческая архитектура, разве не среди её белоснежных колонн и портиков, овитых розами, блаженствуют обитатели эдема? – донеслось из кухни.

– Эллинизм – гармония формы, скрывающая языческое, животное содержание, – обрадовался папа и метнулся ближе к кухне.

– Ах, мученик искусства. А храмы? Церкви? – не сдавалась бабушка, перебирая запасы в морозилке.

– Борьба света и тьмы! – победно заключил папа. – Ненависть – лучшее из чувств для художника!

– Ты сам себе противоречишь, дорогой. Ты только что призывал к красоте и любви мира.

– Удачный пример! – обрадовался папа. – Любовь и ненависть – посох о двух концах. Истинный художник, хочет он того или нет, всегда ненавистник, даже если ненавидит только зло. Разве наш мрачный прокурор не яркое тому доказательство? А страдающий граф, поездом переехавший маленькую потаскушку?

Потаскушку бабушке было крыть нечем, и она яростно бросила замороженную курицу в кастрюлю.

Папа схватил альбом на итальянском языке с архитектурными акварелями и сумбурно раскрыл страницы.

– Образованному человеку жить нелегко, всё время таскаешь за собой чемодан с интеллектуальным багажом, – усталым голосом сообщил он.

– Ну, твой-то чемодан, папочка, давно на колёсиках, – сказала Лета, поднялась с пола и ушла в свою комнату.

До самой весны она кормила, спасая им жизнь, умирающих блокадников – шла по серым промороженным улицам, залитым злым сахарным льдом, и раздавала худым, закутанным в одеяла людям хлеб, печенье, конфеты и сухари с маком и дробленым орехом, и только звонок с урока ненадолго отвлекал её от этого занятия. Она выдумывала блюда, которые можно было бы приготовить из окаменевшей от жжёнки земли, бумаги, травы, хвои, и каждую ночь, засыпая, обнаруживала в тёмной желатиновой комнате с метрономом чудесным образом забытый хозяевами мешочек-спасение с пшеном, картофельной мукой или толокном.

В мае Лета объявила, что не пойдет ни в какой университет, а станет поваром, в перспективе – кондитером.

Папа от ужаса запорол проект. Он хотел, чтобы дочь была его украшением – разорительно дорогим, вызывающе двусмысленным, бриллиантовым крестом в мочке папиного уха, символом папиного личного успеха и высокого социального уровня их крепкой семьи. Пусть, пусть кое-кто приползет на коленях из своей заокеанской родины и увидит всю классовую пропасть, отделившую её от бывшего мужа. Он, папа, заметная фигура современной архитектуры, живет в роскошных апартаментах со счастливой дочерью, а кое-кто умрёт в корчах на пороге – нет, не на пороге, а в тамбуре под будкой консьержки! – от мучительной зависти. Но дочь-повар?! Вот уж на Брайтоне возликуют!

– Летка решила стать ресторатором, – в надежде пустить слухи по более статусному пути, сообщил папа друзьям, когда Лета прямо посреди выпускных экзаменов заполнила анкеты для работы в сети ресторанов быстрого питания с логотипом золотого моста из жареного картофеля, только туда брали с 16 лет. – Новый тренд среди обеспеченных людей, – заливал папа. – Весь Голливуд двинул в рестораторы. Я ей посоветовал начать с азов, изучить кухню с нуля, пройти все ступени – от гамбургеров до шоколатье, – и только потом ехать в кулинарную школу в Париж или в Рим. Тогда собственный ресторанный бизнес будет успешным. Поэтому сейчас – «свободная касса!».

Придумав учёбу в Париже и Риме, папа немного воспрял. И даже послушал отчет дочери о первом рабочем дне в качестве работника по приготовлению картофеля-фри.

– Руки моются бактерицидным мылом не менее 20 секунд и тщательно высушиваются минимум раз в час, а так же после перерывов, туалета, если коснулась волос или лица, или выбрасывала мусор, или поднимала что-то с пола, – докладывала Лета, наглаживая трескучую клетчатую рубашку. За мятую униформу, отсутствие значка или косо надетый козырек начислялись штрафные баллы. – Я уже освоила, как наполнять бункер и расфасовывать картофель, его нельзя заталкивать и утрамбовывать. Папа, ты знаешь, кто враги фритюра?

– Откуда мне знать такие тайны! Кстати, как же твой антиглобализм? Разве капиталистический фастфуд не полагается крушить и взрывать?

– Не волнуйся, папочка, я обязательно что-нибудь сокрушу и взорву, – посмотрев сквозь рубашку, раскинувшую наэлектризованные рукава, сказала Лета.

– Ресторан, прости господи, – едят руками из бумажных кульков, – не унимался папа. – Одна радость – пива детям не продают.

– Ага, и нельзя курить.

Лета принялась начищать форменные ботинки.

– Один пакет картофеля распределяется на разное количество корзинок в часы спада и интенсива, – сообщила она, вспомнив инструктаж в отделе обучения.

– Да уж, спад, – папа с прискорбием поднял за задник Летин мужской башмак из дермантина: каблук стерся до стеариновой пустоты, в рубчики подошвы набился черный и липкий, как битум, нагар. – Ты что, за два дня сносила обувь?

– Ага, там, знаешь, сколько бегать приходится! Я сегодня еще удаляла жвачку с территории и с парковки.

– И ради такого будущего твой отец пашет и рвёт анус?

– Ты опять всё перевёл на себя, – забрав у папы ботинок, укорила Лета. – Не рви, кто тебя заставляет?

– Жизнь! Причем моего согласия даже не спрашивает.

– Меня завтра поставят помощником кассира.

– Какой стремительный карьерный взлет!

– Жалко, что до 18 лет на ночные смены не ставят.

– В России любят всякое дерьмо, – непонятно, что имея в виду, задумчиво сказал папа.

Через неделю, как раз перед выпускным вечером, Лету назначили кассиром. В школу на выдачу аттестатов она явилась в штанах с принтом зазубренного серпа между ног, и красной звездой, нарисованной на левом глазу, а на бал в арендованный плавучий ресторан вообще не пошла.

– Как отработала на новой высокой позиции? – поинтересовался папа, со вздохом отложив аттестат.

– Прибыль кассы за смену двадцать тысяч, недостача – семьдесят рублей, и две монеты оказались не нашими, а арабских эмиратов.

– Сволочи поганые! – с душой сказала бабушка.

– Нет, бабушка, человек просто не заметил и перепутал, они по размеру, как наши два рубля.

– Конечно, перепутал, паразит, – жалела Лету бабушка. – И всё-таки зря ты не пошла на бал, лишила себя прекрасного воспоминания юности, – завела она воспитательным голосом.

Лета встряхнула бабушку за плечи, не дав ей договорить, и ушла, хлопнув дверью своей комнаты.

В конце июля она пришла с работы понурой.

– Что такое? – принялась допрашивать бабушка.

– Мне сегодня благодарность объявили.

– За что? – заинтересовался папа, в сложившихся обстоятельствах приходилось радоваться любой мелочи.

– Один посетитель сильно матерился, но я не обращала внимания, всё равно вежливо обслужила и попрощалась с ним.

– И эти суки картофельные не вызвали охрану, а объявили тебе благодарность?! – вскипел папа. – Почему ты мне не позвонила? Я б его убил!

– Можешь никого не убивать, я больше не буду там работать.

– Аллилуйя!

– Не потому что тяжело, а из-за таких людей, – с детской обидой сказала Лета. – Стараешься их обслужить быстро и вежливо, а они…

– Люди! Где ты в наше время видела людей, – вскинулась бабушка. – Сволочи одни кругом, а не люди.

– Слава богу и фастфуду! Ребенок ощутил разницу между творческим и физическим трудом. И замечательно, что ты сама это поняла. Поигралась наперекор отцу, назло бабушке отморозила уши, заработала свои бешеные сто евро, теперь, давай-ка, съездим, отдохнем где-нибудь, а в сентябре пойдешь в университет, на коммерческое.

В сентябре Лета устроилась в суши-бар на Якиманке. С одиннадцати утра до шести вечера она стояла в выгороженном в подсобке закутке, руками доставала из старой японской электрической рисоварки комки риса, и с помощью подгнивающей циновки лепила суши и роллы. Занятие само по себе бесперспективное, но зато в октябре она, уже обладательница полного профпакета – медкнижки и «опыта работы», после короткого собеседования была принята на должность помощника повара в ресторан клуба «Пилав» с окладом в пятнадцать тысяч рублей.

– Кормилица! – сказал папа, услышав про пятнадцать тысяч.

– Ну не все же ради денег, – заметила Лета.

– Нет, конечно, нет! Деньги в нашей жизни вообще не главное, ты легко обойдешься без них, пока отец горбатится.

Повар, вернее, шеф-повар, здоровый, как растолстевший десантник, с ласковой угрозой сообщил Лете:

– Бизнес-ланч начинается в двенадцать часов ноль-ноль минут. Для тупых повторяю: в двенадцать ноль-ноль, а не в двенадцать ноль одна! И еще раз, для особо тупых, таких, как ты: в двенадцать ноль-ноль! Все поняла?

Лета кивнула.

Шеф-повар всё время пребывал в возбужденном состоянии – ему приходилось лавировать между желанием потрясти вкусовые рецепторы посетителей шедеврами высокой кулинарии и необходимостью укладываться в бюджет, который ежемесячно рассчитывала экономист ресторана, потому что владелец хотел прибыли с наименьшими затратами. Как раз накануне прихода Леты шеф уломал владельца заменить в гарнире бизнес-ланча вульгарный отварной картофель на спаржу, но тупые посетители, служащие окрестных контор, не оценили меню от кутюр, требовали, если уж картошки нет, гречку, и спаржа ушла в убытки.

– Будешь воровать, отымею, – вновь вспомнив о спарже, напутствовал Лету шеф.

– Поняла?

Лета снова кивнула.

– Да я его самого отымею! – заорал вечером папа.

– Хорошо, – скидывая плащ, согласилась Лета. Ей хотелось побыстрее всё-всё рассказать про рецепты блюд. – Там весьма полезно поработать. Макароны нужно недоваривать, чтобы они были в середине твёрдыми.

– Боже, какие инсайдерские сведения, – сказал папа. – Вся Италия это знает.

– Погоди, папа.

– Слушаю, мой фюрер! – театрально выровнял спину папа.

– А в воду для макарон нужно добавить порошок бульона, в подсобке этого порошка целые ведра!

– Какой самообман, – сказал папа.

– Картофель на гарнир варят сразу мелко-порезанным. А я-то всегда думала, как это в ресторанах всё готовят так быстро?

– А как же витамины? При такой варке они разрушаются, – ханжески заметила бабушка.

– Витамины в аптеке, – вспомнив, что он очень язвителен, сказал папа. – А в наших ресторанах – гастрит.

– Шеф-повар рассказал, в Европе для диких кабанов и зайцев на лугах специально высевают пряные травы, они их едят и маринуются ещё при жизни, – торопилась Лета.

– Поэтому приходится закупать дичь заграницей, а владелец тупой, ничего не понимает, и ругается за расходы.

– Для тупых и особо тупых – не вздумай открыть рот насчет технологических карт! – яростно подкидывая сковороду с креветками и сбивая вспыхивающее огнем масло грязным полотенцем, орал Лете шеф.

– А что это за карты?

– У меня их не было, нет, и не будет! Заикнёшься про раскладку, знаю, чему вас эти дуры, бывшие завпроизводством, в вашем ПТУ учат. Катись на комбинат школьного питания, там тебе и место, возле котла с рассольником и нормами закладки. А у меня здесь – фьюжен, индивидуальный творческий подход, высокая кулинария, хоть и в рамках бюджета. Теперь арабеск из сиропа! Нет, симметричный нельзя, никакой симметрии, симметрия в кулинарии – это попса. Куда понесла, оботри край салфеткой!

Лете казалось, это её, выпотрошив, рубят, швыряют, бланшируют, поджигают, хватают за шею и окунают в глазурь, таскают за волосы в воронке бульона и волокут в луковой позёмке. Она возвращалась домой под утро, потная, с разбухшими руками, с ожогом на лбу и ободранными на тёрке костяшками, и без сил падала в кровать, пачкая наволочки то огуречным соусом, то можжевеловым маринадом, а чаще – кухонным смрадом, от которого морщилась даже бабушка. Ей снилось, что на часах двенадцать ноль одна, а бизнес-ланч еще не накрыт, и шеф вот-вот её отымеет, но отыметь мешали то и дело входившие в кухню посторонние люди.

В новогоднюю ночь, когда гости клуба уже плясали и снежинки выскочили покурить у служебного входа, возле пустых ящиков из-под овощей, шеф впервые обратился к Лете со словами «для тупых», опустив «особо тупых» и «отымею», а под утро вообще похвалил. Папа измученно врал знакомым, что дочь учится на сомелье и планирует собственный винный погреб, возможно, даже сеть погребов. А ей удавались десерты – даже самый простой, вроде банана с мороженым, мерцал на тарелке, как звёздное небо, и рождал в посетителях смутные желания. У шефа уже мелькала прибыльная мысль затеять на пару с помощницей свой кондитерский ресторан – с цехом свадебных тортов и бутиком пирожных. Но в канун рождества – падал теплый снег, и в храмах уже стояли вертепы, Лета попала на мастер-класс по карамели.

Странно, что был сочельник. Верить ли после этого, что рождественские истории непременно имеют счастливый конец?

Глава 3

Ботинки и преступление

О мастер-классе Лета узнала из сети. Погуглила «карамель», побродила по ссылкам, мгновенно предложившим карамель недорого оптом и мелким оптом со склада в Москве, наткнулась на сайт «Академия кондитера» и уже в субботу ехала на Череповецкую улицу. «Академия» оказалась стекляшкой, бескомпромиссная бетонная антибуржуазность которой была опорочена ярко-сиреневой тиккурилой. До рождения Леты в таких строениях располагались комбинаты бытовых услуг и столовые. Внутри о бывших прачечной и домовой кухне напоминали цементный пол с грязно-сахарной мраморной крошкой и майоликовый барельеф на стене: молодая женщина с толстыми ногами одной рукой держала на плече голого ребенка в трусиках, а другой – цветущую ветвь с голубем мира. Вдоль остекления, завешенного синими лентами жалюзи, стояли бойкие диванчики из кожзаменителя и пластиковые кадки с искусственными цветами. Одну ногу женщины-матери загораживал светящийся автомат по продаже кофе, какао и бульона. Голубь мира, похожий на почтового турмана с буйным взглядом орловского рысака, парил над испитыми картонными стаканчиками, водруженными на автомат. Если бы Лета была фотографом, то возликовала при виде модного кадра – коллаж богоматери, святого духа с гордо поднятым хвостом, и американского кофе-автомата. Такие снимки неизменно берут призы на «Уорлд пресс фото» в разделе «Повседневная жизнь». Главное, чтобы фотография была сделана в стране, сумевшей, наконец-то, обрести демократию.

В другое время вместо младенца Лета, пожалуй, усадила на плечо женщины ушастую мышь в белых перчатках, и папа высокомерно поморщился бы, а бабушка воззвала к светлой памяти передвижников. Но сейчас, захваченная мыслями об уроке карамелеварения, она лишь рассеяно глянула в сторону кофе-автомата, не заметив арт-объекта. Встряхнув рюкзак, Лета обопнула ботинки в луже снежной каши, расстегнула куртку и пошла к охраннику.

– На мастер-класс? – спросил охранник. – Сюда, по коридору.

Лета открыла белую металлическую дверь и оказалась в небольшом конференц-зале с подсвеченными стеклянными витринами вдоль стены. Прозрачные полки были заполнены кубками чемпионатов по кондитерскому искусству и многоярусными окаменевшими тортами с фигурками розочек, незабудок, женихов и невест, автомобильчиков и ангелочков, тугих, как сардельки, пупсов и зефирных фей. Сладкие голубые лебеди, набухшие розовые зайцы, котята с пивными животиками, медвежата, овечки, и выводки разноцветных гномов сидели на обмазанных мастикой подиумах, вылезали из занесенных растительными сливками домиков и выглядывали из толстых кремовых сундучков с пряжками. Несколько сверкающих гранями стеклянных полок занимал профессиональный инвентарь для кондитеров. Лета поглазела на упаковки с готовой «марципановой» смесью – никакого тертого миндаля, сплошная химия, – на пластилиновые колбаски мастики, пакетики с красителями и баллончики с «бархатным», «золотым» и «жемчужным» напылением. Лопатки, утюжки, скалки с узорами, штампы с орнаментами, трафареты с дырками и неведомые Лете плунжеры – всё, что нужно для кондитерского творчества широкого потребления. «Форма из белого силикона для заливки карамели «Сердце» на 12 штук, 149 евро», – прочитала она и поглядела на румяные сердечки. «Если мы возьмемся, то испортим даже китч», – высокомерно произносил в таких случаях папа. «Дурновкусие», – замечала бабушка, по научению своей бабки приберегавшая слово «вульгарный» для зелёных пальто с рыжей лисой и рук «приличной девочки», засунутых при ходьбе в карманы.

– Отстой, – пробормотала Лета, вглядываясь в складки марципановых кружев, наливные бока бордюров из мастики и яркие «драгоценности» из карамели. Куда там её мутноватым леденцовым кругляшам с пузырьками, крапинами и неровностями. В леденцах Леты к тому же встречалась всякая мелкая дребедень – верёвки от сахарного мешка, обрывки шорохов, нотные хвостики, лапки козявок, семечки запретного яблока. Как-то у Леты засвербело в груди, после чего в карамельном сердце обнаружилась мушка. А однажды, поглядев сквозь готовый леденец на торшер, Лета разглядела внутри, как ей подумалось, изюминку, но когда леденец был рассосан, изюмина оказалась липкой чешуйкой от змеиной шкуры. Да, изделия Леты отличались от выставленных в витринах «Академии кондитера», как старое бабушкино драже «Морские камешки» в кульке из оберточной бумаги от глянцевых таблеток « M&M's».

– Нравится? – услышала Лета.

Она обернулась. В зале уже сидели и бродили, сложив шубы и пуховики на стулья, несколько слушателей, а рядом с Летой стояла смуглая женщина лет тридцати, с длинными кромешными глазами, в белоснежном поварском кителе с кофейным шейным платком и вышивкой «шеф-кондитер».

– Трэш полный! – засмеялась Лета и взглянула на гнома в красном колпаке. – Китайский лунапарк.

Женщина с интересом поглядела на Лету.

– Обычно все восхищаются.

– Восхищаются? Не знаю, что и сказать, чтоб не забанили и не запикали, – задумчиво проговорила Лета.

– Неужели всё так ужасно? – с интересом уточнила женщина.

– Ну, не совсем, конечно, «Радио Шансон», не масскульт – всё-таки в ларьках такие торты не продаются. Но даже на поп-арт не тянет, хотя кое-что подошло бы для коллажа. В общем… – Лета подбирала засахаренное слово, но на ум приходили только вымоченные в крепком солёном растворе. – Все ваши торты – безвкусица.

– Народ съест, – с ухмылкой сказала женщина.

– Я так понимаю, эти изделия – попса для вип-вечеринок? – перебила Лета. – Нас этому будут учить?

– В «Академию» приходят кондитеры, которые хотят освоить эксклюзивные высокодоходные торты для свадеб, детских и корпоративных праздников, – привычно завела женщина, быстро обдумывая сказанное Летой.

– Совершено не интересуют ни свадьбы, ни детские праздники, ни сейчас, ни в перспективе, – твёрдо сказала Лета, она ненавидела слово «эксклюзивный» даже больше, чем «высокодоходный».

– А что вас интересует?

– Уж скорее похороны, – сообщила Лета.

– Но торт – это удовольствие, – словно уговаривая саму себя, принялась объяснять женщина тоном, каким стонут подругам и следователю: «Я же его больше жизни любила». – Наши торты – это приподнятое настроение, веселье. Мы доставляем заказчику радость. При чём здесь похороны?

– Ну, знаете, смотря кого хоронить, – Лета смотала с шеи шарф и напряжённо подергала спутанные кисти.

У них в семье уже есть люди, всегда готовые доставить радость заказчику. Если папа брался за проект загородного дома, то в небе над крышей сложного профиля вместо острых звёзд восходили гладкие кристаллы. А у бабушки в журналах вечно тиражировались приключения девственниц, либо орудовали блудницы, которых судьба непременно наказывала по всей строгости нравственных законов.

– Я, честно говоря, думала, здесь творчество, а тут – дизайн гномов, – мрачно сказала Лета.

– Сколько вам лет?

– Какая разница? В этом году окончила школу, – Лета вдруг вспомнила про ненавистные шефу технологические карты, и поняла, что он пытался объяснить. – Искусство повара – это когда человек даже гарнир к котлетам готовит с полной внутренней свободой.

Она ещё что-то пробормотала, что-то бессмысленное, вроде «карамель – это свет», и вновь намотала шарф.

– Но не каждый захочет купить такое блюдо. И повар умрёт голодным в окружении котлет, – задумчиво сказала женщина и глянула на косые афганы Леты, выбившиеся из могучих ботинок с грунтозацепами.

– Вы извините, но я, наверное, двину домой, – сказала Лета. – Не пойду на мастер-класс, нет смысла залипать тут до вечера.

– Подождите, – встрепенулась женщина. – Как это не пойдете? Двадцать девять тысяч уплатили – и не пойдете?! – Она развернула файл со списком участников, который всё это время держала в руке скрученным в кремовую трубочку. – Я так давно вас искала! Вы у нас кто?

– Лета Новикова, Ле-та.

Женщина пробежалась по списку, обнаружила Новикову Л.А. и просияла.

– Слушай, Лета, – она перешла на «ты», словно между ними всё было решено: – Нам с тобой страшно повезло, на карамель записалась только ты, все остальные – на марципан, мастику, королевскую глазурь и желатиновые цветы.

– Здорово! – почему-то обрадовалась Лета.

– Пошли переодеваться.

Они прошагали в раздевалку.

– Вешай в любой шкафчик куртку, надевай фартук, пилотку.

Лета засунула рюкзак на полку, развернула сморщенные голубые бахилы и натянула на ботинки.

– Какое у тебя замечательное имя, девочка! Ты, наверное, летом родилась?

– Мыслите стереотипами, – сделала замечание Лета. – Родилась я осенью. А Лета – это фамилия врача-гинеколога. Меня в честь фамилии обозвали.

– Как я тебя понимаю! Потому что меня вообще назвали в честь собаки, – собеседница издала клоунский смешок. – Я наполовину русская, наполовину корячка, заметно да? Север, тундра, тупые чукчи…

Лета поглядела на чуть плоское лицо с невидимым макияжем и отливающие тьмой волосы, постриженные лесенкой. Лете всегда нравились блестящие черные волосы.

– Вы очень красивая, – дрогнувшим голосом сказала Лета.

– О, спасибо! Так вот. У моего прапрадеда была собака, которая много чего могла – оживать после смерти, быстрее всех догнать оленя и дотащить упряжку до полярной звезды. Вот этой собакой, которая два раза вмерзала в лёд, меня и назвали. Просто удивительно, что мы встретились!

– Да, – выдохнула Лета, сердце её вспыхнуло, рассыпая жгучие болезненные искры.

– Ты, наверное, студентка, в художественном вузе учишься?

– Нет, не студентка. Работаю помощником шеф-повара в ресторане клуба «Пилав».

– О-о, отлично! Значит, не случайный в нашем деле человек. А я – шеф-кондитер. Я так поняла – ты в искусстве разбираешься?

– Я – папаучка.

– Что это значит?

– Папа силой приобщал, плюс самоучка. Мой папа – известный архитектор, – вдруг с гордостью, удивившей её саму, сообщила Лета. – У него архитектурно-дизайнерское бюро. И он хочет в ад.

– Это нам подходит, – со смешком кивнула шеф-кондитер.

Они вошли в просторную кухню, сверкнувшую, как взлетевшие ножи. От духового шкафа отпрянул теплый ветер и окутал Лету. Струи ванили и корицы заплелись летящими косами. Столы из нержавейки переливались голограммами, и жар дрожал над плитой. Лета так восторженно вглядывалась в перья мучной взвеси, в ряды покачивающихся, звенящих от медного блеска ковшей, в отражения люминесцентных ламп, что ей казалось, она дышит раскрытыми глазами.

– Ын… Ыр, – Лета попыталась вспомнить имя наставницы.

– Не парься, зови меня просто Собака. Я даже бейджик не вешаю, потому что всё равно никто выговорить не может. Имеешь какое-то представление о карамели?

– На уровне петушков, сваренных в ложке, – самокритично призналась Лета. – Я их с пяти лет варю.

Они разговаривали негромко, словно это была их тайна.

– Замечательно. В твоём ресторане для определения температуры изделия во время приготовления используют термощуп?

Лета вспомнила шефа, решительно взрезавшего сырое и готовое мясо на двух краях одной разделочной доски, и мешавшего во всех кастрюлях одной деревянной ложкой, и помотала головой.

– У нас там всё по наитию: «Горит, мать-перемать! Для тупых и особо тупых! Отымею!», – громким шёпотом спародировала Лета.

– Такой зверь?

Слова коснулись щеки Леты.

– Нет, он хороший. Иногда матерится, но не на меня, а на жизнь.

– Понятно. А ингредиенты взвешиваете?

– На товарных весах при приемке продуктов. Чтоб кладовщик и водитель не воровали. А то потом всю недостачу на кухню вешают.

– Всё ясно. С карамелью так не выйдет. Карамель требует точности, иначе не застынет, а кристаллизуется или расколется потом. Тогда начинаем от сотворения мира. Держи вот этот ковш. Посуда в идеале должна быть медной. Не волнуйся, если с первого раза что-то не запомнишь. Я уверена, ты всё усвоишь влёт, и вообще, вводный курс пройдёшь экстерном. – Собака присела и открыла тумбу под кондитерским столом. – Берём порционные весы. Для скульптур используем вот эти, с пределом взвешивания пять килограммов. Но сегодня будем заливать мелкую пластику, поэтому достаточно на полтора килограмма. Ставь на стол. Карамель состоит из трех основных ингредиентов: кусковой сахар, сироп глюкозы и вода. Давай, отмеряй все сама.

Давным-давно, лет в десять, Лета открыла, что карамель готова, когда её поверхность становится зеркальной, что если в смесь бросить лимонной кислоты, то комок станет тягучим и мягковатым, а кипящий сироп нельзя грубо перемешивать, иначе смальта, застывая, пойдет слоистыми паутинами. Пытаясь понять соль карамели, Лета сыпала, вливала и смешивала всё, что находила в кухонных шкафах, пренебрегая граммами, миллилитрами и опасностями. «Дождешься, она тебе порох изобретет», – пугала бабушка папу, обнаружив вечером на кухне рассыпанную соду, разлитый уксус, крошки табака и намертво прилипшие к плите спекшиеся комки неизвестного происхождения. И вот теперь оказалось, что есть женщина с лакричными волосами и странным именем Собака, которая знает, как варить карамель, в кипении и запахе которой проявляется та, другая.

– Ставь ковш на плиту. Смотри, вот это – термощуп. Опускаем наконечник в смесь. С наконечником соединён индикатор температуры. Его прикрепляем неподалеку, к краю плиты, для этого есть магнит. Держится? Начинаем нагревать смесь до 120 градусов. Словно на легком огне.

Лета склонилась над зельем, кипящим в медном чане на очаге. Имбирь, масло, корица, горсть дыма от погасшей свечи, сброшенная змеиная кожа, сбритые брови и три капли собственной крови. И когда густой зародыш сладкого зелья набухнет твёрдой пуговицей и, распустившись, уплывет, она вновь окажется в маленькой кондитерской, как самоцветами, наполненной конфетами из сургуча семи печатей, крошечными пирожными в бумажных юбочках, леденцами на палочках и светящимся мармеладом.

Папа утверждал, что Лета не могла помнить гадину, потому что была слишком маленькой. Но Лета точно знала, что помнит, только не могла объяснить – что именно? Папа и бабушке не верит, говорит – байки из склепа. А Лета с пяти лет догадывалась про тёмные делишки карамели.

– Ни в коем случае не размешивай, пока сахар полностью не растворится. Обмакивай кисточку в горячую воду и смахивай кристаллы со стенок посуды. Если сахар кусковой, кристаллов, как правило, не бывает.

Вопреки страхам и стенаниям папы и бабушки, Лета совершенно, как ей казалось, не страдала из-за отсутствия матери, как не переживает человек, не имеющий брата или сестры или не знавший, что такое родные тётя и дед. Ребенком она иногда думала: «Интересно, как это – когда есть мама?», но придумать ничего не могла, как от рожденья незрячий или глухой не могут представить, что такое свет или зов, и зачем они вообще нужны? Чтобы тащить дочь за руку, обзывать коровой на льду, толкать в спину и метать в лицо неубранной одеждой, как это делала мама Летиной подружки, Лете вполне хватало бабушки и папы. Так что мать ей совсем не нужна. Змея, гадина, мерзавка, блудница – вот что дурманило Лету сладким веселящим облаком, с тихим шипеньем струившимся из вентиляционной решетки, вытяжки, крана, слива, духовки и горелок в тот момент, когда на плите закипала карамель. Тёмное движение за спиной и нежное прикосновение к волосам, вкрадчивый взгляд в затылок и сгусток истомы в теле – это была тайна карамели, её загадка, и Лета должна была её разгадать.

– Чтобы сироп варился равномерно, всё время поворачиваем ковш вокруг своей оси, придерживая ручку защитной силиконовой рукавицей, – привычно наговаривала Собака. – Если нужно мгновенно прекратить варку, снимаем посуду с огня и быстро добавляем сливочное масло, сливки или воду, они охладят карамель, но сохранят жидкой.

Карамель – очень капризная. Когда ею занимаешься, нельзя отвлекаться на другие дела. Лета не отвлекалась – довела температуру смеси до 150 градусов и начала вводить краситель. Он бывает трех основных цветов, а все остальные оттенки получаются кровосмешением. Лета зловеще соединила голубое и желтое, обернувшееся зелейно-зеленым, и влила в карамельный сплав. Затем расстелила на металлическом столе силиконовый коврик, вдохновенно выложила шнуром лист клевера с четырьмя лепестками и безрассудно заполнила дрожащую форму счастья сомнительным содержанием. Карамелью из второго ковша Лета залила пресловутые сердечки – всё-таки, пользуются спросом, – и была удивлена, что все сердца, вроде бы и сделанные по трафарету, оказались свободного покроя.

– Что называется, «ручная работа», – похвалила Собака. – Очарование неправильности.

Третью порцию Лета сварила и подкрасила так ловко, что внутри окаменевшего сгустка явственно просматривался огонек, семечко пламени, испускавшее проросток свечения.

– Надо же! – удивилась Собака. – Впервые вижу такой эффект.

– Это не эффект, это на самом деле, – дрогнувшим, перемежающимся голосом сказала Лета.

– А если свет сделать не тёплым, а ледяным? – задумчиво спросила Собака.

– Северное сияние? – поняла Лета и посмотрела в лицо совершенной, как яйцо, формы с плоско прорезанными темными глазами.

Может, гадина была кондитером, и водила её, Лету, к себе на работу, на кондитерскую фабрику? И, как знать, любила дочь?

Спросить об этом у папы или бабушки было невозможно – дом был сценой, на которой из года в год с яркостью древнегреческой трагедии вершилось справедливое возмездие мерзавке, прикинувшейся невесткой, женой и матерью.

В час дня всех позвали в конференц-зал, на кофе-брейк, а в пять каждому участнику вручили заготовленный сертификат в рамке. «Новикова Л.А. прослушала семинар «Использование оригинального кондитерского инвентаря для оформления семи видов свадебных тортов декоративными изделиями из карамели». За «оригинальным инвентарем» выстроилась очередь. Лета пощупала трафареты, сунула палец в выемку «овал» для изготовления кремовых оборок и внимательно осмотрела пинцет «Лесенка».

– Девушка, обратите внимание на скалку декоративную – создает эффект оригинального переплетения, всего 49 евро, а торт будете продавать по 2500 рублей за килограмм, – напирала консультант и улыбалась глазурной улыбкой. – Каждому нашему покупателю подарок – кондитерская пудра «Розовое мерцание».

– Спасибо, у меня на декоративную косметику аллергия, – сказала Лета, и загрохотала ботинками назад, на опустевшую кухню.

– Ну как? Купила что-нибудь?

– Только термощуп, все эти рельефы и трафареты мне не нужны, я уже решила – всё буду делать руками.

– Это невозможно, карамель очень горячая. Двести, триста градусов, как ты себе это представляешь?

– Мы с папой в Бельгии были в музее белого шоколада. И нам рассказали историю: в каком-то там году холодильников не было, стояла проблема, как сохранять молоко, и министерства, вроде сельского хозяйства или продовольствия, США и Германии, заказали исследование, можно ли сделать молоко сгущённым. Ученые долго ставили опыты и, в конце концов, прислали отчеты: сгустить молоко невозможно. Никак! – Лета изобразила ладонями запрет. – А один кондитер ничего об этом не знал, и у себя на кухне изобрёл сгущёнку.

Собака кончиками тёмных ногтей разгладила прядку волос Леты.

– Любишь всё делать наперекор?

– Не всё. Кое в чём я следую традициям.

– Каким, например?

– Революционным.

Собака хмыкнула.

– Давайте ещё что-нибудь сварим, – попросила Лета. Собака смотрела на нежные, будто в дымке, фарфоровые надбровные дуги и слабую струйку выбившихся из-под пилотки воспетых волос.

– Есть комплекс обязательных упражнений, их надо освоить, набить руку, чтобы в нужный момент быстро делать заготовки. Сейчас такую гамму и разучим – базовые элементы, нити и вазочки.

До самого вечера – в конференц-зале уже погасили свет, а с поста охраны доносились хоккейные крики, Лета смазывала чашу половника растительным маслом и штриховала её карамельными струнами.

– Когда льешь нить, главное, чтобы не упала большая капля, иначе потом ваза в этой точке расколется, – сказала Собака, и, не прерываясь, сообщила: – Освоить всё нужно ударными темпами, потому что после праздника начинаем готовиться к чемпионату России.

Ковш, услышав задачу, вывалился из руки Леты и с грохотом закрутился по раскалённому железу. Собака засмеялась. Сгусток карамели в легких схватках вывалился из ковша на плиту и зашипел, выпуская облако кальянного дыма.

Собака включила вентиляцию.

– Сперва, конечно, будешь на скамье запасных. Но к весне, Новикова Л.А., ты обязана стать в команде вторым игроком. Потому что у нас с тобой ещё съемки в «Адской кухне» и… – она поглядела на Лету. – И иди-ка ты сейчас домой, потому что мне-то ещё по месту основной работы, в «Хлеб и шоколад» нужно заехать, я там брэнд-кондитер. Ты на колёсах? – Лета помотала головой. – Тогда могу подвезти до метро.

Возле метро, под эстакадой, в бегущих полосах темноты, Собака положила вмёрзшие в наст пальцы на руку Леты и, оставив ледяную крупицу, от которой на коже вспыхнуло пятно, мягко позвала:

– И давай побыстрее из этого своего «Пилава» увольняйся.

В квартиру, полную бронзовой крокодиловой кожи, позолоченных лап и стеклянных перегородок, Лета влетела вся в радостных мурашках.

– Ухожу из «Пилава»! – мятежно крикнула она, швырнув ботинки к дверям, и сунула бабушке марципанового младенца морковного цвета. – Хочу последний день доработать – и все!

Папа победоносно отложил планшетник и водрузил расслабленные ноги в кожаных шлепанцах – вечером он заезжал на массаж тела горячими камнями, – на приземистый кофейный стол.

– Какая прелесть! – затянула бабушка, уложив бесполого глазурного младенца со срезанным для устойчивости животом, на свою артрозную руку, намазанную питательным кремом. – Сама сделала?

– Какая там прелесть, для прикола взяла, – отмахнулась Лета и возбужденно вытащила из рюкзака коробочку с термощупом. – Я сегодня познакомилась с чемпионкой кубка мира по кондитерскому искусству, она сказала – у меня несомненный талант! Велела увольняться и переходить к ней! Будем готовиться к чемпионату! В команде три человека, кондитер, мастер по шоколаду, по льду, а я буду – мастер по карамели! Еще съемки в «Адской кухне»!

– Что за чемпионат? – торжествуя, уточнил папа.

– Не помню, открытый какой-то!

– Большой шлем! – переложив ноги одна на другую, придумал папа. – А «Адская кухня» – это ведь международное телешоу?

– Ага, международное.

– Теперь вы у нас все утрётесь! – кровожадно сообщил папа, извлек из стола кедровый футляр с доминиканской сигарой, эффектным движением отрезал кончик и картинно зажал тёмно-коричневую скрутку в зубах.

С раннего воскресного утра, водрузив на раскладной стол посреди кухни старую электроплитку, на защиту новой многопрограммной плиты с автоматическим поджигом бабушка встала грудью, Лета колдовала с температурами нагрева и присадками. Она вскидывала кипящий сироп пучками летящих паутин, тянула и закручивала металлическим гребнем, пыталась наполнить густыми пузырьками, цветными кристаллами, воздушной сеткой или сделать пустотелым. Она ела бабушкины голубцы прямо над ноутбуком, качая сайты о венецианских стеклодувах и швейцарских гласиерах – довольный папа перевёл ей с итальянского текст об авантюрном стекле, а после обеда собралась в государственную картинную галерею. Папа и бабушка безмолвно скрещивали взгляды, боясь вспугнуть удачу – ребенок мог хлопнуть дверью и вместо похода в очаг прекрасного пойти напиться в притон ужасного, как два года назад. Причем тогда марш протеста вспыхнул в ответ на похвалу, поскольку та показалась девочке лицемерной.

В галерее, по залам которой Лета не раз сердито вышагивала вслед за папой, тащившим дочь под уздцы, она уверенно прошла по переходам и лестницам и остановилась в группе экскурсантов, толпившихся перед картиной «Лунная ночь над Днепром».

– Сверкающий серебристо-зеленоватый диск луны залил своим таинственным фосфоресцирующим светом погружённую в ночную тишину землю, – декламировала экскурсовод. – Свет был так силён, что зрители пытались заглянуть за полотно, чтобы найти там фонарь или лампу.

Экскурсанты засмеялись над глупостью зрителей.

– Но лампы не оказывалось, – подтвердила экскурсовод. – Тогда пошли слухи о каких-то загадочных красках и странных художественных приемах мастера, его пытались уличить в магии, обвинить в оптических фокусах и даже связях с нечистой силой.

Лета так долго стояла перед картиной одна и так пристально вглядывалась в отливающий перламутром лунный свет, что дежурная встала со стула и, заложив руки за копчик, несколько раз прошлась за спиной посетительницы отвратительно юного возраста и в подозрительно террористических ботинках.

– Представляете, экскурсовод сказала, художник мог быть связан с нечистой силой, – со смехом сообщила Лета дома за ужином. – Жесть!

– Как знать, – не согласился папа, у которого были свои счёты с ведьмами. – В чистом поле пляшут бесы, мутно светится луна…

– Я не смотрю сериал «Зачарованные», – гордо сказала Лета.

– Это не сериал, это поэт, ставший жертвой бешенства своей жены, детка.

– Я не смотрю НТВ.

– Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают.

– Мракобесие, – в воспитательных целях заявила бабушка. – При чем здесь нечистая сила? Мастерство и неустанный труд – вот что является главной движущей силой… Кому еще картошечки?

Лета принялась чистить мандарин – завтра предстояло объявить шефу об увольнении.

«Отымеет», – мрачно подумала Лета.

– Как увольняешься?! – гаркнул шеф, швырнув ложку в заросшую черной окалиной сковороду. Он утёрся пегой тряпкой, служившей полотенцем, прихваткой и шейным платком. – Когда?

– С завтрашнего дня хотелось бы, – замирая, произнесла Лета.

– Сегодня – последний день?! Ну, суки, ведь корпоративы праздничные сплошняком! Кто работать-то будет?!

Лета на всякий случай поискала глазами молоток для отбивания мяса и тревожно приметила, где лежит скалка.

– Куда переманили?! – иступлялся шеф. – В сетевой?

– Нет, я не в ресторан… Я карамелью буду заниматься, – слабо сказала Лета, чувствовавшая вину за то, что бросала учителя, научившего её готовить домашний куриный бульон из китайского порошка и адаптированные гарниры.

При слове «карамель» шеф внезапно, со вспышкой сигнальной ракеты перед глазами, вспомнил о задумке открыть в товариществе с прозрачной помощницей, оказавшейся феей десертов, собственную кондитерскую с цехом и бутиком тортов и пирожных. Он ведь в выходные даже набросал бизнес-план, по которому легко выходили двести тысяч в неделю, так неожиданно полыхнувшие темным пламенем. Досада на трудности с предстоящими рождественскими корпоративами в одиночку, без подмастерья, тяжело, как в тестомесилке, провернулась в голове и закипела густой обидой – рушилась мечта, сулившая своё дело и хорошие деньги. Кто-то ведь в этом виноват?! Шеф прошёл сквозь толпу уволившихся помощников и, набычившись, остановился перед появившимся из угрюмого скалистого ущелья абреком с рыжей, словно покрашенной хной, щетиной.

– Слушай, Новикова, у тебя здесь, наверняка, зарплата хреновая? Сколько тебе хозяин, козёл горный, положил? – яростно взвалив на плечо гранатомёт ближнего боя, заорал шеф.

В кухне загрохотало.

Лета отступила к кастрюлям и потрясла головой, заранее отрицая недовольство заработком, как причиной увольнения.

– Пятнадцать положил. Но не в этом дело.

– Пятнадцать?! На руки, значит, двенадцать. Ну сука же немытая азиатская! А управляющий, что, не знает? Он все ж таки наш человек, славянская рожа, должен за своих стоять.

Лета равнодушно пожала плечами.

– Клоп одесский, ресторатор хренов, всё бы своё брюхо набивал! Нас, русских людей, в нашей же стране обложили, и имеют за копейки!

Под ногами Леты взрывались петарды.

– Гниль-хурма арыкская! – шеф перебирал плавильный котел ресторана.

– Я не из-за денег увольняюсь, – поспешно заверила Лета.

Шеф скинул гранатомет, потёр плечо, бросил взгляд на часы над раздаточным окном и выхватил из морозильника розово загремевший пакет. – Креветки маринуй!

Лета переступила к столу, схватила с полки приправ бутылочку с соевым соусом и принялась вытряхивать кровянистую струйку в миску.

По тому, как яростно шеф выяснял её должностной оклад, Лета заподозрила, что он его знал. Да, очень хорошо знал, и просто выжидал в молчаливом и полном ненависти сговоре с врагами русского народа, как долго помощница согласится горбатиться на черножопых за эти деньги. Но шеф ошибался, Лету не раздражал цвет жопы, не обижали пятнадцать тысяч, как не интересовали и будущие пятьдесят – по своему экономическому недоразвитию и прискорбному небрежению законами рынка она упрямо верила, что деньги в жизни не самое главное.

– Я не из-за денег, – снова сообщила Лета. – Что деньги? На них дружбу не купить.

– Зато можно продать.

– Я вас не продавала, – дрожащим голосом произнесла Лета.

Шеф посмотрел на хрупкое, как яичная скорлупа, льняное тело, с досадой пробормотал: «Тупая», и почувствовал, как левый карман поварских брюк распирает желание.

У шефа была молодая фитнес-жена – подкопчённая в солярии, с упругими смоквами, попой, как взбитый из дюжины яиц омлет, любившая после винных девичников взахлёб целовать джойстик мужа. Но сейчас он захотел невесомые груди с белесыми сосками – млечные, дрожащие, тёплые и странно сладкие, как парное овечье молоко. Он мог бы отыметь её прямо сейчас, эту тощенькую уховёртку в байкерских ботинках. Она тоже хочет, но ломается, делает вид, что на первом свидании не даст. Шеф прошёлся взглядом по ложбинке, тонким перепончатым лопаткам, он видел – в скрытых местах узкого тела таятся загадочные татуировки. Маленькая твердая креветка с иероглифами на крошечных, как луковицы, ягодицах.

В три часа дня, когда поток обедающих иссякал и в ресторане наступало затишье, шеф и Лета усаживались за шаткий столик в углу кухни и пили растворимый кофе с бутербродами из остатков мясной или рыбной нарезки. Лета привычно включила чайник, достала из шкафчика кружки и вздрогнула, когда из-за локтя появился букет алых роз с обсыпанных блестками кончиками лепестков, а к её боку прижался творожистый живот. Лета перешагнула за угол стола, делая вид, что живот коснулся её случайно, и недоумённо подняла глаза.

Шеф стоял без поварского колпака, в приливе одеколона. На груди золотился лапчатый крест. Свежая куртка прикрывала брусничные кольца от снятого в подсобке радикулитного пояса.

– Что за цветы? – спросила Лета, изо всех сил надеясь, что ошибается в трактовке происходящего – шеф просто решил отметить её уход, отблагодарить букетом.

– Тебе. Любишь розы?

– Нет, – сказала Лета. – Терпеть не могу.

– А что любишь? – придвигаясь к Лете, проурчал шеф, довольный начавшейся сексуальной игрой. – Ромашки?

– Ветер и камни.

– Нарочно заводишь меня, да? – сказал шеф жарким голосом и стиснул Лету, дыша ей в макушку. – Хочешь, слетаем на выходные в Сочи?

– Олимпийские объекты осмотреть? – упершись локтем в наваристую, с жирком, руку шефа, хмыкнула Лета.

– Закажу хорошую гостиницу, с сауной, с бассейном. Ресторан. Куплю тебе, что захочешь – золото, сапожки, платье.

– Сапожки? – Лету стал давить смех. – Мне? А жена разрешит?

– Из-за жены не переживай, она ничего не узнает.

– Ну, раз не узнает, тогда конечно, – сказала Лета и зажалась, стихнув, надеясь, что толстый белый медведь, обнюхав её и приняв за ледышку, потеряет интерес и побредет дальше, шлепая сандалиями с магнитными стельками. И они с медведем расстанутся друзьями.

Но шеф воспринял затишье как податливость и согласие и, стиснув Лету одной рукой, стал целовать в ухо, отпрянувшую шею, добрался языком до губ, до болезненной яремной ямки, а другой рукой нашарил маленький пупок. У него и в мыслях не было брать поваришку силой, обижать или оскорблять. Он просто хотел получить удовольствие, и был уверен, что желание станет взаимным. Шеф знал этих маленьких шальных скорпионов – нынешних девчонок. Они мгновенно распаляются, и эта тоже загорится, едва он сдавит ее. Он, кстати, в сексе не эгоист, думает не только о себе, поэтому девчонка будет довольна, сполна получит своё.

Лета, сжав зубы, чтобы не чувствовать чужого мокрого языка, молча пиналась и выворачивалась.

– Что у тебя там, – уже плохо соображая, бормотал шеф, вдыхая слабый нежный запах и поводя солёными глазами. – Стринги, да? Красные, кружевные? Или ты вообще без трусов, джинсы прямо на попке?

На Лете были хлопчатобумажные трусики военной камуфляжной расцветки, в трусиках лежала ежедневная прокладка «Либресс» ультимативного черного цвета. Маленький дикий неспелый абрикос двумя твердыми половинками, как камнем, закрывал проход к незрелому детскому ложу с гроздьями, плотно унизанными мелкими замерзшими виноградинами. Чуть тёплое чистое лоно, рождающееся не чаще одного раза в две тысячи лет.

– Как я тебя хочу!.. Ты тоже хочешь, да, киска?

– Да отпусти же!

Она собралась с силами, и лягнула шефа под колено, прямо в натруженную извилистую вену. От боли он выпустил добычу, накренился и, пытаясь удержаться, завалился на плиту, с грохотом сшибая противень с заготовленными на вечер фаршированными крылышками. Оскальзываясь на куриной коже, Лета ринулась из кухни, сорвала с вешалки в проходе куртку, выбежала через служебный выход, предательски бросив на поле боя ботинки, сохнувшие под батареей, и спрыгнула с крыльца, оставив в снегу отпечаток томатного соуса. Она боялась, что шеф погонится следом, и, оглядываясь, но ничего не видя от закипавших слез, бежала по улице вдоль магазинов и кафе, пока за киосками не бросилась в подворотню. Там, под свисающими проводами и кабелями, она, наконец, остановилась, провалившись одним сабо в выбоину, полную снежной каши, и заплакала, издавая коленчатую птичью трель при каждом отрывистом вдохе. Из арки, уходящей в темный колодец, потянуло бетонным холодом. Подвывая, Лета натянула куртку, поглядела на промокшие до колен джинсы и заляпанные грязью светлые сабо на хлястиках – она купила их специально для работы, и, всхлипывая, нащупала телефон. Она одинока, абсолютно одна, настолько одна, что ей даже некому позвонить. Наконец, она нажала номер Собаки.

– Да, Лета, – сразу ответила Собака. – Что с тобой?! Ты где?

– В арке… здесь киоски… – двоящимся от плача голосом всхлипывала Лета.

– Жди меня, стой, где стоишь!

– Здесь темно…

– Слушай: выйди из арки на улицу, но никуда не уходи. Я перестраиваюсь и уже еду к тебе. Хочешь, будем разговаривать? У меня здесь громкая связь.

– Нет, не надо. Я буду ждать, – прошептала Лета.

Когда-то она без конца раздвигала границы своего собственного добра и зла, с восторгом, виной и ужасом определяя пределы милосердия и жестокости, на которые способна сама. Она была непреклонна, и, в конце концов, успешно разрушила «ценности», с которыми к ней лезли с экрана и от школьной доски, а так же твёрдо уяснила для себя, что в этом мире хорошо, а что – на помойку. Способ плох тем, что при этом никогда не узнаешь, на что готовы другие, где проходят границы их благости – если они вообще есть, и что для них означает слово «любить». Поэтому налёт возбуждённого шефа, хотевшего всего лишь, чего и все – удовольствия, серьёзная Лета восприняла как покушение на насилие, она чувствовала себя униженной, с избитым сердцем и раздробленной душой.

Собака подъехала на своей коричневой «Хонде» и сразу увидела дрожащую Лету, беспомощно стоявшую перед бровкой грязного снега в мокрых сабо и куртке нараспашку поверх белевшего в сумерках кителя. Она усадила Лету на переднее сиденье, включила подогрев кресел и в упор, словно обо всём уже знала, но лишь хотела услышать от самой Леты, спросила:

– Как это случилось?

– На работе, в «Пилаве».

– Ты его знаешь?

Лета кивнула, но продолжала смотреть вниз, на свои сжатые у живота руки.

– Он наш шеф-повар.

– Отлично! То, что вы знакомы, вины с него не снимает, зато облегчает расследование. Отсидит пять лет в обществе близких по духу козлов. Мы своих в беде не бросаем. Едем в прокуратуру!

Лета испуганно подняла взгляд, наконец, глянув в лицо Собаки.

– Зачем в прокуратуру?

– Напишешь заявление, чтоб отсидел! Ничего не бойся, у нас есть свои юристы, адвокаты, и судьи среди наших найдутся.

– Он ничего не сделал, – Лета снова всхлипнула. – Только хотел.

– За покушение сядет. Проверят на причастность ко всем подобным происшествиям по Москве и дальнему Подмосковью. Организуем! Он тебя бил?

– Нет, цветы подарил. Ненавижу цветы!

– Угрожал?

– Нет, – Лета помотала головой. – Полез с поцелуями, сказал, поедем в Сочи. Я вырвалась и убежала. И всё. Он нормальный, не знаю, что на него нашло.

– Горячий повар с сердцем золотым? Понятно. А чего тогда рыдаешь? Только не надо его выгораживать. Давай без стокгольмского синдрома. Сейчас ещё начнёшь себя винить? Ты абсолютно ни в чём не виновата, – Собака тяжело вздохнула. – Не бил, не угрожал. За розы мы его засадить вряд ли сможем. Тогда почему ты плачешь, можешь объяснить? Расскажи – сразу станет легче.

– Я этому идиоту доверяла. А он! Прямо на кухне, у плиты… Он старый и толстый! – Лета всхлипнула и залилась слезами. – Мне сейчас так одиноко! Как будто я во сне потерялась в тёмном городе. И кругом чёрные дома, чёрные деревья, и мне нужно найти свой двор, войти в чёрный подъезд и добежать по лестницам до своей квартиры. Меня, наверное, до конца жизни кто-то будет подстерегать, и хватать своими жирными лапами.

– Пока будешь общаться с самцами, так и будет. В том, что случилось, ты совершенно ни при чём. Думаешь, он именно тебя хотел? Нет, просто собирался кончить без отрыва от производства. Поэтому не вздумай убиваться, ненавидеть весь свет и вставать под душ для ритуального смывания грязи. Дело не в тебе. Все самцы такие! Ему всё равно с кем. На твоем месте могла оказаться любая, что под руку подвернулась. Ему твоя душа, душевная близость побоку, – Собака дотянулась до бардачка и вытащила упаковку влажных салфеток. – На, утрись, и не плачь больше из-за мужиков. Никогда не плачь. Ты же видишь, какой это мир, разве он стоит наших слёз?

«Хонда» медленно двигалась в потоке машин.

Лета не знала, плакала она от обиды и разочарования в людях – именно во всех людях, а не в мужчинах, – или от того, что постыдно бежала, и сейчас, сырая и встрёпанная, чувствовала себя побеждённой и проигравшей. Ей казалось, она дерзкая и циничная, но выяснилось, что в отношении некоторых говнюков её, Леты, запаса ненависти, предназначавшегося для домашнего и школьного употребления, явно не хватало.

– Ты не забывай, у нас не только зубы мудрости есть, но и резцы с клыками. Не стесняйся их показывать, – словно услышав её мысли, бросила Собака.

– Да, – кивнула Лета, успокоившись. – Надо быть злее. Сейчас без злобы никак.

– Давай, отвезу тебя домой. Где ты живешь?

Лета высморкалась в салфетку и взглянула на дорогу.

– Мы в обратную сторону едем.

– Сейчас развернёмся. Самцы утверждают, что лучшие повара – мужчины. Ты завтра выходишь в «Хлеб и шоколад», работаешь как лошадь и доказываешь себе и самцам что мы, женщины, самые лучшие в мире шефы. Это будет твоя месть ему, это он у тебя лизать будет. – Собака захохотала. – Я имею в виду карамель.

Дома Лета кинулась в ванную, радуясь, что папа и бабушка еще не вернулись. Постояла под душем, просто чтобы смыть запах кухни, а потом легла в своей комнате, завернувшись в угол покрывала.

Встала она только к ужину. После салата и папиного бокала портвейна, который он, эстетствуя, называл аперитив, бабушка вытащила из духовки запечённую рыбу и поставила лоток на керамическое блюдо в центре стола. Папа бросил взгляд на телевизор, мельтешивший с отключенным звуком, и взял пульт.

– Ещё раз о происшествии в центре Москвы, – строго сообщила диктор. – Как нам только что сообщил наш корреспондент, работающий на месте события, взрыв в клубе «Пилав» произошел в 16 часов 10 минут. Площадь возгорания составила более ста метров, к настоящему времени пожар потушен.

Папа и бабушка ошарашенно перевели взгляды на Лету.

– Я думал, вы только фастфуды крушите, – с помощью неудачной шутки попытался сохранять спокойствие папа.

– Основная версия произошедшего – взрыв бытового газа, – сообщил представитель МЧС.

– Баллон с газом взорвался! – вскрикнула Лета. – Там плита электрическая, и поэтому был ещё баллон, для блюд на открытом огне.

– Только по счастливой случайности никто не пострадал, – сказал корреспондент.

– Никто не пострадал! – потрясла ладонями Лета.

– Впрочем, рассматривается и версия, что взрыв организовала одна из националистических групп. Известно, что клуб и ресторан принадлежат выходцам из Средней Азии, и в их адрес уже звучали угрозы. – Камера передвинулась на стену, где с трудом можно было разглядеть полустёршиеся слова «Россия для русских!».

– Да этой надписи сто лет! – снова вскрикнула Лета. – Там уже ничего не видно! При чём здесь националисты!

– На месте преступления был найден вот этот ботинок. – Камера показала Летин устрашающий башмак с развалившейся шнуровкой.

Лета подтянула ноги под стул.

– Именно такую обувь носят те, кто причисляют себя к скинхедам, известно, что численность бритоголовых в Москве составляет около десяти тысяч.

Папа напряжённо посмотрел на дочь.

– Какие скинхеды?! – возмутилась Лета. – Это обувь рабочего класса! Папа, скажи! Всё врут! Зачем преступнику разуваться? Взорвал, снял сапоги и пошёл в метро босиком?

Бабушка на мгновенье замерла, а затем протянула взгляд из столовой в холл, на брошенные у входной двери грязные, измочаленные сабо, которые внучка купила в магазине спецодежды для работы в «Пилаве».

– Леточка, а где твои ботинки? – слабо сказала бабушка.

– Бабушка, ты что, думаешь, я на прощанье взорвала ресторан, потому что владельцы – чебуреки?!

– А были другие причины? – сказал папа.

Лета осеклась. Рассказывать о шефе, значит слушать, как папа будет грозиться всех убить, но так никого и не убьет, а Лета лишь ещё раз убедится, что беззащитна, как лягушка в руках мальчишки. Тогда какой смысл быть честной?

– Просто за мной заехала на машине подруга, – дивясь, как легко она врёт, заверила Лета. – Я вам рассказывала, чемпионка кубка Кремля по кондитерскому искусству, я к ней выскочила, в чём была, только куртку накинула, а она меня до дома довезла. Вы хотели, чтобы я вернулась из-за пары старых дерьмодавов, и погибла?

– Господи спаси! – бабушка нарисовала в воздухе мелкие, словно в казаках-разбойниках, крестики.

– Это точно баллон на кухне взорвался, – с неуместным удовлетворением сказала Лета и усмехнулась. – Месть – блюдо, которое подают горячим.

– А я предупреждал, что этот «Пилав» – опасное место! – папа с бабушкой, не сговариваясь, бросились к Лете и сжали ребёнка в объятиях вместе со спинкой стула.

– Где мой валокордин? Я должна покурить, – наконец, оторвавшись от внучки, прохрипела бабушка.

– А я – выпить, – заявил папа.

В кармане Летиной куртки звякнула эсэмэска. «Prazdnik jertvoprinoshenia kurban-bairam v tvou chest, – прочитала она, оказавшись в прихожей. – Теper verish chto ja tebia lubliu?»

Глава 4

Сахар и человечки

Она вышла в «Хлеб и шоколад» на другой день и погрузилась в ремесло карамелеварения с отречением, почти невозможным для её возраста. Так отдаваться делу могли только ровесницы-спортсменки или балерины, но их на скорые грандиозные победы, золотые свершения и денежные награды натаскивал орущий тренер, хлыст педагога или напористые родители. На Лету никто не кричал. Папа не чертал сияющих кондитерских вершин, а, наоборот, наносил дочери изящные уколы, называя ребёнка монпансье, карамелькой и кэнди. Милые сладости, недостойные революционерки, антиглобалистки, взрослой девушки, дочери буржуа от высокого искусства, которая, если уж случилась такая пролетарская беда, должна учиться кулинарному мастерству в Париже или Болонье, а не работать поварихой в России.

Деньги, которые в «Хлебе и шоколаде» Лете выдавали в конверте с надписью от руки «Новикова», она толком не пересчитывала, так что семья только косвенно прикидывала, что ребенок зарабатывает полторы-две тысячи долларов. Но и бесплатно она работала бы с такой же страстью. Единственным человеком, кто напоминал ей о задачах и перспективах – чемпионат, съёмки, – была Собака. Но эта конкретность целей вовсе не лишала Лету гибкости в освоении карамельного колдовства – ей казалось, что на работе она занимается творчеством почти в чистом алхимическом виде. Лета была уверена – леденцовые шоу, в которые незаметно превратились её таинственные встречи с кипящей карамелью, как и прежде, лишь правдивый яркий праздник, честный карнавал, простодушный цирк зверей из её детства. Ей казалось, она сама всем руководила, и, конечно, никогда не допустила бы в своих изделиях продажной пошлости. Тем более что никто не заставлял Лету штамповать розочки или зайчиков. Сотрудница «Хлеба и шоколада» с непереводимой должностью «ивентер» лишь сообщала специалистке по карамели тему очередного утренника, банкета, церемонии или идею выездного представления.

– Полная свобода, – хвасталась Лета дома.

– Напрасно, – водил жалом папа. – Лучше бы тебя по рукам и ногам связали.

– И какое же следующее культурно-массовое мероприятие? – поспешно интересовалась бабушка, никак не совладающая со словосочетанием «ивент-проект».

– 23 февраля в башне «Федерация», – доложила Лета.

– Могу себе представить, сколько в Москва-Сити менеджеров, отслуживших в российской армии, – злорадствовал папа. – И чем ты собираешься украсить праздник? Леденцами в форме гранат?

– Хотелось бы взрывами, но придется георгиевскими ленточками, – сообщила Лета.

– Молодец, – похвалила бабушка. – Памяти павших будем достойны!

– Прекрати! – поморщился папа.

– Всё будет проходить перед фитнес-клубом.

– Там открылся фитнес? – поинтересовался папа и повращал запястьями.

– Ага, на 64 этаже.

– Интересно, почём абонемент, – беспечно сказал папа.

– Наша ивентерша говорила – 40 тысяч в месяц.

– Полмиллиона в год?! – папа был возмущен столь высокомерным социальным неравенством. – И моя дочь обслуживает этих олигархов и воров?!

– Никого я не обслуживаю! – закричала Лета.

– Никого она не обслуживает! – заголосила бабушка. – Можно подумать, ты у нас – служитель муз! Разве ты сам не тем же занимаешься?

– Я соединяю искусство и жизнь! – вскипел папа.

– Ещё про застывшую музыку вспомни! – прохрипела бабушка.

– Вот только не надо трогать архитектуру!

– Ах, прости, я не знала, что на твою тень нельзя наступать!

Лета зажала уши и зажмурилась, но не потому, что страдала от высоких перебранок папы и бабушки, ей просто хотелось без помех обдумать будущие георгиевские ленточки – полосатые леденцы размером с маленькую шоколадку, светящиеся апельсиновыми огоньками.

Впрочем, никто не заметил, что свечение шло изнутри карамелек, лежавших в вазах, гости думали – это отблески длинноногих галогеновых ламп, цепочек светодиодов или солнечная гильотина, упавшая сквозь стеклянный потолок прямо на головы участников праздника. Ленточки сгрызли, рассосали, рассовали по карманам, бросили на стойки и столики, а одну растоптали. Вышедшая из туалета уборщица-киргизка затёрла осколки широкой верёвочной шваброй. Уборщица приехала из Ферганской долины, у себя дома, в поселке возле Оша, она была учительницей начальных классов, а здесь приходилось убирать за русскими свиньями. После этих мыслей она как равной улыбнулась Лете, наклонившейся за самым большим обломком ленточки – эта русская тоже обслуживающий персонал.

Вскоре трудовая Москва бурно, с многочисленными спонтанными изменами в отделах, департаментах и арендованных клубах, праздновала 8 марта, а затем в «Хлеб и шоколад» поступил заказ на выездное обслуживание дня рождения певицы, ставшей популярной в папином детстве. День рождения отмечали то ли на даче, то ли в загородном доме.

– Боже мой! – сказала бабушка, услышав от Леты имя певицы. – Замечательный трамплин для карьеры карамелье!

Лета пожала плечами.

– Да я ни одной её песни не знаю. Её вообще сейчас слушают?

– Господи, мой ребенок будет обслуживать шайку попсы! За что мне это? – простонал папа.

– Бабушка, она что пела? Напомни.

– Сейчас попробую, если связки не подведут, – бабушка раскинула руки, словно стоя на носу «Титаника», затем прижала пальцы к горлу…

– Только не это! – закричал папа. – Я не вынесу!

Бабушка обиженно ушла на кухню, но за ужином, раскладывая тушеное с черносливом мясо, сообщила Лете:

– Именинница любит большие красные сердца, алые и желтые розы, покер и простую, но красиво поданную еду.

– Большая советская энциклопедия, том шестой, страница девятая, – съязвил папа, а Лета скривилась.

Микроавтобус, в котором сидели ивентер, Лета и пекарь, долго ехал в потоке Пятницкого шоссе. Затем свернули на неширокую, на удивление вычищенную районную дорогу с лоскутной решеткой коттеджей на пригорках. По макушкам холмов тянулись расчесы леса. Пару раз мелькнуло заснеженное водохранилище, усаженное пеньками рыбаков. Минут через сорок увернулась автобусная остановка, уехал магазин, пошли непролазные каменные и железные заборы с воротами и камерами видеонаблюдения. Микроавтобус свернул на вытаявшую опушку с утоптанным земляным укосом к берегу водоема, сдался задом к зарослям осины и ивняка и остановился.

– Приехали, девчата, – сообщил водитель.

Ивентер выпрыгнула тонкими комариными ногами в прошлогоднюю трын-траву, следом и Лета с пекарем, подхватив металлические чемоданчики с утварью, выбрались наружу и огляделись.

С каменного забора свисали плети спящего винограда, остатки грязного снега лежали в ложбинах, как использованные подгузники, возле непросохшего, конопатого лесочка, вплотную подходившего к участку, стояла голубая кабина биотуалета.

– Для кого сортир? – поинтересовалась Лета.

– Для журналистов, – вздернув подбородок, бросила ивентер. – А то всю природу засрали. Вон там – пляж нудистов, интересуешься?

– Я? – удивилась Лета.

– Ты же у нас девушка неформальная во всех отношениях.

– В каких именно?

Лета никогда не смогла бы понять, что должно быть у человека в голове, чтобы вот прямо здесь раздеться догола и спокойно, демонстрируя всяким старым извращенцам свои половые органы, пойти по тропинке к воде. Поэтому она не сумела сходу найти аргументы для достойного ответа ивенторше и использовала первое подвернувшееся под руку слово, оно оказалось на букву «п».

– Девчонки, не ссорьтесь, – сказала пекарь.

Они прошагали к боковым воротам с небольшой автостоянкой и вошли во двор с трехэтажным домом, симметричным, как припев хита. Водитель втащил на крыльцо коробку с ярусным тортом. Ивентер уверенно открыла входную дверь и крикнула:

– Хэллоу! Есть кто-нибудь? Ладно, проходим.

Лета поглядела в холл, из которого виднелась гостиная, и не обнаружила ожидаемой дворцовой роскоши. Мебель, диваны, картины – всё было поддельно-дорогим и разномастным, и больше всего напоминало «богатый» дом цыганского барона. Лета однажды видела фоторепортаж из особняка румынских цыган на выставке «Уорлд пресс фото» в галерее «Красный Октябрь». Они с папой с сочувствием рассматривали портреты гордых обитателей сусальной красотищи и долго смеялись, прочитав, что фотографии стали победителями в разделе «Повседневная жизнь».

– Что ж, некоторые люди в повседневной жизни живут совсем не плохо, – повторила Лета за папой, и вслед за прислугой по хозяйству, назвавшей себя управляющей, пошла на кухню.

Прислуга объяснила, что гости могут ходить, где угодно, просьба лишь не подниматься на третий этаж. Впрочем, Лету не интересовал и второй. Она переоделась и вместе с пекарем взялась делать птифуры – крошечные пирожные размером с наперсток. Они взбивали бисквит и разливали его на листы пергамента, вымешивали заварное тесто и пуговками выдавливали на силиконовые коврики, рубили ножами маргарин и орехи и выкладывали на противни миндальными камеями. В меню также были русские пироги с яблоками, капустой и судаком.

Подъехал повар с продуктами. Официанты из службы выездного обслуживания «Прего» втащили баулы с тарелками. Вскоре кухня была забита, как плацкартный вагон. По рукам пошла бутылка коньяка, приложился даже водитель.

– Ну что, украшать будем алыми и жёлтыми розочками? – произнесла пекарь, уже державшая кондитерский мешок с кремом.

– Какими еще розочками? Новорожденная терпеть не может розы, – сказала заглянувшая на кухню ивентер, и потянула носом. – Уже пьете? Не рано начали?

Она глянула в коридор и плотно прикрыла дверь.

– Врачи рекомендуют, – водитель вытащил початую бутылку и галантно уступил ивентеру место у окна.

– А ты откуда знаешь про розы? – спросила пекарь. – Чем тогда пирожные украшать, если не розочками – еловыми ветками?

– …! – сказала ивентер.

Официанты заржали.

– Любимые цветы именинницы – лизиантусы. Бляха, еле выучила, – пристроив на мраморный подоконник вертлявый мушиный задок, тщательно вымытый гелем для интимной гигиены, сообщила ивентер и встряхнула бутылку. – Растение из семейства горе-чавковых, еле выговоришь. Из горла, что ли, пьем?

– Вот это сведения, – похвалил повар, снимая с гудящей ломтерезки стопку прозрачных лепестков ветчины.

– Ивентер должен знать о заказчике всё, как гинеколог.

– А что знает гинеколог? – по кухне пошли клубы хохота.

– Дайте хоть какою-нибудь рюмашку или стаканчик? – потребовала ивентер. – Покурить охота! По гинекологической части все окей, именинница еще отпрысков грозится молодому мужу родить.

– А сколько ей лет-то?

– Столько и не бывает!

– Яблоня в цвету!

– Ага, прикопать эту яблоню в компостной куче и накрыть пленкой, может, от шейки и пойдут какие отростки.

– А муж, видать, археолог! Есть такие, любят покопаться в древностях.

Официанты заливались, водитель смеялся до слез, пекарь, трясясь от потехи, испортила два заварных пирожных.

– Да заткнитесь вы! – закричала Лета, выхватила из рук официанта опустошенную бутылку и с грохотом швырнула в бак для мусора.

Все примолкли.

– О-о, наша малышка решила показать молочные зубки! – слезая с подоконника, усмехнулась ивентер.

– Да мы шутим, Лета, – сказал водитель. – Ну, дай пошутить. Во, кстати, анекдот знаешь, про зайца и медведя?..

– Вы же у человека в доме, её коньяк пьете.

– Слушай, лизалка карамелек, – ивентер с ухмылкой поглядела на Лету.

– Я не лизалка! – выговаривая каждую гласную, произнесла Лета.

– Ну, я не знаю, как вы там, лесбиянки, это делаете…

Официанты с восторгом переглянулись и уставились на Лету.

– Я не лесбиянка!

Из темной карамели с треском вырвался хрустящий огонь и помчался по стенам кухни. Лета ринулась к столу, схватила два лежавших рядом ножа и вскинула вверх лиловыми остриями.

Пекарь завизжала.

В кухню заглянула прислуга, с подозрением оглядела бригаду и спросила:

– Всё в порядке?

– Конечно, – заверил водитель и скрылся через служебный вход.

– Уже идём, – сообщили официанты и подхватили тарелки с канапе.

– Да-да, спасибо, – сказал повар, вытянул из руки Леты ножи и принялся быстро точить лезвия друг о друга.

– А как эти лизиантусы выглядят? – примиряюще спросила пекарь. – Кто-нибудь в курсе? Лета, ты знаешь?

– Как махровые маки, только холодных оттенков, голубые, синие, белые, – деловито пояснила ивентер, одернула кожаный жакетик и пошла в холл.

– И где я ей синий крем возьму? – возмутилась пекарь Лете.

Начали съезжаться гости. От ушлых официантов, напрасно ожидавших звёзд первой шоу-величины и потому разочарованных масштабом мероприятия, вся кухня уже знала, что важные персоны – нательные друзья именинницы, рейтинговые телевизионщики и бомонд-духовники, получили приглашения в новый загородный дом мужа. А на дачу именинницы созваны персоны совсем неважные, шоу-публика второго ряда – многочисленные музыканты певицы, мелкие грызуны заполошной радиостанции, начинающие львицы, падальщики светской хроники и никому не известные провинциальные геи, прибывшие покорять богатую Москву с чёрного хода.

– Шелупонь всякая, – пробормотала ивентер, мечтавшая выйти замуж за олигарха.

Появился впервые избранный депутат, который всё не мог прийти в себя от законодательного счастья, и на каждое случайное приветствие расплывался в улыбке, уверенный, что его узнают в лицо. В депутате всё время вступали в реакцию щелочное желание вести себя подобающе-сдержанно и кислотное – наслаждаться правами заслуженно высокого государственного статуса. Образующиеся пузыри депутат нейтрализовал недавно освоенными дорогими коньячными брэндами. Поэтому первым делом он ещё раз отработал метод зачистки места возле спиртного, подсмотренный у лидера ЛДПР.

Как раз в этот момент Лета вышла в каминный зал с блюдом тарталеток и пробиралась к длинному столу через наросты гостей. Она уже протянула руку, чтобы поставить тарталетки, но двое охранников депутата, стриженых, в бюджетных черных костюмах поселковых женихов, с напором, сопротивляться которому было неловко, врезались в шевелящуюся оборку стола и с улыбками отжали толпу, как грейдеры раздвигают груды торфа. Дамы пошатнулись на каблуках и ухватились за спутников и тарелки, Лета едва не выронила блюдо, а несколько уже нетвёрдо державшихся на ногах музыкантов повалились кучей, как заваливаются на сходе с эскалатора. Депутат с укором посмотрел на музыкантов, с матом поднимавшихся на ноги, прошёл к зачищенному отрезку стола и занялся первым чтением этикеток на бутылках.

– Вот козёл, – пробормотала Лета, поставила блюдо и, лавируя, зигзагами пошла на кухню.

Но неожиданно по толпе прошло волнение, все зашевелились, развернулись от закусок и выпивки, кто мог, метнулся в центр зала – в луче света, упавшем с небес через окно второго яруса, появилась именинница с подбородком в обтяжку, накладными ресницами, в лосинах, платье разводами и широких ортопедических босоножках.

– С днём рождения! – понеслось из толпы. – Замечательно выглядите!

– А муж вас уже поздравил? – выкрикнули из-за плеча Леты.

Журналистка орёт, поняла Лета.

– Ещё ночью поздравил, – хрипло сообщила именинница и кокетливо растеребила прядь парика из натуральных волос.

– А что он вам подарил? – не отставала журналистка.

– Ну что ночью женщине дарят? Хотите спросить, занимаемся ли мы сексом? Занимаемся!

Первые ряды рассмеялась, последние – переглянулись и ухмыльнулись.

– А где этот геронтофил? – прошептала кому-то за Летиным ухом журналистка и громко выкрикнула: – А где ваш супруг?

– Вот всё-то вам, журналюгам, надо знать, прямо в душу лезете! – снисходительно попеняла певица, больше всего на свете боявшаяся, что журналисты о ней забудут, и прощайте тогда обложки.

– Да насрать мне на тебя, – пробормотала за Летиным ухом журналистка. – Мне репортаж нужно сдать. Цветы давай, быстрее! Снимай с цветами!

Именинница приняла пестрый букет и улыбнулась фотографу с царственной снисходительностью. Она люто ненавидела журналистов за то, что не могла без них жить. И коллекционировала диктофоны, которые выкупала у репортёров. Репортёры были продажными и легко соглашались уступить редакционное имущество за двести-триста долларов. Диктофонов набралась уже целая коробка из-под старого телевизора. Это было доказательство не увядающего интереса народа к её, певицы, творчеству и личной жизни.

Лета побрела на кухню. Ещё одна корреспондентка, кругленькая, как пончик, решивший всегда быть девушкой, с аппетитными грудями, как пышные нарезные батоны, курила и весело материлась с коллегами в коридоре. Она была известна тем, что на какой-то железнодорожной станции сфотографировала именинницу, в пять часов утра на мгновенье высунувшуюся из окна вагона без парика и макияжа.

– Всю ночь квасили и в карты резались, а под утро музыканты вывалились курнуть, а она им в окно чего-то прокрякала, а тут я, тоже покурить выкатила, – в очередной раз рассказывала корреспондентка о своей удаче. – Трём агентствам и фотобанку снимки слила, каждый по двести баксов.

– А я однажды на Алтае заснял, как президент за сосну поссать отошёл, – фотограф в отвисшей жилетке пятерней вздёрнул воздух над ширинкой.

Все заржали.

– Думал, бабла зашибу – на всю оставшуюся жизнь. В «Рейтер» сбросил, в «Ассошиэйтед пресс», никуда, суки, не взяли. Сказали – фотошоп. Тигры не фотошоп, а хер – фотошоп!

В закутке под лестницей кто-то стонал и шаркался о стену.

Лета вошла в кухню, пустую, как выкрученный пакет из-под майонеза, и села на ящик за дверью. Ей хотелось исчезнуть в темном провале за холодильником, залезть под стол, закатиться в трещину, упасть под плиту, но только не выходить на выступление и не отдавать на потеху этим уродам ее тягучую, ласковую карамель!.. Развлекать мерзкую Ки́шеть самой сокровенной тайной её жизни! Толпу, готовую ради лицемерной избранности стащить с себя и других любые покровы, а самый пожилой человек в этой толпе, вместо того, чтобы остановить шабаш, распаляет неувядающий интерес публики тем, что обнажает старую грудь, седые подмышки и выеденную золотым бесом душу.

– Новикова, ты здесь? – влетела ивентер.

– А? – очнулась Лета.

– Через двадцать минут твой выход! – предупредила ивентер. – Видела под лестницей двух оголтелых?

– Кого? – равнодушно спросила Лета.

– У которых бабочки в жопоте, – ивентер вгляделась в лицо Леты. – А ты чего в углу сидишь?

– Не хочу выступать в этой канаве, – сказала Лета.

– Дай-ка тоже сяду, – она ткнулась в край ящика. – Курнуть хочешь?

Лета покачала головой.

– Зря!

Ивентер затянулась и выпустила струю сладковатого дымка.

– Я однажды с ребенком пришла к врачу…

– У тебя есть ребенок? – удивилась Лета.

– Ага, пять лет зайке. Сладкуся мой, масяня, янтарек, он у меня беленький, волосики золотые, – голос ивентера стал мягким, как крестильная рубашечка.

Вот, значит, как мамы называют своих детей. Зайка, масяня, сладкуся.

– Короче, пришли мы к лору в районную поликлинику. У масяни подозрение на гайморит. И вот врачиха – за копейки в районной поликлинике, понимаешь? – просит масяню высморкаться, подносит эти сопли себе к лицу, смотрит, чуть не нюхает и говорит: «Выделения не гнойные, гайморита нет, погреете озокеритом». И снова внимательно эти, так сказать, выделения, изучает. Понимаешь, люди в жопе ковыряются, в соплях и блевотине. А у нас с тобой работа – праздник каждый день.

– Да я бы лучше в жопе, чем перед этими… – сказала Лета, встала и поставила ковш на плиту.

– Да, публика сегодня левая, глянуть не на кого, хоть бы один козёл из списка «Форбс».

– А зачем он тебе? – взвешивая сахар, спросила Лета.

– За тем же, зачем и тебе – чтоб денег по горло.

– А зачем столько? – хмыкнула Лета.

– А что, ребёнка можно вырастить без денег?

– Дети и в войну, и в блокаду рождались. Ребёнку главное, чтобы его любили. Голубые кроватки и розовые коляски – для родителей, а не для детей. Моя бабушка родилась недоношенной и две недели лежала в обувной коробке на печке. Дети до года вообще вблизи плохо видят, им нравится запах матери.

– А ты откуда знаешь? – усмехнулась ивентер.

Лета осеклась. Действительно, откуда ей знать, как пахнет мама?

– Товарно-денежные отношения – самые честные, – заявила ивентер. – Можно сказать, целомудренные. Внимательно читай ценник, и никогда не будешь обманута. Ну, что покажешь публике на все деньги?

– Что-нибудь тупое, – сердито сказала Лета. Она была плохим проповедником, никто не хотел верить в то, во что верила она. – Красные сердца и розовые розы.

Лета ненавидела приторный розовый, развратный красный, а так же настырное золото и расцветку «под леопарда». Но ей казалось, если она, как и задумала сначала, покажет этой пьяной толпе леденцовые весенние тюльпаны в струях прозрачного как березовый сок дождя, карамель не переживет предательства и замкнётся в себе.

Лета сердито вышла в зал и с вызовом глянула на гомонящих зрителей.

– Королева карамели Лета Новикова! – напористо объявила ивентер. Лета скривилась от звания, звучавшего, по её мнению, пошло и по-дурацки.

– Тишина в студии! – приказала певица, шум стих.

На груди певицы висел чехольчик авторской работы для мобильника, из которого она извлекла вовсе не телефон, а пачку сигарет и держала, страстно желая закурить.

Лета нахмурилась, обратила взгляд внутрь, и, взмахивая алыми карамельными языками, в течение нескольких минут исторгала шевелящего лапами китайского огненного дракона с горящими глазами и светящимся хвостом.

Певица, полагавшая себя неукротимой, как огонь – в семьдесят лет она всё ещё называла себя девушкой, отнесла пламенную аллегорию на свой счёт и благосклонно зааплодировала. Гости подхватили овации. Лета обвела зал сухим как песок взглядом и ушла, не склонив головы.

В одиннадцать вечера, собрав вещи и утварь, еле двигаясь от усталости, все пошли к микроавтобусу.

На крыльце в поволоке дыма толпились гости.

– О, девушка, сосущая леденцы! – опьянённо сказал испорченный малыш, приехавший покорять Москву из Воронежа.

– Слушай ты, петушок на палочке! – заорала ивентер.

Бригада отработала оплаченное время, и теперь она и званые гости, среди которых не оказалось ни одного мало-мальского олигарха, были на равных.

Малыш был сиротой. Карамельный мулат с отбеленным анусом. Иногда под утро он думал, что не хочет быть плохим, звал маму, которую никогда не видел, и плакал. Но Лета об этом не знала.

– Сейчас ты у меня огребёшь по полной! – зверским голосом закричала она и перехватила металлический кейс с лопатками и плунжерами.

Стальная оснастка, сокрушаясь, что она не кастет, ринулась в угол чемоданчика, и через мгновенье порочный малыш упал, а из недавно созданной на подбородке ямочки плавными толчками потекла кровь.

В микроавтобус они ворвались помятые и растрёпанные. Ивентер припадала на сапог, от которого отломилась шпилька, за пекарем волочился зацепившийся пряжкой пояс пальто. Водитель пристрельно закрыл автоматическую дверь и рванул, не прогревая двигатель. Лета и ивентер повалились на сиденья, пекарь, пристегнутая поясом к дверям, упала на пол, на колени, и все принялись хохотать. Дом за каменным забором исчез в темноте, как потухший адский костер.

Водитель, не оборачиваясь от руля, протянул бутылку унесённой со стола водки. Ивентер и пекарь, в задохе приложившись к горлышку, сунули спиртное Лете. Она подержала тёплую бутыль в руке, застонала и с отвращением сделала пару глотков, залив куртку. Водка опустилась в желудок, быстро просочилась в живот и ноги, и Лета блаженно улеглась на сиденье, глядя как в окне колышется зарево растекающейся карамели.

– Много не пьём, – скомандовала ивентер, встряхивая бутылку и закатываясь хохотом. – Армянская свадьба на носу!

– Сикварули, сикварули-и! – с пьяной страстью затянула пекарь.

– За тебя калым отдам, душу дьяволу продам! – отбивая по рулю, как по барабану, вопил водитель.

– Армянская – это что! – вскинулась ивентер. – Армяне, грузины, осетины – христиане, можно сказать, наши братья-крестоносцы. Узбекская свадьба у меня была – вот где жёсткое порно. Ресторан замаскировали под мечеть. Молодые прикатили на белом «Хаммере», из окна зелёный флаг торчит. Пришел старик-хоттабыч в халате, мулла их, что ли, я не разбираюсь, и начал: «Муж не должен бить жену шестью ударами». Невеста в платке, всю свадьбу голодная просидела – ей есть нельзя. А мамаша жениха под мышкой всё время какую-то лепешку держала.

– Это же традиции, – еле шевеля языком, заступилась Лета.

– В задницу традиции! Кому они сейчас нужны? А потом гости дорогие в микрофон рассказали, что мамаша жениха, когда решила сына женить, искала не невесту, а подходящих родителей, у которых есть дочь.

– Зато у их женщин по девять детей, а у наших – по девять абортов, – сообщила пекарь, но потрясла головой, не желая рожать в таких количествах.

– Если их традиции такие хорошие, чего они к нам лезут? – закричала ивентер. – Вот и сидите в своем арыке, чего в Россию ползёте, как саранча? Девять немытых чурок, а не девять детей!

– Лучше девять деверей, чем одна золовушка, – затянул водитель.

– У моего масяни в группе нянечка-таджичка, никто же в садик не идет из-за зарплаты, а этим как-то надо внедриться. Она по-русски еле говорит.

– Выучит! – пьяно заверила Лета. – Ей просто нужно чаще ходить в музеи! Нужно поехать в Италию и ходить, ходить по музеям!

– Варвары вливают в стареющую цивилизацию свежую кровь, – вспомнила пекарь, учившаяся в Университете туризма и сервиса.

– Я сейчас этому варвару у метро его свежую кровь пущу! Летка, дай нож!

– Убивать надо богатых, а не бедных, – угарно выкрикнула Лета. – Все зло в мире – от денег!

– Не от самих денег, а от кредитов, – поправил водитель.

– Я раньше терпеть не могла азеров, бесило, что на всех рынках они. А теперь черно от таджиков, и азербайджанцы-то стали, как родные. Хоть по-русски говорят. А хачики так вообще братья! Всё ж таки христиане, а не эти, у которых по четыре жены в платках.

– Все познаётся в сравнении, – рассудительно сказал водитель.

– Ненавижу гастеров немытых! Баб своих попривозили, детей плодят. Сейчас они по подвалам сидят, но скоро увидите, что будет – начнут права качать и наши машины жечь, как чёрные в Европе. Ненавижу!

– Ненависть – это хорошо, – сказал водитель. – Русский человек разучился ненавидеть, вот и изничтожают нас всякие китаёзы на нашей же земле. Без ненависти никак. Человеку надо мало, друг один и враг – один. Это не я сказал, а поэт, как его, по телевизору недавно показывали.

– Я тоже ненавижу! – заявила Лета.

– Ты кого ненавидишь? – заинтересовалась пекарь.

– Свадьбы! Торт с розами, букет на лимузине, совет да любовь – ненавижу!

– А так хочется любить! – вздохнула пекарь.

Любить. Кого и что? Лета хотела бы любить мир, но он был дерьмовый.

Однажды любовь, робкая ветка с белыми цветами, стучала в сердце Леты, как набухшее дерево стучит в ночное окно, но Лета с детства боялась стука.

При мысли о личной жизни дочери папино сознание раздваивалось. Дым валил из ноздрей от картины, которую он сам же и рисовал – рано или поздно его девочка полюбит вонючего скунса в спущенных штанах, и будет ложиться с ним в постель. И одновременно папа переживал, что скунса всё еще нет. И это в наше-то время, когда сексом занимаются в тринадцать лет. Да что тринадцать! Тут в одной московской семье квартирант-таджик совратил десятилетнюю девочку! Тоже с бабушкой жила, вроде как под присмотром, а потом в одиннадцать родила. Нет, его Летка, конечно, не станет спать с грязной тупой приезжей скотиной. Хотя, назло им, взрослым, в знак протеста, так сказать…

Папу передернуло. И всё из-за этой мерзавки. Из-за неё, сучки похотливой, ребенок считает всех взрослых лицемерами, подлецами и предателями. Сколько же горя после себя оставила, тварь! Папа вспоминал, как тварь вставала на колени между его ног, как стонала, высасывая из него энергию. Всё, всё высосала! Хоть бы ребёнка пожалела, мерзавка!

– Может, у Летки нарушения в женской сфере? Задержка в развитии? – донимал папа бабушку. – Почему она совершенно не интересуется противоположным полом? Не встречается с мальчиками? Секс её, по-моему, вообще не интересует. Она с кем-нибудь целовалась?

– Целомудренная девочка. Ей шестнадцать.

– Вот именно, шестнадцать, а не двенадцать. Ты всё-таки женщина, как думаешь, у неё все в порядке? Критические дни?

– Прокладки, во всяком случае, в шкафу лежат.

– Точно?

– Ну да, – неуверенно сказала бабушка. – Вроде бы, да.

– Вроде бы! Кто должен следить за девочкой, у которой нет матери?! Ну не я же! Нет, все-таки Леткино безучастное отношение к сексу – это ненормально. Почему она ни в кого не влюблена?

– Хватит меня терзать! До чего мы дожили в нашей стране, отец переживает, что его дочь чиста. Ты хочешь, чтоб она была развратна, как её мать?

– Конечно, нет!

– Так чего же ты хочешь?!

– Чтобы Летка была счастлива. Я так хочу, чтобы она была счастлива! – Папа переходил на шепот. – Я всё время боюсь, что бог, или кто там есть, накажет Летку за нас с тобой, за тот случай… Но разве это была наша вина?!

При этих словах папа неизменно начинал всхлипывать. И бабушка целовала его плечо и руку, и шептала: «Никакого бога нет. И наказывать нас некому, и не за что. Ты мой хороший. Конечно, маленький, ты ни в чем не виноват, наша девочка будет самой счастливой на свете».

Ни папа, ни бабушка, никогда и никому не рассказывали о своей тайне. Тем более, что это и не тайна вовсе, а просто их личный секрет, о котором теперь, по прошествии четырнадцати лет, и говорить нет смысла. Это было обоюдное решение двух взрослых, отдающих отчет в своих действиях людей. И никто, никто не смеет их судить!..

За МКАДом, в створе шоссе, стояла стайка продажных девушек в мини-юбках и коротеньких куртёшках на молниях.

– Прямо уральские самоцветы, – похвалил водитель.

Въехали в Москву, залитую змеями огней. Стараясь не заснуть, Лета провожала взглядом воронки мокрого ментолового света, падавшего с опор, и золотые кредитки витрин.

Две пьяные девчонки с глупыми острыми ножками в сапогах на шпильках, взявшись за руки, брели прямо по дороге, навстречу движению денежных потоков, и с визгом пытались перебежать проспект.

– Вот трясогузки! – рассердился водитель.

Город был пропитан похотью и жаждой богатства, как кекс сахарным сиропом, и в нём, широко раскинув ноги, шевелились плоские сахарные человечки.

В районе аэровокзала конная милиция в шлемах и кевларовой защите теснила сходку болельщиков. Футбольные фанаты опасны для стабильности в обществе, их ярость пришла на смену классовой ненависти исчезнувшего пролетариата.

– Кого там менты гнобят?! – возмутился водитель, увернувшись от лошади. – Врешь, русский марш не возьмешь!

Когда проехали Путевой дворец, на фоне платиновых торговых центров казавшийся наивной расписной прялкой, Лета провалилась в сон. Во сне она обдумывала, чем украсит кавказскую свадьбу?

Идею подсказало правительство Москвы – на улицах, дверях магазинов, появились растяжки и плакаты с нарисованными крепкими, как кулаки, куличами, творожными пирамидками с буквами «ХВ» и ветками вербы.

– Яйца, – довольно решила Лета и отыскала в папином кабинете альбом о творчестве немецкого брильянтщика российского императорского двора.

Лета порадовалась, что среди двадцати четырех ювелиров, работавших в мастерских, оказалась женщина, и именно она придумала изморозь на хрустале. Лета внимательно изучила иллюстрации – больше всего ей понравилось бело-голубое «Созвездие», но, учитывая характер предстоящего мероприятия, уместнее казалось «Кавказское», с миниатюрами мест Кавказа, где бывал сын императрицы, великий князь.

Через неделю были готовы два огромных драгоценных тёмно-гранатовых яйца для новобрачных и сто пятьдесят маленьких, в виде бутонов тюльпанов с сеткой из бледно-зеленых листьев – для гостей. На изготовление ушли 17 килограммов сахара. В лучах электрического света каждое яйцо изнутри светилось огоньком.

Размах свадебного праздника заинтересовал даже папу, взявшегося довезти дочь до Московского городского гольф-клуба, ресторан и шатер которого были арендованы под торжество.

– По-богатому! – хоть и с некоторой издёвкой, но согласился папа, увидев широкую красную ковровую дорожку представительского класса, тянувшуюся по лужам от въездных ворот до самого здания клуба, задекорированного складками и арками из золотой ткани. По дорожке бегал мальчик лет пяти, одетый в двубортный пиджак из золотой парчи.

Подъехал микроавтобус «Хлеба и шоколада», водитель выгрузил коробки с карамельными яйцами, и взялся носить детали свадебного торта, из которых пекарь и ивентер должны были собрать многоэтажный кондитерский небоскреб, украшенный засахаренными фруктами и бусами. Официанты клуба потащили установку для имитации водопада из льющегося белого шоколада.

На крыльце, возле сосны в кадке, стояла клетка с живыми голубями, выкрашенными в золотой цвет.

– Бляха-муха! – сказал водитель. – Это где ж таких взяли?

Лета внесла коробки в холл, выдержанный и чопорный, как английский клуб, и пошарила взглядом, отыскивая двери в ресторан. Из-за стойки солидного полированного дерева вышла эротическая фантазия состоятельных мужчин – рослая, как секвойя, мулатка в чёрных туфлях на высоченных красных каблуках, навевавших мысли о ролевых играх. Мулатка приехала два года назад из Костромы и долго окала, поэтому первое время работала менеджером в фитнес-центре. Но, после усердных занятий по исправлению говора в студии техники речи «Говори свободно» и курсов английского языка, смогла устроиться в гольф-клуб и даже успела увлечь посетителя клубной бильярдной, губернатора.

Ловля произошла до неожиданности легко. Завидев солидного гостя, направлявшегося в сторону мужского туалета, мулатка опередила его, а затем вышла, искренне извиняясь. Встав над унитазом, губернатор увидел в корзине для мусора тампон с розовым кончиком, и, оправившись, пошел к стойке, где без обиняков предложил девушке поехать в уютную гостиницу «Сретенская» – очень хотелось хоть на одну ночь забыть о проблемах дотационного региона.

– Ресторан – там, – указала мулатка Лете и приветливо улыбнулась.

Лета бросила взгляд на позолоченную клюшку для гольфа, стоявшую в подсвеченной стеклянной витрине, и пошагала по коридору, облицованному сумрачным дубом. В шатре, выходившем окнами на зелёные холмы со спортивными газонами и пруд с уточками, кипела работа: при входе устанавливали двадцатилитровые бутыли коньяка с самоварными краниками и горные вершины из бокалов, на круглые столы надевали скатерти, собранные фалдами, на стулья натягивали чехлы с огромными бантами. Декораторы возводили колонны из живых и искусственных цветов и свадебную арку со светодиодами.

Лета начала расставлять свои сладкие пасхальные яйца.

В шесть часов вечера все вздрогнули от пронзительных звуков зурны и барабанов. Ведущий закричал в микрофон, стараясь придать голосу теплоты и проникновенности. Невесту вывезли в зал на белом рояле, за клавишами которого сидел жених.

– Дурь какая, – сказала Лета ивентеру.

– Ничего ты не понимаешь, – ответила ивентер.

Балетный дивертисмент, исполненный артистами Большого театра, сменил восточный танец живота, потом пришёл черёд шоу с расплавленной карамелью, следом – выступление комиков из «Комеди-клаб», завершил программу номер с тремя живыми пингвинами. Мужчины, скинув пиджаки, танцевали лезгинку, трепетная как горлинка невеста, обездвиженная шлейфом платья, покачивалась в центре круга, вращая зажатыми между нежными пальцами деньгами.

Лета вышла в холл, обменялась сочувствующими улыбками с мулаткой за стойкой, присела на диван возле шкафа с кубками и поглядела на пару золотых ботинок для игры в гольф, выставленных на стеклянной полке.

Из бара, переталкиваясь, с шумом вышли несколько друзей жениха, все в узких черных брюках и приталенных белых рубашках, с косо лежащими длинными челками, и остановились, давясь от смеха – один из парней вытащил из карманов карамельные яйца, расслабил колени и, приложив кулаки между ног, затряс ими. Оглядев холл, он равнодушно скользнул взглядом по Лете, но, увидев возле стойки мулатку, повернулся к ней, и еще более азартно задвигал узким задом, то поднимая, то опуская украшенные орнаментом леденцовые яйца. Мулатка засмеялась. Огоньки внутри карамели оставляли на черных брюках светящиеся зигзаги.

– Брат, у тебя яйца горят! – радостно закричал гость. – Девушка, смотри, брат какой горячий!

Мулатка снова засмеялась.

Лета посмотрела на позолоченную клюшку для гольфа и пошла на кухню, собирать инвентарь.

В сопровождении опустошенных родителей молодожёны прошли на выход, к поджидавшему пару белому лимузину. Под свист и шипенье фейерверка лимузин, оглушительно сигналя, помчался по Мосфильмовской, за ним нёсся кабриолет. Сидевшие в нём друзья жениха время от времени стреляли в воздух, призывая город разделить радость от рождения новой счастливой российской семьи.

Заложив праздничный вираж, кортеж свернул на Минскую и понёсся по ней, оповещая население о счастливой жизни в самом большом городе Европы. Премьер-министр, размышлявший у себя дома над концепцией развития страны, услышав шум, с досадой встал из-за стола и прикрыл окно. Чёрт, ведь мелькнула какая-то дельная мысль по стратегическому развитию, отвлекли, заразы, и забыл!

Лимузин пролетел по пролегающей по проспекту правительственной трассе и вскоре доставил новобрачных к монументальному зданию, похожему на гидроэлектростанцию, жилому дому номер 26. Оказавшись в квартире, молодые, скидывая на ходу одежду, поспешили в спальную, смахнули с шёлкового покрывала лепестки роз, выложенные сердечком, и до самого утра страстно занимались тем, что делают все любящие пары в первую брачную ночь – считали деньги, подаренные родственниками и гостями.

А над Москвой еще долго кружил белый голубь, выкрашенный золотой краской.

Около часа ночи Лета, стараясь вести себя тихо, осторожно открыла дверь своей квартиры. В холле и гостиной горел свет. Возле итальянского комода в прихожей стоял папа в шелковых пижамных шортах и похожая на старый покосившийся крест бабушка.

– Ну как всё прошло, Леточка? – лживо-ласковым голосом спросила бабушка.

– Нормально, – ответила Лета, стаскивая кроссовки. – Если не считать, что гости глумились над моими яйцами.

– Летёнок, ты только не волнуйся, – сказал папа. – Звонили из ОВД по поводу взрыва в «Пилаве». Тебя вызывают на допрос.

Глава 5

Следователи и швабры

Выйдя из метро «Полянка», Лета вытащила мобильник и поглядела на прямоугольник загрузившейся на экран карты района. «Вы здесь», – указала карта. Лета кивнула и перешла на другую сторону Большой Полянки. Из переулка вырывался трубный ветер. Лета взглянула на табличку – Старомонетный, сразу увидела номер купеческого трехэтажного дома – 33/41, и остановилась.

– Строение 1, – сверилась она с адресом, написанным на голубом стикере папиным почерком, и сунула записку назад, в карман свисавшей до колена дерматиновой торбы. – «Отдел внутренних дел», – прочитала Лета.

Вдруг начало подташнивать.

Это бабушка виновата – кормила за завтраком так, словно внучку прямо из полиции должны были увезти за решетку. Третий сырник со сметаной был явно лишним.

– Я обязательно подъеду! – пригрозил папа, просыпая по всему столу коричневый сахар. – Без меня в кабинет не входи.

– Папа, прекрати! Не вздумай явиться и позорить, будто я маленькая! – возмущалась Лета. – Можно подумать, меня в советские времена на Лубянку вызвали.

– Господи спаси! – вскрикнула бабушка. – Сплюнь! Сплюнь, я говорю!

И поплевала сама, поскольку Лета лишь с досадой дернула головой.

– Если понадобится, наймём самого лучшего адвоката, этого… в круглых очках. Как его? Я не позволю! Какое они вообще имеют право допрашивать ребёнка!

– Папа, я не ребёнок!

– Леточка, – заискивающим голосом начала бабушка. – Ты точно не имеешь к этому национализму отношения? Ты ничего не знала о готовящемся взрыве?

– Бабушка, как можно готовиться к взрыву газового баллона? Если бы я думала, что будет пожар, разве оставила бы ботинки? Это были мои любимые, «Доктор»!

– Хорошо, хорошо. – Ботинки бабушку убедили. – Говори следователю правду…

– С ума сошла? – подскочил папа. – Правду! Кто в нашей стране говорит правду?! Потом от этой правды не отмоешься! Будешь десять лет рукавицы шить и доказывать мировому сообществу, что не верблюд. На все вопросы вежливо отвечай: «К сожалению, ничего не могу пояснить по существу, так как не обладаю соответствующей информацией. Не видела, не могу припомнить, не знаю».

– Жить не по лжи! – стояла на своем бабушка. – Так меня воспитали. Я за свою жизнь ни разу не солгала! Мы с твоим отцом, – в минуты дискуссий о высоком, бабушка неизменно называла папу «отцом», – ни разу ни в чём не солгали!

Папа посмотрел на бабушку и отвёл глаза. Бабушка замолкла и, избегая взгляда Леты, затрясла пресс для чая, рассердившись на застрявшие в решётке раскрывшиеся бурые листья.

– Ага, не солгали, – отковыряв кусок сырника, сказала Лета. – Всю дорогу мне врали.

Папа, выгадывая время, поставил чашку с чаем в лужицу на блюдце. Бабушка заморгала, но быстро собралась и приняла решение стоять до конца под любыми пытками, взойти на костер, принеся, если понадобится, себя в жертву во имя… Она суетливо искала слова, но сформулировать – во имя чего? – от волнения не смогла. Может быть, во имя любви? Да, да, любовь – хорошее христианское слово. Именно так – их ложь во имя любви к семье умрёт с ней!

– Мы никогда не врали тебе, Леточка.

– А про Деда Мороза? Что если кашу не съем, её ворона унесёт? Про водяную крысу в колодце? А что Пушистик в лес убежал и передавал потом мне морковку? Я всё равно сразу догадалась, что ни в какой лес он не убежал, а умер. Врали, что в школе замечательно, много хороших деток и добрая учительница! – Лета передразнила папины интонации. – Жесть!

Папа и бабушка с облегчением засмеялись.

– Летка, на допросе ни в коем случае не дерзи, не остри, и, самое главное, не смотри менту прямо в глаза, как ты любишь на нас с бабушкой глядеть, с вызовом. Никаких бунтов, митингов и оппозиции!

– Прекрати пугать ребенка! – потребовала бабушка. – Леточка, ничего не бойся, в милиции проводится реформа, теперь там трудятся образованные, воспитанные люди, полицейские.

– Что ты знаешь о ментах? – закричал папа. – Ты когда последний раз его живого видела? В передаче «Дежурная часть»? Там, конечно, там начальник ГИБДД лично старушек через дорогу переводит и младенцев из горящего дома спасает. А потом, чтобы стресс снять, семерых задержанных пытает и расстреливает.

Бабушка примолкла.

– Жди меня у кабинета! – пригрозил папа Лете и пошел выбирать рубашку и наручные часы для такого ответственного визита. Тут важно произвести правильное впечатление – скромно, сдержанно, чтобы не вызвать у ментов классовое раздражение, которое выльется в неприязнь к его девочке, но в то же время показать свой социальный статус, принадлежность к слою, имеющему вертикально-горизонтальные связи и наличные средства для своей правовой защиты.

Лета никогда не смотрела телевизор, о новостях узнавала по тэгам в мобильнике, поэтому не опознала здание, к которому периодически привозили задержанных на противоправных митингах и пикетах. А вдруг там действительно будут пытать? Бабушка, хоть и защищала за завтраком полицейских, недавно охала – в полиции опять надели кому-то пакет на голову.

– Паранойя, – пробормотала Лета, но поглядела вдоль переулка, словно надеясь, что прохожие и водители запомнят её приметы.

Конечно, она будет говорить только правду, потому что только правду и знает: на кухне был установлен газовый баллон, который и взорвался сам по себе, она в этом абсолютно уверена. Шеф-повар не мог устроить взрыв, он ведь незлой, что он, ваххабит что ли, или террорист из бандформирования? Смешно даже. А глупую эсэмэску прислал, просто потому что обиделся на неё, Лету. Какие националисты? В «Пилаве» в это время пьют кофе работники из окрестных офисов и банков, русские, осетины и татары, может, пара бурятов. Нет, националисты бы исламскую мечеть взорвали или общежитие гастеров. Кому нужен ресторан? Мечети сейчас волнуют всех гораздо больше. В одном районе запретили строить минарет. А мусульмане в ответ повалили рождественскую елку и сожгли Деда Мороза. Водитель «Хлеба и шоколада» сказал, что мигрантов дешевле и проще всего уничтожать водкой, ивентер даже крикнула: «А прямо сейчас их и споим!» и выкинула бутылку с остатками спиртного в окно микроавтобуса. Но ведь это всё было не серьезно! Они все, и Лета тоже, в ту ночь просто выпили лишнего.

– Это был взрыв бытового газа, без всякого национализма, – твёрдо сказала Лета и смело направилась на допрос.

Железо на крыльце пахло сырым табачным дымом.

Лета открыла стальной выдержки дверь, вошла в холл, оформленный в служебной серо-синей расцветке, назвала свое имя в переговорное устройство, получила пропуск от женщины-милиционера, прошла жёлоб проходной, напряженно поглядела вдаль и вдруг увидела Собаку! Собака сидела на металлическом стуле и читала с планшетника.

– Привет! – ещё не дойдя до Собаки, радостно позвала Лета.

Собака подняла голову, губы изогнулись подковой, приносящей счастье. Лета бросилась навстречу, Собака прижалась прохладной щекой и взяла Лету за руку гладкими пальцами. Сердце Леты завозилось, согрелось дыхание – рядом подруга, близкий человек, который ей верит, и, значит, всё будет в порядке.

– Как ты здесь оказалась? – радовалась Лета. – Откуда узнала?

– Должна же я тебя поддержать? Подруга познается в беде.

– Ну, круто! Спасибо!

– Давай сядем, просили подождать.

Лета поглядела на дверь:

– Мне сюда?

– Да.

Они сели на металлические стулья, Собака сделала закладку, закрыла текст и засунула планшетник в сумку.

– Что читала? – спросила Лета.

– «Гранатовые джунгли».

– Не слышала. Интересная книжка?

– Думаю, тебе тоже понравится.

Они просидели под руку несколько минут, когда Собака хмыкнула:

– Какой красавчик! Уж не он ли убил дворецкого?

Лета повернула голову.

Папа шёл изящной походкой короля-солнце, бросая снисходительные взгляды на сидящих вдоль стен мрачных посетителей. На папе сидел индивидуально скроенный по фигуре итальянский костюм с налетом ретро: приталенный пиджак, узкие брюки со стрелками, на ногах черные лакированные броги, в руках – зонт-трость и кожаная сумка ручной работы.

– Это мой папа, – сказала Лета.

– Твой отец? – с весёлым удивлением переспросила Собака. – Ничего себе! Она взглянула на рабочие штаны Леты.

– Против мира капитала все средства хороши, – сказала Лета. – Я же просила его не приходить!

Папа свернул в ошибочном направлении, но вскоре вновь показался в коридоре.

– Ага, значит, круглый поварской колпак – это форма протеста, позлить богатых родителей.

Папа увидел Лету и бодро кивнул.

Лета нахмурилась и поглядела на Собаку:

– Карамель – мой осознанный выбор.

– Прости! Конечно, я сказала глупость, – Собака погладила линию жизни на ладони Леты.

Лета встала навстречу папе.

– Привет, котёнок, – сказал папа и поглядел на дверь. – Здесь?

– Ага. – Она обернулась к Собаке. – Папа, познакомьтесь. Это мой папа. А это – моя лучшая подруга, я тебе рассказывала, чемпионка кубка мира по кондитерскому мастерству. Её имя переводится как Собака, которая бежит впереди и ориентируется по звездам.

Папа с интересом посмотрел на Собаку, оценив дорогой серый костюм, кулон и браслет со знаком зодиака из белого золота, узкие, как смычки, глаза, и волосы, выточенные из куска черного льда. «Подкаменная Тунгуска», – почему-то всплыло в голове у папы, знавшего названия множества городков Италии, но плохо помнившего географию Крайнего Севера.

– Очень приятно! – сказал папа, стараясь придать голосу бархата. – Лета много рассказывала о вас, но никогда не говорила, что вы прекрасны, как богиня полярной ночи, как северное сияние.

Трахаться, трахаться прямо сейчас, в закутке ОВД, среди дел о подготовке массовых беспорядков, на звонок коллеги: «Ты где?», честно отвечая: «Да в милиции трахаюсь».

– Вы преувеличиваете, – произнесла Собака.

Папино либидо заставляло его улыбаться, демонстрируя отбелённые до синевы зубы. Он смело поймал тёмный росчерк взгляда. Ого, резьба по клыку моржа! В её спальне наверняка есть хлыст и наручники!

Из кабинета вышел распаренный посетитель в расстегнутой куртке на синтепоне, с пропуском в руке.

– Велели следующему заходить.

Папа вздёрнул подбородок и перехватил зонт, как трость.

– Пап, я сама, – приказала Лета. – Посиди здесь. А лучше езжай на работу, я позвоню.

– Ну уж, нет, – сказал папа, отмечая – когда Собака смотрит вбок, её непроглядные зрачки почти целиком заходят за глазницы. Это папу очень возбудило. Дед Мороз в гостях у Снежной королевы, с вьюжным стоном закатывающей глаза. Нет, тунгусский метеорит, взрывающий льды. – Никуда я не уйду. – Папа строго взглянул на Лету и Собаку. – Буду ждать до победного конца!

Собака пригладила прядку Летиных волос и кивнула:

– Иди, всё хорошо! Все наши с тобой.

Лета спокойно вошла в кабинет с двумя тесно стоящими столами, один из которых, с выключенным компьютером, был пустым. Мент оказался молодой женщиной с гладко, как кожура на яблоке, зачёсанными за ухо светлыми волосами, жемчужными гвоздиками в узких мочках и кольцом на большом пальце.

– Привет, малышка! – улыбнулась следователь, закрыв файл. – Проходи, садись.

Лета села, завернув кроссовки за ножки стула, и зажала кулаки между колен.

– Ну что, есть у нас статья для твоего горячего повара за насильственные действия сексуального характера, с лицом, не достигшего совершеннолетнего возраста.

– Откуда вы знаете… про действия? – растерянно сказала Лета. – Вы разве не насчёт взрыва меня вызвали?

– Обвиняемый сам признался. Слышала, наверное, по телевизору, как мы умеем – ручкой от швабры, бутылкой из-под шампанского.

Лета с ужасом уставилась на следователя, мимо правого виска побежали рыжие котята, добежав до края экрана, они с жалобным мяуканьем срывались вниз.

– Шучу! – сказала следователь, взглянув на Лету. – Вот как СМИ вас всех зазомбировали. Менты – волки поганые, да?

Лета разжала пальцы и расслабленно раздвинула колени.

– Ху-у! Вы меня напугали! Нет, почему волки? Я вообще так не думаю.

Рыжие котята, живые и невредимые, появились из-за края монитора и вновь бойко побежали по экрану.

– А-а, но про швабру-то поверила. Нет, он без швабры, сам. – Следователь протянула руку и достала из сейфа, украшенного магнитиками, папку: – Оформили твоему извращенцу явку с повинной.

– Подождите, как явку с повинной? За что? – дрожащим голосом спросила Лета.

– Ничего не было, честное слово! Он просто розы мне подарил, а я их терпеть не могу.

– Значит, еще компенсацию за моральные страдания по гражданскому иску получишь.

– И попытался обнять. Не сильно, а так, средне.

– Сексуальные домогательства.

– Нет-нет, честное слово! Он хотел, как он считал, по-хорошему – в Сочи на выходные звал. Просто у него такие представления, что секс лучше без любви. Сейчас многие так думают, – объяснила Лета.

– Что же ты тогда плакала, по улице чуть не босиком бежала?

– Откуда вы знаете? – опять спросила Лета. – Я только одному человеку…

– Камеры наружного наблюдения. Зря ты его защищаешь. Самец, он и есть самец, животное, сеющее зло и разрушения. Женщина для него – кусок мяса, в который он должен воткнуть свою сраную пипиську.

– Что? – Лета решила, что не расслышала, не так поняла. – Наверное, есть и самцы, – наконец, напряженно ответила она, допрос под протокол представлялся ей в более официальной лексике. – Но далеко, далеко не все мужчины так относятся к женщинам.

– Малышка, что ты о людях знаешь? – участливо взглянула следователь на Лету.

– Вот такие глупышки и становятся жертвами преступлений. Кастрировать твоего шефа надо! Нанес наивной девчонке психологическую травму, да еще решил зажечь напоследок.

– Вы что, думаете, это он поджог ресторан? Из-за того, что я его отвергла? Нет! Это точно газ взорвался. У нас там был газовый баллон. Вообще-то там электрическая плита, но была ещё горелка для приготовления блюд на открытом огне. Наверное, баллон был установлен без разрешения. Скорее всего, поэтому и взорвался, что с нарушениями. А эту дурацкую эсэмэску шеф прислал позже, просто в отместку, вроде, вот какой он крутой, из-за меня устроил взрыв!

– Что за эсэмэска?

– Глупость. Типа, как тебе файер-шоу в твою честь? Я её удалила.

– Единожды солгавши…, – ласково сказала следователь. – Сочинялка, врать как следует ещё не научилась. Про курбан-байрам он тебе эсэмэску прислал. Но узнает кто-нибудь об этом кроме нас с тобой, или нет, зависит только от тебя. Ты зачем говоришь о том, о чём тебя не спрашивают? Отвечать нужно по существу и только на поставленный вопрос. «Да, нет, не могу припомнить».

– Папа мне так же советовал.

– Молодец папа!

– А бабушка, наоборот – говорить правду, только правду, ничего кроме правды.

– Если в американском фильме будешь, так и говори. И руку на библии держи. А в нашем отечественном сериале отвечай, как папа советует.

– А где мне ещё нужно будет отвечать?

– Возможно, в суде, в качестве свидетеля. Но, скорее всего, мы тебя от этого процесса оградим. Там новые обстоятельства вскрылись. Ладно, давай-ка ты сейчас подпишись под протоколом и спокойно иди домой, на работу, на соревнования свои.

– Откуда вы знаете про соревнования? – спросила Лета.

– А у нас есть собака-ищейка, комиссар Рекс, прошла по твоему следу.

– Опять шутите? – с облегчением произнесла Лета.

Следователь закрыла-открыла глаза – шучу!

Достала из папки уже распечатанный на принтере протокол, сдвинула журнал «Полиция России», положила на стол шариковую ручку и указала накладным плексигласовым ногтем с белоснежной кромкой:

– Распишись здесь и здесь.

– Из данного ресторана я ушла около 15 часов… не переодела обувь, т.к. домой ехала на машине… о произошедших событиях узнала около 16 часов из выпуска новостей, – быстро пробежалась по протоколу Лета. – Все правильно. С моих слов записано верно. Ага.

Она взяла ручку в левую руку и вывела столбик воздушных петель.

– Вы только шефа не засаживайте, он не виноват!

– Не волнуйся за него, выплывет. Он у нас в статусе свидетеля проходит. Я на нём разговор закольцевала только для тебя, чтоб ты знала свои права и помнила, что мы своих не сдаём, несмотря на оставленные на месте взрыва ботинки. Женщины должны друг другу помогать, понимаешь?

– Понимаю, – сказала Лета, гордая, что её наконец-то назвали женщиной, а не девочкой или деткой.

– В этом «Пилаве» другие обстоятельства. Газ взорвался в подвале. Больше сказать не могу. Это даже не моё ведомство.

– Тайна следствия? – шёпотом спросила Лета.

– Точно. Какой же ты ещё ребенок! Вот твой пропуск, иди и спокойно дыши воздухом свободы.

– Почему так долго? – накинулся в коридоре папа. – Что сказали?

– Иди на все четыре стороны и наслаждайся воздухом свободы, – исполняя техно-танец, тараторила Лета. – Никто ни в чём не виноват – взорвался газ в подвале.

Собака смотрела на Лету с улыбкой феи, наблюдающей, как малышка обнаруживает под новогодней елкой хрустальные туфельки, смартфон и велосипед.

– Делом занимается другое ведомство. Наверное, пожарные, – прискакивая, то и дело наступая на папины броги, докладывала Лета.

– Хватит скакать, – любовно сказал папа, глядя на Собаку.

По улице в обрывках строительной пленки катился цементный ветер – антициклон, пришедший из Арктики, вернул зимние холода.

– Прекрасные дамы, прошу в салон моей скромной машины, для меня будет большой радостью и честью… – искристо начал папа, представляя горный распадок. В тундре есть горы, или только тундра?

– Не верь ему, папамобиль не скромный, а дорогой и всего двухместный. И вообще не верь ему! – Лета сердито дёрнула папу за рукав.

– Спасибо, я на колесах, – кивнула в сторону салона сотовой связи Собака. – Приятно было познакомиться.

– Там, на визитке, все мои телефоны. В крайнем случае меня всегда можно найти в социальных сетях. – Папа хотел выглядеть инновационно.

Лета уставилась на папу – визитка?

– Если кому-то понадобится проект дома или ресторана, – пояснил папа.

– Спасибо, – снова сказала Собака. – Всего хорошего. – И с намеком, «как вам не стыдно, папаша, я подруга вашей девочки», или папе это только показалось? – У вас замечательная дочь.

Лета нахмурилась и с подозрением поглядела на папу. Он ответил самой лучистой из своих улыбок – как тебе могло прийти такое в голову, Летёнок?! – и попытался незаметно для ребёнка осуществить тактильный контакт с коротким темно-вишневым маникюром и меховой оторочкой замшевого рукава.

Если б только удалось на одно мгновенье приблизиться к высокой щеке в знамении каменной серьги, влить во влажные ноздри папин, несомненно, возбуждающий элегантный мужской запах – прямо сегодня вечером его ждало бы яркое сексуальное приключение. Папа уже представлял, как кондитерша, чемпионка горячего шоколада с не выговариваемым именем – кажется, в нём три, или даже восемь букв «ы», берет в руки упругий комок теста и раскатывает, раскатывает в тугую колбаску. Чего в этом блуде, в смысле, блюде, не хватает? Жжения соли? Скольжения масла? Глотка водки? Она понимает его с полуслова, а он со всей своей мощью врезается в ледяной огонь, в вечную мерзлоту, в бездонную кимберлитовую трубку, полную алмазов. Папа встряхнул головой. Мех оленя, ездовая собака, долгая полярная ночь, бивень мамонта, горловое пение – папа всегда чутко прислушивался к своим желаньям. Но Летка нарочно мешалась под ногами! Противная, вредная, избалованная, эгоистичная девчонка!

– Пап, всё, мы поехали. Обнимаю, целую, – бросила Лета и легко пошла по наледи, не замечая, как скользок путь.

«Равнодушные, стриженные под машинку слова», – жалея себя, скорбно отметил папа.

– Деньги есть? – крикнул вслед, не для неё, для Собаки, показать, какой он состоятельный и заботливый.

Лета махнула рукой, не обернувшись.

– Бабушке позвони, – добавил папа в безнадёжную пустоту. Ботинок поехал по окоченевшей луже, папа изо всех сил напряг опорную ногу – еще не хватало упасть в чужих глазах. И где эти чёртовы реагенты нового поколения, на которые потрачены миллиарды городского бюджета?!

Они уходили через белый шерстистый морозец, его Летка с обожанием смотрела на Собаку, и из головы, опять потерявшей вязаную шапку, пучками светило зимнее солнце. Вот так же, не оглянувшись на отца, Летка однажды уйдёт с мужчиной. А может, уже уходила, и не раз?

– Следи за ребёнком, ты же отец, – упрекала бабушка. – И сам подавай пример целомудрия!

– Ты хочешь, чтобы я сторожил сад, в котором уже нет яблок? – папа не мог поверить, что Лета не интересуется «отношениями» и надеялся, что она обманывает и скрытничает.

– Леточка, кто-то из мальчиков пытался обойтись с тобой как с женщиной? – бабушка стыдливо объяснялась языком утраченных символов.

– Ты задаешь очень личные вопросы, – упрямо отвечала Лета.

– Адова работа жить с вами! – провозглашала бабушка и в знак протеста на несколько дней уходила в свою квартиру, уже ставшую нежилой.

Папа сел в машину, включил обогрев сиденья и долго смотрел в невидимую даль, забыв про мигающий поворотник.

– Я люблю только тебя, папа! – ему нужны всего пять слов, теплых, живых, навсегда закрепленных на одной крепкой струне.

– Ну что? Как? – прохрипела в телефоне бабушка. – Ни до кого не дозвонишься, все недоступны!

– Всё в порядке, – сказал папа. – Мы только что вышли от следователя. – Он помолчал, зачем-то нажал кнопку омывателя, открыл бардачок. В бардачке оказалась вязаная Летина шапка, пахнущая молоком и сигаретным дымом. – Летке очень не хватает матери. Она ищет мать в каждой женщине, которая ей улыбнется.

– Следователь ей улыбалась? Это же хорошо.

– При чем здесь следователь! Ты не хочешь меня услышать! Никто не хочет меня услышать!

Бабушка ждала продолжения, но папа молчал.

– Сыночек?

– Да, – обреченно ответил папа. Он попробовал завести зрачки вбок, к виску и переносице, но от этого лишь заболели глазные яблоки.

– Милый, тебе пора перевернуть эту страницу своей жизни, закрыть к чёртовой матери эту книгу бытия раз и навсегда, – бабушка умела выражаться художественно.

– Перевернуть страницу?! Как я могу её перевернуть, если она вырвана, измята, разорвана в клочья и сожжена! – Папа обожал поиграть в игру «никто меня не любит». – Всё, ладно. Я на работу. Летка тоже.

– Милый, может быть тебе нужен духовник? – вдруг пришло в голову бабушке, случайно увидевшей окончание передачи «Церковь и мир».

– Может быть. Или духовник или хорошая давалка. Я ещё не решил, что. До вечера! – Папа тронулся с места, представляя выбритые подмышки, отдающие сумеречной синевой, и глаза, раскосые, как языки вспыхивающего пламени.

– До вечера, милый.

Бабушка перекурила и решила звонить однополчанке по старой журналистской гвардии, советоваться про духовника, но отвлеклась на сюжет про здоровье суставов, и папа опять остался без таинства покаяния и вразумления.

Собака и Лета купили кофе-латте в картонных стаканчиках с ломкими крышечками, и пили, сидя в машине.

– Почему ты никогда не говорила, что у тебя нет мамы? В смысле, что твоя мать не живет с вами?

Лета покрутила вспененное молоко пластиковым шпателем, прилагавшимся в качестве ложки.

– А что я должна была сказать? Здравствуйте, меня зовут Лета, и у меня нет матери? С таким же успехом ты можешь спросить, почему я не рассказываю, что у меня нет китайской вазы или красной обезьяны. Если всю жизнь обходишься без них, то даже не догадываешься, что без этих вещей, оказывается, жить нельзя.

– Согласна, – кивнула Собака. – Наша личная жизнь вовсе не должна быть такой, какой нам её упорно с детства внушают окружающие. Просто я испугалась, что ты страдаешь, но скрываешь свои чувства, потому что не доверяешь мне?

Теплая карамельная змейка мягко раздвинула куртку.

– Ну что ты! – сказала Лета. – Ты единственный человек на всем свете, с кем я могу откровенно поговорить. У меня вообще никого кроме тебя нет.

Лета была в том непримиримом возрасте, когда никто – это мать, отец, братья и бабушки.

– А почему папа завел с тобой такой разговор? – вдруг с подступающей тревогой спросила Лета.

Собака пошевелила плечом, взяла Лету за липкие от холодного мёда пальцы и погладила коротко стриженые ногти.

– Девочка, ты – счастье, невозможное, как цветок папоротника. Знаешь, что папоротник не цветёт?

Лета хрупко кивнула.

– Твой папа просто чуть-чуть пофлиртовал. Он у тебя утончённо красив и изысканно обаятелен, честное слово. Я даже вначале, когда он шёл по коридору, подумала, что гей!

Лета криво улыбнулась шутке. Поскребла дно стаканчика пластиковой лопаткой и отвернулась к боковому стеклу в узорах из подмоченной сахарной пудры.

– Эта девочка сделана из сгущенного молока, до того она сладкая, – произнесла Собака.

– Стихи? – соскребая ногтем снежную цедру, предположила Лета.

– Да.

– Твои?

– Нет. Одной замечательной поэтессы, в интернете много её стихов, почитай.

– Понятно. – Лета приложила палец к подмёрзшему стеклу. – Почитаю.

Значит, вот так папа очаровывает женщин – своей глубокой незаживающей раной, нанесённой предательством змеи. Давит на жалость – одинок, живу с дочерью. Заманивает – холост, свободная касса! Подаёт надежду – одна женщина оказалась исчадием, но он, папа, верит, что ещё встретит другую, верную, преданную. Как он называет её? Бывшая? Тварь? Как бабушка, когда полагает, что Лета не слышит – мерзавка, блудница, распутница? Или скороговоркой, без первой буквы, словно и трех звуков для нее много – та? Что ж, она, Лета, наконец-то окончательно узнала – папа торговал их секретом, выкладывал на всеобщее ознакомление страницы её тайного дневника и то, что предназначалось для личного пользования в их маленькой семье.

– И что тебе папочка говорил? – стараясь придать голосу невинность, спросила Лета, но засмеялась, боясь, что Собака успеет дать честный ответ. – Что его сердце свободно?

Собака поглядела на ямку, бьющуюся в слабой охране пустой тонкой цепочки и осторожно, словно робким поцелуем, прикрыла шею Леты воротом куртки.

– Нет, его сердце занято, – догадалась Собака и удачно подыскала надёжные слова. – В его сердце только ты. Но даже если бы он солгал, что одинок… – По дрогнувшим губам Леты Собака поняла, что на верном пути. – Я никогда не стала бы с ним встречаться, тем более, тайком от тебя, разрушать вашу семью, связь отца и дочери, и нашу с тобой дружбу.

Лета благодарно взглянула на Собаку.

– Я не против ваших отношений. Наоборот, была бы счастлива, если бы вы с папой полюбили друг друга, но ведь для папы женщины – это только… Как бы поприличнее выразиться?

– Секс? – с бодрым смешком закончила Собака.

– Оральный! – с резцовой гримасой, в уверенности, что само это слово вызовет в Собаке отвращение, заявила Лета. – А наутро он удалит твой телефон, или пометит «не отвечать», или это сделаю я, между йогуртом и яичницей.

– Ты ревнуешь меня к отцу? – с надеждой спросила Собака.

– Нет. Или да. Или меня это злит. Или я рада. Просто я не знаю, кто мне нужен – живая ты или мертвая она.

– Послушай, послушай! Я хочу жить в городе женщин. Даю тебе слово – ни один мужчина никогда не встанет между нами: только ты и я. Веришь мне?

– Да.

– Не вздумай ссориться с отцом, – сказала Собака, обернувшись к заднему стеклу и выруливая из раздраженной очереди паркующихся машин. – Он у тебя замечательный, просто решил слегка приударить. Увидел тупые узкие глаза и сразу понял – тундра неогороженная, блондинка с черными волосами.

– Не говори так! – запротестовала Лета.

– Слушай, проехали! По поводу анекдотов про чукчей я бросила переживать ещё в детстве. Тем более что сейчас чукчи не актуальны, и даже стали ценной экзотикой, российским брендом. Верящих в бубен шамана и прочих смирных буддистов давно оставили в покое, как не представляющих опасности для европейских ценностей, все перекинулись на мусульман и исламистов. Правда, про них анекдот не расскажешь, опасно для жизни. Будешь смеяться, но я себя считаю русской.

– Нет, я не буду смеяться, – заверила Лета.

Собака подвела подбородок к поднятому плечу, и весело спросила:

– Похожа я на лицо славянской национальности?

– Да! – искренне ответила Лета.

– Я однажды прочитала объявление: «Сдаётся однокомнатная квартира, строго славяне». Позвонила и говорю: «Я с Крайнего Севера». А там отвечают: «Ой, замечательно!». Приехала, хозяйка показывает ванную, кухню и говорит: «Наконец-то русский человек! А то одни чёрные из Киргизии звонят, а мы им не хотим квартиру сдавать – засрут». Так я стала строго славянкой. И даже покричала на форуме: «Чурки, долой в чуркестан!».

– Ты так написала? Почему?

– Хороший вопрос. Наверное, радуюсь, что черножопая и косоглазая – это теперь не я, – бросила Собака.

– Я тоже читала в интернете: «Нет нелегальным мигрантам!», «Закрыть границы!». Но ведь эти люди не виноваты, что в их странах нищета. Главное – какой человек, а не какие у него глаза.

– Простодушное дитя, – со вздохом произнесла Собака. – Конечно, когда и верить в людей, братскую любовь и мир во всем мире, как не в семнадцать лет. Вот за эту невинность христиан я тебя и люблю, девочка.

Дома после работы Лету ждал торжественный ужин.

– Леточка, расскажи подробно, – вытаскивая из духовки форель, запечённую с лимонами, попросила бабушка. – Как всё прошло? Что сказала следователь?

– Что все мужчины думают только о том, как всунуть в женщину свою сраную пипиську.

– Что?! – папа и бабушка уставились на Лету.

– Я не понимаю, как следователь могла так выражаться при ребёнке? – затрясла головой бабушка.

– Я не ребёнок!

– А всё эта твоя хвалёная реформа МВД, там ведь теперь трудятся исключительно благовоспитанные люди, – попрекнул папа бабушку. – Набрали одиноких неудовлетворённых баб, ненавидящих бывших мужей, вот они и звереют от своих скрытых комплексов. Что ж я в кабинет-то не заглянул? Как она выглядела? Злобная фурия верхом на швабре и в эсесовской форме?

– Нет, – сказала Лета. – Не в эсэсовской, в обычной милицейской. Нормальная женщина, молодая, светлые волосы вот так причесаны, серьги с жемчугом, кольцо на большом пальце.

– А почему – на большом? – заинтересовалась бабушка. – Что это значит?

– Это значит, я замужем, но это вовсе ничего не значит, – пояснил папа. – А кольцо обручальное?

– Не знаю, – сказала Лета. – Я не фанат колец, тем более обручальных.

– Очень жаль, – завела бабушка ласковым голосом. – Напрасно ты не смотришь «Давай поженимся!», замечательная передача, а какая там милая астролог, а какие чудесные молодые люди приходят.

Лета зажала уши и прокричала папе:

– Широкое, с резьбой.

– Как это вульгарно – на большом пальце! – воскликнула бабушка в воспитательных целях. – Кому еще рыбки?

– Я – пас. У меня от твоих несбалансированных ужинов скоро живот вырастет. Не будем гадать, спросим, что об этом таинственном украшении думает всемирная помойка, – сказал папа, взяв планшетник. – Гугл, милый гугл. Что означает кольцо на большом пальце? А вот и ответ: кольцо на большом пальце правой руки носят… Летка, заткни уши… носят лесбиянки.

Папа, представивший себя третьим в красивом лесбийском сексе, плотоядно захохотал.

– Прекрати, это омерзительно, – возмутилась бабушка. – Леточка, не слушай своего отца.

– Лесбиянки? – удивилась Лета. – Прикольно! Первый раз в жизни встречаю лесбиянку.

– Вот так придёшь как честный законопослушный гражданин на допрос, а там следователь, ненавидящая мужиков, тут-то у нее бутылка из-под розового шампанского и наготове. – Папа поёжился. – Чай у нас сегодня будет?

– Тебе какой? – включив чайник, спросила Лета и открыла шкаф, заполненный банками, упаковками и ларцами чая и кофе.

– Завари отцу белый. Кстати, я не удивлюсь, если твоя подруга, обладательница кубков мира, тоже из этих, любительниц однополой любви, – обиженно заметил папа и посмотрелся в чайную ложечку.

– Дала тебе от ворот поворот? – удовлетворенно сказала бабушка. – И слава богу. Пора думать о серьёзных отношениях, искать верную спутницу жизни, а не развлечения на одну ночь!

– Папочка, я понимаю, ты оскорблён отказом, – с торжествующей издёвкой начала Лета, но не выдержала, и сбилась на падение слов. – Если бы ты полюбил её…Но она для тебя – переспать и посмеяться.

– Да, я ничего не обещаю женщинам, никакой вечной любви до гроба, – оскорблённо произнес папа. – Потому что люблю только тебя, мою девочку! – Папа повернулся к бабушке. – И тебя, моя грешная мать!

Бабушка согласно кивнула головой и по очереди послала воздушные поцелуи сыну и внучке.

– Хорошая отмазка, – возмутилась Лета. – Все без конца жертвуют собой ради меня! На самом деле ты обо мне и не думал, а просто захотел на один час женщину с экзотической северной внешностью. Скажи честно, ты бы женился на ней?

– Конечно! – заверил папа. Лета счастливо улыбнулась и взяла из вазы конфету в белой глазури.

– Твой папа толерантен, – заверила бабушка.

– Толерантен, но нетерпим, – уточнил папа.

– Почему ты нетерпим, папочка, – пропела Лета, и дала папе откусить краешек кураги в шоколаде. – Ведь жизнь прекрасна, и все люди – братья, и даже сёстры.

– Я нетерпим, потому что не хочу, чтобы наша страна стала домом терпимости.

– Я с юности за дружбу народов, – бабушка извлекла залежалые, но хоть как-то смягчающие её вину обстоятельства. – Но то, что творится сейчас! В метро утром черным-черно, одни приезжие азиаты, сплошные гастарбайтеры! До чего дошло, что уже молдаванам радуюсь – они хоть католики, разделяют европейские ценности!

– Погоди, лет через десять они еще права начнут качать – таджикский язык в качестве второго государственного, льготы участникам войны с российскими оккупантами. После развала страны русских из своих таджикских городов выгоняли, жгли дома, насиловали, а теперь снова к нам лезут!

– Кто-то за это безобразие кладёт в карман миллионы, – прохрипела бабушка.

– Известно – кто. С кого начинается родина, вожак журавлей лондонских. И что прикажешь делать? Попробуй, крикни: «Мы – у себя дома!», и тебя же – под статью, за разжигание, за экстремизм, за терроризм и оскорбление чувств правоверных. Всем можно гордиться своей кровью, а нам нельзя!

– Неумолимый ход истории, – припомнила бабушка.

– Неумолимый ход финансовых потоков! – поправил папа.

Лета привычно не слушала папу и бабушку, любивших коротать вечера в шумной борьбе за справедливость и эстетику.

– И что делать?

– Пускать в Россию только тех таджиков и киргизов, кто хочет стать русским! – плюнув на толерантность, провозгласила бабушка.

– Только сперва вымыть их, вырвать жуткие золотые коронки, а самое главное, кастрировать!

– Фашист! – любовно сказала бабушка и поцеловала папину макушку.

Лета загрузила тарелки в посудомоечную машину и включила режим «очень грязно».

– Спасибо, Леточка, – прохрипела бабушка.

– Терпилы мы, а не терпимые! – вскинулся папа. – Нашему и так окончательно исковерканному культурному ландшафту не хватает только сидящих на корточках чёрных!

– А по-моему, мир должен быть разнообразным, – из духа противоречия встряла Лета и очень к месту вспомнила рекламу в метро. – Город – единство непохожих.

– Мы у себя дома, – снова повторил папа зловеще. – И для поддержания справедливости иногда просто необходимо совершать несправедливость. Ради нашего общего будущего.

– Ты прямо немецкий философ, папочка, – сказала Лета.

– Как же трудно в наше время воспитывать детей, – специально для внучки принялась сокрушаться бабушка. – На каких примерах? Раньше были «Сказки народов мира», они учили взаимопониманию, добру.

Лета поморщилась. И папа, и бабушка – все добрые, папа просто утончённо добр. Добро в этом городе могло бы победить зло, если бы так не любило деньги.

– А теперь что ребяткам читать?

– «Заюшкину избушку», – съязвил папа. – Скоро мы будем гостями в своей стране.

Бабушка принялась переключать каналы телевизора.

– Только не эту рожу! – сказал папа.

Бабушка убрала звук.

Она очень боялась, что, наслушавшись взрослых разговоров, Лета ошибочно оценит реальность, вступит в нацболы или другой ужасный ультралевый союз и будет втянута в опасные противоправные действия. Но не могла остановиться.

– Заверяют, что без трудовых мигрантов нам не обойтись. Пусть работают, но запретите им здесь плодиться. Или у вас и на это политической воли не хватает? – смело спросила бабушка телевизор. – На детской площадке – сплошные чёрные дети. Вчера иду – сидят три захватчицы в хиджабах, и все с колясками, уже успели нарожать. Зашла в «Пятёрочку», а там ни одного российского лица, кроме кассирши.

– Зачем ты ходишь в «Пятёрочку? Ходи в «Азбуку вкуса», – съязвил папа.

– А по телевизору нас убеждают, – бабушка бросила сердитый взгляд на беззвучно шевелящего губами президента и озабоченные лица министров. – Каков поп, таков и приход! Убеждают, что гастарбайтеры, в отличие от нас, ленивых россиян, не пьют. Еще как пьют, и наркотики к нам везут! – Бабушка любила констатировать очевидное.

Президент на экране уже перенёсся в загородную резиденцию, за рабочий стол, напротив него сидела властная дама, похожая на новую сумку из кожи питона. Сумку украшал шёлковый платок стоимостью 399 долларов, завязанный мягким узлом.

– Сидят и врут!

– Читаешь по губам?

– Нет, по глазам. Приятельница из нашей журналистской гвардии ходила на открытие детского садика. Заведующая повела всех с экскурсией: здесь у нас зимний сад, это – бассейн, а там – указывает на стенд, уголок «Единой России». Уголок, понимаешь? Так её уволили!

– Я тебя умоляю! Очередной набивший оскомину городской миф, – поморщился папа. – Как про того инженера, который повесил портрет вождя на дверях сортира. «Едросов» уже сливают, так что хватит пугаться собственной тени!

– Я-то лично как раз ничего не боюсь, ни тележного скрипа, ни вороньего грая! – отважно сказала бабушка. – Только за вас страшусь, за тебя и Леточку, моих любимых.

Лета сложила фантик полоской и изогнула в виде змейки.

Папа созерцал стоящий на столе бокал, наслаждаясь игрой телевизионного света в его боках и преломлениями действительности в коньячном диске.

Бабушка закурила в вытяжку, включив золотистую подсветку. Мерно журчала посудомоечная машина.

– И как быть? – посетовала бабушка.

– Действовать-злодействовать, – здравомысляще сказал папа.

– Москва, как печка русская – всех накормит, всех согреет?

– В топку! – неизвестно что имея в виду, заявил папа. – Приезжих стало столько, что впору выходить с лозунгом «Россия – для россиян!».

Лета положила в рот третью конфету, оказалась – чернослив с орехом, и поглядела на бегущие по низу экрана субтитры.

«…обгоревшие тела 23-ёх человек. Предположительно все они приезжие, находившиеся на территории РФ нелегально». Лета перевела взгляд на телевизионную картинку – мелькнул двор ресторана «Пилав» и растерянное лицо шеф-повара, прикованного наручником к полицейскому. Лета схватила пульт и вернула новостям голос, но на экране уже начался сюжет про студента, пойманного с помощью видеорегистратора, который испортил стены восьми ларьков надписями «Русские, хватит бухать!».

Глава 6

Дружба и народы

– Изучай в срочном порядке, – Собака подала Лете файл с отксеренными страницами.

«Правила проведения профессиональных соревнований», – прочитала Лета и пробежала взглядом через пункты оглавления, выглядевшие, как остановки на маршруте необыкновенного путешествия. «Подготовка к конкурсу», «Размещение и гигиена», «Распределение рабочего времени», «Экономичное использование сырья», «Экономия энергетических ресурсов», «Презентация блюда», «Вкус», «Дегустация». И в самом низу страницы – «Командный кубок мира».

– Отборочный тур – через две недели, на международном салоне «Мир ресторана и отеля». В команде три человека, ты, я и гласье, мастер по льду, чемпион всех возможных конкурсов.

– Я? – дрогнувшим голосом сказала Лета.

– Я в тебе абсолютно уверена. На сегодня ты – лучший карамелье в стране, просто ты этого ещё не осознала.

– За десять часов нужно будет сделать шоколадный торт, композицию из карамели, ледяную скульптуру, десерт на тарелке и торт-мороженое, – тараторила Лета за ужином. – Всё должно быть объединено одной темой. Жюри выставит оценки за презентацию, дегустацию и саму работу. У нашей команды высокие шансы. Многие считают… – Лета порозовела. – Что на данный момент я – лучший специалист по карамели в стране.

– Ты наша золотая! – заохала бабушка.

– Ничего удивительного, – вздернул подбородок папа. – Ведь ты моя дочь, гены прекрасного дали себя знать. Нисколько не сомневался!

– Сейчас самое главное – идея, – доложила Лета. – Найти идею!

– Национальную? – уточнила бабушка. – Тогда сейчас в моде православие.

– Идею произведения искусства, – сказал папа. – Созерцая карамель художника, зрители должны понять, что он, в нашем случае – она, всем этим хотела сказать. Мысль великого мастера… – папа чуть не сказал: архитектора. – Мастера мирового уровня, должна быть дерзкой и мощной!

– Может быть, любовь? – предложила бабушка и сложила губы помадкой.

Папа сделал кислое лицо.

– Какая любовь, бабушка? – поморщилась Лета, представив отвратительные розовые сердечки, перевязанные бантом.

– Ну как же – вечная ценность.

– Вечная ценность – это твой заросший дачный участок, оказавшийся в престижном посёлке, – отмахнулся папа. – А нам нужна мощь! – Кубок страны, а там и мира, весьма поднял статус профессии дочери в глазах папы, и он гордо вошёл в её команду.

– Советская индустриальная? – осенилась бабушка. – Ничего мощнее идей коммунизма не было! Они изменили облик мира, открыли человечеству космос. «Дружба народов» изо льда, а «Рабочий и колхозница» из карамели?

– Дорогая моя, чтобы зритель проникся идеей произведения, в первую очередь сам мастер должен быть в ней убежден! – осек папа бабушку. – Кто сейчас верит в дружбу народов?

– Я, – сказала Лета, встрепенувшись. – Я верю!

– Ну не знаю, – пожал плечами папа. – Как запасной вариант? Всё-таки предлагаю рассмотреть одну из тем классического искусства.

– Твоё классическое искусство – это засушенная мертвечина! – закричала бабушка. – А советская эстетика была и навсегда останется стремлением вперёд!

– Засушенная мертвечина лежит в мавзолее, а моя интерпретация классики… – папа не боялся быть великим.

– Бабушка, – перебила Лета. – Помнишь, у тебя была книга с фотографиями про Крайний Север?

– Да, есть такой фотоальбом, издан в 70-е годы в Советском Союзе, – бабушка с превосходством взглянула на папу. – Мне его подарил известный фоторепортёр, из нашей гвардии.

– А где он, альбом?

– У меня дома, на квартире.

– Можно взять?

– Конечно, детка.

– Дашь ключи, я туда заеду?

– Связка в правом ящике комода, в прихожей.

– Что это тебя потянуло на дружбу с народами Севера? – с подозрением спросил папа.

– Это личные вопросы, на которые я не обязана отвечать, – в отместку сказала Лета и пошла в свою комнату. Там она легла на кровать, завернулась в угол покрывала, и стала смотреть на овалы, снежинки, змейки и стрелки, плывшие по потолку и стенам от вращающегося внутри абажура арт-объекта.

Всю неделю Лета предначертывала будущую композицию из карамели. В среду эскиз был вымерен, а программа перевода плоскостных рисунков в 3D, освоенная Летой, сохранила скульптуру в цветном трёхмерном изображении.

– Хм, – только и сказала Собака.

– А как я вам это изо льда сделаю?! – возмутился гласье, похожий на ломкую сосульку.

В пятницу они с папой проводили бабушку в подмосковный пансионат «Родники», на семинар «Роль региональных СМИ в условиях…» – в каких условиях, бабушка не могла вспомнить. Глобальных вызовов? На постсоветских пространствах?

– Ладно, в автобусе выдадут план работы, на месте сориентируюсь.

– С каких пор твоя «Берегиня» стала отвечать на глобальные вызовы? – засмеялась Лета.

– В кои-то веки союз пригласил ветеранов журналистики – четыре дня за городом, в чудесном сосновом бору, трехразовое питание – шведский стол, работа по секциям, кофе-брейк. Почему я должна отказываться?

Надев ветхие очки на цепочке, бабушка возила по ногтям засохшим лаком. На лбу, под корнями, подсыхал фиолетовый венец краски для волос.

– Пора смывать. Леточка, полей мне на голову душиком, – с Летой бабушка всегда изъяснялась удушающе сладко.

Бабушка взялась за стеклянную перегородку с панорамой светящихся ночных небоскребов.

– Кто придумал высотки в ванной? Каждый раз, как нужно вымыться, чувствую себя старой обезьяной, цепляющейся за вершину башни. Но конец все равно один…

Витраж огней бескрайнего города на душевой кабине вытребовала Лета – наперекор папе, задумавшему ванну в стиле итальянской загородной виллы.

– Ну что ты, бабушка, ты будешь жить до ста лет!

– Спасибо, детка.

Бабушка намазала щёки, похожие на подсохший зефир, тональным кремом, потыкала в глаза огрызком черного карандаша.

– Давай уложу тебе волосы феном.

Лета начесывала легкие прядки на пуховые проплешины, голова бабушка подрагивала.

– Бабушка, ты на макушке лысая, тебе нужно средство для роста волос.

– Я уже сама в землю расту, – пошутила бабушка.

– Что за похоронные настроения? – бодро возразил папа. – Оторвись на своём семинаре по полной, не забывай про средства индивидуальной защиты.

– Бесстыжий, при ребенке! Леточка, не слушай своего отца.

– Вы мои родные, вы мои любимые. – В семье много и часто употребляли и пользовали слово любовь. – Вы мои единственные. – Все обнимались в дверях. – У нас замечательная, дружная, самая лучшая семья!

Бабушка ушла, оставив запах старой пудреницы.

После обеда Лета поехала «на квартиру», когда-то, очень давно, там жили они с папой, а теперь изредка, со словами: «Хоть один день от вас отдохнуть!», оставалась ночевать бабушка.

В квартире было отопительно жарко.

Стенка, заполненная дефицитными советскими книгами, шерстяные шторы, накидки на кресла, глиняные чашки, всё, включая и воздух, сохранилось со времён первого застоя.

Лета открыла форточку, заглянула в шкаф, пахнувший бабушкиной кримпленовой молодостью, прошлась по книжным полкам и вытащила фотоальбом, повалив мелкие памятные награды и сувениры – преобладали смелые журналистские перья и врезанные в деревянные подставки часы. Положив альбом на кухонный стол, на подстеленную соломку, Лета вскипятила воды в ковшике, навела растворимого кофе с сухими сливками и, наконец, уселась. Она любила сидеть за бабушкиным столом, зацепившись ступнями за стул. В бабушкином детстве столы качались, и под ножки подсовывали согнутые картонки. Нынешний столик из чешского гарнитура со сметанной пластиковой столешницей стоял ровно, как старая балерина, но бабушка подпёрла его торец надломленным журналом, давая отдушину проводу к висевшему на стене телефонному аппарату. Лета задела журнал, заваленный остатками бабушкиной канцелярской деятельности, и вдруг телефон громко затрезвонил устаревшим социалистическим звонком. Лета вздрогнула, дёрнула стол, поправила соломку, пошевелила провод, но телефон продолжал звонить.

– Алло? – сказала Лета в трубку, уверенная, что говорит в электрическую пустоту.

– Квартира Новиковых? – закричали в трубке.

– Ну да, – ответила Лета.

– Еле до вас дозвонилась, – с упреком и треском прокричал женский голос, похожий на вышедшую из моды тяжёлую дубленку.

– Мы здесь редко бываем, – доложила Лета.

– Это из Сретенья вам звонят, из детского дома, директор.

– Да, слушаю, – вежливо отозвалась Лета.

– Я с кем разговариваю? Вы-то сами кто?

– Новикова Лета.

– В общем, у нас тут горе. Приношу свои соболезнования, но нашей вины здесь нет – прокуратура сказала, ЖКХ виновато, по их вине прорвало, а дети кипятка не почувствовали, мгновенно умерли, вы ж сами знаете, они все инвалиды, ребятки наши. Вы извините, мне ещё целый список родителей обзвонить надо, поэтому спрашиваю конкретно – вы своего ребёнка сами будете из морга забирать и хоронить, или мы его с остальными ребятками похороним? Документы…

– Ой, вы, наверное, ошиблись, – поскорее сказала Лета. Ей было неловко, что директор, убитая горем, лишний раз страдает, напрасно рассказывая о трагедии совершенно постороннему человеку, снявшему трубку по техническому телефонному недоразумению. – У нас никакого ребёнка нет. В этой квартире только моя бабушка изредка живет, а я вообще случайно зашла.

– Да что ж такое-то? – с досадой сказали в трубке и принялись говорить с кем-то ещё, рыхло присутствующим в кабинете. – Нет, говорят, тут таких. Номер сменился, что ли? Наказанье-то с этими личными делами, поменяют сведения и сроду-то ничего не сообщат! – И снова Лете. – Ладно, извините.

– Не за что, – ответила Лета коротким, как резцы, телефонным гудкам, и посмотрела на диск со следами шариковой ручки.

Слова «погибли» и «хоронить» расстроили Лету только на касательное мгновенье – смерть для неё ещё не существовала, ни как предмет страха, ни в качестве объекта любопытства. Что она не могла выбросить из головы, так это происшествие в подвале ресторана – двадцать три человека погибли из-за газа, электропроводки или их …сожгли. Только не шеф! Он не способен! Беспощадный убийца не мог учить готовить такие добродушные тефтели и ласковые соусы. Лета сердито верила в добро, которое в этой стране уже разуверилось само в себе, и всё чаще подумывало, что надо стать злее.

Она достала планшетник, пошарила в инете, но ничего нового о происшествии в «Пилаве» не нашла – сеть перекинулась на «бабушкин закон», приводя примеры концлагерных условий содержания пожилых людей в домах престарелых, и записи, тайком сделанные на мобильник. Лета взглянула на телефонный аппарат на стене – какой-то мальчик, возможно, её однофамилец, тоже погиб в интернате. Он большой или маленький? Кто его папа и бабушка? Может быть, они хорошие, добрые люди, ведь не выбросили ребенка-инвалида в мусорный контейнер, а отдали в приют, наверное, даже плакали, когда расставались, а после навещали, брали домой на праздники.

– Хорошо бы, у него остались братья или сёстры, – перелистывая фотоальбом, великодушно пожелала Лета и вдруг увидела цветной разворот с северным сиянием!

Огромные зеленые змеи извивались лентами, схлестываясь с алыми и голубыми стрельчатыми всполохами. Лета, побелев от внезапного ледяного ветра, смотрела в бездну, по краю которой упрямо бежала крохотная собачья упряжка с растерзанным погонщиком, которого родители, посоветовавшись с шаманом, с наивной верой назвали Россия.

Лета разговаривала по мобильнику с Собакой под юродивые крики телевизора, когда внезапно наступила тишина. Папа с грохотом отодвинул стул и пробежал мимо её комнаты. Лета, не прерывая разговор, закрыла дверь ногой. Папа метнулся назад, на кухню, снова нажал на пульте кнопку включения телевизора, встал в угол между окном и электрической духовкой и, кидая взгляды на экран, дрожащей рукой набрал бабушку.

– Слушаю вас внимательно! – донеслось сквозь звуки застолья.

– Как дела? – спросил папа не своим голосом.

– Пьем! – бодро ответила бабушка. – И поём замечательные песни! «О, как я хочу в ту империю зла, что столько хорошего мне принесла!»

Папа молча слушал, закусив кулак.

– Сынок? – позвала бабушка. – У вас всё в порядке?

– Он умер, – папа оторвал кулак ото рта. – Сегодня ночью.

– Кто? – прохрипела бабушка, уже зная ответ. – Подожди, я уйду на «Тропу здоровья». – Пошатываясь, она вышла из стеклянной столовой, завернула за угол – папа слышал тяжелое дыхание, снег, еще оставшийся в лесу, скрипел, как квашеная капуста. – Слава богу, умер! Господи, слава богу! Как твое состояние, сынок?

– Нормально.

– По голосу не скажешь.

– А какой у меня должен быть голос? – закричал папа, но тут же перешел на обгоревший шепот. – Да, мне этого мальчика жаль. Мерзавка, сколько жизней сгубила! Но я не могу плакать по чужому ребёнку, которого видел один раз в жизни четырнадцать лет назад. Ты же знаешь, это не мой ребёнок. Ты его видела. Генетическое заболевание. Откуда у нас генетические заболевания?! Я не знаю, от кого она его родила. Но только не от меня. Моя – это Летка, красивая, умная девочка.

– Как ты узнал?

– В «Вестях» только что сказали. Всё как всегда в нашей стране – нелепо и обыденно: прорвало очередную ржавую трубу с кипятком, дети, глубокие инвалиды, спали и погибли, не проснувшись. Во всяком случае, так утверждает директор.

– И что, всех по именам назвали? – обморочно прохрипела бабушка.

– Списком, прямо по экрану, фамилия, имя, возраст, телефон горячей линии. Хоронить будут, там же, на местном кладбище. Или родственники могут забрать. Но мы, слава богу, не родственники, поэтому к нам, при всём моем сочувствии к этому несчастному ребёнку, это коммунальное происшествие не имеет отношения. У нас люди каждый день гибнут сотнями. Четырнадцать лет ужаса! Каждый день ждать, что эта сучка позвонит или явится и вывалит Летке ушат лжи.

– Боже, как таких женщин носит земля, – сказала бабушка.

– Родила урода неизвестно от кого, бросила, уехала. Всё продумала, чтобы нас раздавить – ведь это мы с тобой, звери, сдали инвалида в приют, а она – вся в белом! Я очень боюсь, что Летка увидит сюжет в новостях.

– Ты же знаешь, она не смотрит телевидение. Там даже мне смотреть нечего! – Бабушка была сердита на телевизор, цинично и жестоко вмешавшийся в жизнь их маленькой, сплочённой семьи.

– А если прочитает в интернете?

– В нашей стране миллион Новиковых. К вечеру прорвёт ещё тысячу труб, взорвутся сотни газовых баллонов, а сверху на весь этот бардак рухнет самолёт.

– А вдруг позвонят из этого интерната? – папа извлекал всё новые инструменты пыток.

– Куда? В личном деле, насколько я понимаю, может быть только телефон старой квартиры. Даже если и позвонят – там никого никогда нет. Погоди, Лета собиралась за фотоальбомом?

– Уже сходила и вернулась. Слава богу, обошлось.

– Спрячь ключи!

– А если сюда принесут письмо?

– Какое письмо? Почему его должны принести?

– Откуда мне знать! Пришлют какие-нибудь бумаги, свидетельство о смерти.

– Прекрати истерику! – Бабушка собралась с последними силами, она не даст, не позволит блуднице сломать жизнь их семьи! – Да Летка не знает, где в доме почтовые ящики! С чего она вдруг станет искать там какие-то письма? Завтра их всех похоронят, и всё окончательно уйдёт в небытие. Бумаги, фотографии, письма, я все перебрала и уничтожила, просеяла каждую записную книжку, каждый клочок, Лета никогда ничего не найдёт и не узнает, ей просто нечего найти!

– Ладно, мама, веселись там, на своём семинаре, – набитым клочьями страданий голосом пожелал папа.

Глянул через кухню и холл, сквозь закрытую дверь Летиной комнаты, засунул смартфон в карман домашних брюк, под молнию, решительно собираясь схватить и придушить любой звонок из прошлого, и опустил капсулу самого крепкого кофе в кофе-машину.

Бабушка зернисто затрясла головой, покачнулась, как на подгнивших сваях, ухватилась за телефон, перед глазами поплыла багровая пелена, в голове стремительно распадался Советский Союз, преданный Беловежским сговором.

– Сволочи поганые, – сказала бабушка и повалилась под широкую ель, вспоминавшую счастливое довоенное детство, когда ёлки жили бедно, но дружно, и росли на родной земле, а не на частной территории.

К Большому Гостиному Двору Лета приехала в восемь утра. Возле входа, на фоне баннера с перечислением мероприятий выставки «Мир ресторана и отеля», уже стояла Собака, безоговорочно выбранная капитаном команды.

– Сейчас продукты привезут.

Лета кивнула.

– Несём всё на стенд с надписью «Конгресс кулинаров России», кладём на столы с табличкой «Участник межрегионального чемпионата по кулинарному искусству».

Лета снова радостно кивнула.

– И после этого с продуктов и оборудования глаз не спускаем. Возле стола всё время должен быть кто-то из нас.

– Посетители могут упереть? – догадалась Лета.

– Не посетители, а участники соревнований, и тогда мы вылетаем с чемпионата, а красители и плунжеры ночью в мусорном мешке найдет уборщица.

Лета удивлённо взглянула на открытые, дружные лица участников весеннего кулинарного шоу и сразу успокоилась – совершенно невозможно, чтобы кто-то из них стал портить чужое оборудование или прятать заготовки. Все эти люди – хоть и соперники, но её коллеги, приехали на чемпионат, чтобы устроить праздник для зрителей, испытать волнение творчества и ликование общей победы. Мерзости в мире, конечно, полно, но не в кулинарии, тем более, в карамели.

Весело подъехал микроавтобус «Хлеба и шоколада».

– Здорово, девчата! – водитель открыл дверь и начал вытаскивать сумки и контейнеры.

Лета приняла чехол с отглаженной поварской одеждой, специально для чемпионата они с Собакой заказали обшивку курток мерцающим кантом и фартуки в широкую складку.

– Как съездил? – спросила Собака водителя.

– О-о, девчата, это надо видеть! Порядок – как не знаю где: поля все засеяны, ни одной заброшенной деревни, молодёжь в сельском хозяйстве, к каждой избе газ подведен, агрогородки, продукты дешёвые, в городах чистота, кругом стадионы, дворники в четыре утра встают, подчистую скребут, и никаких гастарбайтеров, а пенсии больше наших!

– Ну почему так? – посетовала Собака. – Ведь у них ни нефти, ни газа, ни леса своего, ничего!

– А потому что батька не дает воровать!

– А наш – что?

– А наш не батька, наш – жених.

– Не жених, а вор в законе, – протянул гласье, обиженный на обязательную регистрацию и повестки из военкомата.

Огромный атриум Большого Гостиного Двора быстро, как бокал шампанским, заполнялся участниками выставки, гремела музыка, к сцене пробежали девушки в блестящих шортиках и топиках.

– Головоногие какие! – похвалил водитель.

Наконец, главы ассоциаций и конгрессов, поставщики гостиничных услуг и владельцы ресторанного бизнеса поздравили в микрофон друг друга и «уважаемых гостей и участников фестиваля» и началось представление команд.

– «Северное сияние», Москва! – объявил ведущий.

Лета, Собака и гласье, стоявшие в натянутую линейку, трижды совершили неожиданное для всех, быстрое и чёткое, с движениями рук, перестроение в треугольник, так что каждый из них по очереди оказался на пике, представляясь соперникам и жюри.

Презентацию команды придумала Лета, когда-то, устремлениями бабушки, побывавшая на дефиле военного оркестра барабанщиков. Собака сомневалась, а гласье срывал репетиции, заявлял, что не собирается смешить народ, потому что всё это напоминает выступление бортпроводниц, указывающих на аварийные выходы из самолета, а он в стюардессы не нанимался.

– Баллы снимут за нарушение правил! – зловеще предрекал гласье.

Лета радовалась – «нарушение» было её любимым словом, и получается, она на верном пути, потому что не по правилам – значит честно, без лицемерия, как хотят сердца.

– Правила пишем мы сами, – сказала Лета. – Лёд – это ты, мороженое – это Собака, а карамель – это я. – И смело добавила: – Каждая наша, самая крошечная карамелька, – это мировой художественный карамельный процесс.

– Я согласна с Летой, настоящий кондитер не должен осторожно поглядывать за плечо – как там у других?

Гласье матерился, путался в поворотах и приставных шагах, кричал, что в уставах чемпионатов ничего такого нет, и с досады швырял в Лету поварским колпаком.

Но сейчас они стояли плотным равнобедренным треугольником, с высоко поднятыми, как на знамя, лицами, и гласье с победоносным видом принимал аплодисменты и восторженный свист зрителей, перекрывший гомон выставки. Объявление остальных команд очевидно скомкалось, соперники потерялись, мельчили движениями, а жюри хмуро переговаривалось, поглядывая на тройку кулинаров, осквернивших высокую кухню неуместным гимнастическим номером.

Затем команды прошли на площадку, огороженную стойками, Лета разложила на столе инструменты – то ли ювелирные, то ли стеклодувные, включила горелку газовой плиты, и атриум исчез вместе с людьми, шумом, грохотом промо-акций и запахом подогреваемой в кафе еды. Горячая карамель обняла Лету, крепко прижалась тягучим телом, сладкими липкими губами, и они любили друг друга, что бы там ни говорили разуверившиеся в этом чувстве.

К концу отведенного времени за ограждением напротив Летиного стола стояла толпа зрителей, снимавших на мобильники. За минуту до гонга Лета, Собака и гласье установили торт-мороженое, десерт, ледяную и карамельную скульптуры на прозрачный утес подиума и отошли в сторону. Зрители смотрели на композицию с восторгом, участники чемпионата – изумлённо-тревожно, и все вместе усиленно думали – каким образом устроен этот потрясающий обман?!

Втихомолку и вслух искали подвох – американскую школу иллюзиона и отечественную факирную, светодиоды, невидимые батарейки, работающие от дневного света сенсоры, оптико-волоконные провода, цифровые устройства, металлическую стружку, реагирующую на магнитные поля сотовой связи, дистанционное управление с помощью мобильного телефона, цветные стекла, нано-плёнки и графен.

– Опасное для здоровья генно-модифицированное сырьё, – заявил представитель компании, судя по бейджику, продающей органические продукты. – В свёклу внедрен ген океанического планктона, полученный сахар люминесцирует, светится, как обитатели морских глубин. ГМО – канцероген, – предупредил торговый представитель. – А это сами знаете что.

Все отпрянули.

У Леты затряслись руки. Собака потемнела. Не растерялся лишь гласье.

– Иди в задницу! – склочным голосом сказал он торговому представителю. – Никакого ГМО тут нет, это не твоя сраная органика!

Жюри глубоко задумалось. Понятно, что чудес не бывает. Женщину не распиливают, вода не превращается в вино, а благодатный огонь нисходит от зажигалки. Но как устроен фокус из карамели?

– Кручу-верчу, запутать хочу, – гладко вбросил рассыпчатый зритель, покачивая толстым пакетом с эмблемой выставки.

– Ловкость рук и никакого мошенства, – высказала общее подозрение трехъярусная дама с разнообразной прической и в жакете сложного кроя.

И только мальчик в неуклюжем комбинезоне и девочка с тремя хвостиками на белесой голове, в капроновом платье поверх болоньевых штанов, шептались, коверкая звуки:

– Она волшебная, из волшебной сказки.

Не веря глазам, все, тем не менее, заворожённо смотрели на скульптуру из карамели, осенённую висящим в воздухе покровом, который, как северное сияние, переливался всеми цветами радуги, а изнутри двигалось, колебалось волнами, то разгораясь, то слабея, живое пламя.

– На чем эта хрень держится? – спросил председатель жюри и потрогал покров, колышущийся над скульптурой без всяких подвесок или тайных проволок, и от прикосновения еще ярче вспыхнувший рубиновыми искрами. – За счёт чего горит?

– Свет души нашего кондитера, – серьёзно сказала Собака.

– Это понятно. А висит-то как?

– Обман зрения, – сквозняком произнесли из толпы.

– Чьего? У меня, извините, зрение нормальное. Обман жюри, получается?

Лета усмехнулась и подняла голову, чтобы слёзы остались в глазах. Она была уверена, что люди будут плакать от радости, глядя на её карамельное творение с простодушным до вопиющей глупости названием «Дружба народов». Плакать от облегчения, от счастья примкнуть к вольным карамельщикам и спокойно произносить вслух слова «братство», «дружба», «любовь» в их простом первоначальном значении. Она не могла поверить, что эти слова заменились другим – «отношения», и подмену совершила её карамель. Что если всё это время карамель её обманывала? Что если никакой любви в карамели нет, она выдумала её горячую тайну, и нет никакого света, а есть лишь рецепт лжи – сахар и отношения?

Председатель огляделся, взял острую, как копье, стамеску для работы со льдом, и, примерившись, ударил по покрову. Лета знала, что её карамели не страшны никакие нападки, но всё-таки вздрогнула, ощутив боль под лопаткой. Посыпались мелкие обломки. Жгучая крошка отлетела в толпу, прямо к ногам сидевших на корточках мальчика и девочки. Они, ликуя, подняли светящийся осколок, и дома ещё долго загадывали с его помощью желания, которые странным образом исполнялись.

Участники команд приободрились – не всё потеряно, как бы не вылетели чудаки-волшебники со скандалом и пожизненной дисквалификацией.

Разломившись пополам, покров не утратил внутреннего огня и всё так же, лишь слегка обвиснув одним углом, упрямо парил в воздухе.

Жюри ушло совещаться.

– Мы всё равно лучшие! – сказала Собака.

Результаты объявили через двадцать минут.

– Кубком победителей, дипломами первой степени и денежным призом в размере 60 тысяч рублей награждается композиция «Дружба народов России» команды «Северное сияние», Москва!

Лета и Собака завизжали, а гласье заплакал.

Первой к ним подбежала журналистка интернет-газеты «Московский коммунист»:

– Примите мои самые искренние поздравления! Великолепная работа! Что вы сейчас чувствуете? Сколько сахара ушло на эту фигуру? Как вы потратите призовые деньги?

Когда погасли вспышки фотоаппаратов и софиты камер, Лета, Собака и гласье стали собирать инструменты.

– Видишь, ничего не украли! – бренча лотками, попеняла Лета Собаке. – Ни красители, ни плунжеры.

– Признаю, была не права, – родным голосом ответила Собака.

– Ну чего, девчата, поздравляю! – гаркнул пробравшийся сквозь толпу водитель.

– Угнали нашу машину!

После охов, нецензурных вскриков и проклятий Лету оставили возле гардероба, сторожить сумки и контейнеры. Угон микроавтобуса «Хлеба и шоколада» не затмил её счастья – Лета стояла возле имущества и блаженно улыбалась. Ей хотелось снова и снова переживать мгновенье, когда прозвучало название их команды, и председатель жюри поднял сияющий факел, оказавшийся кубком. Она вытащила смартфон, набрала в поисковике свое имя и слово «чемпионат», и увидела ссылку на запись в блоге журналистки «Московского коммуниста» – короткую, но восторженную – судя по тройным восклицательным знакам в конце предложений.

«Антирусская карамель, – прочитала Лета и вздрогнула. – Чемпионат России по кондитерскому искусству завершился скандалом!!! Победителями, получившими свой денежный приз в две тысячи американских зелёных, стали две лесбиянки и гей, не постеснявшиеся изобразить над уродливой фигурой, символизирующей, по мнению аффторов, дружбу народов, символ ЛГБТ-сообщества – радужную подстилку!!!». Дальше шли комментарии. «А у нас все конкурсы продажные – или евреи евреям дают, или из своей тусовки, или полным бездарям, а здесь, значица, пидоры пидорам, вот такая движуха».

– Нас обозвали геями и лесбиянками, – изумлённо сообщила Лета появившейся команде.

– Кому и кобыла лесбиянка, – сказал водитель.

– Это слава! Она именно так и выглядит, – заверил гласье.

– Журналистка так приветливо со мной разговаривала, – не могла поверить Лета.

– И в итоге написала, что мы – пидоры!

– Ну чего, бывает, – покосившись на Собаку, сказал водитель и подхватил коробку. – Меня недавно один баран козлом обозвал. За один заход все утащим?

– Поздравляю, Летёнок, – сказал папа, когда Лета заволокла в квартиру сумку с громыхающим кубком, помятый букет и никуда не уместившийся диплом в раме под стеклом. – По «ТВ-Центру» показали репортаж, молодец, я так горжусь тобой!

– Ты не представляешь! Мы победили! Как я устала! Микроавтобус угнали, пока с полицией разбирались, пока… – Лета скинула куртку. – Пришлось на такси всё в ресторан отвозить. Сейчас упаду, ноги не держат. – Она сбросила ботинок. – Пустите меня в туалет!

– Бабушка умерла, – сказал папа и грустно улыбнулся.

Глава 7

Записка и кипяток

Урна с прахом размером с двухлитровую банку стояла на журнальном столике, покрытом кружевной скатертью из клеёнки. К урне была прислонена фотография бабушки. Бабушка бодро смотрела на рюмку с коньяком, прикрытую печеньем – ставить водку с куском чёрного хлеба папа и Лета с отвращением отказались. Бабушку сожгли для раздвоения личности – семь лет назад, перед операцией по аортокоронарному шунтированию, она завещала, «если что случится», прикопать по горсти пепла в могилы обоих её мужей, «чтоб никому не было обидно». Старая журналистская гвардия, тихо переговариваясь, потопталась перед столиком, произнеся обычное: «Могла б еще пожить!», «Давно ли молодые были?», «Все там будем» и «Как время-то летит». Изучили фотографию, пришли к выводу, что на заднем плане, за бабушкиной спиной, кабинет в редакции газеты, в котором потом сидели стенографистки, а после сделали буфет. Перевели взгляды на урну.

– Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде! – с подъёмом продекламировал гвардеец в морально устаревшем галстуке и джемпере внука.

Сошлись на том, что в урне, безусловно – огонь и, стараясь не грохотать лакированными стульями и кухонными табуретами, но с заметным оживлением сели за стол, накрытый «на квартире».

Папа брезгливо отверг выражение «поминальный обед» и передёрнулся при слове «кутья», которое напоминало ему выродившийся и обнищавший народный промысел. Они оба не имели представления о ритуалах. Папа смутно помнил что-то про охапку еловых ветвей, гроб, три дня стоящий на столе, двери в квартиру нараспашку, оркестр возле парадного, конфеты и пшено для голубей на могиле. Но самый большой город Европы отринул народные традиции в угоду санэпиднадзору – родных хранили в холодильниках моргов, и больше не поминали блинами. Папа хотел как можно быстрее напоить журналистскую гвардию и отвязаться! Лета предложила приготовить для бабушкиных соратников мясной бульон с домашними пельменями и луком и подать блюдо в старинной фарфоровой супнице, на горячее. Но папа сказал:

– Обойдутся без супниц! Этим старым пьяницам лишь бы водка да закуска.

И привез из кулинарии готовые салаты в пластиковых ведрах и пакет вареного картофеля, присыпанного укропом, а из супермаркета – нашинкованный хлеб, лотки с мясной нарезкой и девять бутылок разнообразного спиртного.

– Не слишком много выпивки? – усомнилась в гвардии Лета.

– Погоди, еще за добавкой бежать придется. Старые алкаши!

– Сейчас говорят не старые, а возрастные, – поправила Лета.

– Упейтесь до потери памяти! – приговаривал папа, выставляя бутылки. – Скорее бы всё это кончилось!

Папа за что-то ненавидел бабушкину гвардию, одновременно крепкую и ветхую, как исподнее, но Лета не знала, за что. Сама она относилась к пожилым людям безразлично, как к грудным младенцам – и те, и другие существовали в ином, не её, мире, в невидимом придонном слое с районной поликлиникой, социальными картами, льготными лекарствами, доплатами и компенсациями. Ещё в школе она поняла, что чаепития с ветеранами труда накануне выборов и государственных праздников – лицемерие. И у Леты даже слегка защемило сердце при виде нетленной активистки, вручающей президенту вязаные носки, и его благодарности за «очень нужные предложения совета ветеранов» и «огромный опыт по воспитанию молодежи». Передача опыта затянулась, стала пыткой, и охранник президента тихо сказал в гарнитуру: «Гаси бабку!», после чего «встреча, к сожалению, подошла к концу».

Президент требовал от министров, чтобы пенсионеры как можно скорее умирали – прекращали получать пенсию и освобождали жилье. Для этого ветеранов «подлечивали» – погружали в хлорные ванны убогих профилакториев, напоминали о возрасте поздравительными открытками, вручали ключи от отечественных машин, чтобы было на чём ездить на том свете. Но пенсионеры упорно барствовали в приватизированных квартирах, создавали очереди в регистратурах, мешая диспансеризации населения, и, вопреки социальной поддержке, стояли у метро с пластиковыми стаканчиками в руках. Поэтому Лета давно решила: она ни за что не станет жить, будучи старухой – умирать надо молодой.

По бабушке она не плакала, потому что ещё не знала, что бабушка скончалась навсегда и они больше никогда в жизни не смогут увидеться. Урна с прахом волновала Лету не больше, чем цветочный горшок со старой землёй на балконе – ведь совершенно невозможно представить, что бабушка находится там, внутри. Как она могла туда поместиться – с туфлями, хриплым голосом и очками на цепочке? Лете казалось, бабушка вышла из дома, спустилась в метро и временно недоступна. Выкладывая хлеб из упаковки в плетёную сухарницу, Лета даже сказала себе: «Надо будет спросить у бабушки, почему папа так взъелся на её гвардию».

Гвардия уже позабыла, зачем собралась, и вполне обходилась без хозяев.

– Нет-нет-нет, за любовь – до дна!

– И вот вызывает меня замполит части и говорит: «Если вы будете носить такие короткие юбки, вас накажут – из ГДР вышлют в Союз!». А я ему отвечаю: «Не надо меня Родиной пугать!».

– За это надо выпить!

Папа мужественно «ухаживал за дамами», опорожняя бутылки.

Но, пылая злобой, схватил Лету за локоть и выскочил из-за стола, после того, как завалившаяся на диванную подушку гостья, выкрашенная, как отреставрированная усадьба, пьяно приказала хозяевам:

– Выше голову, молодежь! Нашу память не убьешь! Мы еще повоюем!

Лета вышла следом за папой, и теперь они вдвоём сидели на кухне. Лета положила на хлебную горбушку мясной обрезок, папа с бранью выловил из банки маринованный корнишон.

В комнате то вразвалку кричали: «Мы хотим, чтоб к штыку приравняли перо!», то нестройно пели: «Лыжи у печки стоят, гаснет закат за горой», наливали, вспоминали собственные статьи – яркие, острые, талантливые:

– А мое «Поле в голубой косынке»?! После него много кого поснимали! И по всей стране внедряли бригадный подряд и хозрасчёт.

– За это надо выпить!

– От ветров и водки хрипли наши глотки, но мы скажем тем, кто упрекнёт, – понеслось из комнаты. – С «лейкой» и блокнотом, а то и с пулемётом!

По коридору, держась за стену, прошла, покачиваясь как ящерица, член союза журналистов СССР с 1972 года.

– Эта старая клюшка куда попёрлась? – сказал папа и закричал: – Вы куда?

– Где здесь дамская комната?

– Дальше, направо, дверь открыта, свет включён, – не вставая, заявил папа. – Ноги не ошпарь!

– Фу, папа! Ты должен проявлять сдержанность и мудрость.

В туалете загрохотало.

– Сейчас старая дура своротит бачок! – закипел папа.

Сдержанность, спокойствие, мудрость, праведность – любые завершённые, окончательные состояния души папа не принимал, целеустремлённо пребывая в вечной яростной погоне.

– Ребята, анекдот с картинками, – донеслось из комнаты, потянуло табачным дымом.

– Папа, а про свечку бабушка ничего не говорила?

– Ничего.

– А она не просила её отпевать или поминать, или что там ещё?

– Нет, не просила. Кого отпевать – нашу бабушку? Кто за это возьмётся? Если только какой-нибудь поп-расстрига.

– А ты когда-нибудь был на исповеди? – самая не зная, почему, спросила Лета.

– Зачем? – атеистическим голосом произнес папа, но вдруг смешался…

– Ну, церковь, отпущение грехов.

– Мне не в чем каяться! – отчаянно сказал папа, смял пустую коробку из-под виноградного сока и вскочил с табурета. – Чёрт возьми, долго они ещё будут жрать и пить?! Я их всех выволоку!

– Папа, прекрати! Они просто пожилые люди!

– Нет, они не пожилые люди, – папа оглянулся на дверь и наклонился к Лете. – Это старые, развратные бесы советской журналистики верхом на «жигулях».

– Почему на «жигулях»?

Папа не стал отвечать.

Он ринулся в комнату, набитую комками запахов от выпитого спиртного и съеденной корейской моркови с чесноком.

– Господа, у нас с дочерью был очень тяжёлый день. К сожалению, время нашей с вами встречи истекло. Предлагаю собираться, – безжалостно сказал папа. – Доставка до метро или к дому – за мой счет.

В комнате задвигали стульями.

– Давайте, ферзи, стоя, по последней, на ход ноги, – заявил гвардеец, гордившийся серией блистательных статей о шахматных боях. И все вразнобой закричали: – Е-два, е-четыре!

В туалете, наконец, зашумела вода, и вскоре в дверях кухни показалась журналистка в ортопедических сапогах и вязаном пончо.

Она бессмысленно посмотрела на Лету, но вдруг задумалась.

– Внучка? – распространяя табачный запах, спросила журналистка, автор заметок о советской педагогике.

– Да, – с вежливым вздохом ответила Лета.

– Выросла, не узнать! Любила тебя бабушка, как же – единственная внучка, второй внук родился мёртвый, долго она по этому поводу переживала.

– Какой мёртвый? – сипло произнесла Лета, почему-то сразу вспомнив об ошибочном звонке из детского дома.

– Или он, прошу прощения, через несколько дней скончался? Да. А у меня – трое внуков, и уже правнучка есть, развитая, английский язык учит.

Лета попыталась улыбнуться.

Старая гвардия потянулась в прихожую.

– Я останусь прибраться, – хмуро произнесла Лета.

– Только недолго, Летёнок, ты устала. Знаешь, я провожу гостей и вернусь, – тревожно взглянув на телефонный аппарат, заявил папа.

– Не надо, езжай домой, – избегая взглянуть папе в лицо, сказала Лета. – Я сама здесь приберусь.

– Самое воняющее выбрось, а посуду – потом, вместе.

– Хорошо, – она не могла произнести слово «папа», словно внезапно узнала, что он ей вовсе не отец, и не хотела тоже быть лгуньей и прикрывать правдой ложь.

Лета ломала, сминала и запихивала в пакеты пустые лотки, коробки и бутылки, слова «второй внук» и «мёртвый» колотились, как заживо похороненный в крышку гроба. Хлопнула входная дверь, стукнула форточка и брякнуло в телефонном аппарате на стене. Сваренный заживо ребенок, четырнадцать лет пролежавший в железной кроватке с деревянными бортиками, высвободил бледную руку с забитыми грязью ногтями.

Лета уронила распёртый мусором пакет, бросилась в комнату и выдернула ящик письменного стола в надежде отыскать в отложениях папок с вытисненными орденами и слоях делегатских блокнотов окаменевшую справку, фотографию, записную книжку с номером телефона или конверт с чужой печатью. Перетряхнув стол, Лета оглядела ряды книг в полированной стенке, ей показалось, в одной из них притаился бумажный документ, но это оказалась открытка с 7 ноября, отправленная из Тульской области – поздравление, пожелание «дорогой подруге» успехов в труде, и самый важный вопрос, ради которого, видимо, и затевалось почтовое отправление: «Где ты последний раз видела синее эмалированное ведро?». Лета забралась на спинку дивана и поворошила взглядом пыль на шкафах – ничего, никаких слежавшихся пряток, постыдных секретов или подозрительных дел.

Бабушка бессильно смотрела на внучку, но не могла обнять и успокоить, и лишь шевельнулась в урне с прахом хрупкая косточка.

Лета раскрыла секретер, сдвинула бутылки, сувениры, и увидела тарелочку из папье-маше – сухую, с выцветшим акварельным орнаментом по ободку, бабушка хранила её с тех времен, когда Лета носила вязаные рейтузы и хвостик на махровой резинке. Она взяла тарелочку в руки и вдруг только теперь ясно поняла, что бабушки больше нет. И никогда не будет. И вообще нет никого, кто станет хранить её ненужные детские поделки, как самые последние и безоговорочные улики любви. Теперь Лета знала, что абсолютно одна, и этому безнадежному факту не нужны другие доказательства.

Она заперла секретер, поставила на место книги, задвинула ящик письменного стола, утащила за ножки два табурета, собрала пучок грязных вилок, завязала узлами лямки набитых отходами пакетов, составила в мойку банки и тарелки, тщательно вытерла кухонный стол и вытащила из щели вывернутый потрёпанный журнал, подмокший от пролитого сока. На обложке журнала, под орденами, едва виднелись слабо написанные, словно впопыхах, сломавшимся грифелем, цифры и буква «э» с точкой – «Э.». С этой буквы начиналось имя распутницы, записанное в свидетельстве о рождении Леты, а цифры – Лета пригляделась – похоже на номер телефона, не московского и не мобильного, а вроде как заграничного. Лета недоверчиво глядела на карандашные каракули – её мать всё это время была на расстоянии нескольких чисел, и бабушка знала это? Но Лета с детства слышала, что распутница сбежала за океан, не оставив никаких сведений о себе.

Она достала планшетник и набрала в поисковике «как позвонить в США».

«Позвонить из России в любую точку США очень просто. Наберите код страны: 8-10, затем номер телефона. Телефонные номера семизначные. Однако, часто нужно перед номером телефона набрать «1» и трехзначный территориальный код. Например, в телефоне 1-212-666-77-77, 1 – указывает на то, что набирается территориальный код, 212 – территориальный код района Нью-Йорка, далее – телефон абонента. Из России этот номер нужно набирать так: 8-10-1-212-666-77-77».

Лета поглядела на цифры, записанные бабушкиной рукой – да, это был номер городского телефона в США, куда сбежала предательница, которая ей никакая не мать! Только код карандашом на обложке журнала был не 212. Лос-Анжелес, быстро ответил Яндекс, и дал подробную инструкцию, как позвонить со стационарного телефона, а как – с мобильного. Лета поглядела на висящий над столом аппарат – нет, с него нельзя, папе в руки может попасть счёт, в котором будет указана дата связи, номер, возможно, даже город – Лос-Анжелес. Она проверила баланс на мобильнике – 456 рублей, что ж, хватит, чтобы спросить её. Она спросит эту женщину о ребёнке – так был он или нет, родился мёртвый или умер в интернате для детей-инвалидов, и почему она обманывала папу, а потом ещё и всех, всех их бросила ради любовника и грязных стонов?! Родители вовсе не должны заниматься этим, потому что они – мать и отец. И отвратительно, когда люди в таком возрасте… Лета передернулась от омерзения при виде извивающейся в жирном буром полумраке змеи.

Она подержала телефон, набрала две цифры, поспешно сбросила, метнулась в комнату, схватила бутылку с остатками водки на березовых бруньках, и, давясь, хлебала из горлышка, пока не налилась горячей и мрачной отвагой.

Потом она выслушала несколько гудков, втайне, на донышке, радуясь, что разговор не состоится, и от того же страдая.

– Hello! – вдруг раздалось в ухе таким сиплым спросонья и тревожным голосом, что Лета от волнения не разобрала, женским он был или мужским. Удивилась только, что слышно близко и громко, словно Лета звонила в соседнюю квартиру.

– Это Лета Новикова вам звонит, – с вызовом сказала Лета. – Помните такую?

– Леточка, милая, это ты!.. – голос оказался женским, бессильным и обезвоженным, как сухие седые волосы, мелкий песок и кошачья шерсть в её давно не менянной постели.

Распутница побоялась сказать «доченька», испугалась, что Лета ответит: «Я тебе не дочь». Или – «Ты мне не мать!» и бросит трубку, оборвав разговор, чтобы всю оставшуюся жизнь наслаждаться отмщением и победным ударом.

«Даже не назвала меня дочкой, – угрюмо подумала Лета и пьяно мотнула головой. – Не считает себя моей матерью. Папа, ты был прав».

– Леточка, – в распутнице вдруг шевельнулась надежда, что дочь звонит, потому что бывший муж наконец-то сдох, например, погиб в дорожном трафике. – Что-то случилось?

– Совершенно ничего, – заплетающимся языком заявила Лета. – Если не считать, что в детдоме умер какой-то ребенок, который родился мёртвый. – Она замолчала, послушала безответную тишину, протянувшуюся на тысячи километров. – И бабушка тоже умерла. Все кругом умерли. Остались только Лета и папа.

– Леточка, где ты сейчас находишься? – испугалась распутница и метнулась из спальной к окну на спящую улицу, словно оттуда будет видна Лета. – Ты в безопасности?

– Что это вас стало интересовать, где я? Да, я в полном порядке! – Лета вспомнила урну с пеплом. – Я с бабушкой! Мы с папой её сожгли, по её просьбе. Но я не за этим звоню. Так вы родили второго ребёнка, который умер, или нет?

Мгновенье тишины растянулось, и почти разлетелось, став прозрачным на просвет, но снова с силой сжалось в надорванную точку.

– Да, у тебя был брат, – угнетенная тем, что муж не подох в корчах, распутница в отчаянии пошла на сделку со следствием. – Он жил в интернате для детей-инвалидов.

Она ждала этого звонка много лет, уверенная в его неизбежности и, как ей казалось, готовая к нему, но он раздался слишком неожиданно. Первые годы она звонила сама, но Лету, конечно, не звали к телефону. Муж кричал: «Тебе хватает совести, проститутка!», а свекровь хрипела: «Прекрати издеваться над ребёнком!». Каждый звонок превращался в преодоление боли и страдание – перед тем, как решиться на очередную попытку, она несколько дней думала, что и как скажет дочери, а потом неделями снова и снова проживала неудавшийся разговор.

Однажды распутница открыла шкаф, сверху свалилась нейлоновая бельевая веревка, и она вдруг ясно поняла, почему люди кончают жизнь самоубийством – чтобы прекратить мучения, от которых невозможно избавиться иначе, чем умереть. Она стала бояться, что от нервов даст в голову или заведется ещё чего хуже, и в один день перестала звонить, безвольно отказавшись и от этой последней жалкой родительской обязанности. Но начала мечтать, как однажды Лета станет взрослой, всё поймет и захочет услышать голос матери. И тогда они будут долго-долго, всю ночь, разговаривать, и она всё-всё ей расскажет. Как любит и любила все эти годы свою доченьку, каким бабником был её отец, как изменял – с подругой, и даже с женой своего шурина, как обвинил, что сын, родившийся инвалидом, не от него, и прямо в роддоме подписал отказ. А ведь это он был виноват в том, что мальчик появился больным. Он, конечно, кто же ещё? Она не хотела вспоминать, как, узнав об очередной измене, решила избавиться от ребёнка, который уже доверчиво шевелился в животе.

– Мыльный раствор вводила? – бросила врач роддома, куда привозили рожениц со спидом, инфекциями, венерическими заболеваниями, патологиями беременности или без медицинской карты. – Судить тебя надо!

Шестимесячного сморщенного мальчика положили на рыжую клеенку в железный лоток и отнесли в санитарную комнату. Но он дожил до утра, и пришлось переделывать бумаги – вместо счастливого бессмертия оформлять несчастную жизнь.

– Почему вы всех бросили? – угрожающе спросила Лета. – Знаете, как он умер? – Лете вдруг стало жалко себя и свою судьбу, и она начала подвывать. – Он сварился в кипятке! Это вы его убили! Я вас ненавижу!

– Я страшно виновата перед тобой, перед папой и этим ребёнком, – стёрто бормотала распутница, боясь, что горе и ненависть хлынут, заливая трубку телефона. – Мне нет прощения. Так получилось, я изменила твоему отцу и забеременела от другого человека. – Она неожиданно придумала свою измену, оболгала себя, взяла чужую вину, и внезапно почувствовала радость и словно предсмертное, очистительное облегчение: дочь не останется одна, с ней всегда будет рядом замечательный, честный, благородный отец, которым можно гордиться. – Твой папа так любил всех нас, что согласился простить мою измену и принять будущего ребенка, как своего. Но когда мальчик родился больным, я всем сказала, что он умер, а сама бросила его в роддоме. Моя ложь стояла между всеми нами, поэтому я решила уехать, освободить твоего отца. Но я очень тебя любила!

– Значит, любовь – она такая? Ты могла… – Лета перешла на «ты», и распутница замерла, боясь, что слово снова превратится в «вы». – Уехала за колбасой и хорошей жизнью, но хотя бы позвонить могла.

– Не хотела тебя травмировать, – убедительно сказала распутница, вспоминая, как муж не давал согласия на выезд Леты заграницу, а она крикнула ему в суде: «Сволочь!». – Я писала тебе, посылала подарки на день рождения.

– Ах да, спасибо, как раз сегодня перечитала открытку про синее ведро. Кстати, куда оно делось?

– Я передавала для тебя деньги!

– Деньги? – Лета захохотала. – Теперь понимаю, почему я их так ненавижу!

– Доченька, я приезжала в Москву, специально, чтобы тебя увидеть, – кричала распутница, вцепившись в стол, чтобы муж и свекровь не вытолкали её, как и тогда, из подъезда, пригрозив, что убьют и вызовут милицию. – Тебе было пять лет, я боялась, что короткая встреча только навредит твоему состоянию, и просто несколько минут смотрела на тебя со стороны.

– Смотрела со стороны?

– А когда твой отец вышел, я даже постояла рядом, и потом спряталась. Целый детектив! В кафе, помнишь? Что-то вроде кондитерской, праздник или утренник, клоуны учили детей рисовать шоколадом и делать фигурки из леден…

Раздались гудки.

Лета всхлипнула и, чтобы хоть что-то сделать, запросила баланс.

Минус 34 рубля. Вы исчерпали лимит близости и связи.

Они стояли, каждая в своей одинокой маленькой кухне, и плакали от любви, ненависти и разочарования.

Кривая правды и прямая лжи так крепко сцепились друг с другом, что превратились в спираль, и еще долго кружили распутницу по жизни, пока однажды она не встретила мальчика, который долго лежал на костлявом боку, а теперь, запрокинув голову, смотрел на свою маму, всю в разноцветных кольцах. А Лета так завывала, что соседи стали возмущенно стучать по батарее. Тогда она замолчала, допила остатки коньяка из чужого заляпанного бокала и теперь сидела, бессмысленно уставившись в угол под мойкой.

У её карамели больше не было тайны – ласкового, крошечного огонька в сердце, маленьких теплых лепестков в горелке, липких крошек на детских пальцах, разноцветных мурашек, мышей с сахарными хвостами и сладости под языком. Оказывается, она всю жизнь смотрела и слушала, как закипает и темнеет смесь сахара и воды, чтобы ещё раз пережить забытое воспоминание – странный взгляд незнакомой черноволосой женщины, которую она, Лета, откуда-то знала и почему-то ждала. Мальчик-отказник, лежавший в кровати с дощатыми бортиками, давил себе на глаза, чтобы увидеть яркие цветные кольца, вспыхивающие в беспросветной бесконечности, а его сестренка сжимала свое сердце, чтобы ощутить, как карамельная змейка рассыпается на спичечные искры, щекотно бегущие по спине и волосам.

Лета помнила поход в кафе на сладкий праздник. Когда он окончился, кто-то из взрослых, одевая своего ребёнка, по ошибке взял валенки Леты – серые, с галошами, а ей остались чужие, которые не налезали. И папа, бранясь на неизвестного тупого путаника, всю дорогу до дома тащил Лету в обнимку, засунув ноги в туфельках в расстегнутую полу своей дубленки. Бабушка долго охала, а Лета смеялась и всю зиму мечтала, чтобы у неё насовсем украли валенки, и тогда папа всегда носил бы её из детского сада на руках.

Папа! Она попыталась улыбнуться ему, но голова вдруг закружилась, и рывком поднялась тошнота. Лета едва успела добежать до туалета и схватиться за сиденье унитаза, как спасительная рвота вытолкала водку, виноградный сок и пережеванную нарезку.

Собака ждала в ресторане «Глазурь», но Лета, бесцветная, осунувшаяся, даже не стала раздеваться.

– Извини, не могу остаться, нет сил.

– Поэтому и нужно отдохнуть, переключиться, ты обещала.

– Да, но столько всего случилось за несколько дней. Представь, что ты встречаешься глазами с человеком, который шёл навстречу тебе через дорогу, через миг оборачиваешься, а он лежит мертвый. Ты – последний, кто был в его жизни. Почему? – Лета пыталась открыться, объяснить мелькнувшее подозрение, что все связанные с ней люди уходят один за другим, но вдруг поняла всю нелепость своей теории. Кто она такая, чтобы так влиять на судьбы людей – точка прохода, место силы, зона доступа, узел, линия, крест?

Собака терпеливо выслушала рваную речь с выгоревшими пикселями.

Они остановились возле гардероба, у входа.

– Как похоронили, всё нормально?

– Сожгли, она так захотела.

– Девочка моя, – Собака взяла Лету за невесомое запястье. – Нет таких слов, которые сейчас тебя утешат, должно пройти время, и, может быть, то, что я скажу, в такой день неуместно, но у нас для тебя хорошие новости.

– Они бывают и хорошими? – усмехнулась Лета. – И что за новость – добро, наконец-то, победило зло?

– Угадала! Твой похотливый повар признался, что это он поджёг гастарбайтеров – из чувства ненависти по национальному признаку.

– Он не мог, – зло сказала Лета, которая никак не хотела верить, что врачи воруют органы, педагоги снимают домашнее видео с учениками и ученицами, а повар сжигает ресторан.

– Я не имею права говорить, хотя это секрет, известный всем, – Собака, вспомнив клятву молчания, понизила голос до острого шёпота, но, поколебавшись, продолжила, ей хотелось сплетения чувств. – Этих мигрантов хотели просто попугать, дать знать, кому следует. Там война между двумя черножопыми эмирами. Один из Киргизии, собирает дань за киргизов, другой – из Таджикистана, соответственно, за таджиков. Оба высокопоставленные граждане России, один даже полсрока заседал в Совете федерации, большую часть времени живут в Эмиратах. Киргиза, который непосредственно устроил костер, сразу нашли. Но было решено на самом высоком уровне, что всех сжёг твой повар, одиночка, за которым никто не стоит. Чтобы не начинать передел мигрантов, не перекрыть поставку дури, свой народ не будоражить, не переборщить с разоблачениями. Президентов Киргизии и Таджикистана, наших стратегических партнеров, заверить, что их дворники – граждане, а не отбросы, и так далее. Все это знают. Ты же сама понимаешь. Твой повар просто шёл не той улицей.

Лета смотрела сквозь Собаку.

– Он в любом случае заслужил! Не жалей его! Там огромные деньги и власть, мы с тобой ничего не можем с этим поделать! Давай просто жить! Ты и я! Жить! Мы вместе многое сможем. Везде наши, ты ведь поняла это? Следователь тоже своя, из нашего сообщества – видишь, мы можем организовать любое дело. Скоро, скоро у нас будут все права! И мы с тобой сможем быть вместе не таясь, даже официально, если ты захочешь.

– Я позвоню тебе, – сказала Лета, избегая встречаться глазами, и вдруг заметила, что от Собаки пахнет не карамелью, как ей раньше чудилось, а мыльными шариками для ванной и ароматизированной свечой.

– Пойми, это реальность. Кто-то привозит чёрных, селит в мусоросборниках, убивает их детей, чтоб не мешали работать, имеет с этого миллиарды, а срок в итоге дают трём школьникам, которые отрезали ухо узбеку, живущему с второклассницей.

– Новые духи? – напряжённо спросила Лета, чтобы вырваться из беспросветного коридора с дверями, которые было страшно открывать.

– Японские, – с облегчением сообщила Собака. – Горный ручей тихо сочится сквозь тёмные влажные валуны.

Лете казалось, слова и запах отдают ни каким не ручьём, а мокрой рисовой циновкой для суши и сырыми водорослями.

Собака держала пальцы Леты, перебирая подушечки и гладкий бугорок.

– Шестнадцать тысяч, но того стоят, да? Ограниченный выпуск. Нравятся? Мне очень хочется подарить тебе такие же.

– Я не возьму, это слишком дорого для подарка. – Лета отвечала про духи, чтобы не говорить про повара. Собака, её единственная подруга, искренне хотела утешить девочку, пастилу в облаке сахарной пудры, духами за полтысячи долларов. Она ничего, ничего не поняла про Лету, да и кто бы понял? – Я пойду, ладно? Не провожай меня, пожалуйста.

– У тебя всё в порядке?

– Насколько это возможно после всего этого кошмара, – витиевато, но без запинки и усиленно беспечным голосом ответила Лета, не хотевшая, чтобы Собака пошла за ней на случай, если девочка решит спрыгнуть с моста или броситься под машину. – Ты права. Надо просто жить.

– Правильно. По телевизору показывали, папа римский после проповеди выпустил белого голубя, а его тут же заклевали чайки. И никакой святой дух не помог. Это реальность, и побеждает тот, у кого в клюве зубы. Цепкость рук, понимаешь?

– Да, – сказала Лета и быстро улыбнулась.

Она уверенной походкой вышла из «Глазури», с беззаботным видом прошла с полсотни метров, оглянулась и прибавила шагу, почти побежала, потом заскочила в троллейбус, проехала пять остановок, поплутала в потёмках переулка и вышла к зданию районного ОВД, не сразу узнанному в темноте. Лета бесстрашно взошла на крыльцо и дёрнула дверь. Она оказалась запертой. Дежурный внутри здания следил на экране системы видеонаблюдения, как девчонка, по виду школьница – но кто её знает? – дергает ручку двери, озирается, отступив, оглядывает окно, словно прикидывает, как попасть внутрь.

– Девушка, вы что хотели? – вдруг громко и хрипло раздалось на крыльце.

Лета вздрогнула и обнаружила переговорное устройство.

– Мне нужно к следователю, пропустите, пожалуйста.

– А что случилось? Заявление о правонарушении хотите подать?

– Я уже у неё была, у следователя, по поводу поджога в ресторане.

– Завтра приходите, приём с девяти часов. Как фамилия следователя? – дежурный взглянул на график работы, изрисованный по краям домиками, черточками, решетками и заштрихованными геометрическими фигурами в перспективе.

Лета назвала имя и фамилию.

– Что-то вы, девушка, перепутали, у нас таких нет. Точно наше отделение?

– Да, конечно, ваше, я здесь была, на втором этаже, налево по коридору.

– Нет, девушка, в нашем ОВД сотрудников с такой фамилией. И никогда не было, я здесь шестой год работаю. Так что вы сейчас езжайте домой, отдохните, успокойтесь.

– Я спокойна! – закричала Лета. – Я с ней разговаривала про взрыв газа. Подозреваемый признался. Но это не он! На него свалили вину, потому что там политика и огромные деньги!

– Давай-давай, дочка, домой, а то придётся тебя задерживать, освидетельствовать на алкогольное и наркотическое опьянение, зачем тебе это надо?

Лета замолчала и шагнула назад, с крыльца.

Тянуло сырым железом, свет от фонаря свисал и колебался, как бледная фата исчезнувшей в весенней мороси невесты. Её будут искать в подвалах и реках, но никогда не найдут. Лете не суждено было взять под руку жениха в черном костюме и подняться по лестнице загса. Она была не такая как все, её не интересовали мужчины, как, впрочем, и женщины. Она не чувствовала ни своих, ни чужих желаний, отношения между людьми не имели для неё никакого плотского смысла. Лета была безжалостно лишена источника телесной радости – для её же блага и чистоты, во имя всеобщей светлой жизни в грядущем царстве небесном на земле.

По притихшему переулку, невидимые, шли мёртвые души. Она не была виновата в том, что с ними случилось, и всё-таки у всех у них было одно общее, то, что делало их фигурантами одного дела – Лета.

Бабушка, брат, наставник, мать – все исчезли в результате последовательности необратимых превращений духа в пустоту.

Пассивная вера в любовь – утешение своей души, активная – борьба со всеобщим злом, Лета не смогла бы выразить эту мысль словами, но догадалась, из-за чего весь сыр-бор.

Всё из-за денег, поняла Лета. Честность, преданность, чистота – всё продано, и её жизнь тоже пустили по рукам, как приезжую продажную девку.

Она была права и ошибалась.

Да, правду, дружбу, верность, равенство, справедливость завернули в старый мешок и закопали в яму с памятником отцу народов, сказав: «Простите, если можете!», но через много лет их найдут, как нашли древний свиток.

Папа пришёл, когда ужин остыл и потерял надежду – вареная картошка отсырела, жареная печень отвердела.

– Где болтался? – разматывая шарф с шеи папы, пожурила Лета.

– Ездил в офис, две сметчицы увольняются, одна решила полностью посвятить себя модельному бизнесу, вторая – открыть свою фирму по сметным работам. Видимо, украла мою базу заказчиков и лицензионный софт, за который я отдал сто тысяч, – устало перечислял папа. – Потом заезжал на квартиру.

Лета слушала, прижав трикотажный шарф сложного переплетения к щеке.

Папа снял куртку, положил часы на комод.

Они с Летой грустно посмотрели друг на друга и обнялись.

«Господи, господи, если ты есть! Хорошо – ты есть. Я никогда ничего не просил у тебя, и сейчас молю только о своей дочери, которая ни в чём не виновата. Пусть она никогда ничего не узнает об этом несчастном ребёнке и его ужасной смерти», – просил папа и, закрыв глаза, вдыхал аромат волос Леты, от которых пахло молочным потом, сигаретным дымом, чужой нежностью и его предательством.

«Господи, господи, я не знаю, есть ты или нет. Я никогда ничего не просила у тебя, и не знаю, как это делать, и прошу только о своём папе, который ни в чём не виноват. Пусть он никогда не узнает про этого мальчика и его страшную смерть», – просила Лета и перебирала, разглаживая мягкие ворсинки, родной отцовский запах.

– Летка, я тебя очень люблю.

– Я тебя тоже, папочка.

– Представляешь, эта старая карга облевала унитаз.

Глава 8

Крест и якорь

«Работать бесплатно», – набрала Лета.

«В этот день столичные музеи будут работать бесплатно» и «Я не обязан работать бесплатно!» – нашёл подходящие ответы инет. Лета снова и снова в разных комбинациях вводила странное желание – «хочу работать без денег», но всемирная сеть её не понимала. Никто не имеет права трудиться без оплаты, потому что каждый обязан платить налоги, пояснил юридический сайт. Наконец, в одной из ссылок мелькнуло слово «волонтёр», и Лета ухватилась за него. Но ей предложили поработать на акции, семинаре, празднике экстремальных видов спорта, молодёжной универсиаде и в олимпийской деревне. Надеть яркую футболку и бейсболку с дизайнерской символикой, прикрепить бейджик с броской эмблемой, свободно овладеть иностранным языком, влиться в веселую, активную команду, а по окончании мероприятия получить строчку в резюме и карьерный рост. Лета расстроилась – государственные акции она не любила ещё сильнее, чем мероприятия.

– На тебя кофе делать? – спросил папа.

– Да. Я знаю, что ты ответишь, и всё-таки скажу – возможна жизнь без денег?

– Утопия, – бросил папа, свободный, как рынок в России.

– А бабушкин коммунизм?

– Мир праху его.

– Хорошо, все не могут без денег. А один человек?

– Только если сидит на шее у другого.

– А в монастыре? Там живут тем, что сами вырастили?

– Ты что, собралась в монастырь? – испугался папа.

– Конечно, нет, что мне там делать?

– Сахар?

– Один кусок. Деньги – это зло.

– Мне самому горько, но должен тебя предупредить: мир как раз и лежит во зле.

– Нет, в добре, – назло папе сказала Лета.

– Тогда зачем ты запираешь двери на замок? Оставь их на ночь открытыми, и посмотрим, много ли останется от твоего добра к утру?

– Нужно жить так, чтобы ворам нечем было поживиться.

– Спасибо! Так мы с твоей бабушкой уже жили, в комнате на девять метров, в коммуналке. Бабушке дали три смотровых, в других квартирах комнаты были больше, но в этой на шкафчиках в кухне не было замков, поэтому её она и выбрала. А какой там был туалет! – Папа передернулся. – Страшный, как смерть пионерки. Но все двери, действительно, были нараспашку.

– Вот видишь!

– Выслушай отца и сделай наоборот, – догадался папа.

– Типа того.

– А я так больше жить не хочу, в проходной комнате. Правда жизни такова, что все могут быть бедными, но невозможно, чтобы все были богатыми. Мне удалось, и я ни от чего не собираюсь отказываться. А потом всё перейдет тебе, тогда поймешь: деньги – это свобода. Вот ты получила приз на чемпионате, и можешь потратить его не на хлеб и воду, а на удовольствия! Придумала, что купишь?

– Духи, – сказала Лета, вставая из-за стола. – Японские. Благодарю, что помог в духовных исканиях. Посуда за тобой, кто последний доедает, тот за всех и убирает.

– Опять, значит, я крайний? Как всегда, пострадал за правду.

– Это возмездие, за то, что не веришь в справедливость и в душу нараспашку.

– В душу-то тебе первым делом нагадят, – для острастки предупредил папа. Он опасался прививать Лете добрые качества, боялся, что они не доведут до добра, поэтому все заповеди опровергал примерами из реальности. – Конечно, Летёнок, в твоем возрасте нужно верить в сказку. Но если бы у колобка была при себе наличность, он бы откупился от проверок на дорогах и остался жив.

Теперь, после кофе с пеной у рта, Лета точно знала, куда денет призовые, лежавшие в конверте, – отдаст тому, у кого от денег зависела жизнь.

«Помощь» на ходу начала набирать Лета и вдруг увидела слова, которые так долго ждала: «как стать другом милосердия».

Это был сайт, о котором она не подозревала, «Милосердие.ру». Странно, что она вообще его нашла, скромный крестик на тесемке среди актуальных интернет-магазинов и смелых блогов. Православный портал был не тем, что искала Лета, и чего ждала, но это оказались единственные двери, через которые она могла войти в свой выдуманный мир, где не было подлости и предательства.

– Начни день с милосердия, – Лета помчалась навстречу грядущему. – Анкета добровольца, скачать. Ближайшая встреча, храм царевича при Первой градской больнице, метро «Октябрьская». Лета удивилась – оказывается, они всё это время были рядом.

Она отлично знала этот адрес, много раз проезжала мимо Первой Градской, но ни разу не была за чугунной оградой в куполах деревьев. Получалось, всю жизнь прожила на той самой дороге, только в конце, а теперь предстояло вернуться в начало.

Вытащив анкету из принтера, Лета принялась с готовностью, печатными буквами, отвечать на вопросы. Фамилия, имя, отчество, дата рождения, это понятно. День ангела. Что за день ангела? В смысле, кто мой ангел-хранитель? Может, бабушка, ха-ха? Лета дёрнула плечом и написала «нет». Домашний адрес, контактный телефон. Профессия – кондитер, где вам территориально удобно помогать – везде, семейное положение – нет. Дети. Какие дети в моем возрасте? Дети – нет. Почему вы решили стать добровольцем? Ответ давно известен – хочу что-то делать не ради денег! Есть ли у вас ограничения по здоровью для помощи – нет! Два вопроса Лету расстроили – ваш приходской храм, ваш духовник. Лета очень смутно представляла, кто такой духовник, а из всех храмов знала только тот, что на Красной площади, и храм Христа Спасителя, но были ли они приходскими? Лета в смятении написала «нет» и «не знаю», и перешла к таблице под названием «Кому вы хотели бы помогать? Отметьте направления помощи». Она долго изучала места, где её уже любили и с нетерпением ждали, и выбрала графу «Взрослые и дети в госучреждениях».

Она пойдет работать в больницу! Лета представила, как, сидя возле окна, у постели, читает обихоженному больному старичку книжку, а потом пишет под диктовку письмо, почему-то сворачивая его в солдатский треугольник. Но больше всего ей хотелось мыть лестницы, коридоры и туалеты, выскребать самую отвратительную грязь именно потому, что никто не возьмётся за эту работу ни за какие деньги. Нет такой зарплаты, за которую человек согласится мыть прокаженного, это можно делать только по призыву сердца, равнодушного к богатству. Лета представила, как оттирает омерзительные закоулки, запущенный казённый унитаз, ржавый бачок, стены, омывает все чистой водой. Задумавшись, она долго смотрела вдаль, любуясь наступившей сверкающей чистотой. В Москве стояла дружная весна. Внизу, во дворе дома, распустились одичавшие яблони – бело-розовые, как торговки мясом.

К началу проспекта Лета приехала не из дома, на троллейбусе, а на метро – всю субботнюю ночь их кондитерская команда трудилась на юбилее в арт-центре. Равнодушно, как совершенно её не касающееся, отметила указатель – Клуб «Точка», в котором не так давно отработала вечер. Рестораны, клубы, отели ― это всё еще была её вотчина, но уже не её поприще. Все полученные за неделю на кэш деньги Лета сдавала в платёжные терминалы «Киви», касаясь окошка, на котором был нарисован красный крест с сердцем размером с драже. И каждый раз в телефоне Леты оказывалась странная и волнующая эсэмэска: «Вас любят!».

Утренние воскресные улицы были пусты, лишь по дороге проносились редкие машины, да возле цветочного киоска черноносая торговка выкладывала на лоток под картонкой «Все по 100 рублей» всяческую хозяйственную поддельную дребедень.

Лета прошагала вдоль ограды Первой градской больницы, миновала госпитальный шлагбаум и пошла по дороге вдоль газона с задорной, как у юного панка, зеленью.

За свою жизнь она сотню раз проезжала мимо построек старинной больничной усадьбы, с достоинством выстроившихся в ряд среди кленов и ясеней, много раз с досадой слушала очередную просветительскую лекцию папы об архитектуре русского классицизма, но, по счастью, ни разу не входила ни в одно из этих зданий. Она вообще никогда не была в больницах, но слышала, что они с трудом выживают из-за недостатка финансирования, всюду разруха и везде нужно платить деньги или давать взятки.

«Родильное отделение», ― прочитала Лета на одном из корпусов. Надо быть ненормальной, чтобы исторгать ребенка в этот безумный мир. «Патологоанатомическое». Ну, правильно, этим всё и кончается.

Оказавшись, наконец, перед статным корпусом, сохранившим красоту воспоминаний и увенчанным куполом цвета трюфеля, Лета остановилась и огляделась. Кажется, здесь. Да, точно, вон и памятная доска с надписью.

Она вытащила из сумки платок и поглядела на голову медузы. Сама Лета ни за что не купила бы столь буржуазный кусок шёлка с морскими волнами. Уж пусть тогда посадская шаль с толстыми, как баранки, цветами, или назло брендам клетчатая арабская накидка. Но косынок, палантинов и шалей у Леты никогда не было, поэтому пришлось взять то, что нашлось дома, в бабушкином шкафу.

Она встряхнула шёлк. Запахло кондиционером для белья, этим бессмысленным извращением общества потребления, загрязняющим окружающую среду и даже приводящим к гибели новорожденных тюленей. Лета представила жалобные глаза тюленёнка и сердито сложила платок по диагонали. Она сама не понимала, почему так волнуется и злится. Ей казалось, её прогонят – на ней не было креста. Лета боялась входить и ждала знака, признаков, что внутри храма есть люди. Или кто-то другой, за кем она спрячется, придёт и откроет двери. Она поглядела вдаль, до самого шлагбаума – никого. Перед храмом было тихо и уютно, как в комнате, где спит младенец, но Лета не замечала покоя. Она хмуро сдёрнула и сунула в карман плаща, под молнию, темные очки и подняла голову.

Купол и колонны стали белоснежными, стены, обмазанные весенним солнцем, смиренно-жёлтыми.

Лета накинула платок на волосы и, вдруг оробев, быстро перекрестилась, а потом вошла, как она была уверена, в храм.

Но внутри оказался крошечный больничный холл, выложенный сточенной плиткой и толстым кафелем, весь в мелких оконных переплетах. К удивлению Леты из дверей вышли две сестры милосердия ― настоящие, как в кинофильме, в длинных фартуках на лямках и белоснежных косынках с красными крестами.

– Извините, а где храм? ― украдкой оглядывая покорные складки и пуговки сестринских одеяний, спросила Лета.

– На втором этаже. Вон туда, пожалуйста.

«Выгонят», – посмотрев вслед платьям сестер, окончательно уверилась Лета, одетая в широкие рабочие штаны, и стала подниматься по узкой, но светлой винтовой лестнице, для храбрости мятежно топая ботинками. Но уже через полвитка орбиты Лета ощутила, что с каждой ступенькой наверх её, против воли, наполняет предвкушение счастья словно ребенка, идущего на обещанный праздник с воздушными шарами, гостями и подарками.

Откуда-то сверху, как струя лака для волос, опускалось и оседало на лице сладкое облако, а в нём была растворена улыбка матери – той, которая, несомненно, любила Лету. Лете вдруг показалось, что, пройдя спираль ступеней, она очутится в кондитерской, и мама купит ей молочный коктейль, и разноцветных гусениц, и привидений из мармелада ― как здорово жевать лимонный череп, смертью смерть поправ!

Лета в беспокойстве остановилась и даже попятилась, схватившись за стену и опустив ногу назад, на ступеньку ниже. А через секунду сжала губы, стащила платок с головы на плечи, вздёрнула подбородок – маленький, как вытатуированный на запястье копта крестик, – и решительно пошла наверх, прочь от лживых улыбок и предательских ласк. Разорванный небесный покров протащился следом и исчез под приступком.

Она вошла в храм, классический, как шоколадный торт на торжестве в царской семье, если бы только шоколад мог испускать густой запах воска и ладана. Лета оглядела ротонду, кольцевую колоннаду из рукотворного мрамора ― разводы тёмно-зелёного крема с розовым клюквенным пралине. Затем обошла храм по кругу. Трепетали огоньки вишневых лампад, тускло светились оклады икон, молодая девушка в длинной юбке тщательно, будто отскребала от грязи чью-то заблудшую душу, чистила пол железным лезвием.

«Крест – символ веры, якорь – символ надежды», – прочитала Лета на стене и внимательно поглядела на угол своего платка с анкерным узором.

Увидев ящичек с надписью «На трапезу», Лета пожертвовала оказавшуюся в кармане десятирублевую монету: на трапезу ― это по её части, это святое.

– Дай бог вам здоровья, ― сказала служительница.

Лета смутилась. Что если она видела, что это всего десять рублей, ходят тут, за десятку в рай въехать хотят ― и поскорее спросила:

– Вы не знаете, где собираются волонтёры?

– Добровольцы? ― поправила служительница.

– Ну да, служба милосердия.

– Это вам в кабинет.

Лета повернула голову и увидела людей, входивших в высокие двустворчатые двери в углу храма. Стараясь не топать, она побежала следом, заскочила в комнату размером со школьный класс, уходящую ввысь в полном соответствии с полетом богословской мысли, и жадно огляделась.

Кабинетами с античными лежанками для собачек, каминными залами, собственными бассейнами с приливной волной и плавающей за стеклом акулой или оранжереями орхидей с выписанным садовником Лету было не удивить. Какие только дома, плазы и отели не заказывали папе. Она и сама не так давно отработала в дворцовой позолоте ― у главного армянина столицы, фамилию в голове не удержала, помнила только слово «ара». Вспомнив об аре, Лета едва сдержала смех – рубашки на двух его внуках были из золотой парчи. В соборах Лета тоже бывала ― папа возил в итальянские монастыри изучать фрески. Но одно дело смотреть на сцену из зрительного зала, и совсем другое ― побывать за кулисами.

Среди добровольцев оказались и батюшки, приехавших «из регионов». Лета, впервые увидевшая живых попов, охватилась грешным любопытством. Интересно, как живут священники? Качают ли пиратские копии? Клянут ли на форумах президента? Расстреливают по ночам нежить, выползающую из компьютерных игр? Бывают ли у них, как у папы, сразу две любовницы? Размещают они на мониторах святыни или плавающих рыбок? На чём священники сидят, что едят, какие мелодии закачивают в мобильники? Ответ на последний вопрос Лета получила немедленно ― в складках рясы черноволосого батюшки торжественно загудели колокола, он извлек телефон и переключил благовест на виброрежим.

Стулья в церковном кабинете оказались офисными, металлическими, в углу стояла музыкальная аппаратура с микрофоном. В целом тайное помещение имело вид праведный и деловитый одновременно, и показалось Лете весьма гармоничным.

Лета опасалась, что церковными волонтёрами окажется никчемная постная публика, не способная к классовой борьбе с демоном богатства – старые девы в нелепых блузах и бесформенных юбках с помойки или фанатичные пенсионерки-еретички с синими вставными зубами. Она всё ещё не могла выбрать точку своего местоположения на кривой, соединяющей ненавистную обожравшуюся буржуазию с безвольной народной нищетой. Вульгарность напирала и с того, и с другого конца, не оставляя простора для действий. В старших классах Лета металась, то примыкала к «Другой России», то избирала духовным стержнем учение загадочного писателя о ротожопе; одновременно регистрировалась на сайте, собиравшем заказы на новую модель телефона «Блэкберри», и на форуме, звавшем забрасывать заокеанское посольство их куриными окорочками.

– Ты прямо как вождь пролетариата, ― приводя Лету в бешенство, говорила бабушка, знаток жизни пламенных революционеров. ― У того тоже пальто было одно и потёртое, но из Швейцарии.

Но к её облегчению люди, пришедшие на первое собрание, оказались представителями среднего класса, всего одиннадцать человек плюс три священника, объяснившие, что они прибыли в столицу на учёбу по социальному служению. В двери забежал смешливый, очень молодой батюшка и остановился, радостно оглядывая смущённых овец. Пересчитав стадо, он стал расставлять стулья полукругом, вручать листовки и принимать анкеты. Добровольцы уселись, исподволь изучая друг друга. Каждый изо всех сил проявлял лучшие человеческие качества, поэтому в кабинете установилась скорбная тишина, обозначавшая благоговение – истинно вам говорю, в таком месте не шутят и не веселятся. Лете казалось, в храме нужно быть как можно более печальной и нельзя улыбаться.

Но батюшка с этим был явно не согласен, он быстро перебрал анкеты и окинул всех радостным взором.

– Ага, апостолы наши здесь.

Все посмотрели на священников.

– Апостол значит – посланник, от слова «почта», – весело объяснил батюшка. – Здравствуйте! Я рад, что в свой выходной день вы пришли сюда, чтобы стать друзьями милосердия. У меня трое детей, и жена порой упрекает, что мало провожу с ними времени. Но как я могу не прийти к людям, которые на вопрос: «Почему я решил стать добровольцем», пишут… так, сейчас найду. Вот – «Хочу хоть что-то делать не ради денег»!

Лета вспыхнула и благодарно взглянула на батюшку.

– Это вы написали? – понял батюшка и снова поглядел в анкету. – Зовут Лета, редкое, красивое имя. Профессия – кондитер. Ох, какая необыкновенная профессия! Ну вот мы и познакомились. Где вы решили оказывать помощь, Лета?

– В больнице, – Лета поглядела в листовку. – В больнице Московской патриархии.

Она хотела ухаживать за детьми-инвалидами в психоневрологическом интернате, но побоялась сказать это вслух. Ей казалось, у неё на лбу написана история о погибшем брате, все догадаются, осудят, в ужасе отпрянут, а может, даже и вытолкают прочь.

– Это замечательное место, мне там тоже очень нравится, – сказал батюшка.

Все начали представляться.

Инженер метрополитена, помощник режиссёра в музыкальном театре, воспитатель детского сада, художник, переводчица визового центра, работающий военный пенсионер, главный бухгалтер и трое компьютерщиков.

– Мне бы хотелось помогать семье мамы-одиночки, я могу приходить два раза в неделю к ней домой и делать с детьми уроки, читать книжки, а так же обучать иностранным языкам, – храбро сказала переводчица, худенькая девушка в тонком коричневом джемпере, черных брючках и накинутом на плечи шарфе, должном символизировать покрытую голову.

– Если можно, если мне разрешат, я хочу работать в хосписе, – почти шёпотом попросила помощник режиссёра.

– Кто мы такие, чтобы не разрешить, – заметил батюшка. – Но вы понимаете, что такое хоспис?

– Да, я очень хорошо это знаю.

– Там умирающие люди.

– Я хочу быть рядом с ними.

– Военный госпиталь и автобус «Милосердие», – дружно заявили два компьютерщика.

– ВИЧ-центр, – спокойным голосом сказала главный бухгалтер, но вдруг стала беспомощно крутить обручальное кольцо, а потом уронила на пол сумку.

У Леты защемило сердце – у каждого из этих людей была своя сокровенная тайна, требовавшая искупления.

– Готов помочь одиноким людям с ремонтом бытовой техники, компьютера, могу предоставить свою машину для перевозок, отвезти нуждающегося в храм, – сообщил инженер метрополитена. – Работаю по сменам, готов участвовать в группе немедленного реагирования.

– Ох, как вы нам нужны, – воскликнул батюшка. – Тогда мы прямо на следующей неделе повезём с вашей помощью вещи из Центра гуманитарной помощи в интернат.

– Можно мне с отказничками, в детской больнице? – умоляюще, словно дело было запретное, попросила воспитатель детского сада.

– Вы же на работе целый день с малышами, не устали от них? – заинтересовался батюшка.

– В садике у меня в этом году шестилетки, а я очень хочу с грудничками. Знаю много стихов, потешек, пестушек, развивающих игр.

– Замечательно! Имейте в виду, в детском отделении требуется санитарная книжка, вам придется оформить её за свой счет и сдать старшей медсестре.

– Я всё сделаю! – заверила воспитатель и потерла щеку.

– Не стесняйтесь задавать вопросы.

– Скажите, пожалуйста, – спросила главный бухгалтер. – А мы должны быть миссионерами, приводить людей в православную веру?

Глупый вопрос, было написано на лицах добровольцев, ответ очевиден – конечно да.

– Нет, не должны, – вдруг к всеобщему недоумению ответил батюшка. – Дескать, я тебя сейчас умою, а ты за это перекрестись. Я вам стакан воды подам, а вы свечку поставьте. Нет, ни в коем случае.

Все растерянно посмотрели на батюшку – но разве их добровольческое войско не для того создаётся, чтобы укрепить и приумножить ряды православных?

– А в чём тогда наша главная задача? – подняв руку, как в школе, спросила Лета.

– Задача у вас только одна – поделиться своей любовью.

Все переглянулись и, чувствуя облегчение – оказывается, всё просто, заулыбались. А батюшка улыбался счастливее всех.

– Вы не должны подменять государственные социальные службы, у вас другая цель – прийти к человеку, уставшему ждать тепла, потерявшему надежду, и всем сердцем сказать ему: «Вас любят!».

Лета сияла. Она поняла, почему злилась, идя на встречу. Потому что думала, что придётся пережить унизительный отбор на право любить ближнего: её обыщут на наличие нательного креста, проверят на знание молитв, потребуют назвать-таки имя духовника и принести от него письменное благословение. Но батюшка стоял возле моста через бурную житейскую реку, чтобы помочь перейти её, не проверяя идущих на крепость веры, и не сомневаясь ни в одном из пришедших.

Просто любить – это Лете по силам, она сможет! Ей казалось, из её сердца, как из скворечника, выпархивают птицы и разлетаются с ликующими трелями, славя жизнь. В подземельной столице бескрайней сырьевой империи, прямо в её центре, она всё-таки нашла укромное место, где никто не заводил речи о деньгах и не оценивал друг друга по прайс-листам.

Время, в которое жила Лета, было тёмное. Слова «бескорыстие» и «чужая боль» уже более двадцати лет находились под запретом. Простодушных людей полагалось осыпать насмешками. Пожилые, не имея других доступных развлечений, смотрели телевизор, на который была возложена задача уверять несчастных, что они счастливы, а всё, что осталось от страны – сильное государство и великая держава. Всех, кто работал на нужды народа, называли «бюджетники», то есть проедавшие бюджет, и стали они презреннее мытарей, от чего озлобились. Детей в открытую, не таясь, вели в места, названные «Центр планирования семьи», и там научали, как делать, чтобы не рождались люди, и уверяли, что счастливы утробы, никогда не рожавшие, и сосцы, никогда не питавшие. Детей почти свободно продавали, и имевший средства мог приобретать их для любых своих надобностей. Богатым людям разрешалось покупать внутренние органы бедных. Продавалось абсолютно всё – дома вместе с жителями, кровь новорожденных, берега великих рек и поля кровавых битв. Человек, имевший мало денег, был самым презираемым и униженным. Найти место, где можно было свободно говорить о бескорыстии и милосердии, было почти невозможно и даже опасно. Поэтому добровольцы чувствовали себя первыми христианами, собравшимися на тайную встречу. Всякая такая встреча всегда завершалась общей трапезой, традиция не прервалась за два тысячелетия, только преломить предстояло фруктовые рулеты и ореховые бисквиты.

– Прошу в трапезную! – позвал батюшка.

Все дружно, проявив соборность, пошли по высоким коридорам, несмотря на отсутствие окон казавшихся освещёнными. Лета заглянула в приоткрытые двери и увидела двух юных сестёр милосердия, играющих в настольный теннис. Обе бойко прыгали, отбивая шарик, и вскрикивали, словно речные русалки. Лета поглядела на табличку – это были классы сестринского училища, уютные, как изразцовые печи, сохранившиеся в учебных кабинетах.

Трапезная оказалась большой, выложенной кафелем столовой с простыми еловыми столами и скамьями. Пахло чистотой и кипячёным молоком. На стеллаже вдоль стены стояли коробки с упаковками печенья, бисквитов, вафель, батончиков.

– Пожалуйста, чай, кофе, сладости. Угощайтесь на здоровье! – Батюшка пододвинул Лете блюдо с кексами в слюдяных обертках.

Лета вспомнила про жертву на трапезу и призналась:

– Я всего десять рублей пожертвовала, а здесь на все сто.

– Чудо умножения хлебов, – сказал батюшка.

– Я раньше думала, что верующим шутить нельзя, – призналась Лета.

– А чтоб вы так не думали, я вам расскажу анекдот.

Все смеялись анекдоту, хотя он был старым и незатейливым – радовались простым вещам.

– А все ли знают, почему добровольцы и благотворители предпочитают делать добрые дела анонимно, во всяком случае, не называют своих фамилий? Вам на местах вашего добровольчества выдадут прозрачные карманчики на булавках, и вы на них напишете только свое имя. Например, Лета – и все.

Лете было странно и непривычно, что в ней заранее уверены как в добром человеке. В школе, да и дома от неё никогда ничего хорошего не ждали.

– Движение добровольцев зародилось в Средние века во время эпидемий чумы. Люди догадались, что болезнь каким-то образом передается при контакте, и, ухаживая за больными, отыскивая выживших среди умерших, стали надевать маски. Позже маска, скрывающая лицо, явилась синонимом анонимности. Тогда же были оглашены цели добровольцев, которые не изменились и сегодня – поддержать страждущего, напоить жаждущего, накормить голодного, обогреть холодного, одеть нагого, утешить больного.

Были выпиты три чашки чая, но Лете не хотелось уходить. Она чувствовала себя среди избранных, у коих имелась не только надежда, как известно, самый крепкий якорь веры в бурных житейских волнах, но и твердая уверенность, что где-то среди огромного тёмного города-рынка есть укромная дверь в потаённый мир света и бессребреников. Их оказалось много – батюшка сказал, более тысячи, и на каждое собрание приходят всё новые и новые.

Потом батюшка достал гитару, и Лета разволновалась, что придется распевать псалмы, которых она знать не знала, но забренчала мелодия – старая, лет на сорок старше Леты, но не устаревшая. И Лета, путаясь в куплетах, вдохновенно принялась выводить вместе со всеми:

«Часовые любви на Смоленской стоят.

Часовые любви у Никитских не спят.

Часовые любви по Петровке идут.

Неизменно часовым полагается смена.

О, великая вечная армия,

Где не властны слова и рубли,

Где все рядовые: ведь маршалов нет у любви!

Пусть поход никогда ваш не кончится.

О, когда б только эти войска!

Сквозь зимы и вьюги к Москве подступает весна».

– «Часовым полагается смена!» – заливалась Лета по пути домой. Ей казалось, она летит над жёсткими, перегруженными дорогами на невесомом облачном сервере.

– Папа! – крикнула Лета, войдя в квартиру. Потом позвонила. – Ты где?

– На кафедре эстетики в Академии художеств.

– Что ты там делаешь, эстетствуешь? – пошутила Лета.

– Будем разговаривать на тему «Аура подземного пространства Москвы».

– Ты про ад или про кладбища? – безбожно уточнила Лета.

– Про архитектурные особенности станции метро «Комсомольская».

Дважды в месяц папино сребролюбие уступало место бескорыстной тяге к прекрасному, и он ехал на собрание кружка, в котором без всякой оплаты писались и обсуждались сочинения о высоком предназначении культурно-исторических сокровищ Москвы.

– А я встречалась с друзьями, мы пели бардовские песни, и я люблю весь мир!

– Он тоже любит тебя, – легкомысленно, не подумав о последствиях, заверил папа.

Лета поняла – в её жизни началась светлая полоса, и теперь всё будет удаваться! Она зашла на официальный сайт прокуратуры города, нашла ссылку на интернет-приемную и с жаром написала обращение, в котором изложила по существу всё, что случилось в подвале ресторане «Пилав», убеждая виртуального прокурора, что её наставник, шеф-повар, ни в чём не виноват, а она, Новикова Л.А., тому свидетель.

«Отправлено», – заверил компьютер. Все получилось, теперь в прокуратуре обязательно разберутся!

Лета набрала номер куратора добровольцев детского дома-интерната №15 для глубоко умственно-отсталых детей в районе метро «Молодежная».

– Здравствуйте! Я сначала записалась в больницу Московской патриархии, но на самом деле хочу ухаживать за детьми-инвалидами, в какой день можно приехать и попробовать? – восхищаясь собой, гордясь своим поступком и втайне ожидая похвалы, выдохнула Лета.

– Нам не нужны те, кто хочет «попробовать». Дети – не игрушка, понравилось – останусь, тяжело – уйду, и никаких проблем, – сердито ответил ей молодой женский голос.

– Но нам сегодня на собрании сказали, что мы можем попробовать разные направления, чтобы выбрать по душе.

– Вы можете сказать, что будете работать постоянно?

– Я не знаю, – ответила Лета, решив быть честной. – Я ещё ни разу не была в интернате для инвалидов и никогда даже не видела таких детей.

– Я думаю, вы пока не готовы к работе с нашими ребятами. Извините, – куратор положила трубку.

Лета опешила, а потом вскипела от незаслуженной обиды и людской неблагодарности. Этого куратора нужно наказать и выгнать! Какое право она имела оттолкнуть её, Лету, вместо того, чтобы сказать «спасибо»! Добровольных помощников остро не хватает. Батюшка рассказал – на всю многомиллионную Москву всего один доброволец-парикмахер, который бесплатно постригает одиноких людей, а в помывочной бригаде только десять человек, и потому больные годами лежат немытыми.

– Я такого отношения не заслужила! – Лета выругалась и решительно схватила телефон.

Но вдруг почувствовала, как сильно и резко сдавило в ребрах, словно в спину всадили кол. Как и у всех людей, граница между добром и злом проходила как раз посередине сердца Леты, и, получив поддержку, тьма ломилась к свету. Карамель хрустнула, но через быструю трещину излилось смирение, излечивая рану.

– Прости, что не могу прийти к тебе. Я ещё не заслужила, – прошептала Лета, вглядываясь в лежащего в кровати брошенного ребёнка, оказавшегося её братом. – Я хотела брать только то, что приятно, а отдавать то, что мне легко, поэтому меня не допускают к вам, невинным, потому что пока не достойна.

Глава 9

Дезинфекция и пальмы

Лета издалека увидела надёжные дубовые, в толстых стёклышках, двери, словно ведущие в церковную лавку, и оглядела больницу, похожую на сказочный терем – луковки, полукруглые окна, своды и каменные орнаменты. Архитектура единоверческого модерна, сообщил когда-то папа. Лета не любила сказки, её стиль – конструктивизм, а еще лучше – деконструктивизм.

Справа за дверями, в закутке под лестницей, оказалось окошко гардероба, где Лете выдали синие бахилы, а налево – пост охраны.

– Паспорт. Вы к кому? – спросил охранник.

– Доброволец, в первый раз, – ответила Лета. – В неврологическое отделение.

– Пожалуйста, сюда, на второй этаж.

На турникете зажглась зелёная стрелка.

Лета прошла врата вертушки, засунула паспорт в рюкзак и остановилась – а где же разруха, оконные проёмы, заколоченные фанерой? Мраморные полы, плодовая окраска, новые стеклянные двери в отделения, все окна, какой бы причудливой формы они ни были, из сделанных на заказ стеклопакетов, на стене – икона размером с гобелен, с горящей лампадой и живыми цветами, запах благовоний по коридорам, да еще и льющиеся откуда-то песнопения! Лета медленно, как в музее, озираясь и разглядывая всё по пути, поднялась по лестнице на площадку между этажами и обнаружила, что за распахнутыми дверями – церковь. Шла служба. Врачи, санитары и пациенты молились, сверяясь со справочниками. Лета шепотком переступила порог и укромно встала возле чана, судя по надписи – со святой водой. На чане был краник как у самовара, на скамейке стояли пластиковые бутылки и стаканчики. Священник кадил, медики крестились. Мысли Леты сначала подпрыгивали и стреляли, как кукуруза в микроволновке, но постепенно стихли и стали усердными. Лета подняла голову – под потолком шла строчка полукруглых окон, раскрытых в галерею, по которой бродили больные. Лета ни разу в жизни не видела, чтобы церковь находилась прямо внутри медицинского учреждения, чуть ли не в палатах и кабинетах, словно врачевание проводилось и в храме, а сам храм был физиотерапевтическим отделением для душевнобольных. Но, казалось, это не удивляло никого кроме Леты, словно она единственная здесь не знала, что лечить тело отдельно от души, по полису ОМС – пустая трата средств. Убранство церкви тоже загадало Лете сканворд – тёмные стены, вековые росписи, натруженные потолочные своды, но всё пространство наполнял непонятного происхождения свет, какой бывает в морозном воздухе над сверкающим снежным настом.

Когда врачи и лечащиеся потянулись к выходу, и храм почти обезлюдел, Лета поняла, откуда поднималась белизна – нижний ярус был непроходимо заполнен снопами белых роз. Сотни бутонов, отдающих непорочной прохладой, на длинных терновых стеблях в тесных вазах почти без воды – словно жизнь их не зависела от внешнего ухода, источали вселенский свет божественных вихрей и спиралей. У Леты в голове сами собой начались греховные подсчёты – перемножались цифры, прибавлялись нули, итоговая стоимость росла, смещая запятые и порядок. Флористический бюджет выходил никак не меньше, чем на дне рождения дочери хозяина рынка «Садовод», на котором Лета недавно отработала.

Она поглядела на неприметный ящичек для пожертвований – совершенно невозможно, чтобы он вмещал покупку целого войска цветов.

– Извините, пожалуйста, – не удержавшись, шёпотом спросила Лета работницу свечного ящика. – Откуда столько роз?

– От благодетелей, дай бог им здоровья.

Лета устыдилась своих подсчётов, в раскаянии купила алюминиевый крестик на тонкой верёвочке и, надев его, с радостью уверилась, что пребывает в чудесном месте, куда деньги являются не грабительским банковским процентом, а божьей помощью.

Неврологическое отделение выходило в уставленный креслами-каталками широкий коридор с постами медсестёр, грохочущим лифтом, буфетом, палатами и дверью с табличкой «Патронажная служба».

За дверью оказалась комната размером с келью, тщательно и трудолюбиво, как плащаница бисером, заполненная великим множеством вещей, составлявших жизнь и работу сестёр и братьев милосердия. Каждая сущность, вплоть до самой мелкой, сияла чистотой, как на детской молочной кухне, и сопровождалась надписью, запиской или памяткой, часто шутливой. На полке рядом с отпечатанной на компьютере просьбой: «Пожалуйста, ставьте журналы учёта на свои места», была прикреплена укоризна: «Где просто, так ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного». Возле кофеварки, в простенке, висела инструкция по приготовлению кофе, а над ней – совет: «Жить – не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем мое почтение!». За шкафом – «SOS! Не ставьте судно на пол!», а рядом – «Чужого дела не передавай!». В тесном уголке с маленьким обеденным столиком висели иконы и краткие молитвы «Перед вкушением пищи» и «По окончании трапезы», а над графиком смен – памятка: «Как ни тяжек у человека крест, который он несёт по жизни, а всё же дерево, из которого он сделан, всегда вырастает на почве его сердца». На контейнере, стоявшем на холодильнике, стикер: «У кого будет время, разберите, пожалуйста, эти книги». Все наставления Лета прочитать не успела, потому что в комнатку вошла старшая сестра милосердия и сказала:

– Вы, наверное, доброволец?

И улыбнулась так, словно давным-давно знала Лету и очень хотела, но не решалась обнять.

– Переодевайтесь, я не смотрю.

Лета вытряхнула из рюкзака новые белые шлёпанцы.

– Здесь у нас журнал посещений добровольцев, это ключи от шкафчиков. – У старшей сестры всё время было такое выражение лица, словно она думала о чём-то мудром и смешном одновременно. – Гладильная доска стоит за стулом, утюг – вот, вода для чая – в фильтре. В холодильнике берите все продукты, какие захотите, посуда – здесь, вся еда на столе – общая. Вы сейчас голодны?

Лета помотала головой.

– Как проголодаетесь, не стесняйтесь – у нас торт со вчерашнего дня, нужно сегодня доесть, завтра среда, постный день. Медицинские перчатки в этом шкафу. – Сестра выдвинула две коробки с прорезями, из которых торчали фиолетовые и зеленые перчатки. – Если у вас аллергия на тальк или крахмал, берите вот эти, из натурального латекса. Использованные перчатки сюда вносить нельзя, если они вам ещё нужны, вы их кладите в пластиковый стаканчик и оставляйте в коридоре на окне. Так же нельзя в сестринскую приносить посуду лечащихся – это для борьбы с внутрибольничными инфекциями, вы же не знаете, кто с чем лежит. После ухода за пациентом можно обработать руки вот из этого флакона, а это – кремы, если кожа сухая. Пользуйтесь. На верхней полке православные книги и фильмы, вы можете брать их домой. Вот эти куртки и сапоги – общие, берите и надевайте, если нужно идти через улицу в другие отделения.

Сестра усердно показывала и перечисляла имущество, и всё выходило – общее, единое, как и дело, которому они служили.

– Пожалуйста, когда пациенты обращаются к вам с просьбами, не делайте ничего, не испросив разрешения сестры – это медицина. Проявив инициативу, желая сделать как лучше, вы можете навредить больному.

– Хорошо, – кивала Лета.

– Готовы?

– Да.

– У вас косынка сзади помялась, погладьте, пожалуйста. А потом идите в восьмую палату, там нужна помощь.

Лета включила утюг, взяла журнал регистрации добровольцев. Вписала своё имя и стала читать раздел «Какие работы выполнены». «Перевозка на процедуры, помощь в умывании, постригала ногти». Чужие ногти Лету смутили. «Хотел повесить шторы». Лета хмыкнула.

Сестра, заполнявшая на компьютере таблицу, взглянула на Лету.

– Кто-то в разделе выполненных работ написал: «Хотел повесить шторы», – пояснила Лета.

Сестра засмеялась:

– Что ж, бог нас и по намерениям судит.

Лета разгладила едва заметную складку на косынке, вновь повязала, заправила волосы и краем глаза увидела в зеркале женщину, которую не узнала – себя. В платке, без фамилии… Ей казалось, что и без прошлого, которое, впрочем, здесь никого не интересовало, Лета чувствовала себя другим, заново появившимся на свет человеком.

Она вышла в коридор, счастливая уже одним своим намерением облегчить участь болящих, и поглядела на двери палат, отыскивая восьмую.

По коридору прогарцевала доктор в тугом халате, с грудью, как две кометы.

– Доброволец? – доктор с подмерзшей улыбкой взглянула на Лету.

– Да, – не разгадав, что таится за вопросом, радостно кивнула Лета.

– И охота вам ходить? Мало, видимо, в жизни проблем, нечем заняться, так здесь ищете приключений на свою… голову?

Лета опешила и замешкалась, растерянно подыскивая слова для подобающего ответа – матом ведь в таком месте огрызаться нельзя?

– Гордитесь собой? Восхищаетесь своим подвигом, – бросила доктор, поправила книжки на полке с объявлением: «Православная литература. Можно брать в личное пользование», и скрылась в кабинете с надписью «Ординаторская».

Лета была в смятении. «Враг станет чинить препятствия», – предупреждал батюшка на собрании добровольцев, но кто этот враг – не объяснил. Она взглянула на икону, перед которой трепетал крошечный вечный огонь, и вдруг покорно подумала, что слова докторши были вовсе не подлыми, не проверкой и не искушением, а напоминанием – гордиться пока нечем, даже намерения её, Леты, были все ещё сомнительными в чистоте помыслов. Ощущение смирения, кротости, скромности, простых мыслей, благодарности за научение и сладкой вины оказалось таким приятным, что восьмерка на дверях палаты начала дрожать и вытягиваться.

– Здравствуйте, – как можно более приветливым голосом сказала Лета, наконец, войдя в палату. Но получилось не ласково, а неловко, как у самодеятельной актрисы, и даже лицемерно. Да, не так-то просто не то что поделиться своей любовью с незнакомыми людьми, а даже искренне пожелать доброго утра.

Первое, что увидела Лета в палате – иконостас в углу, возле окна, и монахиню в чёрном одеянии, которая сосредоточенно читала церковную книгу, лежащую на деревянной горке.

Стены, как коврами, были завешены розовой тишиной. С двух сторон несли послушание четыре надёжных новых ковчега – на колесах, с ограждениями, матрасами от пролежней, с несколькими подушками у каждого больного, электроприводами и уходящими под одеяла проводами и трубками. На стульях и широкоплечем подоконнике громоздились яркие упаковки памперсов и одноразовых пеленок, на одинаковых передвижных тумбочках с выдвигающимися столиками для кормления – ряды аэрозолей, лосьонов, влажных салфеток и кремов от пролежней, бумажных платков и соков. Над каждой кроватью висел детский рисунок с пожеланием выздоровления и отпечатанный на компьютере листок со сведениями о больном – имя-отчество, дата рождения и непонятное слово: «Чин». Складные подставки под спину, лесенки под ноги, загадочного назначения стулья с крышками поверх сидений, – к удивлению Леты, здесь было всё, что стояло в зале магазина импортной медтехники, в котором она купила халат, брюки и шлепанцы. Но на какие деньги приобретено многочисленное оборудование? У Леты снова мелькнуло сомнение, что лечение в отделении совершенно бесплатное. Из записей в блогах она знала, что в госпиталях для простых людей грязь и нищета. Наверное, когда старшая сестра говорила, что больница патриархии больше ста лет в духе любви и милосердия оказывает технологичную медицинскую помощь малообеспеченным пациентам, она имела в виду желаемое, а не действительное. А на самом деле, за комфорт палаты и добросовестный уход – отдельная дополнительная плата, решила Лета.

Хмурясь от подозрений, она тихо подошла к сестре милосердия, склонившейся над постелью древней старушки, похожей на высохшую карликовую березу.

– Как хорошо, что вы пришли, – прошептала сестра Лете и поглядела из-под голубиных надбровий. – Сейчас закончу, и пойдем к… – Она назвала больную по имени-отчеству. Это была ещё одна странность, в которую Лета долго не могла поверить – даже между собой сёстры называли пациентов только по имени и отчеству. Никаких «тётка из третьей», «мужчина у окна» или, тем более, «эта дура в синем халате».

– Хорошо, – тоже шёпотом сказала Лета, взглянула на то, что делала сестра, и едва сдержала позыв отвращения.

Сестра осторожно смазывала ступни старухи кремом и голыми пальцами старательно отшелушивала струпья, собирая их в горсть.

– Вас как зовут?

– Лета.

– Знаете что, Лета, вы пока возьмите, пожалуйста, у… – сестра назвала имя и отчество больной – возьмите зубы и вымойте их в санитарной комнате.

Лета вздрогнула от неожиданности просьбы, но подошла к кровати в углу возле холодильника. На высоком матрасе рыхло сидела пожилая женщина с гладкими седыми косичками с вплетенными бинтиками. Поглядев на Лету выпученными глазами, она молча достала изо-рта челюсть и уронила руку на одеяло. Лета с ужасом смотрела на зубы в клюквенных дёснах и кляла себя за то, что забыла взять перчатки. Впрочем, даже если бы они лежали наготове в кармане, неловко доставать и надевать их на виду у больной, давая понять, что брезгуешь. Поняв, что спасения нет, Лета взяла челюсть и, не веря, что всё это происходит с ней, пошла в туалет. Открыв кран, она решила просто ополоснуть протез, не касаясь пальцами. Но с изнанки нёба желтели окаменевшие отложения, а в зубах застряли остатки пищи. Лета открутила кран сильнее, надеясь, что мощная струя сама смоет грязь, но лишь облила водой стену, зеркало и свой халат. К тому же в челюсти хрустнуло, и Лета перепугалась, что сломает эти проклятые зубы. Её решение творить добро оказалось безвыходным. Осознав это, Лета вздохнула, убавила воду до легкой теплой струйки, внимательно осмотрела старенький протез и стала аккуратно, пальцами, промывать каждую впадинку и ложбинку.

Пожилая женщина, всё так же сидевшая в кровати, молча протянула руку, пошарив во рту, вставила челюсть, и довольно бессмысленно поглядела на Лету, не сказав ни слова.

Наверное, сейчас я должна обнять её, поделиться наконец-то своей любовью, подумала Лета. Но кто знает, чем она больна, вдруг умирает от рака, и Лете придется вдыхать чужие смертоносные микробы. А, может, это как раз пациентка не хочет, чтобы её обнимал посторонний человек, с надеждой подумала Лета. Разве ей самой было бы приятно, если б толстая больная старуха с внутренностями, полными грибов и микроорганизмов, принялась обнимать её? С этой спасительной мыслью, стараясь не выдать отвращения, Лета выкралась из палаты, помчалась в служебный туалет, долго терла руки бактерицидным мылом, а потом забежала в сестринскую и обрызгала ладони дезинфицирующим спреем.

– Где же вы? – тихо сказала сестра, когда Лета вернулась в палату.

– Извините.

– Давайте переложим… – сестра по памяти назвала имя и отчество подопечной, даже не взглянув на листок с персональными данными, висевший над кроватью.

Как можно всех запомнить по именам, удивилась Лета. Но самое непонятное, зачем вообще обращаться по отчеству к человеку, лежащему без сознания, в коме? Ему ведь всё равно.

Сестра сняла одеяло и Лета увидела, что между ключицами пациентки, в паху – всюду, пластиковые трубки, а под локтями и ступнями – надувные подушки. Как всё это не задеть, не потревожить? Но самым пугающим был вес женщины – она лежала на боку огромная, как запруда, так что нельзя было понять, где грудь или живот. И совершенно невозможно, чтобы Лета и сестра, хрупкая и почти бесплотная, смогли поднять эту тяжесть! Надо меньше есть, решила для себя Лета, чтобы не лежать, в случае чего, неподъёмной оплывшей грудой.

Сестра откатила кровать от стены, зашла в проход и, обратив взор внутрь себя, стала планировать работу. Лета, без раздумий хватавшаяся за простые, как ей казалось, дела, ждала в нетерпении.

– Кладем руки ладонями вверх, поясницу прогибаем седловидно, коленями упираемся в бортик, – наконец, сказала сестра. – Когда наши пальцы встретятся, крепко берёмся и на три-четыре передвигаем ближе ко мне. Осторожно, не заденьте дыхательную трубку и мочеприёмник!

Лета отрешенно подсунула пальцы под могучий вал чужого тела, и стала продвигать их сквозь плоть, почти прижавшись лицом к необъятному животу, в полной уверенности, что ничего не выйдет – здесь нужна лебёдка с тросами, а то и подъёмный кран!

– Вы нам помогите, – тёплым голосом сказала сестра лежащей без сознания пациентке, и в тот же миг руки Леты встретились и схватились с уверенными, крепкими ладонями, и замкнулись в надёжный свод, наполнившийся несокрушимой силой.

– Приготовились, три-четыре!

Лета почувствовала, как огромное, неподвижное и, казалось, совершенно неподъёмное тело, приподнялось и, легко скользя, перенеслось на край кровати.

– Силы небесные незримо нам помогают, – доносилось из церкви.

Ещё не разогнув поясницы, сестра с благодарностью посмотрела на Лету. А Лета перевела взгляд на прозрачную трубку с мочой, свисавшую прямо возле её лица, и вдруг подумала, что кожа женщины, лежавшей на её руках, сухая и теплая, и отдает вовсе не чужим невыносимым запахом, как могло бы быть, а легкой камфарой и бархатным кремом.

Сестра скрутила использованную одноразовую пеленку в валик, лёгший вдоль спины, так же, раскатав из рулона, подстелила свежую простынь.

– Перед тем, как повернуть больного на другой бок, обязательно убедитесь, что его рука не осталась под тяжестью тела. Парализованная конечность теряет чувствительность и может случиться перелом. Переложите подушку от пролежней под другую ногу.

Лета суетливо схватила надувной пузырь, и подпихнула под колено.

– Не сюда, пролежни образуются в тех местах, где косточка ближе всего к коже, поэтому нужно положить под голень, чтобы щиколотки были в воздухе, на весу. Видите, здесь суставчик прямо под кожей. И нельзя класть колени друг на друга.

Лета виновато перетащила подушку. От неё никакого толка, а ведь ещё утром она самонадеянно думала, что окажет неоценимую помощь!

– Знаете, как класть подушки под голову?

Да, хотела сказать Лета. Но все-таки сказала:

– Нет.

– Ничего страшного, это несложно. Нижняя подушка перьевая, лежит под плечами, верхняя – пуховая, под шеей. Так больному удобнее всего. Положите сами, верхняя подушка должна упираться в край кровати. Мягче, не дёргайте. Швом и застежкой вниз, чтобы не натирали кожу. Вот так, хорошо. Отнесите, пожалуйста, пелёнку в контейнер.

Лета помчалась в санитарную комнату и обнаружила, что не знает, куда девать принесенное – в мусор, биологические отходы, или использованный инвентарь? Она открыла первый попавшийся контейнер и быстро избавилась от пелёнки, ужасаясь своему обману. Поразмыслив, Лета решила открыть контейнер с надписью «Биологические отходы» и проверить, что лежит в нём, но отдернула ладонь, побоявшись касаться поручня – что если там зараза, гепатит, холера или вообще спид? Она снова вымыла руки, на этот раз с хозяйственным мылом, и облила антисептиком, крепко пахнувшим спиртом.

Лета вернулась в палату. Сестра уже укрывала больную, кутая ноги вторым одеялом. Потом посмотрела на часы и сделала пометку в листе, какие висят в туалетах ресторанов быстрого питания – время уборки, фамилия, роспись. В колонках чередовались «пр» и «лв». Лета вгляделась в записи и поняла – это был график перекладываний пациентки с бока на бок, выходило, что сестра ворочала это огромное тело круглые сутки, каждые два часа.

Женщина в постели возле окна произнесла что-то неразборчивое, безъязыкое.

– Что вы сказали? – переспросила Лета.

– Подайте, пожалуйста, расчёску, она в тумбочке, – перевела сестра.

Лета ненавидела чужие расчески, боясь увидеть грязь между зубьями. Мучимая виной за своё отвращение, она достала из ящика гребешок и, внушая себе любовь к человечеству, стала причёсывать отросшие у корней каштановые волосы, ставя в пример парикмахеров, которые спокойно трогают любые головы. Причесав женщину, Лета, весьма гордая тем, что сумела преодолеть себя, взглянула на сестру.

– Лета, пойдемте со мной, – сказала та.

Они вышли в коридор.

– Это моя вина, простите великодушно, – вдруг попросила сестра.

Лета недоумённо уставилась на неё.

– Я должна была прежде вам объяснить. Нельзя выполнять просьбы пациентов, не испросив разрешения сестры. Нужно было только подать расчёску, но не расчёсывать волосы. Нельзя делать за больных те дела, которые им по силам, иначе они теряют веру в себя и свои силы, а тогда невозможно выздоровление.

– Извините, я хотела, как лучше, думала помочь, – забормотала Лета, побоявшись признаться, что знала правило, но пренебрегла им, гордясь тем, что преодолела брезгливость. Но ещё сильнее ударило в сердце то, что сестра укорила в ошибке себя, а не её, Лету.

– Поэтому я и говорю, что вина моя, а не ваша. А для того, чтобы привести в порядок длинные волосы, их разделяют на пряди и расчесывают каждую по отдельности, распутывая от кончиков к корням, чтобы не выдергивать.

Лета расстроилась ещё больше – всё она делает не так, вредит и мешает, а не помогает.

– Ничего страшного, все так начинают. Вы знаете, как обрабатывать посуду после умывания лежачих больных?

Лета окончательно упала духом и помотала головой.

– Не знаю.

Получалось, вместо того, чтобы дать сестре передохнуть, она лишь добавляла работы.

– Пойдемте, я вас научу.

Сестра привела Лету в комнату, которая немедленно стала её прибежищем и укрытием – здесь не было больных, а, значит, не нужно отыскивать в себе сострадание.

В квадратной чугунной ванной возле окна стояли груды пластиковых тазиков и кувшинов, ждавших дезинфекции.

Лета надела толстые хозяйственные перчатки и приготовилась наконец-то сделать все безукоризненно!

– Это раствор для дезинфекции, пятипроцентный аламинол, сестра ежедневно наливает его из бака в этот контейнер. Отсюда берете чистую тряпочку, обмакиваете, слегка отжимаете, и тщательно, особенно в изгибах, возле ручек, протираете кувшин изнутри и снаружи. Затем ставите на стеллаж, на нижнюю полку. Обтерев весь инвентарь раствором, кладете на полку возле него табличку «Обработано 1 раз». Через 15 минут повторяете процедуру и ставите табличку «Обработано 2 раза». Еще через 15 минут смываете раствор водой из-под крана, не дотрагиваясь посудой до краев ванной, и ставите, перевернув вверх дном, на верхнюю полку для просушки. В перерыве заберите, пожалуйста, из стиральной машины бельё и повесьте на сушилку там, где прикреплена записка с номером седьмой палаты. Все понятно?

Лета кивнула – два раза по пятнадцать минут, ничего сложного, это она точно сумеет, и принялась вдохновенно обрабатывать ярко-красный кувшин, особенно старательно протирая кромки и носик слива. Водрузив возле тазов и ковшей табличку «Обработано 1 раз», Лета сняла перчатки и пошла в душевую, за выстиранными вещами. В машине оказалась женская одежда – двое больших трусов, футболка, халат и махровые носки. Развесив белье, Лета снова взглянула на трусы – никаких казенных штампов, явно личные вещи, но тогда совершенно непонятно, почему сёстры стирают их? Никогда в жизни Лета не слышала, чтобы в больницах следили за носками и майками пациентов. Может, за отдельную плату? Ведь никто не станет просто так стирать чужое исподнее! У тяжелобольного есть родственники, пусть они и стирают! Лета никак не могла поверить в свою же собственную веру в бескорыстие. Она поглядела на часы под потолком – можно обрабатывать инвентарь второй раз, взяла таз и начала обтирать его раствором.

В комнату заглянула старшая сестра.

– А сколько времени прошло? – дружелюбно спросила сестра.

– Почти пятнадцать минут.

– Почти или пятнадцать?

У Леты затряслись руки. Закусив губы, она смотрела на зубчики узкого кружева на подоле длинной сестринской юбки.

– Буквально одна минута оставалась, – пробормотала, наконец, Лета, проклиная свою самоуверенность, беспечность, высокомерие и зазнайство. Наконец она осмелилась поднять глаза. – И что теперь делать?

– Продолжайте, просто в следующий раз будьте внимательнее.

Лета благодарно кивнула.

– Вы чай уже пили?

– Нет.

– Закончите с обработкой, приходите.

От этого наказания добротой и прощением Лета еще злее ощутила свою вину. Но теперь она знала, что ничего не знает, и нашла силы признаться в этом. У каждого свой путь к смирению, Летин лежал через пятипроцентный раствор для обработки кувшинов.

Она ополаскивала тазы и смотрела в окно, на проспект с мчащимися чёрными машинами и витринами бессмысленно дорогих магазинов, и удивлялась, что ни один звук не доносится из того мира в этот, словно их разделяла незримая граница, в которой не было видимой материи, но была непреодолимая энергия. Будто старообрядческие здания за каменным забором накрывала шапка-невидимка или полог покрова, сквозь который не могли проникнуть грохот, хохот, вопли и крики. Лете давно не было так спокойно, как в санитарной комнате возле баков для замачивания суден и выстиранных клеёнок.

Чаю попить опять не удалось – сестра позвала Лету в палату и попросила надеть свежую футболку на больную, которой предстояла поездка на первый этаж, в отделение физиотерапии.

– После сна больных надо обязательно переодевать в дневную одежду, чтобы они не распускались, помнили, что нужно следить за своим внешним видом. Это способствует выздоровлению.

– А как снять ночную сорочку? – спросила Лета, догадавшись, что и этого она не знает, и взглянула на женщину, сидевшую на краю постели, полукруглую, как тяжелый душный полдень.

– Собираете снизу, со спины, к шее. Потом приподнимаете руки и снимаете сзади через голову. Затем стаскиваете рукава с рук, сначала со здоровой, а после – с больной.

– Сперва со здоровой, потом с больной, – повторяла Лета. – А которая больная?!

– Видите, она свисает.

– Ага, – пробормотала Лета, волнуясь, подошла к женщине и сказала: – Вы мне помогайте, пожалуйста, ладно? Которая рука болит?

Женщина схватила парализованную плеть здоровой ладонью и крепко прижала к боку, не давая дотронуться.

– Она же у вас ничего не чувствует, – упрашивала Лета. – Дайте, я положу её вам на колени.

Но женщина молча цеплялась здоровой рукой за больную.

Чувствуя себя глупо и беспомощно, Лета стала закатывать ночную сорочку со спины к шее. Но ворот оказался мал, и подол обтянул голову, прихватывая волосы. Лета, побледнев от страха и злясь, потащила сорочку вперед, дёргая вместе с прядями. Больная так неожиданно громко взвыла, что Лета отпрянула. «Вам помогают, так неужели не потерпеть», – хотелось крикнуть Лете. Сестра подбежала к кровати, ловко высвободила голову и руки женщины и стала целовать её в щёки, виски и волосы:

– Простите, милая, простите. Миленькая вы наша, родная, потерпите. Она гладила её голову, обнимала плечи. У Леты тряслись руки.

– Голубушка вы наша золотая, милая. Ничего, ничего, сейчас слёзки вытрем, оденемся, где у нас футболочка чистая? Вот она, здесь. Лета, давайте вместе. А вы Лете помогайте, ей сейчас очень нужна ваша помощь и поддержка.

Сестра ловко пересадила больную на кресло-каталку.

– Сможете отвезти на первый этаж?

– Теперь сомневаюсь, оказывается, я не умею делать самых простых вещей. Просто безрукая!

– А вы, чтобы другого понять, переносите всё на себя. Себя сейчас все любят, – с серьезным видом пошутила сестра.

Лета хотела обидеться, но лишь свела брови.

– Не делайте больному того, что вам самой было бы неприятно. Что вы доброго сделаете человеку, то же сделаете и богу.

Лета уставилась на сестру. Богу? Какому богу? Лета верила в Большой Взрыв и теорию эволюции.

– Представьте, что ухаживаете за самым родным человеком, которого больше всех, бесконечно любите, – не сдавалась сестра. – Есть такой?

Лета в смятении по очереди представила папу, бабушку, Собаку и вдруг встрепенулась:

– Мой младший брат! Он родился больной и умер.

– Царствие ему небесное! Ну, с богом, беритесь за поручни, ногой наступайте, снимайте с тормоза. Осторожно на углах! Из лифта направо, из дверей – налево, а там увидите пандус вниз, прямо в физиотерапию.

Лета энергично, чтобы не терять драгоценного времени, помчала коляску в коридор. Больная взывала.

– Что такое? – спросила Лета.

– Спортивный стиль вождения, – бросил больной, направлявшийся тайно покурить у чёрного входа.

– Везёте больно быстро, трясёте, да и страшно ей, что коляску перевернёте, – сварливо сказала сидевшая на диванчике старушка, восьмой год ходившая в пиджаке покойного мужа.

– Ой, извините, постараюсь помедленнее.

Лета осторожно покатила кресло, весьма довольная собой. Но больная вдруг снова заголосила. Лета обежала коляску:

– Что случилось?

– Нога-то с подножки соскочила. Оторвешь напрочь! – пояснил больной с костылем.

За столом возле окна сидели двое мужчин и медленно писали в прописях. Молодая монахиня под руководством сестры-инструктора по лечебной физкультуре пыталась удержаться за шведскую стенку.

Лета обеими руками осторожно, под колено, приподняла ногу продолжавшей подвывать больной, а потом, в отчаянии распрощавшись с чистотой, подхватила тапочки за подошвы и поставила на подножки. Оглядела подопечную, вдруг подумала, что в коридоре шляется сквозняк, и неожиданно заботливо, словно одевала ребенка, закутала плечи женщины шалью, застегнула пуговицы на кофте и выправила воротничок футболки, чтобы не натирало шею. Насколько могла нетряско, притормаживая перед каждой неровностью, Лета довезла женщину до пандуса. Но когда колеса оказались на спуске, поняла, что не может удержать потянувшую вниз тяжесть. Лета уперлась подошвами, отклонилась к дверям, но коляска с неподвижно сидящей женщиной дёрнулась, набрала скорость, и Лета упала на колени, боясь отпустить поручни. Женщина взвыла, как по покойнику. Но снизу взбежал брат милосердия, похожий на таджикского каменщика, сказал: «Господи, помоги», и ловко опустил тормоз. Лета лежала, вывернув голову под стену, как поверженная. Брат протянул жилистую руку помощи и поднял Лету, решившую умереть от стыда.

– Не ушиблись? Пандус у нас коварный. Перед ним нужно коляску разворачивать задом наперед и спускаться первой, придерживая снизу. Давайте, помогу.

– Спасибо, я сама.

Больная закричала, как одержимая.

– Сейчас, дорогая, сейчас, не плачьте, – неубедительно пробормотала Лета. Ну какая «дорогая»? Капризная, слабовольная, неблагодарная симулянтка! Могла бы и потерпеть, никто вообще не обязан её возить!

Лета взошла, развернулась, и вновь спустилась, то упираясь, то волоча коляску. Восхождение или снисхождение, что труднее?

В отделении физиотерапии Лета помогла больной перебраться на кушетку и стала ждать окончания процедуры. Оглядев помещение – иконы, православный календарь, полка с молитвословами, биографиями святых и советами «Как подготовиться к исповеди» – она припала лопаткой к стене возле крайней кабинки, прикрытой шторками. Одна из занавесей зашевелилась, встала горбом, и Лета обнаружила, что на стуле перед аппаратом УВЧ-терапии сидит непредвиденного вида мужчина. «Профессор черной магии, что ли», – подумала Лета. Или самопровозглашённый гуру. А может ветхозаветного странника одели в вещи из магазина «Смешные цены». Бесчинствующие седые волосы и борода, как пыльная буря, лежали на рубашке-гавайке, выпущенной поверх широких льняных штанов. «Да это батюшка!», – вдруг догадалась Лета и хмыкнула. Кто бы мог подумать, что домашняя одежда священника – это рубаха с принтом пальм, дельфинов и огненного заката в джунглях. Она полагала, что батюшка и телевизор смотрит, и ко сну укладывается в рясе, как её бабушка, принятая в пионеры, ложилась спать в пионерском галстуке. Открытие, что священник, задача которого – любить людей по долгу службы, такой же обыкновенный человек, как и она сама, бессмысленно приободрило Лету. Значит, она тоже сможет возлюбить ближнего, ощутить чужую боль как свою, нужно лишь поверить, что все они – братья и сёстры.

Но больная в Летину любовь верить не хотела и закричала из-за занавески. Лета метнулась в кабинку. Женщина сидела на кушетке и держала в руке трикотажный бинт. Лета поглядела вниз – одна нога забинтована, а другая – голая, синюшная, чешуйчатая у щиколотки. Лета взяла бинт, присела на корточки, приладила край ткани на лодыжку, обмотала голень и закрепила конец под коленом.

В кабину заглянула сестра. Лета, важная своими успехами в деле милосердия, надевала на ноги больной тапочки.

– Вы что, сидя бинтовали?

Лета замерла, уже зная, что все её положительные ответы оказываются отрицательными. Она хотела соврать. Но не смогла даже этого – какая же Лета стала безвольная!

– Сидя, – честно ответила она.

– Это компрессионные бинты, их наматывают в положении больного лёжа, подняв ногу выше уровня тела.

Больная сердито поглядела на Лету.

– Она уже сидела, поэтому я…

– Давайте, я сделаю, смотрите внимательно.

Сестра умело превратила бинт в тугой чулок и снова усадила больную. Та ещё недовольнее покосилась на Лету.

«Как могу, так и помогаю, хоть бы спасибо сказала, – мрачно подумала Лета. – Обнаглели здесь пациенты, дальше некуда. Их бы в обычную больницу, где за каждую клизму заплатить надо, а не сунул санитарке за утку, так чтоб ты сдох».

Глава 10

Хлеб и торт

Настал час обеда, а Лета всё ещё ни разу не присела.

– Отдохните, – несколько раз предлагала старшая сестра, но Лета отказывалась, она сюда не время отбывать пришла, а работать.

Буфетчик, забористый ветеран военно-морского флота, повез по палатам еду.

– Привет, девчата!

– Здравствуйте, – шелестели с кроватей «девчата».

– Общий стол, для диабетиков, постный, – бодро сообщал буфетчик, сверяясь по тетрадке с разблюдовкой.

– А диабетикам сегодня что?

– Суп из цветной капусты, тефтели с гречей.

– А постный?

– Суп овощной, плов фруктовый, компот из вишни.

– Ой, давай, что ли, постный.

– На здоровье!

Лета хватала тарелки, кружки, хлеб и ставила на выдвижные столики.

Наконец, лежачие были накормлены с ложечки, посуда вымыта, наступил тихий час, и Лета, которую подташнивало от голода, пошла пить чай.

На столе в сестринской распаривался круглый как колобок, заварной чайник, пахнущий смородиной и варёной мятой. Вокруг тесно сидели и стояли с чашками в руках добровольцы, сёстры и братья милосердия и ученицы сестринского училища. Лету, как самую тощую, дружно посадили в угол – туда нужно было забираться, перелезая через стулья.

Лета с интересом оглядела компанию. Одна из добровольцев, со старинным трудным именем, оказалась монахиней из подмосковного монастыря, это она принесла сушёный смородиновый лист и мяту, выращенную послушницами. Лета подозрительно оглядела монахиню – зачем добираться на электричках в такую даль и бесплатно работать в больнице, если в монастыре она и так трудится задаром? Наверное, здесь работа легче и выбор дел свободнее, пришла к выводу Лета. Свято верившая в свои собственные благородные помыслы, всех остальных она выводила на чистую воду. Ещё одним добровольцем оказалась чернокожая студентка, приехавшая из Камеруна. Лета вглядывалась в яркие глаза с яичными белками, в щербинку между белоснежными зубами и темные губы, просвечивающие сквозь коралловый блеск, и пыталась найти ответ – зачем молодая африканка бесплатно ухаживает за белыми парализованными старушками и слабоумными матушками? «Чтобы насладиться своей властью», – пугаясь собственных мыслей, подумала Лета. Она никак не могла поверить, что жительница нищих земель переживала те же душевные порывы, что и она сама. Ей всегда казалось – в жарких, гниющих, жестяных странах равнодушны к смерти детей и стариков, ведь там их много. Голодные привыкли видеть болезни и смерть, и потому не испытывают сострадания, невозможно же горевать постоянно. Оценив подобным образом каждого добровольца, Лета эгоистично решила, что все они пришли работать по каким угодно причинам, но только не тем, что чувствовала она. Ей с наслаждением думалось, что никто не испытывал таких тонких, стремительных волнений, как она сама. Лета подозревала пьющих чай соратников в тайном душевном удовольствии – делают добро ради самих себя, ради своего возвышения в собственных глазах. И уж точно никто не вступил в ряды добровольцев с высокой, смелой, почти противозаконной целью – презреть главный символ капитализма, деньги.

Убить вора, евшего народный хлеб. Этого нельзя было произнести вслух – уже несколько лет в России была наготове статья об экстремизме, разжигании вражды, и оскорблении чувств богатых людей. За слово «вор» судили даже после смерти. Но Лета бесстрашно жаждала предъявить человечеству всю несправедливость устройства мира, разоблачив её собственным жертвенным подвигом.

Брат милосердия, похожий на рыбака, средне-высокий, стройный, с волосами, вьющимися каменными перстнями, вынул из микроволновки миски с пшеничной кашей, сваренной на воде, и сёстры подлили в каждую постного масла. Из контейнера с надписью: «Просьба не закрывать крышку плотно – хлеб плесневеет», достали нарезанный батон, положили на тарелку, и, произнеся молитву, принялись за трапезу. Простодушие этой пищи – каша с постным маслом и хлебом и чай из сушёных трав, – тронуло Лету. Трапеза была доказательством её собственного воззрения: мясо рибай, устрицы, трюфели, бриллиантовая икра и золотое мороженое – подношения лицемерию, злу, подлости и предательству. Питаться нужно самыми простыми блюдами, сложные соусы и изощрённые десерты – от лукавого.

Лета оглядела едоков. Было ясно – сидевшие за столом не только не испытывали обиды или зависти к тем, кто ел в ресторанах и искренне считал важной частью жизни средиземноморскую диету, а наоборот, считали свою пищу лучшей. Лета взглянула на брата милосердия. Почему он здесь работает? Ясно, что зарплата в бесплатной больнице, особенно по взглядам Москвы, пособническая. Лета сразу отвергла мысль, что сёстры и братья – неудачники, не сумевшие коммерчески устроиться в жизни, напротив, здесь витал дух бодрости, крепости, чистоты и обретения себя. Но что может заставить умного, вибрирующего смехом, манкого парня выносить судна и ворочать парализованных стариков? «От армии косит», – догадалась Лета и успокоилась, это была понятная причина.

– Долго ещё бегать? – дружелюбно спросила она.

– Что?

– Я говорю, вам сколько лет? До двадцати семи еще далеко?

– А, понял. Я уже отслужил, сразу после школы, в радиоразведке.

– А вы женаты? – Лета понимала бестактность своих расспросов, но она должна была наконец-то раскусить этого брата, понять тайные мотивы его бескорыстия.

– Пока нет. Патриарх советует, прежде чем принять решение о браке, встречаться не менее года.

– Вы так и будете всю жизнь здесь работать? – с напором спросила Лета.

– Я недавно спрашивал совета у нашего епископа, он сказал, что мне нужно стать православным врачом, обещал помочь с учёбой.

Лета, ненавидевшая чьи бы то ни было советы, удивленно примолкла.

Все негромко, но оживленно переговаривались.

– Так хочу постриг! – с жаждой произнесла сестра.

– А вы молитесь, и непременно исполнится, – утешала монахиня.

– Ездила в монастырь, призналась настоятелю, что дочь не замужем и бабушка больна. Сказал, не имею права оставлять близких людей без присмотра. Сказал, не благословит, пока не решу все свои заботы в миру.

– Да, в монастырь нельзя бежать от семейных проблем.

– Знаю. А если дочь никогда замуж не выйдет? Что ж, мне её всю жизнь караулить?

– До 25 лет – ваша забота, а после – её.

– Давайте торт доедать, – снова напомнила старшая сестра. – Завтра среда.

Лету развеселила возможность чревоугодничать в рамках отведенного уставом времени.

Сестра достала из холодильника упаковку с остатками медовика. Брат разрезал его на кусочки размером с зажигалки, все потянулись с ложками, перебирая губами. Лета взяла пустую коробку – переложить на край стола, и увидела, что поверх нарисованных медовых сотов приклеен жёлтый стикер с написанной от руки запиской.

– За здоровье раба божьего…, – прочитала Лета и поняла, что кто-то из родственников лежащего в отделении больного таким кондитерским образом просит сестёр милосердия помолиться за выздоровление близкого человека.

Она взглянула на сестёр. Ничего не понимая в церковной жизни, да и не интересуясь ею, Лета, тем не менее, догадалась, что молитвы сестёр исполняются, потому что бог, или творец, или кто там есть всемогущий исполнитель желаний, любит их за небесную скромность.

В пользу этой версии говорила внешность сестёр. Лета и сама презирала лакированные каблуки, накладные ресницы и ногти, расписанные под китайскую хохлому. Но она вместе с папой стриглась у стилиста, раз в месяц прилетавшего в Москву из Италии, выщипывала брови, пользовалась туалетной водой и блеском для губ, и иногда покупала воинственную одежду от сына известного дизайнера, который своевременно и ожесточённо боролся с гламуром. А сёстры были истинными, какими задуманы и родились на свет. Они как будто знали о каждом человеке что-то, чего не понимали все остальные. В принятии себя в первоначальном облике, без прикрас и притягательных уловок, виделось достоинство, которому Лета позавидовала. Без помады, солярия, фитнеса и наращённых волос сёстры, все узкие и тонкие, с голубиными головками, казались бледными, почти бесплотными. В них была сила телесной слабости, которая нужна не для борьбы со злом, а для того, чтобы зло боялось даже приблизиться, понимая тщетность своих попыток. Казалось, сестёр ничто не могло испачкать, так они были крахмально-чисты.

– Ты что батюшке на именины приготовила? – спросила ученица сестринского училища свою подругу.

– Вязаный жилет. В прошлом году я ему кролика подарила, беленького, пушистого!

– Ой, кроличек! Забавный? Я тоже хочу!

Обе засмеялись, смех стучал, как топот кроличьих лап.

– А батюшка мне сказал: милое дитя, в следующий раз, прежде чем делать такие подарки, спроси меня. Поэтому в этом году я ему послала эсэмэску: «Батюшка, что вам подарить? Могу связать джемпер». А он позвонил и попросил тонкую безрукавку, надевать под рясу.

– Может, мне в миру постричься? – спросила сестра монахиню.

– В миру тяжелее будет, – вздохнула монахиня. – В монастыре жить проще, искушений и суеты меньше.

– У вас кто духовник? – вдруг обратилась сестра к Лете.

– Духовник, это к кому на исповедь ходят? – уточнила Лета.

– Нет. С кем вы советуетесь в делах?

– Ни с кем, – сказала Лета и вдруг призналась: – Я боюсь кому-то довериться. Пожилой человек меня осудит, среднего возраста – не поймет, а молодой вообще ничего о жизни не знает. Каждый сам должен решать свои проблемы!

– Ой, нет! – почти хором воскликнули сестра и монахиня. – Вы не правы. Ум ведь не в седой бороде. Иному молодому за его чистоту такая мудрость дается, что и за сто лет не наживёшь!

Сестра разрезала яблоко и положила на блюдце. Все взяли по доле.

– Представляете, говорят, в Москве будут строить новый храм по образу Воскресенского собора в Новом Иерусалиме! – вдруг, вспомнив новость, воскликнула ученица сестринского училища.

Все кроме Леты пришли в такой восторг, что прекратили жевать яблоко.

– Ничего себе!

– Прямо как ново-иерусалимский?

– А в каком районе?

– Неужели с изразцами?

– Что же это всем архитекторам Новый Иерусалим-то так по душе! Прямо как будто ничего другого в мире нет.

Лета крутила головой, слушала и удивлялась – как и в любой компании, здесь болтали, смеялись и даже шумели, но совсем о других вещах.

– Знаете, что мне сестра из хирургии рассказала? – таинственно произнесла монахиня. – Которая на паллиативной палате, беленькая такая, шрамик на губе.

Все замолкли и уставились на монахиню.

– Так, говорит, устала за этот год – без отпуска, больные все тяжёлые, сил прямо нет. Решила доработать месяц и уволиться. А в то же время мучают сомнения. И вот пошла она в ночную смену в приёмное, по боковой лестнице. Идет, задумалась, вдруг навстречу – старичок. Она с ним поздоровалась, спросила, из какого отделения? А старичок и говорит: «Сомнения твои извинительны и они уйдут. Потому что нет твоей вины, что больные такие тяжёлые – это от их грехов. Пойдем, милая, про каждого расскажу. Повернулся и пошёл, сестра следом, а ноги сами вверх по ступенькам несут, никакой усталости. Старичок в каждую палату дверь открывает, называет больного и рассказывает: «Этот о матери забыл, этот – объедается без меры, та – начальника обманывает и тоже ест много, эта – злится на весь свет». Замолк, пошёл по коридору и вдруг исчез. Сестра пришла на своё место, взглянула на икону, а на ней – этот старец. Сам Чудотворец приходил! Решила не увольняться, как на крыльях летает.

Все стали обсуждать событие без всяких сомнений в его реальности. Лета повела глазами и проморгалась – как можно верить в такие истории? Ночная смена, полумрак, конечно, сестра просто заснула и видела старика во сне. Но наивная детскость рассказа и простодушие обмана так тронули Лету, что она улыбнулась.

– От излишней пищи многие заболевания, это научно известно, – заметил брат. – Жировая интоксикация печени, повреждения сосудов.

– Болезни нам за грехи, – сказала монахиня.

Лета делала вид, что верит.

– Профессор, – ученица сестринского училища назвала имя, – сказал, кто правильно питается, у того стул, как у овечки, по чуть-чуть.

Все закивали и разлили по чашкам остатки смородиновой заварки.

В дверь стукнули, все обернулись. Охранник через порог протянул два набитых продуктами пакета из супермаркета, просвечивали бутылки сока, йогурты, мандарины.

– Сейчас привезли, просили передать тем, кого не навещают родственники, и сёстрам милосердия.

– Спаси господи, – старшая сестра приняла пакеты. – Записку с именем благодетеля оставили?

– Не захотели, сказали: «Как зовут – неважно, господь разберется».

– У нас в третьей палате … никто не навещает? – уточнила старшая сестра, назвав имя и отчество больного. – Тогда продукты ему.

– Я отнесу, – кивнула ученица.

Брат достал из даров неизвестного благодетеля банан, разрезал на колечки, и все взяли по ломтику.

– Часто такие передачи приносят? – спросила Лета. – В подарок?

– Всё время.

– И кто, вы знаете?

– Так господь посылает, – как само собой разумеющееся, сказала монахиня. – Он бога чтящего голодным никогда не оставит, всех накормит.

Лета чуть не подавилась куском банана.

– Нищие на паперти – самые божьи люди, – похвалила монахиня.

Лета, представившая бомжей, толпящихся по праздникам возле храмов, скисла.

– Потому что верят, что господь на этот день даст им пищи. Поел нищий хлебушка, почесался, помолился, лёг в поле и спит спокойно, утром птицы ему поют. А богатый всю ночь не дремлет, ходит, замки проверяет.

Лете, изо всех сил презиравшей богатство, такой рассказ, тем не менее, показался популистским. Впрочем, когда чай был допит, она решила, что и анонимные пакеты из супермаркета, и даже байка монахини о простодушных бомжах хорошо ложатся в её уверенность… В какую, Лета сформулировать не успела, потому что в двери вошла посетительница.

– Девочки! – обдавая сестринскую духами, сказала дама, сверкающая, как знаки зодиака, в состоятельных серьгах. – Говорят, кто-то из ваших сестёр хорошо стрижет. Мне бы отца постричь, он в третьей палате, слева. Постригите, ладно? И ногти бы тоже.

– Хорошо, – ответила старшая сестра. – Конечно, всё сделаем. Я прямо сейчас запишу.

Записывать каждую мелочь в многочисленные журналы и тетрадки было в духе сестёр, Лете это казалось занудством и бюрократией. Но беседа с дамой взмутила в Лете старое подозрение – сёстры подрабатывают, здесь тоже всё за деньги. Не могла же явно небедная посетительница так бесцеремонно просить об услуге, если бы за неё не полагалось мзды? Вызывала бы парикмахера из салона и сама стригла ногти своему папаше! «Будете убирать за моей собакой»! Нашла крайних!

– А сколько стоит постричь больного? – с вызовом спросила Лета, чувствуя себя обманутой.

– Нисколько, – ответила старшая сестра.

Лета смешалась, но не поверила – с чего она должна кому-то верить?

– Парикмахеры в дефиците, – вздохнула старшая сестра. – А чистые волосы и прическа очень способствуют настроению и выздоровлению. Французы говорят: если плохо выглядишь, вымой голову. У вас нет на примете знакомых добровольцев, кто мог бы стричь?

Лета помотала головой.

– В службе «Милосердие» есть бригада, они ездят к одиноким людям и моют их. Ведь некоторые лежат немытыми по году! В бригаде десять человек, но всего один парикмахер. На всю Москву один доброволец-парикмахер!

– Да, батюшка на собрании об этом говорил. Знаете, я подумала, что вы берёте деньги за уход, – пробормотала Лета. – Не за всё, конечно, а за дополнительные услуги.

– Мы похожи на тех, кто берёт у подопечных деньги?

– Как раз нет! Совершенно непохожи! Поэтому я и расстроилась. Неужели, думаю, и здесь кредитно-финансовые отношения.

– Доброта за денежку не царство божие, а бюро добрых услуг. Посмотрите, что здесь написано?

Старшая сестра развернула Лету к письменному столу.

– «Когда нам платят за добрый поступок, у нас его отнимают», – прочитала Лета на листке под стеклом.

– Любая из наших сестёр могла бы работать частной сиделкой, ухаживать всего за одним больным и при этом в три раза больше получать. А в отделении у неё сорок подопечных. Когда сюда впервые приходишь, то тщеславно думаешь – я дам этим людям любовь. А потом оказывается, что это они одаривают тебя, и доброе делаешь не другому, а самому себе. Так что сделайте-ка, Лета, доброе дело – помойте, пожалуйста, чашки. Порошок и губка в буфетной на раковине, сушить на этом подносе.

Страсть сестёр к чистоте и дезинфекции даже Лете, любившей гигиену работнице пищевого производства, казалась маниакальной. Всюду висели инструкции по мытью, стирке, обтиранию и обработке, для каждой вещи предназначалась своя тряпка, щетка, губка, тазик, поднос и решётка. Полотенца для рук были отглажены так, что стояли парусом. Стиральная машина крутилась без остановки, выдавая горячие горы прокипячённых трусов, футболок и рубашек для больных. В каждом подсобном помещении стояла гладильная доска, возле которой бдел с утюгом очередной доброволец. Каждую косынку полагалось не просто выгладить, а отпарить – в утюге всегда шипела вода, которую полагалось наливать из специального кувшина. Все вещи, предназначавшиеся неимущим больным, маркировались: «Брюки на резинке 52 размера», «Шлепанцы суконные 36 размера». Полки, шкафчики, лотки и контейнеры были надписаны: «Фен для волос», «Шампунь для тела», словно кто-то мог перепутать фен с блендером, а гель с носками. Возле дверей в сестринской всегда наготове стояла губчатая швабра, которой беспрерывно затирали едва видимый след от обуви или упавшую крошку.

– Зря вы нейлоновый халат купили, – заметила Лете монахиня. – В следующий раз берите хлопчатобумажный, его отпаривать труднее, но зато откипятить можно.

Когда Лета вызвалась отнести в душевую использованную надувную ванну для мытья головы в постели, оказалось, что её нужно не просто окатить водой, а троекратно обработать дезинфицирующим раствором, что заняло почти час.

Из блогов Лета знала, что в больницах всегда грязь, а пьяная санитарка с мокрой тряпкой лишь добавляет беспорядка. Но это явно не относилось к больнице, в которой работали бесплатно. Потому что за идею, догадалась Лета, но за какую – не смогла выразить.

– А это для чего? – спросила Лета у сестры, выкатившей блестящие носилки со складным пластмассовым коробом.

– Ой! – восторженно сказала сестра. – Это у нас новая передвижная ванна! Такая удобная, каждый день больных мыла бы и мыла! Давайте … – сестра назвала имя и отчество – искупаем.

– Давайте, – согласилась Лета, которую от усталости уже не держали колени.

– Возьмите, это слайдер, отнесите в пятую. И там меня подождите. Я проверю, тепло ли в душевой, и всё для мытья соберу.

Лета перехватила длинный складной щит синего цвета и непонятного назначения и, укрывшись им, как омоновец, пошла в пятую. Войдя в палату, Лета увидела женщину, сидевшую на пластиковом стуле, и почувствовала тошнотворный кишечный запах. Не может быть, показалось, с улицы чем-то потянуло, решила Лета, не поверившая своему носу, и снова покосилась на стул с толстым сиденьем. Женщина с отсутствующим видом глядела в окно. Вонь испражнений плотно заполнила палату, но Лета отказывалась верить обонянию – не может же человек спокойно глядеть в окно и прямо в палате, полной народа, делать «по большому». Возле кровати в углу, за столиком с телевизором, словно ничего не происходило, сидели и переговаривались с родственницей две посетительницы. Стараясь не дышать, и ни на кого не глядеть, Лета подошла к окну и приоткрыла створку.

– Сквозняк устраиваете! – закричала больная в махровом джемпере с кровати, возле которой на тумбочке стояла банка с букетом роз. – Двери надо закрывать, шляются, как в проходном дворе!

– Извините, – пролепетала Лета и метнулась закрыть дверь.

Женщина, сидевшая на пластиковом стуле, уцепилась за поручни, поднялась и повернулась к Лете ягодицами, голыми, как зимний овраг. Наклонилась, шаря возле стула. Лете показалось, из-под ягодиц свисает лиловый кальмар. Женщина опустила на сиденье крышку. И только теперь Лета поняла, что это стул-туалет, и женщина, действительно, испражнялась прямо в палате.

– Вам помочь? – дрожащим голосом спросила Лета.

– Да, где-то салфетки, не могу найти.

Лета вытащила завалившуюся под поручень упаковку влажной туалетной бумаги и протянула женщина. Та неловко вытерла между ног, одной рукой попыталась натянуть бельё. Лета расправила скатавшуюся штанину, стараясь не глядеть на испачканные салфетки.

– Бросьте, пожалуйста, в горшок, – попросила женщина, хватаясь за спинку кровати.

– Да, сейчас, – Лета вспомнила про перчатки в кармане халата, стыдясь своей собственной брезгливости, натянула их на руки и соврала: – Я перчатки всегда надеваю, у меня аллергия. Эта, как же? Экзема.

– Плохо, – посочувствовала женщина.

Сдерживая толчки подступающей рвоты, Лета дрожащей рукой взяла салфетки и, приподняв крышку, пропихнула подтирку в щель туалета.

– Помогите, пожалуйста, лечь.

Лета засуетилась, подставила согнутую в локте руку.

– Спасибо вам, – сказала женщина, цепляясь за свисавшую сверху штангу для подтягивания, и завалилась на подушку. – До чего же я дошла. Господи, неужели это я?

После этих слов отвращение Леты сменилось горькой и безнадежной жалостью, так что она едва сдержалась, чтобы не заскулить. Она ощутила чужое унижение, и вдруг поняла, какое это страдание – быть такой беспомощной, что безысходно совершать самые одинокие и постыдные действия на глазах посторонних людей.

«Нет, точно, так долго жить нельзя», – решила Лета.

– Вы поправитесь, обязательно! Всё будет хорошо! – стараясь быть искренней, заверила Лета, и даже подумала обнять женщину, но постеснялась, и лишь погладила сухую шершавую руку.

– Спасибо, милая. И вам дай бог сил и здоровья.

– Где сестра ходит?! – закричала больная, столик которой украшали розы. – Судно где? Обосраться мне что ли?

Все отвели взгляды, затем одна из пациенток выразительно посмотрела на Лету. Но Лета не поняла знака. Она сразу решила скрыть злобный упрёк больной от сестёр, казавшихся ей ангелами, и не стала никого звать на помощь. От растерянности позабыв правило: «На все испроси разрешения», она поспешно подошла к кровати, вытащила торчавшее из-за ножки кровати судно, и протянула больной.

– Всё чай пьете, хоть сдохни, никто не вспомнит, – истерично выкрикнула больная, и откинула одеяло. – Ну, так чего? Ждёшь, когда обосрусь?!

Лета торопливо, радуясь, что на руках перчатки, стащила с лежащей лосины и трусы и только тогда вспомнила инструкцию: «Перчатки должны быть индивидуальными для каждого больного». Сбивая одноразовую пеленку, она неловко подсунула руку под жёсткий крестец и кое-как подпихнула судно.

– Накроешь, или так срать?! – закричала больная.

Лета поспешно набросила одеяло, под которым сразу заурчало и забулькало. «Дерьмовые дела», – подумала Лета и отвела взгляд на розы, кремовые, с блестящей обсыпкой по краям лепестков.

– Всё! – сказала больная и свела брови в болотную складку.

– Вы позовите сестру, – негромко посоветовала женщина с угловой кровати.

– Да нет, я сама, наверное, – неуверенно сказала Лета и откинула одеяло.

Больная лежала в коричневой каше с рыжими кусочками непереваренной моркови. Испражнений оказалось так много, что невозможно было поверить, что всё это вышло из одного человека, и непонятно было, как теперь всё убрать?

Лета вспомнила рассказ монахини о ночной встрече сестры милосердия со святым старцем-чудотворцем: «Эта на весь свет зла и ест без меры». «Может, болезни, в самом деле, за всякие грехи», – тревожно подумала она. Тронула судно, каша шевелилась и пузырилась, испуская болезненное тепло. Приподняв бок больной, Лета с трудом вытащила судно, вместе с ним нечаянно выдернув и пеленку. Простыня, пододеяльник, бельё – всё сразу оказалось безнадежно испачканным. Лета отнесла судно в туалет, вывалила содержимое в унитаз, и растерянно остановилась, не зная, как быть дальше – как теперь вымыть больную, каким образом вытащить из-под неё изгвазданную простынь, не испачкав матрас и дорогую кровать с электроприводом. Из зеркала над раковиной на Лету посмотрела незнакомая девушка, испуганная, растерянная, в платке до бровей. Девушка шевельнулась, и Лета вдруг узнала: та, из зеркала – чемпионка России по кондитерскому мастерству, но не могла вспомнить, что она делает в больничном туалете с чужим грязным судном в руках?

– Всё в порядке? – услышала Лета голос сестры.

– Представляете, женщина, у которой на тумбочке розы, вдруг закричала, она так ругалась, – стараясь не прикусить язык заходившими зубами, забормотала Лета, судно брякнуло о горячую трубу. – Я не знала, что делать, боялась, не успею до вас добежать. В жизни не видела столько дерьма! По какому праву она грубила?! Как вы терпите?!

– У … – сестра назвала имя и отчество – депрессия. Она узнала, чем больна. Ей уже назначена консультация психиатра.

«Ещё и психи», – мелькнуло у Леты. Психи, которые ходят под себя. Какой смысл за ними ухаживать?

– Мы все молимся за эту больную и надеемся, что она преодолеет своё состояние, – говорила сестра.

– Там всё испачкано, – перебила Лета. – У меня ничего не получилось.

– Ничего страшного, бывает. Сейчас уберем, вымоем, – сестру, казалось, ничто не могло рассердить, а тем более разозлить. – Надеюсь, сестра-хозяйка здесь, и нам дадут комплект чистого белья. Вы первый раз судно ставили?

– Да.

– Нужно сначала немного согреть его, обдать горячей водой, чтоб было тёплым, на холодное ложиться неприятно. И чуть-чуть воды оставить на дне, потом легче отмывать.

– Я не согрела.

– Подсовывать надо на клеёнке, тогда и постель не загрязнится. В это же судно нужно было подмыть. Пока пациент опорожняется, заранее приносим кувшин с водой, бумагу и салфетки.

– Мыть некуда было, – шёпотом сообщила Лета, слово «подмыть» казалось ей стыдным. – Там через края вываливалось. – Лета хотела попенять на грех чревоугодия, но не успела.

– Это потому что больной ставили очистительную клизму. После клизмы всегда много содержимого.

– А-а, – сказала Лета. – Понятно.

– В санитарной комнате есть бак для замачивания, отнесите судно туда, пожалуйста. На стеллаже возьмите чистое, на замену.

Лета выскочила, ударившись локтем о передвижную ванну, которая уже стояла за дверями. Опустила судно в беззаветный бак, вымыла руки хозяйственным мылом, и вернулась в палату. Не в силах найти в себе сострадания к продолжавшей браниться больной, она молча сунула судно под кровать.

– Нельзя ставить на пол, – негромко заметила сестра, уже сменившая простынь и пододеяльник. – Ведь его потом кладут в постель. Под кроватью должна быть подставка, ступеньки для ног, или скамейка, на неё и ставьте.

Наконец, депрессивная больная затихла, уставившись в потолок. Сестра вкатила в палату передвижную ванну с откидными бортиками. С помощью Леты – впрочем, Лета больше суетилась, чем помогала, под мирно дремавшую в уголке палаты крошечную старушку был подложен слайдер. Сестра ловко потянула за пластиковый край, и старушка оказалась на поверхности ванной. Она приоткрыла глаза и едва слышно простонала.

– Мама нашего иерея, – сообщила сестра Лете. – Сейчас, миленькая, мы вас выкупаем.

Лета уставилась на старушку. Мать иерея! Лета не знала, что это за звание, но догадалась, что сын старушки – священник, и вдруг поняла, что означает слово «община». В общине растят детей, которые становятся батюшками, и не бросают матерей, находясь рядом до самого успения. И у общины есть своя тайная больница, в которую приходят те, кто верит, что лекарство нужно разводить святой водой.

– Часто маму навещает, сам исповедует. Она у нас уже два месяца, – сестра укрыла старушку одеялом. – Ну что, поехали мыться-купаться?

Старушка не отвечала и не открывала глаз.

Передвижную ванну покатили в душевую – Лета должна была забегать вперёд и распахивать, а затем закрывать двери. В душевой сестра и Лета надели длинные клеёнчатые фартуки и резиновые сапоги, опустили гофрированную трубу слива в отверстие в полу, и отрегулировали напор воды. Раздетая матушка оказалась такой высохшей и скудной, что у Леты защемило под лопаткой. Старушка напоминала засохшую пену от варенья, которую вода могла растворить без остатка. Лета держала вёрткий душ, её мысли сталкивались, налетали друг на друга, крошились, как льдины в весенней реке. И на одном из обломков, несущемся на тёмную опору моста, стояла крошечная белёсая фигурка то ли девочки, то ли старушки.

Все эти люди, община, потихоньку, малыми, но дружными усилиями, в тёмном лесу, особенно опасном ночью, устроили тайный город, в котором могли укрыться сами и укрыть своих матерей. Они всё устроили так, как думала Лета – без денег, вернее, деньгами людей, которым они не были нужны. А Лета, она теперь тоже с ними?

– Осторожно! Уберите!

Лета вздрогнула и уронила душ, струя ударила в бортик и ещё сильнее окатила сестру.

– Держите! В сторону! Вы матушке в уши воды налили!

Лета, наконец, укротила хлеставший шланг. Сестра укутывала старушку, остатки воды с шумом стекала в слив.

– У лежачих больных вода ни в коем случае не должна попадать в уши, из-за того, что они не жуют твёрдую пищу, уши у них и так в зоне риска, могут воспалиться.

Намытая старушка так ни разу и не открыла ставшие прозрачными веки.

Домой Лета решила идти пешком – как окончательное доказательство убеждения, что даже в таком огромном и опасном городе, где все дороги платные, можно обойтись без денег. Проспект светился, как каменная мозаика. Лета была накормлена, окормлена, открыта и окрылена. Колени подгибались, горели пятки, руки растрескались от хозяйственного мыла. Но Летино «я», которое особо впечатлительные добровольцы называли душой, летело, смеясь и балуясь, делая вид, что врезается в сверкающую витрину или тую в кадке, но в последнюю секунду уворачиваясь от охранников, стеклянных дверей, людей, выходивших из машин. Лета ликовала! В добре, хоть немного и в дерьме, но целый день в добре!

Войдя в квартиру, она первым делом сдёрнула с ног носки – на них могли оставаться микробы, босиком пробежала в ванную и, сняв всё, включая трусы и трикотажный лифчик камуфляжной расцветки, засунула в стиральную машину на режим кипячения при температуре 90 градусов.

Потом вымылась с головой, стараясь не вспоминать кусочки моркови в судне, и, наконец, расчесала мокрые волосы.

– Где была, что видела? – поцеловав Лету в щеку, спросил папа, уже несколько часов корпевший за компом над новой программой архитектурной визуализации.

– Работала добровольцем в больнице Московской патриархии, – радостно моргая, сказала Лета.

– Ты веришь в бога?! – перепугался папа.

– Конечно, нет!

– Ну слава богу!

Как и все московские родители, он боялся, что ударившись в веру, ребёнок станет слишком чувствительным к чужим несчастьям, разучится выживать в реальном мире, уйдёт в монастырь и оставит папу без внуков, а себя без женского счастья.

– Ты в магазин заезжал?

– Естественно.

– А я целый день питалась, чем бог послал.

– Манной небесной?

– Ага. Каша, чай, хлеб, медовик, банан и яблоко.

– В этот день бог послал! – распахнув холодильник, посетовал папа. – Нет, я не против, но зачем тебе это надо?

– Хотелось сделать что-то доброе, не ради кубков, побед и денег.

– Удалось?

– Не в полной мере. Почти вся моя доброта, кроме судна в баке, получилась бессмысленной, – с сожалением сказала Лета.

– Она у всех такая, не только у тебя.

– В общем, я ругалась с больной, впавшей в депрессию, роняла коляску, путала растворы, и чуть не утопила старушку.

– Старушка тебе зачтётся! – заверил папа.

– Я хочу, чтобы зачлось не мне, а одному человеку, который ни в чём не виноват, – сказала Лета, отрывая уголок упаковки с беконом.

Кстати, надо заглянуть в почту, может – уже?

Лета схватила планшетник, мысленно сказала: «Господи, помоги!» и увидела ответ на свое письмо в прокуратуру. Она открыла конвертик. Postmaster сообщает – User not found. Ошибка. Электронный ящик, на который вы отправили письмо, не зарегистрирован. Попробуйте связаться с получателем альтернативным способом.

Глава 11

Шприц и очки

Постоянный пропуск добровольца в АНО ЦКБ – больницу патриархии – сроком на пять лет, теперь всегда лежал в кармашке рюкзака Леты. Чтобы получить его, Лета прошла медицинскую комиссию – кардиограмма, терапевт, кровь из пальца, кровь из вены, флюорография, баночка и ещё одна баночка. Анализы брали рано утром, поэтому Лета успевала к умыванию больных и скоро научилась сажать парализованных к складным опорам под спины, чистить им зубы и кормить, то и дело подтирая подбородок и клеёнчатый слюнявчик. Она дрожаще жалела дедушку из второй палаты, каждый день упоминавшего дочь, которая так ни разу и не пришла. Дедушка тоже оживлённо ждал Лету – причёсывался женской расчёской с выломанными зубьями и показывал, как сам сделал суставную гимнастику для парализованной руки. Посидев, он молча пытался завалиться на бок, но Лета не позволяла – встав на кровать коленом, подтаскивала дедушку повыше, подпирала слабеющий бок подушками.

– Вы должны сидеть не менее трёх раз в день по двадцать минут, – уговаривала Лета. – Чтобы не было застоя в легких. Ничего, к праздникам – Лета не знала, каким праздникам, но это слово казалось ей убедительным – выпишитесь, ещё плясать будете!

Этот же «праздничный» аргумент, правда, неудачно, Лета привела больной, которую возила в соседний корпус на лечебную физкультуру.

– Ещё плясать будете!

– Что это мне в пост плясать? – отрезала больная. – С ума, что ли, сошла?

Лета, которая «хотела как лучше», смешалась и даже вспомнила про «не делай людям добра», но после нашла силы и смирение извиниться.

Быстрая сухая весна перешла в скоротечное лето. На работу, в «Хлеб и шоколад», Лета ходила почти формально, и отказалась участвовать в телепередаче «Адская кухня» – оказалось, на съёмки нужно ехать в столицу Украины, а она не хотела оставлять больных. Рассказ про женщину в коме и одинокого дедушку, которых Лета не могла бросить, даже ей самой казался неубедительным, поэтому она не стала ничего объяснять ни папе, ни Собаке.

– Погода была прекрасная, принцесса была ужасная, – посетовал папа, теперь, когда ребенок стал чуть ли не таджикской санитаркой, уже согласный и на карамель.

– У тебя кто-то есть? – спросила Собака.

– Да, – сказала Лета.

– Женщина?

– Да, – снова сказала Лета.

– Почему – она?

– Я боюсь за неё, она тяжело больна.

– Жизнь всего одна и очень короткая. Ты должна думать о себе. Жалость – не повод для любви.

– А сын и больная мать, отец и дочь, какие чувства между ними?

– Это не любовь, а гуманизированный инстинкт, – уверенно бросила Собака.

Еще издали, только подходя по тротуару к зданию больницы, мысленно Лета была уже внутри, бежала вверх по лестнице – взгляд в раскрытые двери храма, коридор, пахнущий ладаном и дезинфекцией. Быстро переодеться, и в палату к женщине, грузно лежащей на боку. А вдруг ночью, когда по пещерам больницы ходил святой старец с волосами как серп и берёзовой бородой полумесяцем, произошло чудо! Лета представляла, как войдя в палату, увидит женщину пробудившейся, сидящей на кровати со счастливой улыбкой. А может, она откроет глаза в тот момент, когда Лета будет перекладывать надувную подушку или обтирать спящие руки легкой камфарой. Лета всей душой жаждала увидеть воскрешение и первой возвестить об этом.

Очнулась, жива! Сколько раз она мысленно вбегала в сестринскую с этим известием. И все вскакивали из-за стола, ликуя, плача от счастья. «Жива!» – неслось по коридорам. Но каждый раз на вопрос: «Как она?», сестра милосердия отвечала: «Состояние стабильное», и Лета хмурилась – стабильное, значит, чуда не случилось. И снова, уходя домой, мечтала – уж этой ночью непременно!

Во вторник Лета, как обычно, первым делом пошла проведать свою надежду на возвращение жизни. Женщина неподвижно лежала на левом боку. Лета пристально вглядывалась в полное лицо, налитое глухой водой, страстно желая увидеть, как вздрогнут ресницы и шевельнутся бескровные губы. Потом перевела взгляд на столик. К стакану с водой была прислонена отпечатанная на компьютере и даже закатанная в пластик записка: «Просьба не кормить и не поить – предстоит чин соборования». Лета запетляла руками, перебирая карманы, рукава, спинку стула и пакет с подгузниками. Соборование!.. Его ведь проводят перед кончиной? Просьба не кормить и не поить – предстоит чин смерти. В одном из многочисленных промаркированных и надписанных контейнеров в комнате сестёр по-хозяйски хранится карточка, чёрная метка, которую кладут возле того, кому предстоит умереть? Лета представила, как братья и сёстры, встав тесным крылом, молятся, скорбно смотрят на старшую сестру, а она, прикрыв на секунду глаза, кивает и достает карточку – душа может вот-вот отлететь, так пусть, по крайней мере, окажется в раю, как у всякого, кто соборовался перед смертью. Мысль, что ни о чём не подозревающего человека, находящегося без сознания, готовят с миром уйти в мир иной, поразила Лету. Она представила, как полюбившийся ей одинокий дедушка лежит на больничной койке, страдая от немощи, но планируя на праздники выписаться домой, а уже наготове записка, и проходящие смотрят на неё, затем в лицо больного, и отводят глаза – не я, на этот раз не я…

А зачем тогда тяжелая, безнадежная женщина несколько месяцев лежала с воткнутыми в тело трубками и стомами, зачем её мыли, обтирали, мазали кремами, бесконечно переворачивали и встряхивали, борясь с пролежнями. Ведь это пролежни от земли, в которую ей всё равно предстояло уйти, которая добродушно ждала всё это время. Что толку, что теперь её опустят в могилу не подгнившую, а сухую, прохладную, свежую.

Лета взяла женщину за руку, мягкую и чистую, с аккуратно постриженными ногтями.

– Пожалуйста, живите, – бормотала она.

– Не боишься сглазить? – шептало за спиной Леты, так что она чувствовала коптящее движение воздуха по щеке. – Смерть всё равно кого-то должна забрать. Не её, так тебя. Не одного, так второго. Какой смысл в подвигах, зачем гибнуть, спасая, всё равно в итоге одного человека не станет. Чем же один лучше другого? Пусть лучше умрет она, чем ты – молодая и здоровая.

Лета злобно дернула плечом, сгоняя шёпот, и заботливо прикрыла спящую руку краем одеяла.

В пятой палате Лету ждала старушка, мать иерея – старшая сестра попросила провести с ней гимнастику для ног. Лета вошла, когда ученица сестринского училища милосердия умывала матушке лицо. Осторожно промыв голыми пальцами, без перчаток, прикрытые глаза, сестричка расцеловала щеки и волосы матушки.

– Миленькая наша, – восклицала ученица и радостно вскидывала пушистые, как верба, брови.

Рядом поднимал, чтобы пересадить на кресло-коляску, тяжелую больную брат милосердия, сосредоточенный человек чуть за тридцать, сухожильный, с тёмной бородой, с упорством поднимавший любые тяжести. Брата все любили за беззаветность и пренебрежение трудностями – он не боялся «сорвать спину» и верил, что молитва «защищает от внутрибольничной инфекции».

– И голова, и руки! – хвалил его как-то Лете больной с ходунками.

Брат тоже всегда работал без перчаток. Лете казалось, и брат, и ученица сестринского училища нарочно испытывают судьбу, идут по краю, заглядывая во тьму. Но сегодня она решила, что ученица упрекает Лету в брезгливости и трусости.

– Сейчас нам гимнастику сделают! – прощебетала ученица, покосилась на перчатки, торчавшие у Леты из кармана, и убежала, обняв грязные кувшины и тазы.

Лета поздоровалась с матушкой, чуть шевельнувшей в ответ веками, сняла одеяло. Высохшие, почти детские ножки матушки были одеты в белые компрессионные чулки и пушистые вязаные носки. Сама матушка была не больше цыплячьей лапы. Сопровождая упражнения пояснениями, Лета слегка согнула почти закостеневшую ногу в колене, снова разогнула. Матушка едва слышно застонала.

– Потерпите, нужно немного потерпеть, – сказала Лета. – А то поправитесь, а на ноги не встать.

«Какое – поправитесь! Зачем я её мучаю? Какое право я имею приходить сюда и не давать человеку спокойно умереть? Зачем мы оттягиваем смерть тех, у кого она неизбежна? Кто спрашивал, хочет ли женщина лежать голой на глазах посторонних людей, терпеть трубки и чужие – пусть даже и в перчатках – руки, не в силах крикнуть: «Дайте же мне уйти!».

Матушка улыбалась, не открывая глаз. Но Лету милыми улыбками не обмануть. Теперь, поработав в больнице, Лета знала, если бабушка – божий одуванчик с простодушным взглядом, значит у неё дегенеративные изменения мозга. Нормальная пенсионерка не улыбается, а чихвостит молодых – молодежь нынче сами знаете какая, девки все сплошь наркоманки и проститутки. Старческая детская улыбка – признак не любви к ближнему, а затухания сознания, неминуемо ведущее в гроб. И зачем смерти суставная гимнастика?

Привезли завтрак – яркое событие в любой больнице. Все зашевелились, застучали ложками по кружкам.

Лета перешла к соседней кровати – сестра попросила покормить рисовой кашей пожилую женщину, всё время прятавшую свои и казённые вещи под матрас и в щель батареи за спинкой кровати.

– Она у нас немного простыла, – ласково сказала сестра Лете. – Вы ей нос вытирайте – когда нос не дышит, трудно глотать. Вот платочки, внучка принесла. – Сестра указала на упаковку дешёвых бумажных носовых платков из «Ашана». – Будем кашку кушать? Мы кашку с булочкой любим, да? С булочкой, с маслом.

Лета покрошила булку и подчерпнула каши. Женщина – по мнению Леты, так выжившая из ума старуха – довольно бессмысленно глянув на ложку, открыла рот. Из носа потекло, слизь была прозрачной, видимо, насморк уже заканчивался. Лета вытащила сероватый платок и вытерла мокрый парафиновый нос. Бумага сразу расползлась, безумная старуха тяжело дышала ртом, и Лета, не веря, что всё это происходит с ней, подтерла сопли краем своей ладони. Но когда это произошло, Лету вдруг охватило веселье – всё-таки она способна любить ближнего! Она с прибаутками скормила всю кашу и булку, сложив у себя на коленях – на столике уже не было места, мусорную гору рваных, скомканных, мокрых платков. К удивлению Леты, микробы на неё не перескочили, она не заразилась ни раком, ни старостью, ни безумием. Гордая своей смелостью и тем, что отвращение преодолено, Лета вымыла ложку, липкую от каши и старческой слюны. Ещё немного, и она сможет поделиться своей любовью с каждой сумасшедшей старухой!

Лета взглянула на ученицу сестринского училища, свою ровесницу, одетую в длинную юбку и дешевые туфли в дырочку.

– Можно тебя спросить? Почему ты здесь работаешь?

– Всё, что я делаю доброго для людей, я делаю для него.

– А, – поняла Лета. – Ты его любишь?

– Да, больше всех в мире!

– А он тебя?

– Я знаю, он тоже любит меня.

– Круто! – сказала Лета. – Слушай, а вот та девчонка, из седьмой палаты, все время с молитвословом, неужели она уже монашка?

– Пока только послушница. Она тебе уже рассказала?

– О чём?

– Возможно, она совсем скоро будет в царствие божием.

– В смысле?

– Ну, готовится встать на божью тропу. Её родители развелись. Она осталась с матерью, но и отца очень любила. Он снова женился, на женщине с ребёнком. Падчерица была больна, у неё не действовали почки, жила на гемодиализе. И отец тайком от первой жены уговорил эту девушку отдать свою почку его падчерице.

– Вот гад! – закипела Лета.

– Она счастлива, что поделилась своей жизнью, – праздничным голосом произнесла ученица.

– А по-моему, дура, что согласилась на такую аферу.

– Хочешь, я буду за тебя молиться?

– С чего это?

– Тогда приходи сама в храм при Первой Градской больнице, где у вас было собрание. Там каждый четверг в 19 часов служится молебен для всех добровольцев.

– Может и приду, – соврала Лета, не испытывавшая тяги к молебнам, но следившая за новостями с марсохода «Курьосити», ей ужасно хотелось, чтобы на Марсе наконец-то обнаружились признаки жизни, которая когда-то была занесена из космоса и на Землю.

– Лета, вы сможете сейчас посидеть с …? – старшая сестра назвала имя и отчество больного.

– Да, конечно.

– Вы когда его увидите, не пугайтесь – он у нас самый лёгонький.

Лета настороженно примолкла.

– Больному предстоит обследование, для этого нужно, чтобы он выпил не менее полутора литров жидкости. У него на столике стоит банка с кипячёной водой, будете набирать в шприц по одному миллилитру и потихоньку вливать за щеку.

– По одному миллилитру? – переспросила Лета, усиленно деля полтора литра на сто, или тысячу?!

– Ни в коем случае не больше! Иначе он сразу перхать начнет, а кашлять ему очень больно. Сидите и не спеша вливайте по капельке. Проглотит – набираете следующий миллилитр. Пойдёмте, я вам покажу.

Лете, третий час сидевшей со шприцем в руке, казалось, время не просто остановилось, а исчезло вместе с пространством, бесследно растворив вселенную в бездонной банке с кипячёной водой. Лета была уверена, теперь она знает, что такое бесконечность. Это два литра воды, которые нужно вручную перебрать по молекуле. Вычерпать море чайной ложкой.

Увидев пациента, Лета испытала не испуг, а страдание, такое мучительное, что не только она, любой человек отказался бы его терпеть.

– Что с ним? – дрогнувшим голосом спросила Лета и тут же, не дожидаясь ответа, захлопнула дверь в темноту, не в силах переносить чужое горе, не желая видеть несправедливость и странность устройства жизни, отказываясь от жалости.

– Внучка из-за квадратных метров хотела уморить, – прошептала сестра Лете на ухо. – У него комната здесь рядом, на проспекте, в доме возле ворот старого здания академии наук СССР.

Взглянув на листок со сведениями о больном – 93 года! – Лета заливистым прекраснодушным голосом прокричала:

– Как вы себя чувствуете? Всё будет хорошо!

– Вы можете говорить обычным тоном, он прекрасно слышит, – остановила Лету сестра. – Мы полностью в разуме, всё осознаем, и готовы бороться за выздоровление.

Лета взяла шприц без иглы, втянула миллилитр воды и как можно более ласково сказала:

– Давайте пить водичку.

Мужчина посмотрел на Лету и приоткрыл рот.

– Вот так, хорошо, – Лета медленно, по капле, цедила воду, мужчина изо всех сил пытался сглотнуть.

Лета вновь набирала воды до первого деления на шприце, сливала лишнее, смотрела на банку – толстый зеленоватый диск всё так же покоился на уровне щербинки на стекле. Не убывало!

Лета мысленно спела все песни, какие вспомнила, прочитала стихи о советском паспорте, подумала про умершего брата, про бабушку, Собаку, чемпионат, кофе, бутерброд с докторской колбасой, девушку, отдавшую почку, карамель, мать, снова про бутерброд.

Она смотрела в окно – были видны только зеленые ветки и угол неба, качалась, как хасид перед стеной плача, ёрзала, чесала лоб под платком, обхватывала спинку стула, перебирала ногами. В банке не убывало. Может, она наполнялась откуда-то снизу, из невидимого кипячёного источника?

Единственное, что придавало Лете сил, вернее, стыдило за бессилие, это упорство, с каким девяностотрёхлетний мужчина боролся за жизнь.

Он с усилием сглатывал капли воды и почему-то вспоминал, как в 1938 году их, в расшитых украинских рубашках, босых, гнали этапом. Жена несла на руках умершего трёхмесячного сынишку, и не позволяла забрать. Только за Вологдой он осторожно вытянул трупик из её рук, но ему не позволили отстать от колонны, чтобы похоронить сына, и он лишь прикопал его за канавой, на краю волнующегося ржаного поля.

Пошевелив плечом, мужчина вытащил ампутированную культю поверх одеяла, но, заметив испуганный взгляд Леты, прикрыл полотенцем.

– «Моя рука давно в раю…» – неразборчиво произнёс он.

– Что вы сказали? – наклонилась Лета. – Что – рука?

– Руку, говорю, на фронте оторвало, в самом конце. Рука-то прямиком в рай, а я – в лагерь. А теперь вот в больницу попал. Повезло руке-то.

Старшая сестра заглянула в палату, кивнула Лете, поглядела на банку с водой и сказала в мобильник:

– Нет, пока не выпил. Я вам сразу позвоню.

От безысходности Лета послушала, о чём говорили в палате.

– Сейчас молодые как кандидатские защищают? Они ведь все теперь языки знают. Перевел из английского журнала статью про новое лекарство и – защитился. А сам живого больного ни разу не видел, – делился кардиолог, которого вызвали на консультацию к пациенту с кардиостимулятором. – А потом сидит в платном медцентре, а люди верят, думают, большие деньги берёт, значит, светило науки, от смерти спасёт.

– Так и есть, – на всякий случай кивал пациент. – Молодым сейчас лишь бы деньги!

Лета набрала воды и взглянула на метку на боку банки – наконец-то убыло! Да и мужчина словно отмяк от питья, сглатывал легче. Пожалуй, можно чуть-чуть, самую малость, ускорить, решила Лета. Она втянула в шприц еще воды – до отметки в три миллилитра, и влила в уголок приоткрытого рта. Мужчина попытался сглотнуть, заперхал, вода потекла на подушку, ссохшееся горло затряслось от кашля. Лета испуганно вскочила, не зная, что предпринять – приподняла голову с торчащими за ушами клочковато стрижеными волосами, отёрла подбородок, колючий, как огурец. Мужчина непрерывно кашлял, пытаясь прочистить слабое дыхание, и беспомощно, виновато смотрел на Лету, словно просил прощения за свою немощь. Наконец, когда он притих, а затем снова приоткрыл рот, показывая, что готов к следующей порции воды, пришла сестра и сменила Лету.

Лету терзала совесть, или как там это называется? Она пила чай, уткнувшись взглядом в бутылочку из-под минералки с надписью на лейкопластыре «Святая вода». Так и не решившись покаяться, что превысила дозу доброй помощи в три раза, Лета вызвалась вымыть чашки. А потом побрела к своему любимому подопечному дедушке, которого очень жалела за неразборчивые, корявые, но полные надежд рассказы о дочери, которой никто не видел, и все уже сомневались в её существовании.

Лета тоже была уверена, что никакой дочери нет, но лживо поддерживала разговоры о ней. Главным доказательством того, что дочь жила только в воображении, Лета считала очки дедушки. Плюсовые, с толстыми стёклами, и такие старые, что непонятно, чем держатся – самодельная скобка на сиделке, бельевая резинка вместо одной заушины, проволочная скрепка между дужкой и оправой, трещины в пластмассе и разбитое стекло. Без очков дедушка чувствовал себя совсем худо, и, не разбирая движения губ говорящих, даже слабел слухом. Врач, которую сёстры вызвали на консультацию, сказала, что такое возможно, потому что мозговые центры зрения и слуха находятся рядом, и когда один перестает получать информацию, второй тоже дает сбой. Дедушка не отдавал очки ни на время сна, ни перед мытьем головы. А если сестра почти силой снимала их, чтобы умыть лицо, и протереть спиртом лиловую вмятину на переносице, он не мог дождаться, когда снова обретёт зрение, наденет «глаза» одной, здоровой рукой, цепляя бельевую резинку за ухо.

– Здравствуйте! – от дверей затянула Лета. – Как у вас тут хорошо, тепло!

Дедушка лежал укутанный двумя одеялами, в очках, с закрытыми глазами. Услышав голос Леты, он приоткрыл рот и заморгал.

– Как дела? – наклонившись к самому лицу, спросила Лета. – Гимнастику будем делать?

Дедушка беззвучно кивнул. Очки, с толстыми стёклами, мутными, как немытые донышки гранёных стаканов, съехали набок. Увеличенные плюсовыми диоптриями, прозрачные глаза смотрели на Лету сквозь отпечатки пальцев.

– Давайте вымою, – ласково сказала Лета. – Смотрите, какие грязные! Вы же через них ничего не видите.

– Потом, – пробормотал дедушка.

– Когда потом? – наседала Лета. – Когда зрение окончательно испортите?

– Завтра. Дочка завтра придет и вымоет.

– Точно придет?

– Звонила, сказала – завтра.

– А если её завтра опять с работы не отпустят, как в тот раз?

– Отпустят.

– А на прошлой неделе не отпустили?

– Нет.

– Вот видите! Где дочка работает?

– На заводе.

– На каком заводе?

– «Красный салют».

Лета и до этого ни разу в жизни не видела человека, работавшего на заводе, поэтому трудившаяся там несуществующая дочка её не удивила.

– Всё, больше я с вами спорить не стану, отдавайте очки, их нужно вымыть.

Лета стянула бельевую резинку с уха и в тот же миг пожалела – очки оказались слабыми, самодельные крепления едва держались, заушина повисла, сиделка согнулась углом, вся конструкция завиляла в руках. Вымыть их, не повредив, было всё равно, что отмыть снег. Только бы не сломать, молила Лета, намыливая стекла и смывая пену струйкой теплой воды. Теперь ещё вытереть! Лета положила на оправу обрывок туалетной бумаги, выждав, сняла мокрые клочья, и, наконец, с облегчением надела очки на хозяина.

Она смотрели друг на друга. Огромные, увеличенные толстыми линзами глаза, казалось, выходили за края, как у нарисованного маленького человека, упорно бредущего сквозь одиночество и мглу.

Сестра принесла лекарство, наклонилась поправить подушку, опешив, долго глядела в лицо, потом засмеялась:

– Очки вымыли? Кто это вас уговорил, неужели Лета? Лета, спасибо, вы первая, кому это удалось.

– Дочка мыла в тот раз, – поправил дедушка.

– Слава богу! – сказала сестра и ушла, посмеиваясь.

– Давайте я вам новые очки куплю, – вдруг предложила Лета, окрыленная успехом в деле доброты. – Узнать бы, какие у вас стекла?

– Этот глаз плюс четыре, этот – плюс семь, расстояние шестьдесят два, – неожиданно сообщил дедушка и опять замолк, но теперь счастливо, вдруг разом уверовав и в выздоровление, и в возвращение на праздники домой, и в жизнь, и в дочку, и в Лету.

– Четыре, семь, шестьдесят два – запомнила. Тогда я прямо сегодня, по пути домой, и куплю! – сказала Лета. – Встречаемся через неделю. Чур, режим не нарушать, в выходные в самоволку не бегать!

Как только Лета вышла из палаты, дедушка начал её ждать.

А Лета до блеска вымыла посуду в буфетной, закрыла форточку ветреного поведения, сдернула бахилы и пошла домой.

Выйдя на проспект, она сразу принялась думать о работе в «Хлебе и шоколаде» и позабыла про очки. И только увидев на одном из зданий вывеску «Оптика», остановилась, и дёрнулась, как обожженная.

Очки! Правый плюс шесть, левый плюс три? Расстояние? Какое расстояние? Левый, правый. Нет, нет – четыре и семь, это точно. Которое стекло – четыре? Дедушка лежал лицом к двери, значит, правое стекло было слева. Или нет? Она оглянулась – ехать назад? Без бахил не пустят, получать второй комплект – заворчит гардеробщица. Брать связку ключей от шкафчиков, искать сменную обувь, в очередной раз переодеваться. Но самое главное, опять допрашивать дедушку, который уверен, что она уже купила и несёт ему новые очки. Снова здорово, подумает дедушка, наобещала, а самой денег жалко, вот и врёт, что забыла. Городского телефона в сестринской нет, только внутренний больничный. Номер мобильного сестёр она не знает, да и неловко просить кого-то бросать свои дела и идти по чужим косякам. В следующий раз она сможет прийти в больницу только через неделю. Лета представила, как дедушка просияет, завидев её в дверях палаты, а она начнет оправдываться, юлить, мол, извините, забыла ваши диоптрии, но на следующей неделе – точно! Ну почему она сразу не побежала в сестринскую, не записала всё на стикер!

– А потому что на самом деле я не люблю людей, – вдруг пробормотала Лета. – Я их ненавижу. И они меня тоже. Я – урод, выродок. Поделиться своей любовью! Я даже этого не могу. И никто, и никогда меня не полюбит. Даже родная мать не захотела жить со мной, сбежала куда подальше, и никакой гуманизированный инстинкт не помог. Ты правильно сделала, мама. Зачем, кто разрешил пускать меня к больным людям? Может, я вообще родилась для зла, и от таких, как я, нужно прятать даже мертвых.

Лета не пошла в больницу ни через неделю, ни через две, и чем больше времени уходило в прошлое, тем труднее было решиться предстать перед братьями и сёстрами, чтобы услышать – где же вы были, мы так вас ждали!

Дедушка всю ночь лежал в очках, всматриваясь в серую мглу, бродившую за окном. Он не давал снимать очки ещё две недели. А потом догадался, что Лета ушла туда же, куда и его дочь. Тогда он снял их, и закрыл глаза, потому что больше не хотел видеть своё одиночество.

– Летка, ты что, грустишь? – беспечно спросил папа.

– Нет, – соврала Лета. – Просто задумалась. Ты мог бы возлюбить ближнего, как себя самого?

– Конечно, нет. Я не Иисус Христос. И тебе не советую. Это бессмысленно, более того, вредно. Чем больше добра, тем сильнее зло – действие всегда равно противодействию.

В сентябре Лете пришла эсэмэска от старшей сестры: «Сообщите, ждать ли Вас еще?». Она не ответила. А в октябре решила идти в храм Первой Градской больницы, на собрание службы «Милосердие», и сообщить батюшке, что покидает ряды добровольцев. Потому что не имеет права обманывать людей, которые верят, что их любят.

Глава 12

Мост и пуля

И вот теперь она вышла из метро «Октябрьская», прошла по подземному переходу на другую сторону Якиманки и остановилась перед светофором через Крымский Вал. Было воскресенье. Редкие машины почти не нарушали бродяжьей цыганской красоты октябрьского дня – солнце, прозрачный осенний воздух, в котором далеко разносились звуки, порывы асоциального ветра, тоскующая небесная синева, наполненная светящимся газом, и деревья в жёлтых листьях и алых ягодах. Впереди были затяжные дожди и первая изморозь, но пока их неизбежность предрекала только тёмная строчка журавлей, летевших над Москвой по пути к болотистой долине реки Иордан. Журавли закричали – тоскливо, ведь они прощались с родиной. Лета подняла голову и сняла очки. В глаза ударил синий небесный свет, весь в солнечных блестках, а в уши – звуки природы, которые горожане называли тишиной. Лета проводила строй журавлей размытым взглядом, рассеянно посмотрела в голубую перспективу и вдруг увидела, что на Крымском мосту, на самой вершине, стоит крошечная пластмассовая фигурка.

На светофоре зажёгся зелёный свет. Но Лета глядела вдаль, на серебристый шевелящийся крестик на вершине пилона.

Папа вошел в кардиозону фитнес клуба «Уорлд класс» на улице Земляной Вал, встал на беговую дорожку, включил встроенный телевизионный экран, выбрал канал «РБК», нажал кнопку «старт» и, не сходя с места, отправился в долгий трудный путь.

Полицейский в звании майора, одетый в чёрный кожаный пиджак с трикотажным капюшоном, белую рубашку с галстуком и чёрные лакированные ботинки, вышел из подъезда дома по улице Люблинской на юге Москвы, пересек яблоневый сад, прошёл вдоль ограды школьного двора, вышел к автостоянке и сел в собственную машину марки «Ауди». В крови полицейского не было ни одного промилле алкоголя, но присутствовал препарат фенибут – легкий транквилизатор, продающийся без рецепта.

В 1975 году, когда родился полицейский, фенибут был включен в аптечку космонавтов экипажа «Союз-Аполлон». Полицейский тоже мечтал полететь в космос, испытать невесомость, увидеть небо в алмазах и бога, но страну начали грабить, и он пришёл в милицию. Районное ОВД, в котором полицейский в данный момент служил начальником, числилось на хорошем счету – каждый месяц в суд передавались раскрытые дела с крепкой доказательной базой: бомжа, утратившего нравственные ориентиры и стащившего электрический чайник, безработного, вырвавшего мобильный телефон, подростков, похитивших двух щенков ценных пород. Преступно нажитый чайник, телефон и подросшего щенка – второй издох, – конечно, вернули народу. Однажды полицейский хотел посадить капиталиста, укравшего завод, и возвратить фабрику стране, но ему объяснили, что это будет возврат к тоталитаризму.

Полицейский повернул ключ зажигания. На пальце правой руки он всё ещё носил тонкое обручальное кольцо. На сиденье машины лежала сложенная чётко по уставу форменная куртка с погонами. В салоне подавляюще пахло освежителем воздуха «Челябинский метеорит».

Майор и Лета не должны были встретиться – во всём оказались виноваты журавли, летевшие в Израиль. Вместо того чтобы перейти улицу Крымский Вал, идти по проспекту прямиком в храм и сложить с себя всякую ответственность за чужие страдания, Лета метнулась направо и помчалась вниз, к парящему над водой мосту.

Стоя перед светофором, она сначала подумала, что на мост взобрался верхолаз для проведения ремонтно-профилактических работ. Но внизу, на тротуаре, на глазах размножалась и выкладывалась мозаика зрителей, с увлечением глядевших вверх. «Экстремал, – решила тогда Лета, – будет прыгать с парашютом». Но журавли закричали как по убиенному, и Лета поняла, что это человек задумал расстаться с жизнью.

«Господи, не надо, пожалуйста, не нужно!» – умоляла она, пытаясь поймать взглядом и удержать самоубийцу, который от быстрого бега Леты вздрагивал вместе с мостом и пестрой панорамой на другой стороне реки.

Перед «Музеоном» Лета бросила взгляд на вершину пилона, но солнце светило ей в глаза, и она увидела лишь яркий свет, охвативший темный силуэт. Перемахивая через ступеньки, Лета углубилась в подземный переход, промчалась сквозь потребительское искусство, наконец оказалась возле триумфальных ворот в Центральный парк культуры и отдыха и остановилась, запыхавшись.

Люди толпились между пилоном и съездом с моста и гомонили, задрав головы. Почти все держали наготове мобильные телефоны, обращенные видеокамерами к человеку, стоявшему на высоте десятиэтажного дома.

– Эй, придурок, прыгай, давай!

– Ну, пошёл быстрее, чего задумался!

– Милицию-то вызвали?

– МЧС-ников надо.

– Козёл, блин, обкуренный!

– Здесь рядом, во дворах на Валу спасатели, давно бы уже приехали.

– В Крым через Рим едут, как всегда у нас.

– Кончай тупить, слезай!

Человек выпрямился, распростёр руки и замер, как статуя Христа Искупителя на вершине горы в Рио-де-Жанейро.

– О-о, сейчас будет прыгать!

Несколько девушек взвизгнули.

– Ну, давай, псих!

Вверх полетела смятая банка из-под газировки.

– Чего тянешь, мудило?

Полицейская машина, сигналя и покрикивая в громкоговоритель: «Освободить дорогу!», развернулась через встречную полосу и затормозила перед опорой. Водители в обоих направлениях замедлили ход, надеясь своими глазами увидеть прыжок самоубийцы, и, если повезет, зафиксировать падение видеорегистратором.

– Гражданин, спускайтесь! – загрохотало в громкоговорителе.

Человек чуть склонил голову и взглянул на Лету, как ей показалось, прощальным взглядом.

Всё вокруг превратилось в яркое пятно, перед глазами вспыхнул и уплыл к виску карамельный диск. Лета подбежала к металлической опоре, усеянной заклепками, подпрыгнула, ухватилась за выкрашенный уголок, влезла, шагнула на устой и пошла вверх по цепи, к вершине пилона.

Ботинки Леты скользили по воздуху, сквозь пластины, сложенные как рёбра гигантского веера, кидались зубцы света и тьмы, мост выгнулся, вывернул реку, в воде под чёрным каменным пролётом поплыл, оставляя белоснежную пену для бритья, прогулочный теплоход, из которого летела праздничная музыка.

Лета поднималась с крутящим под рёбрами наслаждением, какое бывало, когда во сне она взлетала над городом, держась за ветки огромного дерева, поэтому она даже решила, что всё снится. Ей не мешали легкий крест сумки, бившей по ноге, и опрокинутая высота – мост цеплял небо и тянул его вниз, так что воздухоплаванье казалось смертельно захватывающим, но не опасным, и отсчёт высоты при каждом шаге вновь начинался из точки под ботинком.

«Я должна его спасти», – повторяла Лета.

Крики зрителей сцепились в колючий комок и остались на тротуаре, за подвесами цепи, как иглы и гвозди, налипшие на магнит.

Человек, увидев Лету, отвел взгляд, принялся переступать и качаться, шептать, перебирая пальцами, потом сел, сгорбив спину и опустив плечи и голову.

«Он сумасшедший, психически ненормальный», – вдруг поняла Лета, и в тот же миг сердце её вздрогнуло от острой жалости и с шумом, как водосток в летний дождь, наполнилось нестерпимой любовью.

От этого чувства, впервые с такой силой охватившего Лету, она покачнулась, и упала на колено.

Человек вздрогнул, но не поднял глаз, делая вид, что не замечает Лету, словно давая ей возможность одуматься и уйти незамеченной, не испытывая стыда за свою слабость и страх. И только когда Лета снова встала и пошла, слегка наклонившись вперед, и протянув навстречу руки, человек поднял голову и кротко сказал:

– Не ходи ко мне, идущие за мной будут гонимы!

– Нет, я больше никогда не оставлю тебя, – прошептала Лета, и тогда человек протянул ей руку.

Он смотрел на Лету, улыбаясь только губами, будто знал нечто, о чём ещё не догадывалась она. Дотронулся до тонких светлых волос, словно и раньше встречал её, но теперь обрел зрение и хотел узнать то, что до этого видели только обоняние и слух.

– Щебет малиновки ты, глаза твои озера, полные рыбы.

Лета смутилась и засмеялась, положив его ладонь на свое лицо. От ладони пахло залитым костром, сырым железом и почему-то веревками.

– Я ждал тебя, но не знал, что это будешь ты.

– Почему – я? – спросила Лета.

– Только сердце может связать небо и землю.

– На мое сердце надежды нет, – снова засмеялась Лета.

Небо и река были как песочные часы, положенные на бок – время текло через них, но не кончалось. Прошла минута или год.

– Я люблю тебя, – вдруг, преодолев камень и цепь, провернувшиеся в горле, сказала Лета.

– Я тоже люблю тебя.

От этих слов, произнесённых легко и спокойно, мост сорвался у Леты под ногами, река накренилась, завалилось небо, вода и воздух оторвались друг от друга, держась одной только точкой, в которой стоял человек. Лета поскорее опустилась на уступ, выкрашенный серой краской. Человек присел рядом.

Он был одет в старый, ветхий, но чистый светлый плащ, дешёвые джинсы и тряпичные кроссовки. Его длинные, чуть вьющиеся волосы, были завязаны в хвост, но выбились от ветра.

– Ты не замёрз?

– Нет.

– Сколько времени ты здесь?

– Не знаю. Но я смотрел, как встало солнце.

– И тебя никто не заметил?

– Вещи становятся видимыми, когда входит человек. Ты появилась там, на площади, и я стал виден.

– Как тебя зовут? Чем ты занимаешься? Кто ты? – задав эти вопросы, Лета запоздало смешалась, проклиная себя за то, что вынуждает человека рассказать о никчёмности своей жизни. И так понятно – нищий неудачник, предмет насмешек, который никогда не сможет жить, как все нормальные люди, устроиться, подмять, заработать, достичь. Измученные родители детей-инвалидов называли таких несчастных «особый».

– Или ты не узнаешь меня?

– Нет, – Лета помотала головой. – Мне кажется, я знала тебя всю жизнь, но разве мы встречались раньше?

– Однажды я был так умален и истерзан, что даже самые близкие не узнавали меня.

– Где ты был истерзан? – заливаясь слезами, спросила Лета.

– Они хотели надругаться надо мной, но я только жалел их и все вытерпел.

– Кто это был?

– Не знаю, у меня были завязаны глаза.

– Это было в психушке? Тебя лечили силой?

– Глупцы, несчастные, они не верили в то, что я говорил им. Кто же я?

– Мне все равно – кто ты! Я всегда кляла деньги, и моё желание исполнилось – мне послан нищий, богатый свободой и душой.

– Всегда будь осторожна, молясь, – пошутил человек. – Но всё совсем наоборот. Телом я богат, как царь, но нищий духом. Бедный кошельком стоит возле храма и просит милостыню для живота, а бедный духом неустанно вымаливает милость божью для души.

– Я не пониманию, что ты говоришь. Но больше никому и никогда тебя не отдам, – утирая глаза, бормотала Лета. – Всю свою жизнь буду заботиться только о тебе, потому что ты как беззащитный ребёнок.

– Ты должна заботиться о своих детях.

– Какие дети? Мне семнадцать лет.

– Моя мать родила меня в шестнадцать.

– Ничего себе! Где она живет, в Москве?

– Нет, она давно в царствии небесном.

Спасители наращивали активность – на мосту разворачивалась, сдаваясь задом к пилону, лихая пожарная машина. Подъехала газель МЧС, готовая и к мародерству, и к подвигу. Следом на площадь перед входом в парк внёсся минивэн с надписью «ТВ-Центр» на боку и спутниковой антенной на крыше.

– Ты голоден? – спросила Лета.

– Не помню. Хотя, пожалуй, я поел бы сейчас чего-нибудь. У тебя есть хлеб?

– Хлеба точно нет, но, кажется, были леденцы, – Лета поспешно пошарила в сумке и с облегчением извлекла шоколадный батончик и собственноручно изготовленные карамельные монетки.

Она раскрыла пакет:

– Вот, монетки, грызи.

Человек положил леденец на язык.

– Никогда прежде не ел монет. Забыл, ведь у меня подарок для тебя. – Человек вытащил из кармана плаща пожелтевшую открытку с нарисованной белой лилией и надписью «8 марта». – Вот. Это цветок.

– Моя мать продала меня за джинсы и колбасу, – улыбнувшись открытке, вдруг сказала Лета. – И за пачку зелёных гульденов.

– Это не так. Она любит тебя, я знаю.

– Мой папа не стал бы мне врать. Всё равно ненавижу!

– Кого ты ещё ненавидишь в сердце своём, глупое дитя?

– Больше никого, только деньги. – Лета спокойно посмотрела на ветхий плащ. – Мне кажется, тебя они тоже не волнуют.

– Ничего не имею против денег, но истинную цену им легко определить: когда смерть придёт за тобой, предложи ей взамен всё своё золото.

– А она лишь ухмыльнётся в ответ, – со знанием дела ответила Лета. – От смерти может спасти только чудо.

– Ты веришь в чудеса? – шутливо поинтересовался человек.

– Не очень.

– Напрасно. Хочешь, я исполню твоё самое заветное желанье?

– А ты можешь?

– Конечно! Разве по мне не видно? – весело спросил человек. – Как могла ты усомниться?

«Пусть шефа освободят прямо сейчас», – мысленно произнесла Лета. – Ага, загадала. А как я узнаю, что оно исполнилось?

– Просто верь.

– Я верю.

– К дверям темницы уже идет кто-то, у кого в руках ключи.

Они молча смотрели друг на друга, и любовь всего мира, как вселенная перед Большим взрывом, была размером с кусочек сахара и умещалась в одном сердце.

– И всё-таки твоя мать ждет тебя. Никто не умеет так ждать, как матери.

– Я позвоню ей, – сказала Лета. – Прямо сегодня.

Корреспонденты развернули телевизионную аппаратуру высокой чёткости. Пожарная машина выставила дополнительные опоры, необходимые для устойчивости телескопической лестницы.

Толпа зрителей орала и в нетерпении швыряла в воду бутылки. Звериная песня катилась по мосту, как отрубленная голова. Шествие с красными транспарантами заворачивало к эстакаде с Крымской набережной. От Калужской площади спускались чёрно-жёлтые флаги. Двенадцать человек встали поперек моста и растянули белое полотнище с надписью «Пошли нахуй!». Семь женщин, похожих на гербарий, несли плакаты с призывом «Покайтесь!». Двигались одиночные пикеты: «Бога нет!», «Отобрать и поделить!». Стягивались футбольные фанаты и истинные православные. Казаки угрожали монархией. Сигналы машин сливались в систему оповещения.

– Россия – наша страна! – неслось со всех сторон.

А в подвалах под землёй прятались грязные, голодные люди и мечтали, как пойдут резать зажравшихся россиян.

Шеф-повар поднялся из-за длинного стола общей камеры следственного изолятора, ничего не понимая, прошёл за конвойным, приказавшим шевелить клешнями, оказался в пропускнике. Прозвенел звонок, решётчатая дверь распахнулась, через несколько ступеней обнаружилась вторая дверь – железная, с маленьким мутным окошком, – из которой он и вышел на московскую улицу.

Папа энергично прошагал четвертый километр, следя по встроенному в беговую дорожку экрану за новостями рынка акций. Акций у папы не было, но он любил быть в курсе.

Полицейский, превышая скоростной режим, проехал по третьему транспортному кольцу, петлёй с двойным набросом миновал Хамовнический вал и вылетел на набережную. Река несла бурые околоплодные воды. На другом берегу сливались багровые, золотые и чёрные деревья над зеленеющей травой, так что вся вместе картина напоминала полицейскому игровой стол с раскрученной рулеткой.

На дальнем конце моста колыхалась толпа. Проследив взглядом за направлением массового бессознательного, полицейский увидел на вершине пилона двух гадёнышей, нарушавших общественный порядок. Полицейский перестроился, чтобы въехать на мост, но дорогу перегородил невесть откуда взявшийся «кирпич». Остановив машину, полицейский вышел, снял кожаный пиджак, надел форменную куртку с погонами и чётким шагом, гарантирующим окружающим защиту и спокойствие, пошёл к гранитной лестнице. Поднявшись, он обнаружил, что проход и проезд по мосту перекрыт, и деловито продемонстрировал служебное удостоверение.

Папа взялся за поручень, соединенный с индикатором, чтобы проконтролировать сердечный ритм – пульс и давление оказались в норме. Затем папа переключил каналы, перейдя с «РБК» на «ТВ-Центр».

– Далее вас ждёт прямое включение и репортаж нашего корреспондента с Крымского моста. Реклама пройдет быстро!

В кармане папиных спортивных шортов завибрировало и щёлкнуло. Папа извлек смартфон и увидел эсэмэску.

«Папа! Я люблю! И всех-всех людей люблю тоже!»

Счастье обрушилось на папу с такой силой, что он пошатнулся, соскочил с дорожки и затряс головой, отфыркиваясь и выплёвывая кондиционированный воздух. Он так заглатывал и выдыхал радость, что невольно издал горлом сладостный звук, который навёл человека, бегущего по соседней дорожке, на мысль, что папа неплохо провёл прошедшую ночь, каковую теперь и вспоминает.

На экране появился видеоряд – толпа, пожарная и полицейская машины. Но папа так не хотел марать и грязнить наконец-то обретенное им и Леткой счастье очередной новостной чернухой, что с отвращением выключил телевизор, остановил дорожку, пошел в бассейн и долго, с наслаждением плавал в голубой подогретой воде.

Полицейский шёл по разделительной полосе, по узкому ущелью между машин, и думал о мерзавцах на улицах, проспектах, эстакадах и мостах, из-за которых он вынужден выполнять приказы ненавистной власти. Он узнал их всех, ведь у него отличная память на лица. Это они двигались по площади, они были свидетелями того, как он бил их, выкручивал руки, волок их за ноги. И каждый раз, как он увидит их снова, ему придется опять вспоминать, как он предавал себя и свой народ, и это будет длиться вечно, если только не убрать их всех. Народа не должно быть, тогда не будет и его измены народу.

Полицейский остановился, развернулся, поднял голову и взглянул на вершину моста. Лета сидела, прижавшись щекой к груди человека, который любил её, как не любил никто и никогда, и слушала далёкий шум так ценимого ею актуального искусства, в котором объект превратился в действие. Полицейский выхватил пистолет, находившийся в розыске с первой чеченской войны. Человек положил ладонь на невесомое плечо Леты, склонил голову и коснулся губами светлых волос. «Россия – родина космоса!», – прокричал полицейский и произвёл первый выстрел.

Пуля диаметром девять миллиметров вырвалась из ствола, взвилась, ликуя от полёта и открывшейся красоты, пронеслась семьдесят метров и с восторгом пронзила ладонь, тонкое плечо, грудную клетку и вышла из лопатки, дробя её на осколки…

Эпилог

Дурочка и замок

Санитарка морга стояла перед дверями секционной и сердито смотрела на журналиста. Санитарка была дурочкой. Она носила хлопчатобумажные чулки и пахла перепревшей лесной подстилкой. За всю жизнь ни один мужчина не нарушил её женской чистоты, и эта глупость была предметом шуток и поддёвок санитаров и врачей. В ответ санитарка уходила, бормоча, либо замахивалась подручными средствами – ведром или ножовкой. Никто не знал, где санитарка живёт, есть ли у неё родные. И все бы очень удивились, услышав, что в субботу и воскресенье она поёт в церковном хоре. Осенью санитарка подбирала в скверах срезанные озеленителями ветки, привязывала к ним самодельные цветы из бумаги, а весной ходила на кладбища, украшала заброшенные могилы, и из них до зимы торчали тощие вицы с настриженной бумажной бахромой.

В морге санитарка работала более тридцати лет. Её не увольняли, потому что она старательно и даже любовно обмывала и обрабатывала трупы зарезанных бомжей, сожжённых бродяг, повешенных, одиноких, брошенных – всех, кому предстояло быть похороненными за счет муниципальных средств, как неизвестным или невостребованным. Она не отдавала несчастных и падших на поругание, и яростно ругалась с санитаром, норовившим затолкать во вскрытое тело грязную майку покойного вперемежку с рекламными газетами. Иногда в качестве акта благотворительности старший судмедэксперт предлагал санитарке одеть и загримировать востребованного покойного, за что от родственников ей полагалось бы от ста долларов и выше в рублевом эквиваленте. Санитарка польщённо улыбалась, а потом отказывалась и убегала, топая тяжелыми ногами.

Журналист сразу понял, что санитарка дебильная и конкретно тупит. Он презирал эти нищие отбросы за то, что они не хотели использовать огромные возможности, которые Москва давала каждому человеку, готовому целеустремлённо идти к своей цели. Журналист считал, всех неудачников и лузеров из Москвы нужно высылать, чтобы они не занимали места тех, кто действительно стремится взойти на вершины достойной жизни и имеет для этого интеллектуальные возможности. Но у санитарки был ключ от помещения под названием «секционная», в котором находилось тело неопознанного придурка, забравшегося с девкой на мост, поэтому журналист изображал уважение к нелегкой работе женщины-труженицы и заводил разговоры «на равных».

Журналист подъехал к межрайонному отделу государственного учреждения здравоохранения «Бюро судебно-медицинской экспертизы №5/5» под вечер, без предварительной договорённости. Профессионально сориентировавшись на местности, пересёк двор, обогнул здание и беспрепятственно вошёл в служебный вход, всегда открытый для удобства курящих сотрудников. Незапертые двери, в отличие от главного входа, никто не охранял, так как они не представляли угрозы безопасности учреждения – обычные посетители шли через центральную проходную, и, даже случайно оказавшись во внутреннем дворе, сюда никогда не входили, так как опасались оказаться в покойницкой и нечаянно увидеть мертвеца.

Журналист поднялся по «чёрной» лестнице и вышел в коридор из двери, почти незаметной за грузовым лифтом. Читая таблички, он дошёл до кабинета с надписью «Зав. отделом судмедэкспертизы трупов» и, стукнув из вежливости, вошёл с приветливой улыбкой.

– Вечер добрый! Я к вам на поклон, – мыльным голосом сказал журналист. – Простите, что беспокою, работа тоже такая – людей отвлекать. Корреспондента примете?

– Слушаю вас, – со вздохом ответил завотделом. – Что вы хотели?

– Мне сказали, психа, который на мост залез, личность не установлена, к вам привезли.

– У нас уже рабочий день закончился, сотрудники ушли.

– Очень бы нужно подснять, пару снимочков буквально.

Журналист знал, что фотографии из морга ни в газетах, ни в интернет-изданиях, ни на телевидении не публикуются, но специально начал разговор с этой просьбы, чтобы после отказа в серьёзной противозаконной услуге ему пошли навстречу в ерунде.

– Рад бы помочь, мы со СМИ всегда в плотном сотрудничестве, но съёмка категорически запрещена, все контакты через пресс-службу департамента здравоохранения.

– Понятно, без вопросов. А хотя бы просто глянуть, одним глазом буквально? – попросил журналист. – Для фактуры.

– Тоже не желательно.

– Слушайте, выручите! Меня редактор уволит без выходного пособия.

– Не знаю… Ну если только на минуту, чтоб мне тоже под монастырь-то не загреметь. С санитаркой зайдёте.

– Ой, спасибо!

– Сейчас мы её позовём.

– Замечательно! И буквально пару слов, не под запись – кто, чего, какие повреждения?

– Ну, возраст там от 30 до 35, рост около 175, множественные шрамы, переломы, ссадины, гематомы в разной степени заживления, в том числе застарелые, огнестрельное ранение. Вообще-то вскрытие на завтра назначено – разрешение только сейчас подвезли, а у меня уже все ушли. В какой передаче-то смотреть?

– «Скандалы, интриги, расследования», – пошутил журналист. – Спасибо за помощь!

– Да не за что. Идите по коридору налево, к секционной, санитарка сейчас туда подойдёт, откроет.

«Ну, давай же, дура, шевелись», – думал журналист и ободряюще улыбался. Санитарка сердито отперла навесной замок и вынула дужку из петли. Журналист задержал дыхание, готовясь к смраду, и вошёл в сдвоенную комнату, выложенную кафелем и освещённую лампой омерзительного люминесцентного света. Справа стоял старый шкаф с перекошенными дверями и стул, вдали – длинный стол из нержавейки. Возле стола, на вымытом полу из мелкой плитки, были настланы некрашеные деревянные сходни. На столе лежало тело, прикрытое до груди казённой простынёю с печатями и штампами. Журналист осторожно потянул носом, проверяя воздух на трупный тлен, но ни вони разложения, ни даже запашка не почувствовал – было влажно, прохладно, даже свежо, и лишь слегка отдавало дезинфекцией. Журналист подошёл ближе, встал на сходни и поглядел на покойника. Голова мертвеца была чуть повёрнута и слегка запрокинута, веки приоткрыты, мутные зрачки закатились вверх и немного скосились, бескровный рот оскалился, так что были видны зубы.

– Да-а, картина маслом, – сказал журналист.

Санитарка молча сердито смотрела на журналиста.

– И пусть бородатые бездельники не врут, – журналист употребил нецензурное слово, – не врут мне, что есть жизнь после смерти. Вон как оскалился!

– Не было лжи в устах его, – пробормотала санитарка, поправляя длинные слегка вьющиеся волосы покойного.

Только теперь журналист обратил внимание, что волосы вымыты и еще влажные.

Санитарка вытащила из кармана гребешок и деловито причесала прядь, открывая лоб мертвеца.

Журналист передернулся, стараясь не выдавать отвращения и брезгливого удивления.

– Можно открыть на секунду? – спросил он у санитарки.

– Претерпел, страдал добровольно, истязаем был, – неразборчиво забормотала санитарка, делая вид, что не слышит журналиста.

Мысленно выругавшись, журналист взял простынь за уголок и приподнял, отводя взгляд так, чтобы видеть труп искоса.

Ему открылся дерьмовый фоторепортаж – землистая кожа, уже чернеющие конечности, пятна, вздыбленная грудная клетка, провалившийся живот, выпученные мышцы и сухожилия, словно кто-то поддевал и вытягивал их, судорожно сведённые пальцы.

– Влип очкарик, – сказал журналист на потеху санитарке.

– Чего хозяйничаешь тут?! – вдруг рассердилась санитарка. – Ну-ка! – Она выдернула простынь из руки журналиста. – Отдай!

Простыня колыхнулась, и журналист почувствовал запах, как ему показалось, дешёвых и приторных старомодных духов, пожелтевших на дне забытого флакона.

«Лампадным маслом что ли надушилась, дура», – решил журналист.

– Чего встал? Иди-ка отсюда, мне тут убираться ещё надо! – напирала санитарка.

– Всё-всё, – заверил журналист, окинул взглядом помещение, добирая впечатлений, и ушёл, не попрощавшись, но испытывая от всего увиденного, особенно сдвоенного в лице убогой санитарки, тоску сложного происхождения.

– Тело поруганное, – невнятно и бессмысленно пробормотала санитарка, расправляя простынь. – Величавое.

Она дотронулась до всё еще влажных волос мертвеца, пахнувших недорогим шампунем, и озабоченно подошла к окну – проверить, не дует ли из-под рамы. Вернувшись к столу, санитарка потупила взгляд, и, глядя только себе под ноги, осторожно, едва касаясь костяных запястий, переложила руки покойного поверх простыни, вытянув вдоль тела. Затем она пошла к шкафу, достала с полки новый пакет, вынула отглаженный светлый плащ, выстиранные джинсы и вымытые тряпичные кроссовки. Все вещи она сложила на сиденье стула, который перенесла и поставила возле стола, на деревянные мостки. Подумав, санитарка перевесила сложенный плащ на спинку стула, а поверх него – джинсы, так что на сиденье остались однотонная футболка и кроссовки. Потом санитарка вспомнила о чём-то, поспешно покопалась в шкафу, нашла запрятанный в ветошь пакетик карамельных монеток и опустила в карман плаща. Подумала, не забыла ли чего, но больше вещей или имущества при покойном не было. Завершив дело, санитарка тихо, опустив голову, подошла к мертвецу и постояла немного, что-то шепча. Как всегда, он был одинок в своей смерти, рядом с ним была лишь толстая дурочка. Стараясь ступать неслышно, санитарка подошла к дверям, выключила свет, выглянула, затем вышла и испытующе посмотрела вдоль коридора. Убедившись, что проход пуст, а в здании вечерняя тишина, санитарка оглянулась и, предвкушая, в последний раз посмотрела в секционную.

Облака за окном разошлись, и на стол упал слабый бледно-лунный свет, такой робкий, терпеливый и нежный, словно за стеклом был весенний сад, полный ночных звуков, а не заасфальтированная автостоянка и место для курения. Тонкий, разбитый в костяшке палец правой руки мертвеца слегка дрогнул и прижался сквозь простыню к стальному ложу стола, ощущая, как сквозь содранную кожу пролетает легкая голубоватая искра. Санитарка осторожно и плотно закрыла дверь, накинула навес, пошарив в кармане, вставила дужку в замок и утопила её в пазах, не запирая на ключ. Удовлетворённо поглядев на висящий, но не запертый замок, она, счастливо улыбаясь, косолапо побежала по коридору, выключая на ходу лампы дневного свет.

Журналист этим же вечером скинул репортаж в несколько информационных агентств, за что в конце месяца ему на карточку поступило в общей сумме тридцать тысяч рублей.

О происшествии на Крымском мосту быстро забыли, и только папа ещё долго писал в твиттере и на форумах: «И какой смысл любить людей, если менты такие суки!».

2011 – 2013 гг.

В тексте использованы строки из стихов Александра Дольского, Булата Окуджавы, Роберта Рождественского, Генриха Сапгира, Евгения Семичева, Наты Сучковой.

Content

Елена Колядина
Под мостом из карамели
Роман для тех, кто сомневается

Глава 1 Октябрята и Версаль

Глава 2 Свобода и касса

Глава 3 Ботинки и преступление

Глава 4 Сахар и человечки

Глава 5 Следователи и швабры

Глава 6 Дружба и народы

Глава 7 Записка и кипяток

Глава 8 Крест и якорь

Глава 9 Дезинфекция и пальмы

Глава 10 Хлеб и торт

Глава 11 Шприц и очки

Глава 12 Мост и пуля

Эпилог Дурочка и замок