Кэтрин Харт

Летняя гроза

Я с огромным уважением посвящаю эту книгу американским индейцам.

Когда я вижу вольно парящего в небе орла, он кажется мне олицетворением бесстрашного сердца вашего народа, всегда свободного и гордого духом.

Кэтрин Харт

Глава 1

Дождь низвергался потоками, подгоняемыми яростным ветром. Молнии разрывали потемневшее летнее небо подобно ослепительно белым мечам возмездия, а гроза сотрясала землю, заставляя ее содрогаться, будто от топота копыт тысяч бизонов. Над изрытой дождем землей клубились черные тучи, отчего летним днем стало темно, как ночью.

Перед лицом бушевавшей грозы все живые существа искали укрытия. Так же поступили и шайенны. Скрывшись в своих вигвамах, они пережидали бурное ненастье. Дождь и ветер рвали бизоньи шкуры, которые укрывали жилища индейцев. Свирепый ветер словно стремился вырвать из земли крюки, которыми удерживались нижние края шкур, и со свистом врывался в занавешенные шкурами входы в вигвамы, принося с собой снопы дождевых брызг и заставляя метаться во все стороны дым очагов.

В центре деревни располагался вигвам вождя. Его звали Крадущийся Как Пума. На вигваме была прикреплена хорошо заметная черная лапа с когтями. Как и другие жилища, вигвам вождя был плотно закрыт от яростной грозы. Но внутри именно этого сооружения разыгрывалась еще одна, правда, совсем иная драма Природы.

Внезапно яркая молния разорвала небо, сразу же следом за ней грянул оглушительный удар грома, от которого, казалось, все вокруг зашаталось. И тогда, всего лишь на миг, ветер будто затаил дыхание, и перед следующей вспышкой молнии и раскатом грома послышался новый звук. Вплетаясь в барабанную дробь дождя, раздался слабый, быстро заглушённый плач новорожденного ребенка. Гроза возобновила свой грохот, на свой лад приветствуя нового обитателя этой земли.

А внутри вигвама на циновке лежала Таня Мартин Сэвидж, которую шайенны звали Маленькая Дикая Кошка. Женщина смотрела на свою только что родившуюся дочь, и усталая улыбка играла у нее на губах. Лоб родильницы был покрыт испариной, светлые, золотистого оттенка волосы потемнели от пота. Но необыкновенные темно-желтые глаза сияли гордостью и любовью, пока Таня рассматривала крохотное красивое тельце, выкручивающееся в ее руках.

— Она красавица, — пробормотала женщина, и на глазах у нее выступили слезы.

— Как же может быть иначе, если ее мать — ты?

При этих словах Таня перевела взгляд на своего мужа. В его темных глазах она прочла те же любовь и одобрение, которые услышала в его голосе.

— Пума, мне бы надо извиниться, что я подарила тебе девочку, но я не могу. Я солгала бы, если б сказала, что не рада появлению на этот раз дочери.

В полумраке вигвама белозубая улыбка осветила бронзовое лицо Пумы.

— Ты вполне заслужила дочь, родив мне двух крепких красивых сыновей, Дикая Кошка. Я тоже рад.

Улыбнувшись в ответ, Таня спросила:

— А тебе не жаль, что не будет праздника, который полагался бы при рождении сына?

Каждый раз, когда у вождя шайеннов рождался сын, устраивались торжества, продолжавшиеся обычно несколько дней.

— Моя гордость не пострадает, Жена Моего Сердца, — уверил ее Пума.

Длинными темными пальцами он погладил покрытую нежными, как пух, волосиками головку девочки, покоившуюся на груди ее матери.

— Как ты ее назовешь?

На лице Тани отразилось удивление, когда она осознала, что на этот раз выбор имени целиком зависит от нее. При рождении мальчика один из мужчин, обычно это был дядя или дед, получал такое право. Когда же рождалась девочка, выбор оставался за матерью. Не успела Таня ответить, как новая молния и новый раскат грома потрясли все вокруг. Таня улыбнулась спящей малютке.

— Ее будут звать Летняя Гроза.

Таня сидела на свободном участке земли между ее вигвамом и вигвамом Зимнего Медведя, двоюродного брата Пумы и помощника вождя. Рядом с Таней сидела Пугливая Олениха — жена Зимнего Медведя и лучшая Танина подруга. В преддверии зимы обе они трудились над изготовлением драгоценной одежды из шкур бизона. Вычищая и размягчая шкуры, женщины оживленно болтали.

Стороннему наблюдателю сразу же бросалась в глаза разница между ними, хотя было и сходство. Это были еще совсем молодые женщины, им сравнялось лишь по двадцать три года. Их длинные волосы, ниспадавшие густыми прядями, удерживались надо лбом цветными головными повязками. И каждая из женщин была по-своему красива. Танина кожа, там, где ее не прикрывало платье из оленьих шкур, загорела на солнце и вряд ли была светлее кожи Пугливой Оленихи. Но подсмуглившее кожу Тани солнце высветило ее волосы, и теперь своим цветом они напоминали спелую рожь, контрастируя с черными, как ночь, прядями Пугливой Оленихи.

Если бы сторонний наблюдатель увидел только руки подруг, одинаково огрубевшие и работающие над шкурами с одинаковой сноровкой, он бы и не догадался, что одна из этих женщин не по рождению принадлежала к племени шайеннов. На запястьях Таня носила украшенные резьбой медные браслеты, такие же как у Крадущегося Как Пума, означавшие, что он владеет ею по праву мужа. Достойный свадебный подарок дочери вождя от воина-шайенна. И только когда Таня потянулась над шкурой и юбка у нее поднялась слишком высоко, стало видно клеймо, свидетельствовавшее, что поначалу эта женщина была рабыней своего мужа.

И если глаза одной из подруг были цвета отполированного оникса, то у другой мерцали, как топазы, а еще они походили на глаза кугуара, когда их высветит луч солнца.

Приближающийся топот копыт заставил женщин поднять головы. К ним не спеша ехал на своем большом черном жеребце Пума. Перед ним на коне сидела Летняя Гроза, которой уже исполнилось три года. Таня в изумлении смотрела на перемазанную грязью дочь.

С непринужденной грацией, которая не переставала восхищать Таню, Пума соскользнул с коня и снял с него девочку.

— Этот чумазый зверек заявляет, что он наша дочь, но я что-то не уверен. Ты признаешь ее, Маленькая Дикая Кошка? — с улыбкой поддразнил он.

Летняя Гроза хихикнула. Ее черные волосы совершенно утратили свой цвет под толстым слоем грязи и повисли в беспорядке. Девочка с головы до пят была покрыта коричневой грязью, не было видно ни полоски медной кожи. Только по белым сияющим зубам и блеску золотистых глаз, пробивающемуся сквозь налипшую на ресницы грязь, и можно было узнать девчушку. Таня горестно покачала головой.

— Это существо не может быть моей дочерью, которая совсем недавно отправилась играть со своими друзьями. Если это и правда Летняя Гроза, ее мать хочет знать, как чистая девочка умудрилась прийти домой такой перепачканной?

Суровый голос матери немедленно привел девочку в чувство.

— Это все Бодливый Лось, мама, — поспешила объяснить она. — Я только хотела поиграть в мяч с братьями и другими мальчиками, а Бодливый Лось стал обзывать меня и толкнул в грязь.

— А твои братья наказали как следует Бодливого Лося за то, что он обидел кого-то, кто гораздо младше и слабее его? — уже мягче спросила Таня.

Летняя Гроза утвердительно закивала головой.

— Охотник дал ему в нос, но сначала Бодливого Лося ударил Хитрый Лис.

Хитрый Лис был старшим сыном Зимнего Медведя и Пугливой Оленихи. на два года старше Летней Грозы.

— А что делал Меткий Стрелок, пока Хитрый Лис и Лесной Охотник защищали тебя? — Таня спрашивала о своем втором сыне.

— Стрелок вытаскивал меня из грязи.

— Ты не ушиблась?

— Только немножко попку, — сообщила Летняя Гроза, потирая ягодицы грязными руками. — Но я не плакала, мама. Я вела себя храбро.

Таня улыбнулась дочери:

— Тогда я горжусь тобой, малышка. Хорошо, что Хитрый Лис защищал тебя наравне с твоими братьями.

И снова Летняя Гроза кивнула. Потом она мрачно взглянула на отца, который стоял рядом — высокий и стройный.

— Папа, Бодливый Лось — злой. Он назвал меня белоглазой и сказал, что мама тоже белоглазая. Он сказал, что мы не шайенны, и по-всякому обзывал нас.

У Тани и Пугливой Оленихи вырвался вздох ужаса. Таня с болью посмотрела на мужа.

Присев, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом маленькой девочки, Пума спокойно заговорил с ней. Гнев отражался только в его блестящих черных глазах.

— Послушай меня, малышка. Внимай и знай, что мои слова — правда. Твоя мать принадлежит к шайеннам, и я тоже. Даже когда я взял ее из ее белой семьи, в душе она была нашего племени. Мой дядя, великий вождь Черный Котел, знал об этом, когда сделал ее своей приемной дочерью. А в день нашей свадьбы ее кровь смешалась с моей. И никогда никому не позволяй говорить об этом по-другому.

Взяв ладонь жены, Пума показал Летней Грозе руку Дикой Кошки и свою и сказал:

— Посмотри на наши руки, Летняя Гроза. У тебя и у меня кожа темнее, чем у твоей матери. А глаза у вас с ней одинаковые, и у твоего брата Охотника, а у меня и у Стрелка они черные. Но сердцем, в котором течет кровь наших предков, кровь правды и чести, мы все шайенны. Ты поняла мои слова?

— Да, отец, — слегка нахмурившись, ответила Летняя Гроза. — Но как же быть с моими дедушкой Эдвардом и бабушкой Сарой, которые живут в том месте, которое называется Пуэбло? Они тоже шайенны?

Пума вздохнул и улыбнулся ей:

— Нет, дочка, они не шайенны, но от этого ничего не меняется ни для тебя, ни для твоих братьев, ни для твоих родителей. Ты мала, и я знаю, что тебе еще трудно понять все это, но ты должна верить моим словам. Не позволяй ни Бодливому Лосю, ни кому-то другому говорить иначе. Ты принадлежишь к племени шайеннов, ты — дочь вождя, ты происходишь из достойной ветви великих вождей племени шайеннов. Помня об этом, держи голову высоко и не позволяй ничьим словам поколебать твою гордость за благородное наследие.

— Да, отец, — отозвалась маленькая девочка. — А в следующий раз я сама надаю Бодливому Лосю, — решительно добавила она, вздернув подбородочек.

Таня рассмеялась и подтолкнула свою маленькую дочь к их вигваму.

— А теперь иди, маленькая воительница, и пусть Утиная Походка отмоет тебя, чтобы ты опять стала похожей на мою дочь. Скажи ей, что я скоро приду, чтобы приготовить ужин.

Летняя Гроза побежала выполнять повеление матери, а Таня повернулась к мужу.

— Спасибо тебе, Пума, за объяснение, потому что я не находила нужных слов. Наши сыновья уже достаточно большие и сильные, чтобы постоять за себя в своих сражениях, но Летняя Гроза еще так уязвима перед грубыми словами посторонних. Ее так легко ранить. Взрослые знают, что правда, а что — нет, дети же часто жестоки по отношению к своим сверстникам и причиняют им боль, сами того не желая, говорят, не подумав.

— Тем не менее, я поговорю с родителями Бодливого Лося, и если окажется, что ребенок повторяет их слова, они узнают всю меру моего неудовольствия.

— И моего тоже, — вступила Пугливая Олениха, сверкая темными глазами. — Никто не сделает больше для благоденствия нашей деревни, чем Маленькая Дикая Кошка. Никто не заслужил право называться шайенном больше, чем она. — И добавила, обращаясь уже к Тане: — Ты моя сестра, Маленькая Дикая Кошка, сердцем и по крови, и я первая объявлю об этом всем нашим людям. Мы любим и почитаем тебя как дочь и жену вождя, как одну из нас.

— Мое сердце радуется, — ответила Таня, глаза ее сияли благодарностью. — И я поблагодарю твоего сына за то, что он защитил мою дочь. Хитрый Лис прекрасный мальчик, ты можешь гордиться им. Он заботится о Летней Грозе даже больше, чем ее собственные братья.

— Он обожает ее, — сказала Пугливая Олениха, собирая шкуры и направляясь к своему вигваму. — Он считает, что это его право — присматривать за ней.

Пугливая Олениха нырнула в свое жилище, и Таня заметила, что глаза Пумы блеснули удовлетворением.

— Что значат эти слова Пугливой Оленихи, Пума? Она знает что-то, чего не знаю я?

Пума не стал уходить от ответа. Он прямо посмотрел в глаза жене.

— Недавно мы с Зимним Медведем заключили договор, Маленькая Дикая Кошка. Мы желаем, чтобы Хитрый Лис взял Летнюю Грозу в жены, когда она вырастет.

Достаточно долго прожив к этому моменту среди шайеннов, Таня уже привыкла к их обычаям, так что у нее и мысли не возникло спорить с мужем в вопросе, решение которого по традиции было за мужчиной. Она подавила недовольство и позволила отразиться на своем лице лишь удивлению.

— А Хитрый Лис, которому всего лишь пять лет, знает об этом и согласен? — спросила она.

— Он не только согласен, но и необычайно рад. Сын Зимнего Медведя станет нашей дочери прекрасным мужем.

— Я не сомневаюсь в этом, муж мой, но испытает ли Летняя Гроза такие же чувства, когда узнает о твоих планах? — поинтересовалась Таня.

— Она подчинится нашим желаниям, как и положено хорошей дочери, — заявил Пума. — Да я и не вижу причин, по которым ей стоило бы отказаться. Хитрый Лис станет сильным и красивым воином, когда вырастет, и ей следует гордиться, что она станет его женой.

— Надеюсь, что так, но она — твоя дочь и унаследовала твое упрямство, Пума, — заметила Таня. — Если она настроится против, я предвижу неприятности.

— Опусти лицо в воду, Летняя Гроза, — наставлял Хитрый Лис. — Если хочешь научиться плавать, ты должна держать тело прямо, а не изгибаться, как лук.

— Я достаточно распрямилась, мне просто не нравится, когда в глаза попадает вода.

Хитрый Лис вздохнул.

— Теперь я понимаю, почему твои братья отказались учить тебя. Ты маленькая упрямая белка, слишком умная, чтобы увидеть свою выгоду. Но все знают, что лиса умней белки. А теперь делай что я говорю — опускай голову… Или ты боишься? — поддел он.

Летняя Гроза выпятила губу и вздернула маленький подбородок.

— Я не боюсь, — сверкнула она золотистыми глазами.

— Тогда наконец покажи, что ты можешь это сделать, — предложил Хитрый Лис, глянув на девочку с улыбкой превосходства.

С берега реки Таня наблюдала за своей дочерью и Хитрым Лисом. Ветерок доносил до нее их слова, и она улыбалась терпению и хитрости Лиса. Мальчику всего-то пять лет, лишь на два года больше, чем Летней Грозе, а он кажется старше своего возраста. Возможно, этому способствовала трудная жизнь шайеннов, но Таня знала, что он будет выглядеть старше и своего бледнолицего сверстника.

Женщина едва услышала, как, тихо ступая, к ней подошел Пума. Он уселся рядом на траву и жестом собеседника положил руку на вздымающийся живот жены. Темные глаза встретились взглядом с золотистыми.

— Как чувствует себя мать моих детей? — тихо спросил он.

— С каждым годом я становлюсь все более толстой и неуклюжей, — ответила Таня с кислой улыбкой. — Это цена, которую я плачу за то, что ты доказываешь свою мужественность. Ты ходишь по деревне гордо, как фазан, а я переваливаюсь, как разжиревший бизон.

Пума рассмеялся:

— Разве я виноват, что мое семя падает на такую благодатную почву?

— Но, Пума, четверо детей за шесть с половиной лет! Я единственная такая женщина в деревне и, похоже, становлюсь чем-то вроде диковины среди наших людей. Не сомневаюсь, что все уже давно бьются об заклад, какой в конце концов будет наша семья.

— Может, мне взять еще одну жену, чтобы облегчить твое бремя? — предложил он.

Слова мужа повергли Таню в изумление, пока она не заметила веселый огонек в его черных глазах.

— Меня всегда будет смущать твоя огромная и всем известная мужественность, муж. Но я справлюсь с помощью Утиной Походки. Ради меня тебе не придется так осложнять свою жизнь.

— Да никаких осложнений, — быстро откликнулся он, подавляя рвущийся наружу смех.

— Ты и представить себе не можешь, сколько у тебя будет осложнений, — пообещала Таня, прищурившись.

Всхлипнув в попытке сдержать смех, Пума спросил:

— Уж не ревнуешь ли ты, моя Маленькая Дикая Кошка?

— Только до того момента, когда я сниму с нее скальп.

Он наградил ее нежной улыбкой и поцелуем.

— До тех пор, пока ты так прекрасно удовлетворяешь мои желания, мне не понадобится другая женщина.

Взгляд мужчины обратился к Летней Грозе, плещущейся в реке.

— Как наша рыбка? Получается у Хитрого Лиса хоть чему-нибудь научить ее?

— Со временем, я думаю. Хитрый Лис очень добр с ней, и она обожает его за проявляемое к ней внимание. Он пообещал прокатить ее на своем пони, когда она научится плавать.

— Если она хоть немного похожа на свою мать, она быстро научится. И скоро потребует себе пони.

— Вы с Хитрым Лисом очень скоро окончательно избалуете ее. Может, и хорошо, что она уже не будет самой младшей в семье.

Пума перешел к более серьезной теме:

— Когда ребенок родится, надо будет найти время навестить твоих родителей. Они уже давно не видели внуков.

— Мне так нелегко во время этих посещений, — со вздохом призналась Таня. — Они каждый раз хотят, чтобы мы остались. Мама плачет при расставании, а у меня просто сердце разрывается при виде ее слез. Даже твоя мать с трудом сдерживается, когда мы должны уезжать с ее ранчо и возвращаться к нашей жизни здесь.

— Моя мать знает, где мое сердце, — сказал Пума. — Она смирилась с этим много лет назад, когда я ушел жить к народу моего отца.

— И все же она ждет того дня, когда ты вернешься навсегда и возьмешь управление ранчо в свои руки. А до тех пор она не будет счастлива.

— Этот день наступит довольно скоро, Дикая Кошка. — Чистый лоб Пумы прорезала морщина. — Наши дети не успеют еще вырасти, а мы уже должны будем сделать свой выбор. Для большей части племен уже созданы резервации. Лишь несколько из них еще кочуют по равнинам. Бизонов уже недостаточно, дичь истреблена. «Синие мундиры» гонятся за нами по пятам, как голодные собаки. Когда у нас не останется укрытий и не хватит пищи, чтобы перезимовать, мы тоже будем вынуждены расстаться с нашей привычной жизнью.

Таня проглотила комок в горле.

— Как печально видеть, что происходит, и не иметь возможности остановить это. Почему белым недостаточно земель, с которых они нас согнали! Пусть бы правительство пересмотрело договоры и умерило свою жадность! А солдаты — им все мало славы, никак не оставят нас в покое! — воскликнула она.

— Это невозможно, Дикая Кошка. Мы оба знаем, что ты пытаешься дотянуться до радуги, которой нет. — Темные глаза Пумы затуманились. — Наступит день, и нас заставят навсегда распрощаться с нашей жизнью. Тогда я возьму тебя и детей, и мы уедем в Пуэбло. И там я снова стану Адамом Сэвиджем, белым владельцем ранчо. Наши дети сменят мокасины на тесную обувь, а одежду из кожи на одежду из ткани. Они пойдут в школу и забудут обычаи шайеннов. Темную кожу детей объясним испанскими предками моей матери, как это сделали в случае со мной. Никто и не заподозрит, что в их жилах течет кровь шайеннов. Со временем обычаи шайеннов и наша жизнь здесь станут для них не более чем грёзой. Они уже сейчас говорят по-английски так же хорошо, как на языке шайеннов.

Таня сжала руку мужа и посмотрела на него полными слез глазами.

— Я сделаю все, Пума, чтобы дети не забыли здешнюю жизнь и гордились своими предками шайеннами. Я буду неустанно следить за тем, чтобы наши обычаи были живы в их сердцах так же, как в наших. Я обещаю тебе, моя любовь!

Он прижал ее к себе и прошептал:

— Скажи мне, Дикая Кошка, почему очень часто ты кажешься мне большей шайеннкой, чем я сам? Каким духам я угодил, что они наградили меня такой прекрасной и верной любовью?

В течение всего долгого жаркого лета племя шайеннов следовало за бизонами, иногда присоединяясь к другим племенам, с которыми они встречались. И слишком часто они натыкались на туши бизонов, убитых и оставленных гнить белыми охотниками. И хотя правительство Соединенных Штатов не давало разрешения на уничтожение этих животных, оно не делало ничего, чтобы остановить его. Гражданские и военные власти просто закрывали глаза на эти факты, потому что это был единственный способ одолеть оставшиеся непокорные племена. Без теплой одежды и шкур для своих вигвамов, без пищи на предстоящую зиму индейцы ослабнут, многие из них умрут.

Бизонов оставалось все меньше, дичи практически не было. Преследуемые солдатами, целые племена вынуждены были поспешно оставлять прекрасные охотничьи угодья, чтобы избежать пленения. Они избегали стычек с военными не столько из страха, сколько из необходимости сохранять пищу и шкуры. Пока самые опытные охотники продолжали заниматься своим делом, племя высылало лазутчиков, чтобы предупреждать сородичей о надвигающейся опасности.

Пума и его двоюродный брат Зимний Медведь неустрашимо вели своих людей по равнине. Они сопротивлялись, несмотря на нападения «синих мундиров» и нехватку бизонов. К концу лета племя запасло достаточно мяса и шкур, чтобы продержаться в самые суровые зимние месяцы. Если не случится ничего непредвиденного, они выживут.

Пока мужчины охотились, женщины выделывали шкуры и сушили мясо. Они сушили также ягоды, выкапывали съедобные коренья, брали от природы все, что она могла им дать. Собирали орехи, мед, дикие травы и плоды. Вечерами женщины до рези в глазах шили при свете костра зимнюю одежду для своих семей. И как все радовались, когда мужчинам удавалось украсть несколько мешков кукурузы на фермерских полях. Теперь в добавление к скудной пище у них будет кукурузная мука. Как-то ночью Пума предпринял вылазку в небольшой поселок и вернулся с такими сокровищами, как кофе, пшеничная мука и сахар. Медленно, но верно племя готовилось к противостоянию долгой, суровой зиме. Люди собирались укрыться в горной долине вне досягаемости солдат, которые станут преследовать их даже там.

Когда охота закончилась, а глубокий снег, мешающий лошадям, еще не выпал, вожди Пума и Зимний Медведь со своими воинами стали нападать на небольшие отряды солдат, которые отходили от фортов дальше, чем следовало. Зачастую они лишь заманивали солдат, которые и без того уже шли в расставленную им индейцами западню. Шайенны теперь нападали поочередно на военных и на мирное население, разбирали железнодорожные пути, перерезали телеграфные провода. Отдаленные поселки и фермы разграблялись и сжигались. Плохо охраняемые вагоны и поезда с боеприпасами безжалостно уничтожались.

Если бы Таня не ждала своего четвертого ребенка, она тоже приняла бы участие в этих нападениях. Несколько лет назад она обучилась военному искусству шайеннов. Ее наставником был Пума, и она весьма преуспела в военном деле. И хотя по традиции женщин не допускали на совет племени или на состязания, в военные походы Таню брали с готовностью. Ее сноровка и храбрость вызывали восхищение и признание.

В конце луны Умирающей Травы — белые люди называют это время сентябрем — Пума вернулся из одной из бесчисленных отчаянных вылазок. Как только об этом стало известно, все племя вышло встретить возвращавшихся воинов. Верховные вожди, Пума и Зимний Медведь, провели отряд через деревню к ее центру.

Там, стоя у своего вигвама, Таня ждала мужа. Она оглядела его бронзовое тело, ища следов схватки, и, к своему облегчению, не увидела новых ран. Пума гордо сидел на черном жеребце, длинные темные волосы мужчины ниспадали на мускулистые плечи, орлиные перья, означавшие число побед, трепетали на ветру. Глаза вождя цвета оникса сверкали торжеством. Высокие скулы, плотно сжатые губы и прямой нос довершали идеальный портрет благородного воина.

Взгляд Тани переместился на мужчину, который, спотыкаясь, брел рядом с конем Пумы. Руки пленника были связаны за спиной, веревка была надета ему на шею. Перепачканная грязью и кровью одежда была изорвана, но все равно можно было узнать форму кавалериста. Что разгневало Таню, так это то, что мужчина явно был индейцем. Его кожа и волосы, так же как и мундир, говорили за него — он был предателем своего народа. Позади отряда вели еще двоих индейцев в кавалерийской форме. Все трое принадлежали к племени индейцев юта, давних врагов шайеннов, ставших еще более ненавистными из-за сотрудничества с войсками Соединенных Штатов. Их судьба была предрешена, больше они уже не смогут причинить вреда своим собратьям.

В тот вечер под звездным небом разнеслись звуки индейских барабанов, славя военную победу. Ярко горели костры, все племя собралось в центре деревни, чтобы петь, танцевать и благодарить охраняющих их милостивых духов.

Таня сидела рядом с мужем. Ее весьма округлившуюся талию украшал пояс с прикрепленными к нему скальпами, которые добыла в бою эта женщина. В продолжение всего празднества она оставалась непривычно тихой. Как жена вождя, она следила, чтобы воинов обносили едой и напитками, но сама ела очень мало. Ее положение требовало, чтобы она присматривала за ходом торжества, следила за удобством воинов и проверила, чтобы все было готово для пленных. Не успеет солнце приветствовать новое утро, как пойманные юта будут преданы медленной смерти. Таня много раз видела и участвовала в подобном ритуале. И хотя она не до конца одобряла его, он был частью жизни шайеннов, и она привыкла к нему.

Но в этот вечер мыслями она была далеко. Приготовления к празднику утомили ее, она чувствовала себя неважно. Как только представилась возможность сесть, Таня сложила позади себя несколько шкур, чтобы дать отдых болевшей спине. Слушая рассказы воинов о победе, она бессознательно поглаживала живот круговыми движениями. Шли часы, неудобство внутри нее нарастало, болела уже не только спина, но и живот. Когда все стали подниматься, чтобы готовиться к пытке пленных, Таня тоже поднялась и, подозвав к себе Пугливую Олениху, объяснила подруге что происходит. Потом, вежливо извинившись, покинула собрание.

Пума остановил ее на пути к их вигваму, где Утиная Походка сидела со спящими детьми Тани.

— Сейчас не время покидать праздник, Дикая Кошка.

Говорил он тихо, но его слова дали ясно понять, что он недоволен ее уходом. Он уже давно знал, что она не одобряет пытки и присутствует при них только потому что должна.

Таня прикоснулась к руке мужа и спокойно улыбнулась.

— Сейчас именно время, муж. И с этим ничего нельзя поделать.

Резкая боль пронзила ее, чуть не согнув пополам.

Сильные руки Пумы поддержали жену, пока боль не отпустила. Понимание прояснило его черты.

— Твое время пришло, — с нежностью произнес он.

Таня кивнула и, переведя дух, сказала:

— Возвращайся к людям, Пума. Пугливая Олениха пошла за знахаркой, а пока со мной побудет Утиная Походка. Мы сообщим тебе, когда родится ребенок.

По сравнению с предыдущими родами эти оказались долгими и трудными. Они продолжались всю ночь. Празднество, наконец, закончилось, затихли последние барабаны, умолкли крики. Рассвет приветствовал новый день нежными розово-золотыми облаками, когда вторая Танина дочь пришла в этот мир. Исполненная умиротворения перед лицом прекрасного тихого утра, Таня назвала девочку Утренняя Заря. И заснула, прижав к себе ребенка.

Когда она пробудилась, рядом сидел Пума, изучая темными глазами лицо жены.

— Доброе утро, Дикая Кошка.

Она улыбнулась и ласково коснулась его щеки.

— Доброе утро, Пума. Ты простил меня за то, что я принесла тебе еще одну дочь?

— Мне нечего прощать тебе, — ответил он. — Она такая красивая. Наконец-то у меня будет ребенок с волосами, как у тебя, — цвета меда. А вот глаза у нее, по-моему, будут мои — темные.

— Может быть, следующим будет сын — для тебя.

Эти мягко произнесенные слова заставили Пуму нахмуриться.

— Нет, Дикая Кошка, — сказал он, качая головой, — знахарка рассказала мне, какими трудными были роды. Она предостерегла, что еще одни подвергнут твою жизнь опасности. Ты должна последовать ее совету и предохранять себя. Она даст тебе настой трав, чтобы избежать беременности.

Глаза Тани наполнились слезами, она отвела взгляд.

— Возможно, тебе все же придется найти себе вторую жену, Пума. Она подарит тебе больше детей.

Пума повернул к себе лицо жены, заставив ее посмотреть ему в глаза.

— Мой вигвам достаточно полон, Дикая Кошка. Мне не нужна другая жена и у меня нет желания еще пополнять наше племя. Четверо детей достаточно для самолюбия мужчины. Я счастлив с тобой и нашими сыновьями и дочерьми.

— Я люблю тебя, Пума. Ты — солнце, которое освещает мою жизнь.

Сдерживая страсть, Пума прижался к губам жены нежным, сладким поцелуем.

— Ты — вся моя жизнь, Дикая Кошка.

Глава 2

Глаза у Летней Грозы были такие же большие и яркие, как у двух кугуаров, которых ее родители держали как домашних животных. Двух горных львов — мальчика и девочку — звали Кит и Кэт. Им бы очень понравились яркие свертки с подарками вокруг рождественского вертепа в гостиной бабушки Рэчел. И «распаковали» бы они их в два счета, если бы их не оставили в деревне у шайеннов. Гроза прекрасно знала, что они чувствуют, потому что ей до смерти хотелось сделать то же самое. И лишь строгое предупреждение отца и матери удерживало ее от этого деяния.

Сегодня был день, который все называли сочельник. Насколько поняла Гроза, это был праздник в честь рождения великого вождя. Вся семья собралась на ранчо бабушки Рэчел. Вместе с бабушкой Сарой и дедушкой Эдвардом должны были приехать двоюродная тетя Элизабет, дядя Джордж и двоюродный брат Джереми. Тетя Джулия и дядя Роберто вместе с двоюродной сестрой Грозы Линдой уже были здесь. И еще мамина лучшая подруга Мелисса Керр и ее муж Джастин, которые прибыли с младенцем Стивеном. Пригласили даже шерифа Миддлтона.

В доме бабушки Рэчел все было как-то странно. Много комнат, соединенных в одно строение, и огонь здесь разводили между стен, а не посередине комнаты. На папе были брюки и рубашка из ткани, хотя он остался в мокасинах и не снял головную повязку. Мама надела очень красивое платье из ткани небесно-голубого цвета, а волосы она закрепила на голове, а не распустила, как обычно, по плечам. И говорили здесь все по-английски, иногда по-испански и называли папу «Адам», а не Пума. Маму они называли «Таня». Это имя показалось Грозе очень милым. И даже ее собственное имя звучало на английском языке совсем по-другому, и Гроза иногда терялась, потому что не понимала, кто к кому обращается.

Грозе понравилась ее двоюродная сестра Линда, чье имя по-испански означало «красивая». Линде было столько же лет, сколько и Грозе, у нее были кудрявые каштановые волосы и ярко-синие глаза. С ней было очень приятно играть, что обрадовало Грозу, потому что все взрослые без конца разговаривали и суетились вокруг Утренней Зари и малыша Мелиссы Стивена. А кроме того, у Линды были самые красивые на свете куклы, и она, нисколько не жадничая, давала их поиграть.

Гроза чувствовала себя вполне взрослой в прелестном новом платье, которое сшила для нее бабушка Сара. Его цвет назывался «розовый», воротник и рукава были отделаны белым кружевом, а на ощупь оно было тонкое и легкое. Мама вымыла волосы Грозы, и кудри девочки свободно ниспадали на спину.

Между тем неразбериха продолжалась. Здесь, похоже, все ели одновременно, а не так, как у них — сначала мужчины, потом женщины и дети. К тому же от сидения так высоко от земли на этой штуке, которая называется стул, рождалось какое-то непонятное ощущение. Поначалу Грозе было трудно справиться со всеми приспособлениями для еды, пока мама не показала, как держать вилку. Вместо того чтобы предохранять ее новое платье от грязи, квадратный кусок ткани, называемый салфеткой, все время падал с колен на пол. Тем не менее Грозе удалось перепробовать все, что было на столе.

— Как приятно снова всех увидеть, — говорила Таня. — Я рада, что мы встретились именно на Рождество.

— Да, это самый семейный праздник, — согласилась Рэчел.

— Таня, а ты помнишь те рождественские праздники, которые мы провели с шайеннами? — тихо спросила Мелисса. — Я никогда не забуду, как ты делала все возможное и невозможное, чтобы порадовать меня. Даже уговорила Адама подстрелить индейку, чтобы приготовить настоящий праздничный ужин.

При воспоминании об этом Таня рассмеялась.

— Все подумали, что мы сошли с ума, когда сделали украшения и развесили их на елках. Просто Адам ни за что не позволил бы срубить елку и поставить ее в вигваме.

— Ты по-прежнему это делаешь? — с любопытством спросил Эдвард.

— С тех пор как уехала Мелисса — нет. В этом нет необходимости. Я никогда не праздную там Рождество.

— Но ради детей… — начала Сара.

— Нет, мама, дети шайеннов не понимают и не празднуют Рождество. У них свои обычаи и праздники.

— И все же ты должна рассказать своим детям о христианских праздниках. Когда-нибудь они будут жить здесь и…

— Сара, у них будет достаточно времени, чтобы узнать все что нужно. Потом, когда они станут постарше и смогут во всем разобраться, — вставила Элизабет.

Таня благодарно улыбнулась тетке.

— Тетя Элизабет права, мама.

— Когда примерно ты собираешься вернуться домой, Адам? — спросил Том Миддлтон.

Адам нахмурился.

— При том, как развиваются события, это произойдет раньше, чем нам хочется, самое большее — через несколько лет.

— Как ужасно это звучит, Адам! — воскликнула Танина сестра Джулия. — Что касается меня, я буду только счастлива, когда Таня вернется в родной дом, и ее бедные детишки тоже, они так быстро растут! Мама и папа не нарадуются, если смогут все время видеть своих внуков. Подумать только, мы даже не знали, что Таня снова ждет ребенка. И вдруг они приезжают вместе с Утренней Зарей!

— А трое других так выросли, что мы их едва узнали! — присоединился к жене Роберто.

— Мы приезжаем так часто, как можем, — спокойно сказал Адам.

— А мы стараемся понять это, — ответила ему Рэчел, — но ты нужен нам дома, сынок.

— Мой дом с народом моего отца. Я их вождь и нужен им.

— Но ты нужен и твоей матери, Адам, — заметил судья Керр.

— Не так остро, как шайеннам.

— Если дела так плохи, может, Таня с детьми останется здесь, в безопасности? — с надеждой спросил Эдвард.

Адам строго посмотрел на тестя.

— Нет, моя жена и дети пойдут туда, куда иду я, и буду жить там, где я.

— Таня, но ведь это же разумное предложение, — взмолилась Сара.

Таня покачала головой и с любовью глянула на Адама.

— Нет, мама, я пойду за мужем, а с нами и наши дети, — твердо сказала она. — Наши жизни соединены неразрывно. Что бы ни готовило нам будущее, я никогда не разлучусь с ним. Я не перенесу этой боли.

Они гостили у своих родных десять дней. Для Грозы это было чудесное время. Среди своих рождественских подарков она обнаружила еще два красивых платья. И дюжину цветных ленточек для волос, и деревянную шкатулку для их хранения, которая наигрывала волшебную мелодию, как только поднимали крышку. Но самым драгоценным подарком стала красавица кукла. У нее были темные волосы и яркие синие глаза, нарисованные на блестящем твердом лице, она была одета в аккуратное платье в розовую и белую клетку и белый передничек.

Весной, когда Летней Грозе исполнилось четыре года, в их жизни произошло много перемен. Утренняя Заря уже достаточно подросла, ее можно было оставлять на попечение других, и Таня снова стала принимать участие в военных вылазках. В конце весны Пума и Зимний Медведь повели свое племя на юг. Команчи пригласили их принять участие в церемонии, которая называлась Танец Солнца. Приглашение исходило от вождя команчей Куаны Паркера. К Лосиному ручью собиралось несколько племен, чтобы совершить священный ритуал и обменяться новостями.

А новости были плохими. Зима прошла, и кавалерия готовилась возобновить кампанию против индейских племен. Кроме того, сейчас, когда наступало время весенней охоты, белые охотники на бизонов снова уничтожали и без того уже сократившееся поголовье немногих оставшихся стад.

Индейцы пребывали в гневе и отчаянии. Зимние запасы подошли к концу, и нужда в их пополнении стояла как никогда остро. Но снова и снова они натыкались в прерии на разлагающиеся останки сотен бизонов.

В ответ на безжалостную резню несколько групп команчей, кайова, шайеннов и арапахо объединились, чтобы нападать на охотников. Пойманных пытали и убивали, но гораздо большему числу охотников удалось избежать индейских ловушек, да и все равно уже был нанесен непоправимый ущерб. Правда, дважды индейцам удалось настичь охотников на бизонов сразу же после резни. Они смогли не только утолить жажду мести, но и получить много свежего мяса и драгоценных шкур.

Однажды ранним летним утром отряд шайеннов, в котором была Таня, выследил белых охотников на бизонов до самой их убогой хижины. Нападение было таким стремительным и уверенным, что у охотников не осталось ни малейшего шанса на спасение. Не прозвучало ни одного выстрела. Двое упали в грязь перед хижиной мертвыми, трое других ждали решения своей участи.

Шайенны обыскали строение: им были нужны ножи и ружья. Железные чайники и другая кухонная утварь станут отличным подарком, привезенным женам из удачного похода.

Когда индейцы уже готовились поджечь хижину, один из них вышел из нее, таща за собой женщину. Она не подняла головы и не заплакала, когда он швырнул ее на землю у своих ног, а только тихо застонала, когда воин ткнул ее ногой под ребра.

Женщина была ужасающе худой. Ее прямые волосы были настолько грязны, что невозможно было сказать, какого они цвета. Кожа у нее была загорелая, тело едва прикрывала драная грязная тряпка, которая когда-то была платьем.

Таня не раз была свидетелем подобной сцены. Красный Ветер или убьет ее, или сделает своей рабыней. Таня почти не смотрела в ту сторону, заворачивая в кусок ткани небольшую металлическую кастрюлю с длинной ручкой — свою часть добычи. Внезапно ее руки замерли, потому что вид женщины тронул какую-то забытую струну в памяти Тани. Она с любопытством взглянула на женщину, уже попристальней. И в тот момент, когда Красный Ветер взялся за томагавк, она все вспомнила.

Когда воин уже нацелил оружие на голову женщины, Таня окликнула его:

— Красный Ветер, подожди! Если эта женщина тебе не нужна, я меняю ее на мою железную кастрюлю.

Он с сомнением глянул на говорившую.

— Тебе нужен этот бесполезный кусок собачьего корма?

— Да, — кивнула Таня.

Пума, который стоял рядом с ней, тихо сказал:

— Дикая Кошка, если тебе нужна рабыня, я найду тебе помоложе и покрепче. У этой совсем безумный вид.

Чуть улыбнувшись, Таня ответила:

— Я возьму эту, муж.

Только позже, уже дома, Пума узнал о причинах поступка жены. Несмотря на грязь и синяки, Таня узнала Розмари Уолтерс, одну из четырех женщин, которых вместе с Таней много лет назад похитили шайенны. Розмари уже давно выменял кто-то из другого племени, и с тех пор Таня ее не видела.

Конечно, это была уже не та Розмари, которую она когда-то знала. Годы плена сильно отразились на женщине. Сначала Таня боялась, что Пума прав — та молчала, словно отгородившись от внешнего мира. Розмари повиновалась приказаниям и покорно выполняла все свои обязанности, но смотрела вокруг отсутствующим взглядом, ходила ссутулившись. Она напоминала вьючное животное, совершенно лишенное собственной воли.

Вооружась терпением, Таня мало-помалу восстановила из разрозненных кусочков картину жизни Розмари с того момента, как хозяин-шайенн продал ее какому-то своему родственнику. Несколько месяцев она была его женой. Спасение пришло из форта Ларнед. Группа исполненных благих намерений женщин-христианок помогла Розмари наконец обрести свободу. Спустя несколько недель она получила известия от мужа и своих родных. Новости оказались ужасными, лишив бедную женщину всяких надежд и сделав ее освобождение бессмысленным. Незадолго до этого Гарри Уолтере решил, что его жены уже нет в живых. Он женился снова, у его дочери и четырех сыновей появилась мачеха. Бетти, так звали новую жену, уже ждала ребенка.

Некоторое время Розмари оставалась в форте Ларнед, но жизнь у индейцев легла на нее пятном позора. Ее муж отказался приехать в форт и подтвердить личность Розмари, потому что тогда он стал бы двоеженцем. Гарри заявил, что его первая жена умерла. Отвергнутая любимым мужем, презираемая своими соплеменниками, Розмари впала в отчаяние, сердце ее было разбито. Вторично потеряв семью и находясь из-за этого на грани помешательства, Розмари перебралась в Уичито. Она пыталась найти работу прачки или официантки, но ее прошлое преследовало ее и здесь. Порядочные семьи и респектабельные заведения не пожелали дать ей работу. Даже церковь отказала ей в помощи. И произошло неизбежное: Розмари, чтобы выжить, стала продавать свое тело за еду и бутылку дешевого виски, в котором топила свои горькие мысли. Она опускалась все ниже и ниже, пока окончательно не потеряла интерес к чему бы то ни было. Она кочевала с места на место, переходила от мужчины к мужчине, ей ни до кого не было дела и о ней никто не печалился, жило лишь тело — душа умерла. В это время ее подобрали охотники на бизонов, которые взяли ее с собой для удовлетворения своих нужд. Там ее и нашла Таня.

Так же как когда-то она сделала это для Мелиссы, Таня принялась врачевать душу и тело Розмари. Терпение и доброта, чистая одежда и хорошая пища стали союзниками Тани в решении той задачи, которую она поставила перед собой. Наконец-то Розмари будет в безопасности, о ней станут заботиться. В вигваме Тани эта женщина снова узнает, что такое семья. И до тех пор, пока Розмари будет соблюдать обычаи шайеннов и хорошо служить своей хозяйке, с ней будут обращаться хорошо. Работа у нее будет тяжелая, но она получит за нее вознаграждение, а не побои. Танина защита не позволит нежеланным мужчинам добиваться Розмари. Конечно, это была не лучшая жизнь для женщины, но и не худшая. Благодаря великодушной дружбе Тани Розмари постепенно начала приходить в себя.

— Если бы не милость Божия, это шла бы я, — тихо проговорила Таня, глядя на идущую к реке за водой Розмари.

— Что ты сказала, Дикая Кошка? — Пума сидел рядом и чинил лук.

— На ее месте могла быть я, Пума, если бы не твои нежная любовь и забота.

Пума проводил взглядом сгорбленную фигуру Розмари, которая шла, шаркая ногами.

— Нет, Дикая Кошка. Твой дух никогда не был бы сломлен, как у Розмари. Ты слишком горда и жизнелюбива.

— Не знаю. Если бы я попала к другому воину и он сделал меня своей рабыней, сегодня моя жизнь была бы другой. Ее постоянно били, использовали и унижали бесчувственные скоты в мужском обличий — такое сломит любую женщину. Переходить из рук в руки, жить, как даже наши собаки не живут, — просто чудо, что Розмари не лишилась рассудка.

— А я так и подумал вначале. Мне казалось неразумным доверять ей наших детей. Я был уверен, что она отравит нас или однажды ночью попытается убить всех нас во сне.

Его слова показались Тане смешными.

— А я думала, что индейцы почитают сумасшедших, Пума.

— Возможно, тут больше подойдут слова «внушают трепет» или, скорей, «страх», — объяснил Пума. — Если можем, мы избегаем их и никогда нарочно не обижаем помешанного из страха перед могущественными духами, которые забрали его разум. Очень плохо, когда такого человека убивают, потому что злому духу может понадобиться новое тело.

— Не стоит волноваться из-за Розмари, она выздоравливает.

— Хорошо бы ты смогла убедить в этом Утиную Походку, — негромко рассмеявшись, сказал Пума. — Когда Розмари в нашем вигваме, она и близко к нему не подходит, даже чтобы посмотреть на детей. Как-то раз я видел, как она побледнела, увидев, что стоит в тени Розмари. На моей памяти в первый раз Утиная Походка едва не упала в обморок.

— Я поговорю с ней, — пообещала Таня.

— Как хорошо то, что ты делаешь для Розмари, Дикая Кошка. У тебя доброе сердце.

Таня улыбнулась, а потом вздохнула.

— Думаю, многие говорят, что я делаю это потому, что она белая, но в данном случае это не главное. Розмари слишком много потеряла, Пума, — семью, мужа и детей, свою гордость. Я смотрю на нее и вижу, как мне повезло в жизни, твоя любовь — это мое благословение.

То лето оказалось длинным, жарким и сухим. Наступила самая страшная засуха, какую помнили старожилы. По прерии перекатывались удушающие волны зноя, солнце спалило траву и растения. Ручьи и реки пересохли, и их русла казались пыльными канавами. А те, в которых еще оставалась вода, превратились в ручейки жидкой грязи. Земля напоминала пустыню, а вместе с суховеями пришли удушающие пыльные бури. Дикие животные ушли на поиски пищи и воды, равнины в то лето стали безжизненными.

Племена укрылись в отдаленном каньоне, который индейцы называли Местом Мыльных Деревьев. Мало кто из белых знал о нем, а те, кто знали, называли это ущелье каньоном Пало Дуро. Сюда пришел Куана Паркер вместе со своими кайова, Пума и Зимний Медведь во главе шайеннов и несколько других племен.

Земля здесь еще была покрыты зеленью, бежала чистая вода, в изобилии водилась дичь. Индейцы нашли тут и неуловимых бизонов. В течение многих недель племена жили в покое и довольстве, охотились и залечивали раны, как в былые времена. Поблизости не было ни белых людей, ни солдат, ни охотников на бизонов — никого, кто бы нарушил жизнь индейцев. Это было прекрасное время мира и обновления, отдых после всех испытаний, выпавших на их долю.

Во время этой мирной жизни Пугливая Олениха подарила Зимнему Медведю второго ребенка, девочку, такую же красивую, как ее мать. Малышку назвали Звонкий Жаворонок, потому что заливистый голосок новорожденной был чистым и нежным, как трели жаворонка.

Таня обожала Звонкого Жаворонка, но и ее собственная семья тем летом увеличилась на своего рода малыша. Кит и Кэт, прирученные кугуары, которых Таня пестовала с рождения, решили обзавестись потомством. Они ушли по весне, через несколько недель возвратился Кит, крупный, грациозный самец, а теперь и Кэт вернулась из своего горного убежища, неся маленького детеныша кугуара.

Пятнистый малыш был очаровательным, как все котята, но Таня знала, сколько он может доставить хлопот. Они с Пумой немало потрудились, чтобы воспитать Кита и Кэт. И, пока они были с ней, Таня не думала о том, что ей предстоит воспитывать еще одного кугуара.

А вот Летняя Гроза была очень рада новому домашнему питомцу. Утренняя Заря еще маленькая, товарищ по играм из нее никакой, а с Мяу, как назвала ее Гроза, забавляться одно удовольствие. Кэт на удивление спокойно доверила своего малыша заботам человеческой семьи, словно понимала, что никто не причинит котенку вреда. Таня терялась в догадках, почему Кэт принесла своего детеныша к людям. А пока все, что можно, было поднято повыше — подальше от золотистых глаз и острых зубов Мяу.

В течение многих недель племена наслаждались покоем в Пало Дуро. Воины, воспрянув духом, охотились, женщины почувствовали себя в безопасности. Даже дети ощутили воздух свободы и беззаботно играли и смеялись.

Потом вдруг ощущение покоя рассеялось, как дым в небе. Многие старались не обращать на это внимания, но Таня не могла.

— Что-то надвигается, Пума. Я знаю. Я чувствую. Как бы нам здесь ни нравилось, надо уходить отсюда.

Пума тоже чувствовал неуловимую перемену.

— Да, стало как-то тревожно. Кое-кто еще хочет пойти на охоту, но шайенны уйдут с первым лучом солнца.

— Мы будем готовы, Пума.

И снова их племя отправилось в путь, переходя с места на место, и зоркие дозорные стояли на страже, чтобы военная кавалерия не застала их врасплох. Через месяц после того, как они ушли из Пало Дуро, пришло известие, что конные войска напали на тех, кто остался в ущелье. Атака была неожиданной, многие пытались выбраться, побросав все пожитки. Индейцев окружили и как скот пригнали в форт Силл, где вождей и воинов посадили за решетку.

А на севере золотоискатели вторглись в Нала Сапа, священные Черные Горы на землях индейцев сиу, шайеннов и арапахо. Ненавистный генерал Кастер произвел тем летом в Черных Горах разведку и объявил, что золото там есть — нужно только выдергивать из земли траву и стряхивать драгоценный песок с ее корней. Вождь сиу Сидящий Бык пришел в ярость от того, что белые посягнули на территорию, которая по договору принадлежала индейцам. Когда же армия США не сделала ничего, чтобы обуздать жаждущие золота орды старателей, индейские племена взяли дело в свои руки. Индейцы и белые снова ступили на тропу войны.

Летняя Гроза смотрела, как ее мать наносит на лицо красные и желтые полосы боевой раскраски.

— Мама, когда я вырасту, я смогу стать женщиной-воином, как ты? Я не хочу чистить шкуры, шить, готовить и рожать детей, — с презрением поджала она красиво очерченные губки.

Таня подавила готовый вырваться у нее смех.

— Для того, чтобы стать женщиной-воином, тебе придется пройти через много испытаний, Летняя Гроза. А это не так-то легко, иначе все были бы великими воинами. И нет ничего стыдного в том, чтобы быть женой и матерью. Труд женщин племени в своем роде неоценим. Без них в деревне не было бы порядка.

— А я хочу скакать и сражаться вместе с мужчинами.

— У Хитрого Лиса, возможно, окажется свое мнение на этот счет. А вдруг он не захочет, чтобы его жена была воином?

— Тогда я не выйду за него замуж, — наморщив лоб, заявила Летняя Гроза.

— Думаю, когда ты подрастешь, ты захочешь выйти замуж за Хитрого Лиса. По-моему, вы очень нравитесь друг другу.

— Иногда мне кажется, что я выйду за него, а иногда я не знаю чего хочу.

— Что ж, малышка, у тебя впереди еще много лет, чтобы принять решение, — сказала Таня.

— Вокруг так много неизвестного мне, мама, мне все любопытно.

— А что бы ты хотела узнать?

Гроза погрузила пальцы в краску.

— Почему трава зеленая?

— Это легко. Мать-земля любит давать зеленый цвет растениям.

— А почему лягушки прыгают, а птицы летают? — не отставала Гроза. — Как солнце, когда оно спит, перебирается с запада на восток? Его подталкивает луна, чтобы оно снова ушло на восточное небо?

Таня в насмешливом испуге покачала головой.

— Для такого милого ребенка у тебя поистине слишком пытливый ум. Мысли скачут у тебя в голове, как бурундук!

— Ты не знаешь ответов, ма? — спросила Летняя Гроза.

— Никто не в состоянии ответить на все твои вопросы, дочка. На многие ты найдешь ответы сама, когда вырастешь и узнаешь окружающий мир.

Летняя Гроза на минутку задумалась.

— Да, но с каждым годом в моей голове появляется все больше вопросов, — пожаловалась она.

— Тогда ты должна решить, какие из них для тебя самые важные, — мудро заметила Таня, — и сосредоточиться на поиске ответов именно на эти вопросы.

В последующие несколько месяцев Таня нередко задумывалась, успеют ли ее дети вырасти, чтобы найти ответы на свои вопросы. Время было очень тяжелое, племена все время перебирались с места на место, чтобы избежать плена или резни со стороны военных. Даже глубокие снега и морозы не останавливали правительственные войска. Индейцы боролись за еду и укрытие для своих семей, не говоря уже о том, что защищались от постоянной угрозы нападения кавалерии. Пума и Таня часто обсуждали создавшееся положение и неясное будущее племени и их собственной небольшой семьи.

— Интересно, что выйдет из особой Целительной Церемонии, на которую созывает всех Сидящий Бык, — тихо проговорила Таня, засыпая на ночь огонь.

В дальнем углу вигвама уже спали их четверо детей и Розмари.

— Мы не можем заглядывать в будущее, Дикая Кошка, если только духи не посылают нам вещие сны. Племена собираются, чтобы помолиться и обрести средство для изгнания белых захватчиков. Все, что мы можем, — это молиться и защищать принадлежащее нам по праву.

Штаны Пумы упали на пол вигвама рядом с уже снятыми мокасинами. С присущей ему грацией он опустился на циновку, которая служила им с женой постелью.

— Давай забудем о завтрашнем дне и насладимся тем, что может дать нам ночь.

Он смотрел на приближавшуюся Таню, и его темные глаза сверкали. Она села на край циновки и сняла платье. Любовь и страсть, отразившиеся на лице Пумы, словно волнами окутали обнаженное тело женщины. Она горделиво выпрямилась перед ним, зная, что вид ее тела всегда доставлял Пуме наслаждение. Он еще не двинулся, а Таня уже почувствовала, как нарастает в ее муже желание, — он лишь исследовал взглядом каждый мягкий изгиб ее тела. Таню охватил трепет, внутри начал разгораться огонь. Отвечая на молчаливый призыв Пумы, груди Тани налились тяжестью, напряглись соски.

— Подойди, женщина, и распусти мои волосы. Его слова вызвали в памяти ту первую ночь, когда он впервые сделал ее по-настоящему своей, ночь, когда он забрал себе ее душу. В ту ночь он тоже заставил ее исполнить весь ритуал. И в эту ночь Танины руки дрожали ничуть не меньше, когда она развязывала кожаные ремни и распускала густые черные косы.

Пума расплел косы жены, и их золотистые пряди рассыпались по плечам, укрывая Таню, как покрывалом. Ладони Пумы скользнули под золотистый водопад. Он нашел ее груди и стал ласкать их, пощипывая торчащие соски. Его горящие темные глаза неотрывно смотрели на Таню. Потом он откинул в сторону ее волосы и припал губами к розовому кончику полной истомы груди.

Все тело Тани сотрясали волны пламенной страсти. Тихий призыв сорвался с ее губ, и она притянула мужа к себе. Разгоряченное тело женщины жаждало прикосновения мужской плоти. Таня обхватила руками широкие плечи Пумы, потом коснулась его гладкой груди. Под ее ладонью колотилось мужское сердце.

Они опустились на циновку, их тела переплелись, руки дарили нежные ласки. Умелые прикосновения Пумы, подобно огню, стремительно разжигали страсть Тани. Его губы и язык проложили горячую, влажную дорожку от ее плеча к подбородку. Пума негромко рассмеялся, почувствовав, как задрожала под ним Таня, как выгнулась, чтобы быть к нему поближе.

Повернув голову, Таня губами нашла его чувственный рот. Их губы слились, оторвались друг от друга, снова встретились в поцелуе нарастающего желания.

А потом Пума увлек Таню в вечное действо, войдя в ее тело со всей полнотой и силой мужского превосходства. Имя мужа легким вздохом сорвалось с Таниных губ. Они двигались в едином ритме, его ладони лежали на ее бедрах, направляя ее движения, она же гладила его по спине, сжимала его плечи, впиваясь в них ногтями. Страсть вела их к невероятным высотам, туда, где смыкаются агония и экстаз. И наконец взрыв немыслимого наслаждения отправил их сквозь алмазные россыпи звезд в заоблачные дали.

Когда они пришли в себя, Таня устроилась на плече мужа. Он умиротворенно вздохнул, мягко касаясь губами ее влажного лба. Неважно, что готовит им будущее. Пока они с Пумой будут вместе, она будет счастлива. И, убаюканная размеренным биением его сердца, Таня уснула.

Глава 3

Наступил 1876 год, и пока вся остальная нация готовилась отпраздновать столетие независимости Соединенных Штатов, индейские племена боролись за свое выживание. В декабре, который индейцы называют Луной, Когда Волки Держатся Вместе, Эдвард Смит, председатель комиссии США по делам индейцев, приказал переселить всех сиу и шайеннов в резервации и доложить о выполнении к концу января. Если индейцы не подчинятся по доброй воле, этим займутся военные.

Когда после назначенного срока прошла неделя, Большой Отец в Вашингтоне, президент Грант, отдал приказ генералу Шеридану начать действия против представлявших угрозу индейцев. В свою очередь, генерал Шеридан приказал генералам Круку и Терри готовиться к военной операции у истоков рек Паудер, Тонг, Роузбад и Биг-Хорн.

Совершенно неразумно было требовать и ожидать, что в зимние холода племена смогут пройти такое большое расстояние за столь короткий срок, да еще с семьями и имуществом, но правительство это не волновало. Укрывшись в удобных городских домах, они даже не думали о жестоком холоде на равнинах, о глубоком снеге, в который лошадь проваливалась по брюхо, а иногда и глубже, и свирепые ветры снижали и без того низкую температуру воздуха.

Правительство и военные хотели только одного — поскорее освободить Черные Горы для охотников и поселенцев, а всех до одного индейцев загнать в резервации. И никакого значения не имело то, что они нарушали еще один договор в длинном ряду нарушенных договоров. Их не волновало, что жизнь индейцев может стать труднее, что земли резерваций скудны, там мало воды и растительности. Какое кому было дело, что индейцев обманывают, если белые могли получить то, что они хотели. А хотели они золото и земли Черных Гор.

Яростные ветра и метели помешали многим племенам узнать о приказе Эдварда Смита, не говоря уже о том, чтобы выполнить его. Те же, кто узнал об этом распоряжении, просто не могли прибыть на место к указанному сроку, даже если хотели бы. Кругом лежал глубокий снег, стояли лютые холода. Нельзя было забывать о женщинах, детях и стариках, которые не перенесли бы такого пути.

В середине марта, или Луны, Когда Набухают Почки, Пума со своим племенем еще находился в Черных Горах. С ним были родственное шайеннам племя Двух Лун и несколько групп индейцев сиу. Люди с нетерпением ждали прихода весны, потому что съестные припасы подходили к концу.

Нападение произошло неожиданно, на рассвете, когда женщины только начали разводить огонь, а мужчины затянули молитвенные песнопения в честь восходящего солнца. Мирное утро внезапно наполнилось треском ружейных выстрелов. Пули летели со всех сторон, отовсюду доносились крики ужаса и боли.

Но у Тани не было времени на страх. Вооружаясь, Пума торопливо отдавал распоряжения:

— Возьми только то, что сможешь унести, и уводи женщин и детей в горы. Не убегайте вдоль реки — это самоубийство.

— А как же наши лошади?

— Оставь их. Им все равно не забраться в горы. Торопись!

С этими словами он убежал в сопровождении Кита.

Таня занялась перепуганными детьми. Утренняя Заря расплакалась, когда мать посадила ее в подобие заплечной сумки для переноски детей. Мальчики поспешно оделись и собрали оружие, как велела Таня.

Сунув Розмари две сумки из сыромятной кожи, она приказала:

— Положи сюда одежду и еду сколько войдет.

Насмерть перепуганная Гроза вцепилась в ногу матери. Та глянула вниз и увидела в золотистых глазах девочки неприкрытый страх, но не нашла слов, чтобы ободрить малышку. Схватив первое попавшееся платье, Таня натянула его на Грозу, обула ее в какие-то мокасины.

— Идемте! — скомандовала Таня. — Мы должны бежать. Пригнитесь как можно ниже к земле. Охотник, найди Пугливую Олениху и приведи ее к нам, — сказала она старшему сыну и выпала из вигвама, предшествуемая Кэт и ее детенышем.

Кэт и показала им самый безопасный путь вверх по крутому склону горы. Карабкаясь по неровной, покрытой льдом скале, Таня слышала доносившиеся снизу звуки сражения. Рискуя собой, воины тянули драгоценное время, чтобы дать своим семьям спастись. Наконец мужчины отступили и последовали за ними в горы.

Начался долгий переход по заснеженным Черным Горам. Никакого укрытия, мало одежды и почти никакой еды. А там внизу войска генерала Крука захватили всех лошадей, все остальное сожгли дотла. Дым был виден на многие мили вокруг. А впереди лежал путь в лагерь Неистового Коня, ближайшее место, где можно было найти убежище.

В первую ночь несколько воинов вернулись в лагерь и украли своих же лошадей под самым носом у спящих солдат. Теперь у индейцев были их верховые лошади, но холод, усугубляемый ветром, угрожал жизни людей, и с этим ничего нельзя было поделать. Многие выбежали полураздетыми и босыми, и теперь по снегу тянулись кровавые следы. Несколько стариков не смогли одолеть пути. Они остались сидеть в снегу, ожидая, когда за ними придет смерть. Они не хотели подвергать опасности остальных, которым из-за них пришлось бы идти медленнее.

Утиная Походка была среди тех, кто избрал такой конец. И хотя Таня пыталась помочь ей, старая женщина осталась непреклонна.

— Настало время мне умереть. Позволь же мне самой решить, как воссоединиться с духами предков, — упрямо заявила она.

— Пожалуйста, бабушка, — упрашивала Летняя Гроза, называя знакомым словом эту женщину, которая помогала растить ее со дня рождения. — Пожалуйста, не сдавайся. Я помогу тебе. Возьми мою одежду, чтобы согреться. Я не хочу, чтобы ты умерла и оставила нас.

Слезы замерзали на щеках девочки, пока она умоляла свою подругу и наставницу. Утиная Походка в последний раз крепко обняла Грозу.

— Малышка с золотистыми глазами, я любила тебя, как свою родную внучку, и не по своей воле наполняю печалью твое сердце. Теперь ты знаешь, что жизнь тяжела и есть вещи, которые мы должны принимать, потому что не можем их изменить. Я уже стара. Мои глаза видели многое в этой жизни. Я знала большую радость и большое горе. А теперь я устала. Голоса моих предков зовут меня к себе, и я должна повиноваться. В их мире я снова стану молодой и красивой, как в юности. Я соединюсь со своим мужем и сыном, которых уже давно нет со мной. Я увижусь с матерью и сестрами. Я буду счастлива.

Не удерживай меня своими слезами, Летняя Гроза. Твоя печаль ослепит мой дух в этом мире, в котором я больше не хочу оставаться. Отпусти меня с миром. Иди и не оглядывайся. Не зови меня с собой, когда мое сердце рвется навстречу тому, что ожидает меня по ту сторону смерти.

Летняя Гроза проглотила слезы и кивнула.

— Я буду скучать по тебе, бабушка, — с запинкой прошептала она.

— Я буду думать о тебе и смотреть, как ты вырастаешь в красивую молодую женщину, а ты будешь именно такой, я знаю, — пообещала Утиная Походка.

Попрощавшись, Таня повела свою маленькую дочь вперед. Они ни разу не оглянулись, только две пары золотистых глаз блестели от слез.

Племя шло в течение трех нескончаемых холодных дней. У Птичьего Перышка случился выкидыш, четверо самых маленьких детей замерзли в пути насмерть. Их тела закопали в глубокий снег и двинулись дальше. Еще двух малышей спас их отец. Он зарезал свою лошадь и поместил детей в теплую утробу животного. Один из раненых воинов не оправился от своей раны.

В конце третьего дня они добрались до лагеря Неистового Коня, голодные и измученные. Индейцы сиу встретили их с распростертыми объятиями, оплакали вместе с шайеннами их потери и поделились кровом и скудными запасами еды. Шайенны и сиу объединили свои силы в войне против алчных и жестоких белых людей, их сердца ожесточились гневом, ненавистью и жаждой мщения.

В тот год весна в Черные Горы пришла поздно. И, хотя сиу разделили со своими братьями шайеннами все, что имели, этого было недостаточно. Дети все время плакали от голода, и сердце у Тани просто разрывалось от сострадания. В каждом вигваме жили по четыре-пять семей, и, хотя никто не жаловался, теснота была страшная. Не у всех была одежда, чтобы выйти на улицу. По ночам под одним одеялом спали по несколько человек, и все равно холод пробирал до костей, к тому же сырая земля источала влагу. Дети и старики слабели от голода и холода, многие из них заболели и умерли, не дождавшись тепла. Но наконец весна наступила, а с ней пришли теплые ветры.

— Я не думал, что все так получится, — сказал Тане Пума, прижимая ее к себе, исхудавшую и дрожащую. Говорил он тихо, чтобы не потревожить остальных обитателей вигвама. Ночь была холодной и ясной, сон не шел к Пуме из-за нескончаемых мыслей о судьбе семьи и племени.

В отсвете едва теплящегося огня он смотрел на заострившиеся черты Таниного лица, провел пальцами по выступающим ключицам.

— Как ты похудела, моя родная. Я видел, как ты отдавала свою пищу детям, и мне ты всегда накладываешь больше, чем себе. Так не может продолжаться, Маленькая Дикая Кошка, иначе ты ослабнешь и заболеешь.

— Ты воин, Пума, и наш вождь. Тебе нужно больше сил, чтобы охотиться и защищать нас. А дети… Да как я мог есть, когда их глазенки следят за каждым куском, который я отправляю в рот? Они молчат, но их лица молят о еде, чтобы унять постоянный голод. Иногда мне кажется, что я уже не помню, что значит быть сытой и согревшейся, и не знаю, наступит ли еще такой момент.

— А ведь ты никогда не жалуешься. И все время помогаешь другим, — сказал Пума. — Глядя на тебя, мне становится стыдно за себя.

— Зачем стыдиться себя, если ты ничего не можешь изменить?

Вздохнув, он попытался объяснить:

— Когда я украл тебя с поезда, я знал, что твоя жизнь будет очень отличаться от того, к чему ты привыкла. Но ты освоилась и не испытывала потом неудобств. Я гордился тем, как хорошо ты постигла наши обычаи, как быстро стала одной из нас. Ты была сильной и решительной, а потом очень скоро ты украла мое сердце.

Тогда все было иначе. Я был молодым воином, горячим и гордым собой. Я никогда не сомневался в своей способности обеспечить племя всем необходимым и защитить свой народ. По равнинам бродили стада бизонов, олени разгуливали так же свободно, как люди. Белых было так мало, что мы не думали о них как о реальной угрозе. Наш мир был таким, каким был с незапамятных времен.

А потом за несколько лет все изменилось. И я больше не могу добыть достаточно шкур, чтобы моя прекрасная жена сшила для нашей семьи одежду, мне нечем покрыть свой вигвам. Мы живем в вигваме, который нам дали. И одежду, которую мы носим, до нас носили другие люди. День за днем я вижу, как моя жена и дети худеют от голода, и мое сердце разрывается от горя и стыда. Я больше не в состоянии обеспечить и защитить свою семью и народ, как подобает воину — вождю шайеннов.

Подавив рыдание, Тани взяла лицо мужа в ладони.

— Пума, любимый мой, не вини себя! Во всем этом нет твоей вины. Ты всегда был на высоте Вина лежит на солдатах, которые нападали, грабили и жгли наши деревни. Виновата беспредельная алчность белых людей, которым нужны все новые земли и золото. Это они убили наших друзей и родных. Оки уничтожили бизонов и истребили дичь. Они украли наши земли и нашу привычную жизнь.

Ни ты, ни другие вожди ничего не могли сделать, чтобы предотвратить это. Белых слишком много, индейцев слишком мало. И с каждой луной с востока приходит все больше поселенцев и все больше солдат, чтобы защищать их. И с каждым новым пнем они отнимают у нас все новые куски земли. Мы хотим, но не можем ничего изменить. Мы пытались, но ничего не помогло, и мое сердце тоже болит. Нет, Пума, ты ни в чем не виноват. Ты хороший муж и вождь племени, и я всегда буду любить и уважать тебя.

— Хотя, возможно, я не заслуживаю ни того, ни другого, — пробормотал Пума. — По правде говоря, я не заслуживаю такой любящей и терпеливой жены, как ты, моя Дикая Кошка. Даже сейчас, когда ты так нуждаешься в отдыхе, ты слушаешь меня и пытаешься помочь мне. Разум говорит мне, что ты права, но при виде голодных и дрожащих от холода детей я слышу только голос сердца. Моя душа тоскует по былым дням, по быстро исчезающему укладу жизни. И из глубины моего отчаяния поднимаются гнев и негодование. Как лесной пожар, разрастается всепоглощающая ненависть, и она не погаснет, пока я не отомщу тем, кто исковеркал жизнь моего народа.

Возможность отомстить, по крайней мере одному из самых ненавистных врагов, представилась Пуме даже скорее, чем он ожидал. Но сначала нужно было выжить и восполнить потери. С помощью воинов сиу шайенны отправились на охоту в священные Черные Горы и вернулись, добыв значительное число антилоп и оленей, на равнинах им посчастливилось подстрелить несколько бизонов. Но, хотя это во многом поправило питание племен, чтобы окончательно оправиться от голодной зимы и весны, требовалось значительно больше.

Помощь пришла неожиданно. В первую неделю мая к лагерю подъехали два фургона, тщательно охраняемые воинами сиу и шайеннами верхом на конях. Услышав шум, Таня вышла из своего вигвама и подошла к толпе, собравшейся у фургонов. Со своего места она разглядела, что возницы, стройные молодые люди, были белые.

— Боже мой, Таня! Отзови этих людей, пока они не сняли с нас скальпы! Скажи им, что мы приехали с миром!

Потрясенная Таня вгляделась в первого возницу. Это был Джереми Мартин Филд — ее дорогой маленький двоюродный брат Джереми! Только он больше не был маленьким. Она и забыла, что он уже стал молодым человеком, что ему двадцать лет и он практически взрослый человек.

— Джереми! — воскликнула она, удивление сменилось радостью, лицо ее озарило улыбка.

Когда Таня стала пробираться поближе к фургонам, второй возница снял шляпу. Грива вьющихся темных волос упала на «его» плечи, и Таня вскрикнула от новой неожиданности, потому что узнала мать Пумы, Рэчел.

— Рэчел! Джереми! Откуда вы взялись? Как вы нашли нас? Что случилось?

Вопросы так и сыпались, пока она пыталась осознать происходящее.

— Ты ведь не поверишь, если я скажу, что мы приехали просто повидать вас? — спросил, улыбаясь, Джереми, белозубая улыбка осветила загорелое лицо. Он откинул со лба прядь выгоревших на солнце светлых волос, зеленые глаза его искрились удовольствием.

Таня рассмеялась.

— Ну да, а в фургонах ваш багаж.

Рэчел спрыгнула на землю и отряхнула запылившиеся брюки.

— Не верь ни одному его слову, Таня. Ты ведь знаешь, насколько я не выношу жизни с шайеннами. Я бы не приехала без необходимости.

— И все равно я не понимаю, — проговорила Таня, наблюдая, как Джереми спускается со своего сиденья на землю. И когда он успел вырасти в такого высокого, стройного и красивого мужчину? Еще совсем недавно он был мальчиком, а теперь приходится запрокидывать голову, чтобы заглянуть в его глаза.

— Сначала мы нагрузили один фургон, — начала Рэчел. — Когда услышали, в какое тяжелое положение вы попали, мы решили, что надо как-то помочь вам.

— А как вы узнали? Откуда вы могли узнать о наших трудностях?

Лицо Джереми потемнело.

— Слухи распространяются быстро, когда болтливые солдаты хвастаются, что разорили несколько индейских деревень. Наша семья пришла в ярость, когда мы узнали, что деревня Пумы была сожжена дотла. Поначалу мы даже не знали, живы ли вы.

— Это было ужасно, просто ужасно, — мрачно сказала Таня.

— По пути сюда мы потеряли нескольких человек. Мы с облегчением узнали, что Пума и большая часть его людей спаслись. Но мы понимали, что вам не хватит пищи. — Рэчел указала на один из фургонов. — Мы забрали со складов твоего дяди Джорджа какую было можно провизию и прихватили одеяла. Там много всякой утвари, ткани, несколько пар ножниц, ножи — нам показалось, что все это вам пригодится.

Золотистые глаза Тани наполнились слезами.

— И вы рисковали жизнью, чтобы доставить все это сюда.

— Ты не знаешь и половины всей истории! — вмешался Джереми. — Ведь мы отправились только с одним фургоном. Во втором — кое-что, что удалось прихватить по дороге.

— И если отбросить тот факт, что всю неделю мы ехали, опасаясь преследования, достаточно упомянуть о том, какой вонючий запах исходит от этой жуткой поклажи! — заявила Рэчел, закатывая глаза.

Джереми рассмеялся в ответ на ужимки Рэчел и Танино недоумение.

— Все верно, Рэчел, но сейчас людям племени больше всего нужны именно бизоньи шкуры. Конечно, некоторые из них несколько подпортились, но в основном они в хорошем состоянии. На железнодорожном складе это была самая свежая партия. Их не успели погрузить! — И он ухарски подмигнул Тане.

Та просто остолбенела.

— Вы украли для нас шкуры? — не своим голосом спросила она. — Целый фургон бизоньих шкур?

— Ну да, целый фургон. Проделали все шито-крыто! Да ладно, Таня, эти шкуры лежали так открыто, что просто напрашивались на это. Вокруг не было ни души.

— Да вас же могли застрелить! — воскликнула Таня, переводя взгляд с Джереми на Рэчел и еще не до конца веря услышанному. — Если бы вас схватили… — Голос ее оборвался.

— По счастью, этого не случилось! — заметила Рэчел. — Я до сих пор не знаю, как у Джереми хватило духу проделать эту операцию, но отговорить его я не смогла. А теперь я только рада, что он это сделал, хотя мои нервы были напряжены до предела, и я все ждала, что нас нагонит разъяренная толпа охотников на бизонов.

— Вы самые чудесные, прекрасные преступники! — бросилась обнимать их Таня. — Мы никогда не сможем до конца выразить нашу благодарность.

Джереми явственно покраснел, когда Таня поцеловала его в щеку.

— Я подумал так: охотники украли то, что по праву принадлежит вам, а я только восстановил справедливость. Если бы знать, что нам так повезет, я бы привел подмогу и стащил еще больше.

— Но я все равно не понимаю, как вам удалось найти нашу стоянку и как вы пробрались через Индейские территории, не лишившись скальпов.

— Это целиком заслуга Джереми, — передернувшись, ответила Рэчел. — Я бы заблудилась в два счета, да и ни одного слова не помню на языке шайеннов.

Джереми ухмыльнулся.

— Не думай, Таня, я не забыл твоих уроков. Благодаря тебе я читаю следы и разбираюсь во всяких знаках лучше всех в Пуэбло и его окрестностях, включая солдат. Ты не представляешь, как я рад, что запомнил несколько слов на языке шайеннов. Должен отметить, это не раз спасло нам жизнь.

Рэчел и Джереми пробыли с индейцами три дня, в течение которых юноша постоянно охотился вместе с Пумой и другими воинами и постигал обычаи племени. Все это ему необычайно нравилось.

У Рэчел же было совсем другое настроение.

— Боже мой! Я совсем забыла, как темно и тесно в вигвамах! — жаловалась она. Пока Таня и другие женщины обрабатывали драгоценные шкуры, она сидела рядом, с отвращением морща нос. — Просто удивительно, как мне удалось так долго прожить с Белой Антилопой. Грязь, вонь, насекомые, теснота, — совершенно невыносимые условия! Таня, дорогая, у меня в голове не укладывается, как ты можешь предпочитать эту жизнь жизни на ранчо.

Таня мягко улыбнулась.

— Я люблю твоего сына, Рэчел, и буду с ним там, где он пожелает.

— Я тоже любила Белую Антилопу, но жизнь с шайеннами была для меня сущей мукой. Я все время чувствовала себя несчастной, ты же кажешься довольной. — Рэчел в растерянности покачала головой.

— Да, правда, я счастлива здесь. Если бы только солдаты и охотники на бизонов прекратили отравлять нам жизнь, все было бы просто прекрасно, как всего лишь несколько лет тому назад. Жить в мире, беспрепятственно переходить с места на место в поисках еды и укрытия — вот все, что нам нужно. Я хочу вырастить своих детей так, чтобы они ценили прелести простой жизни. Охотились, ощущали себя единым целым с природой, трудились и играли и гордились своими предками. Вокруг нас простая, но истинная красота, какой я никогда не встречала в мире белых людей.

— Красота? — переспросила Рэчел, медленно оглядываясь вокруг себя. — Мы никогда не сможем понять друг друга, Таня. Там, где ты видишь красоту, я вижу только пыль и грязь. То, в чем ты находишь радость, лишь заставляет мое сердце сжиматься от боли. Ты с любовью выделываешь шкуры, а я вижу непосильный труд под палящим солнцем. Ты с готовностью носишь одежду из оленьих шкур, а я не могу прожить без шелка, кружев и лент. Я бы никогда не променяла свой мир на этот.

— А я — свой на твой, — тихо ответила Таня. — Хотя знаю, что однажды нам с Пумой придется это сделать. И когда этот день настанет, я по доброй воле последую за ним в Пуэбло и на ранчо, но часть меня всегда будет тосковать по этой жизни, мне будет ужасно ее не хватать.

Летняя Гроза и раньше встречалась с Джереми, и он ей всегда нравился, но за время своего короткого пребывания в лагере молодой человек окончательно покорил девочку. Для нее он был самым необыкновенным мужчиной. Постоянно находясь среди темноволосых и темноглазых людей, Гроза была заворожена светлыми волосами и зелеными глазами Джереми.

Он был не только красивым, но и добрым, с ним было интересно. Помимо действительно необходимых вещей, юноша прихватил разноцветных конфет для детей племени. В отличие от мужчин шайеннов, которые могли уделить детям, а в особенности девочкам, очень немного времени, Джереми возился именно с малышами. И никогда не исключал девочек из игр, брал и на рыбалку, даже маленькую Утреннюю Зарю, которой было всего три года. Но Летняя Гроза была его несомненной любимицей.

— Как поживает моя маленькая шайеннская принцесса? — спрашивал он, и щеки девочки рдели от удовольствия. Он шутливо поддразнивал ее, говоря, что она станет красавицей и будет разбивать мужские сердца. — Я дождусь, когда ты вырастешь, и, если ты окажешься хотя бы наполовину такой красивой, как я думаю, я просто сам женюсь на тебе, Золотистые Глаза, — заявлял он.

Хотя Летняя Гроза знала, что он просто шутит, ей было приятно. Тем не менее она решила предупредить Джереми.

— Меня уже пообещали Хитрому Лису.

Джереми, казалось, был потрясен.

— Что?! Как можно помолвить тебя с кем-нибудь в твоем возрасте? Кто это тебе сказал?

Летняя Гроза взглянула на него со всей серьезностью.

— Это правда. Можешь спросить моих папу и маму.

Джереми так и сделал. Он обратился за разъяснением к Тане. Когда она подтвердила слова Летней Грозы, тот просто раскрыл рот.

— Боже, я думал, что подобные вещи канули в прошлое вместе с рыцарями, драконами и попавшими в беду прекрасными дамами! Гроза еще совсем ребенок. В шесть лет она не может знать, за кого захочет выйти замуж, когда вырастет. А если она не полюбит этого парня? Она сможет отказаться? Невероятно!

— Не кипятись, Джереми. Летняя Гроза уже дала свое согласие. Она обожает Хитрого Лиса, а он ее.

— Все это, конечно, очень хорошо, но кажется таким… таким бессердечным и расчетливым — решать судьбу девочки за нее.

— Браки по договоренности не новость, — возразила Таня. — Так делалось на протяжении многих веков, и многие пары любили друг друга. Летняя Гроза и Хитрый Лис знают и нравятся друг другу. Я не вижу никаких затруднений в будущем.

— Ну а если бы они не были согласны? Что если бы они ненавидели друг друга? Что тогда? И ты бы обрекла свою дочь на несчастливую жизнь? — наседал Джереми.

Таня взмахнула руками.

— Что если… Что если! Если бы у змеи были крылья, она бы могла летать! В самом деле, Джереми, ты поднимаешь шум на пустом месте, но, если тебя это успокоит, скажу, что ни Пума, ни я не отдадим нашу дочь за человека, который ей не понравится или будет с ней плохо обращаться. А в остальном — позволь мне решать самой.

— Пока да, — неохотно отступил он, — но не думай, что я не вернусь к этому вопросу.

Обещанная Хитрому Лису или нет, но к исходу третьего дня Летняя Гроза почти боготворила Джереми. Когда он был поблизости, она неотрывно следила за ним и просто купалась в особом внимании, которое он ей оказывал. Она в буквальном смысле слова отдала свое детское сердечко этому высокому, золотоволосому богу и, когда он уехал, несколько дней бродила, как потерянная. Единственным утешением служило обещание Джереми вернуться и привезти новую куклу взамен той, что пропала во время нападения солдат.

Глава 4

Благодаря помощи Рэчел и Джереми и постоянной охоте племя начало понемногу восстанавливать свои силы после зимнего потрясения. Наконец-то воины освободились, чтобы отомстить, совершая вылазки и нападения. Они сосредоточили свои усилия на золотоискателях, вторгшихся в пределы священных Черных Гор. В поисках несметных и неисчерпаемых сокровищ люди зачастую отправлялись в эти края, готовые лишь копать золотоносную землю и не способные справиться с другими трудностями. Многие прибывали по одному или по двое, совершенно напрасно надеясь, что кавалерия защитит их и отгонит индейцев подальше, пока они будут спокойно грабить священную землю. В ту весну и лето пояса индейцев украсили много новых скальпов.

После всего, что пережила она и любимые ею люди, в душе Тани не осталось даже намека на жалость к помешанным на золоте грабителям. И она с готовностью присоединялась к вылазкам Пумы и воинов. Она всегда ехала рядом с мужем, и ее боевой клич вторил призывам вождя племени. А храбрость и отвага Тани уже стали легендой. Она не колеблясь бросалась в бой, обагряя свое оружие кровью белых людей. И невероятные истории об этой светловолосой женщине с золотистыми глазами рассказывали по ночам у костра и в лагере индейцев, и в лагере белых. Говорили и о том, что на ее поясе уже не осталось места для скальпов. Только тем, кто хорошо знал Таню, было известно, насколько это преувеличено. Она проливала кровь врага, но почти всегда оставляла поверженному скальп. Ее положение жены вождя было настолько высоко, что она могла позволить себе пренебрегать, этой частью военного дела и с радостью этим пользовалась.

Конечно, эти походы не всегда проходили гладко и без потерь. Каждый раз, покидая лагерь, воины ехали навстречу опасности и смерти. Долг состоял в том, чтобы смело встретиться лицом к лицу с врагом, стремясь и надеясь уцелеть при этом, и вернуться, чтобы назавтра снова отправиться в бой.

В тот день отряд напал на группу из восьми закаленных, хорошо знающих горы белых старателей. Они засели за огромными валунами и не собирались сдаваться без боя. Стороны обменивались градом пуль и тучей стрел.

Когда наконец ружейный огонь стал стихать, Пума приказал своим людям осторожно подобраться поближе.

— Они, должно быть, израсходовали почти все боеприпасы, и поэтому будут целиться внимательнее.

Через какое-то время огонь прекратился. Одним махом индейцы вскочили на лошадей и бросились в атаку. Этого и боялись белые, но они сберегли достаточно пуль, чтобы отразить нападение. Разразилась жестокая схватка, окрестности огласились яростными криками. Наконец ружейный огонь замолк окончательно.

Таня почти не почувствовала, как что-то ударило ее в голову, она только покачнулась в седле. Потом стало больно, зашумело в ушах. Затем накатилась слабость — начали неметь руки, ноги, пальцы рук, и все за какие-то секунды. В глазах у Тани потемнело, и она медленно поднесла к голове ставшую непослушной руку. Пальцы попали во что-то, оказавшееся кровью, ее кровью. Окружающий мир начал опрокидываться и меркнуть, и Таня вообще перестала ощущать свое тело. Она тряхнула головой, чтобы отогнать стремительно накатывавшую дурноту.

— Боже мой, — проговорила она непослушными губами, — я, кажется, теряю сознание.

Прежде чем погрузиться во тьму, Таня сделала то, чему чуть ли не в первую очередь научил ее Пума, когда обучал воинскому искусству. Успев намотать на руку повод, она наклонилась вперед и обхватила, намертво сцепив пальцы, шею своего коня, ногами она тоже как можно крепче обхватила брюхо животного. И тут на Таню навалился мрак беспамятства.

Боль вторглась в тихую гавань забытья, в котором пребывала Таня. Даже не открывая глаз, она почувствовала, как рассеивается туман беспамятства. И едва боль сдавила голову, женщина застонала. И тут же почувствовала, как чьи-то теплые руки нежно обняли ее, стараясь успокоить.

— Успокойся, сердце мое. Все будет хорошо. Я уберегу тебя от любой опасности.

Тихий, мягкий голос Пумы принес успокоение и словно утишил боль. Таня почувствовала, как он прикладывает к ее виску влажную ткань.

Медленно, с усилием Таня открыла глаза и встретилась взглядом с темными глазами Пумы. Она будто заглянула в бездонное черное озеро. Мысли унеслись прочь, к тому дню, когда она впервые увидела необыкновенно красивого мужчину, который должен был стать ее мужем. Пытаясь убежать от него, она потеряла сознание, и первое, что увидела, придя в себя, — непостижимый черный взгляд. И, как и сейчас, золотистые глаза встретились с черными и замерли. Таня как завороженная смотрела в два зеркала цвета черного оникса, отражаясь в их мерцающих глубинах.

Теперь эти глаза были знакомы ей, они источали тревогу и заботу.

— Дикая Кошка, ты видишь меня, моя маленькая? Ты можешь говорить?

Таня попыталась кивнуть, чего ей никак не следовало делать, потому что голову пронзила боль и все вокруг завертелось. Она с шумом втянула в себя воздух и вцепилась в руку Пумы, стараясь утихомирить боль и остановить цветную карусель перед глазами.

— Пума, — едва слышно прошептала она, но он услышал.

— Я здесь.

— Голова…

— Это просто царапина, — успокоил Таню муж. — Глубокая, но, по-моему, не опасная. Ты хорошо видишь?

— Немного в тумане, но вижу.

— Тебе повезло, пуля задела головную повязку. — И Пума снова обнял Таню. — Когда я думаю, что ты была на волосок от смерти… — Он не смог продолжать.

— Не думай об этом, милый. Просто обнимай меня, чтобы я чувствовала вокруг себя твою силу.

И Таня снова закрыла глаза, чтобы на этот раз погрузиться в целительный сон.

Когда она проснулась, голова ее покоилась на широкой груди Пумы. Таня чувствовала и слышала, как вздымается его грудь и размеренно бьется сердце. Ей было тепло и уютно в его объятиях. Небо над головой было жемчужно-серым — предрассветным, и Таня поняла, что проспала всю ночь.

Она подняла руку и осторожно потрогала болевшую голову, и это легкое движение тут же разбудило Пуму.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Лучше. Боль немного отпустила.

Теперь она не пронзала голову, а лишь чуть пульсировала.

Пума отвел руку жены от повязки.

— Оставим все как есть до возвращения в деревню. А там тобой займется знахарка.

— Пума? — Голос Тани прозвучал тихо и неуверенно, выдавая ее опасения. Медленно подняв голову, она заглянула мужу в глаза. — У меня страшная рана?

— Нет, — поспешил заверить он, и взгляд его был искренним. Потом Пума улыбнулся, и в глазах его заиграли искорки. — Твой единственный шрам будет у тебя не на лице, а под волосами. Так что у тебя теперь будет два пробора вместо одного, только и всего.

Волна облегчения затопила Таню, хотя она и не оценила всего юмора последнего замечания Пумы.

— Ты чудовище, что дразнишь меня!

— А ты суетна, моя любовь.

Но как бы то ни было, Пума был благодарен милостивым духам за то, что они не отняли у Тани жизнь, потому что мысль о вечной разлуке с ней была ему невыносима. Если когда-нибудь он потеряет свою жену, то и сам превратиться в потерянного человека. Весь путь до деревни Пума вез Таню, посадив ее перед собой: он боялся, что у нее может закружиться голова, и она упадет. Он прижимал ее к своему сердцу, как самое дорогое сокровище.

В мае вождь Сидящий Бык пригласил другие свободные племена на Танец Солнца, который должен был состояться в следующую луну. Ожидалось, что на празднество соберутся тысячи индейцев из разных племен. Неистовый Конь горел желанием отправиться на берега реки Роузбад, и Пума и Зимний Медведь решили, что шайенны тоже должны принять участие в церемонии. На Танец Солнца всегда собирались лучшие воины, им предоставлялась возможность утвердиться в доблести и мужестве. Воины вступали в контакт с миром духов, а остальные члены племени чувствовали свое единство, набирались сил, исцелялись.

А Таня и ее дети с нетерпением ждали встречи со старыми друзьями, которых уже давно не видели. Пока дети играли, женщины обменивались новостями и слухами. В эти тяжелые времена большой сбор на Танец Солнца представлялся отдыхом, коротким, но живительным, дарящим смех и радость, столь редкие в те дни.

Большая часть церемонии предназначалась только для мужчин, но были и общие развлечения. Таня особенно любила танцы. Мужчины наряжались в свои лучшие одежды, бронзовые тела блестели в свете костров. Лица и тела были разрисованы разноцветными красками. Воины выглядели великолепно и грозно, с головы до ног украшенные перьями и бусами, раковинами и костями. От них исходили сила и уверенность, как от жаркого летнего солнца исходят лучи света и тепла.

В середине июня пришло сообщение, что к лагерю приближаются военные силы. Неистовый Конь успешно напал на кавалерию генерала Крука. Противник понес значительные потери. Крук отступил, и индейцы с ликованием отпраздновали победу.

После стычки с войском Крука на реке Роузбад индейские вожди решили передвинуться на запад, в долину реки Литтл-Биг-Хорн, чтобы там поохотиться. Всего на Литтл-Биг-Хорн пришли около десяти тысяч индейцев, среди которых было почти четыре тысячи закаленных воинов.

Ровно через неделю после схватки с Круком, незадолго до рассвета, на южный край огромного лагеря обрушилось внезапное нападение. В течение нескольких минут шайенны даже не знали, что индейцев атаковали, потому что их вигвамы стояли в северной части лагеря. В буквальном смысле сотни вигвамов отделяли их от военных действий. Чуть позднее прискакал Пума и сообщил, что это, по всей видимости, был майор Рино. Его атака оказалась неудачной, и солдат отогнали в близлежащий лес смехотворно малым числом воинов.

Пума в недоумении покачал головой.

— О чем думал этот человек, нападая на такой большой лагерь с такими маленькими силами? Он что, ищет смерти?

Таня тоже не поняла странной стратегии майора. Бессмысленные действия, если только…

— Если только он не ждет подкрепления и хочет провести совместную атаку, чтобы дополнительные силы нанесли удар с другой стороны, — произнесла Таня.

И не успела она договорить, как на их, северном, краю деревни раздался крик. Две шайеннские женщины, собиравшие в лесу хворост, заметили поблизости военные соединения. Туда уже был выслан лазутчик, чтобы оценить силы противника и направление его движения.

Известие распространилось моментально, и воины стали готовить оружие. Вернулся разведчик и осадил взмыленного коня перед вигвамом Зимнего Медведя.

— Это Длинные Волосы! — выкрикнул воин. — Генерал с длинными желтыми волосами движется сюда с севера.

— Сколько у него людей? — спросил вождь.

— Около двухсот пятидесяти человек, все верхом.

По сравнению с числом воинов, находящихся в лагере, силы Кастера были до смешного малы. Было нелепостью предполагать, что Кастер бросит своих солдат против подавляющих по численности индейцев. Это было настолько непонятно, что многие воины громко выражали свое презрение, хотя и надеялись, что ненавистный враг все же нападет на них на свою погибель. Тут же начали продумывать, как загнать жестокого генерала и его беспомощных людей в ловушку.

Быстро посовещавшись, вожди всех племен решили, что Кастеру надо позволить переправиться через реку в сторону лагеря. Задолго до того, как генерал подойдет к реке, несколько отрядов индейцев спрячутся поблизости от реки в неприметной лощине, а другие укроются за высоким берегом, позади которого начинается спуск, ведущий к лагерю.

— Кастер просто не знает, сколько у нас людей, иначе он бы не стал приближаться так открыто, — заметил Неистовый Конь. — Или разум покинул голову этого человека.

— Его жестокость не позволяет в этом сомневаться, — сказал Сидящий Бык. — Его голова наполнена мыслями только о его собственной значительности. Сегодня это принесет ему поражение. Спрятавшись, мы заставим Кастера перейти через реку и подняться на холм, откуда он не сможет отступить достаточно быстро. Прежде чем он осознает свою ошибку, мы полностью окружим его солдат. А уж потом решим, что с ним делать.

Заговорил другой вождь:

— Пощадим ли мы его, вождь Сидящий Бык? После всех зверств, совершенных этим человеком, я скажу «нет».

— Никакой пощады.

— Ни один солдат не должен уйти живым.

— Пусть их мертвые тела расскажут о нашей победе.

— Все должны умереть.

— Пусть земля покраснеет от их крови.

Один за другим вожди всех племен провозгласили смерть Длинным Волосам и его солдатам. В этот день не будет ни уцелевших, ни пленных, ни жалости. Победа будет за ними, они ощутят сладостный вкус мести, они уничтожат этого отвратительного разбойника, который называет себя «великим генералом».

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь, Дикая Кошка. Ты защитишь нашу семью, если произойдет еще какое-нибудь нападение солдат.

— Нет, Пума.

Пума пристально посмотрел на Таню. Обычно послушная жена изумила его своим отказом.

— Ты не хочешь повиноваться мне, женщина?

Таня упрямо вздернула подбородок.

— В этом случае — нет. Я тоже воин и, хоть ты мой вождь и муж, прошу тебя не лишать меня возможности отомстить Кастеру. Это он учинил резню в Уошито, во время которой погибли мои приемные родители, его солдаты разрубили их тела на куски. Он послужил причиной смерти многих наших друзей и родных, сжег нашу деревню. Он несет ответственность перед очень многими людьми за причиненные им безграничные страдания. Из-за его нападения ты был серьезно ранен, находился на грани жизни и смерти. Мне пришлось уехать в Пуэбло и много месяцев провести там против своей воли. Мы были разлучены с тобой Кастером.

— Лейтенант Янг тоже имеет к этому отношение, насколько я помню, — заметил Пума.

— Да, мой жених тоже виновен, но в первую очередь — этот напыщенный петух генерал, который обожает себя и похваляется своими победами, словно он высшее божество. Пума, я хочу увидеть, как из его мерзкого тела брызнет на землю кровь. Мне нужно своими глазами увидеть его смерть. И ты можешь это понять. Ты хочешь отмщения не меньше меня.

Таня оживила в памяти Пумы боль и страдания, которые принес им обоим этот человек. Вождь Черный Котел был дядей Пумы, он приходился братом его отцу. Да, он пылает жаждой мести. И разве он может отказать Тане в этом стремлении?

Коротко кивнув, он дал жене свое разрешение, глаза его блестели в предвкушении схватки.

— Ты насладишься местью, Маленькая Дикая Кошка. Идем. Поторопим смерть генерала.

— И пусть его черная душа сгниет в аду, — добавила от себя Таня, нанося боевую раскраску.

Летняя Гроза смотрела, как ее мать готовится к сражению. Она слушала возносимую ею молитву, в которой та просила духов защитить ее в бою. С одной стороны, Гроза была немного напугана столь быстрым превращением своей нежной матери в свирепого воина, с другой стороны, сердце девочки переполняла гордость. Каждый раз, когда ее мать ехала на боевом коне рядом с отцом, Гроза боялась за ее жизнь. Когда Таня вернулась, раненная в голову, у девочки едва не остановилось сердце. И только убедившись, что ее мать скоро поправится, Гроза убежала прочь и долго плакала от страха и облегчения. Она не могла не бояться за мать, потому что безумно любила ее, но не могла и не гордиться этой отважной, красивой женщиной, которая дала ей жизнь. Девочка проводила снова уезжавшую Таню полным тревоги взглядом.

Вместе с Пумой Таня смотрела, как генерал Кастер переправляется через реку с уверенностью человека, привыкшего к победам. Индейцы сидели в засаде, пока последний солдат не поднялся на холм. И затем с быстротою молнии, словно орел, бросающийся на ничего не подозревающую добычу, они бросились в атаку. Воздух огласился воинственным кличем — воины моментально окружили кавалеристов превосходящими силами. Полностью отрезанные от подмоги, лишенные возможности отступить, солдаты ударились в панику. По неизвестной причине им был отдан приказ спешиться, что сделало солдат еще более уязвимыми перед конными воинами. Оставшиеся без седоков перепуганные лошади стали носиться по полю сражения, внося дополнительную сумятицу в ряды противника. Некоторые из солдат погибли не от стрелы или копья, а были затоптаны лошадьми.

У кавалеристов не было ни малейшего шанса остаться в живых. Тем не менее большинство из них нашли в себе мужество хотя бы попытаться открыть ответный огонь, но им было не устоять против моря воинов, которое поглотило их, словно огромной волной. Некоторые не успевали сделать даже одного выстрела, как топор или стрела обрывали их жизнь. Во всяком случае никому не удалось полностью разрядить свой револьвер. Кроме того, огнестрельное оружие очень скоро оказалось бесполезным, потому что индейцы уже были повсюду среди солдат. Те хватались за ножи и сабли и кидались в рукопашную схватку с неукротимыми врагами.

По какой-то странной негласной договоренности индейцы быстро уничтожили солдат, окружавших генерала Кастера. Он был ранен, но неопасно. Один за другим падали убитые, пока рядом с потрясенным генералом осталась лишь горстка людей. Дикими победными криками индейцы отметили долгожданную минуту, их сверкающие темные глаза не сулили пленникам ничего хорошего. Медленно, со всей торжественностью они окружили последних солдат. Их уводили по одному, пока генерал Джордж Армстронг Кастер не остался в одиночестве. Вокруг валялись трупы его подчиненных, его запыленный мундир был запачкан кровью, из-под фуражки свисали длинные светлые волосы. Он стоял перед теми самыми людьми, которые пострадали от него больше всего. Генерала окружали сотни индейцев, и ни на одном лице он не видел и тени жалости или надежды на спасение.

Вместе со всеми происходящим наслаждалась и Таня. Годами копимая ненависть и жажда мщения светились сейчас в ее золотистых глазах. Черты ее красивого лица исказило презрение, когда она увидела, как смертельно побледнел Кастер и по его лбу покатились капли пота.

Спокойно, в молчании, воины ждали, когда окрепнет страх Кастера. Они чувствовали его страх, охвативший его почти невыносимый ужас, они чувствовали глубокое удовлетворение, видя непроизвольные движения генерала. Он резко обернулся назад и увидел и там плотное кольцо индейцев. Они уже не трудились скрывать свою ненависть, наблюдая за беспокойно дергающимся Кастером.

Индейцы знали, что скоро ожидание станет для генерала невыносимым. Так и случилось.

— Пристрелите же меня, если вы собираетесь это сделать, проклятые краснокожие ублюдки! — закричал Кастер. — Хотите убить меня, так убивайте!

Ни один мускул не дрогнул на лицах воинов в ответ на ругательство. Оставаясь верхом, они бестрепетно, молча наблюдали и ждали, вооруженные извечным терпением своих предков.

— Чего вы ждете? — выкрикнул генерал, и голос у него сорвался. — Какого черта вы ждете?

Наконец он сломался и стал просить — жизни, смерти, чего угодно, лишь бы не ждать неизвестно чего. Пот и слезы, смешиваясь, текли по его щекам, плечи поникли. Воины ждали.

Наконец Кастер не мог больше выносить молчания индейцев. Затравленным взглядом он нерешительно обвел круг воинов. Затем сделал шаг вперед, потом другой.

Это был знак, которого ждали индейцы. Как по команде часть из них подняла оружие и тщательно прицелилась. Словно выполняя заранее продуманный план, каждый по очереди отпускал тетиву. Они стреляли один за другим, с непостижимой точностью и беспощадностью.

Когда свою цель нашла стрела Пумы, в его глазах блеснула ненависть, Таня же приветствовала свой выстрел улыбкой на искаженном молчаливой яростью лице.

По мере того как каждая новая стрела вонзалась в генерала Кастера, он дергался и вскрикивал. Не в состоянии держаться на ногах, он упал на колени и, в конце концов, без признаков жизни распростерся на влажной от крови земле.

Когда из груди генерала вырвался последний вздох, с души Тани словно сняли огромный груз. Закрыв глаза, она содрогнулась всем телом, глубина испытанного ею облегчения потрясла ее. Душа Тани как будто обновилась, она открыла глаза и улыбнулась Пуме.

— Свершилось. Долг уплачен… наконец.

— Мое сердце тоже полно радости, — сказал он, улыбаясь в ответ.

Затем началось то, что меньше всего нравилось Тане. Воины принялись снимать скальпы и собирать трофеи. Поскольку Кастера убивал не один человек и никто не мог похвалиться единолично одержанной над этим человеком победой, скальп с него не сняли, хотя некоторые из индейцев отрезали себе по пряди длинных светлых волос генерала. Пума взял себе золотую тесьму с фуражки Кастера, а Таня отказалась от всего, кроме золотистых пуговиц с генерального мундира. И даже это она взяла неохотно, не желая иметь ничего от этого ужасного человека. Таня все же решила оставить пуговицы как напоминание о его бесславном конце от рук людей, которых он так долго терзал.

Когда индейцы собрались вернуться в лагерь, подскакали два воина, ведя на поводу коня.

— Это лошадь Кастера, — сказал один из них. Все закивали, узнав породистого коня генерала. — Все остальные или убежали, или погибли во время боя. Что делать с этим животным?

Один из воинов быстро проговорил:

— Может, застрелить и оставить рядом с его хозяином? Нам от него не будет никакого толку.

Несколько воинов поторопились согласиться.

— Подождите. — Все глаза повернулись к Тане, люди почтительно ждали, что она скажет. — Не будем убивать коня. Пусть он останется здесь как знак поражения Кастера.

— Какой в этом смысл? — спросил Сидящий Бык.

Таня одарила вождя сиу кошачьей улыбкой.

— Кастер назвал своего коня Команч, вождь Сидящий Бык. Разве не знаменательно, что единственное уцелевшее после сражения существо носит имя одного из наших племен? Пройдут годы, и, когда станут рассказывать о событиях этого дня, разве не наполнится этот факт особым значением, усиливая нашу победу? Разве не посмеются тогда и не позлорадствуют?

Старый вождь расхохотался. Глядя на Пуму, он сказал:

— Вождь Крадущийся Как Пума, твоя жена-воин не только красива и отважна в бою, но и остроумна и совсем неглупа. Ты счастлив, владея такой женщиной.

Тане он сказал:

— Будет так, как предложила ты, Золотистая Подруга Пумы.

Все еще улыбаясь, он отдал приказ и возглавил победный марш назад в лагерь. А тем временем к телам погибших кавалеристов собирались канюки, чтобы по-своему отпраздновать победу индейцев. Тела немногих воинов, убитых в скоротечной схватке, понесли в лагерь, чтобы похоронить с почестями.

За последующие десять лун Летняя Гроза привыкла к тому, что ее мать возвращается из военных походов с окровавленным оружием и в перепачканной кровью одежде. Это было тяжкое и жестокое время для всех племен. Те, кто уже попал в резервации, зачастую страдали больше всех. Поскольку американское правительство не смогло установить, где находятся племена, устроившие то, что власти назвали «бойня на реке Литтл-Биг-Хорн», оно предпринимало недоброжелательные действия против индейцев, мирно живущих в резервациях. Сначала генерал Шерман получил полномочия ввести военный контроль над всей территорией резерваций сиу и обращаться с индейцами как с военнопленными, хотя они не имели никакого отношения к бою у Литтл-Биг-Хорн.

Следом за этим конгресс издал новый закон, по которому индейцы лишались всех прав на земли в районе реки Паудер и Черных Гор. Власти также посчитали разумным перевести индейцев в новую резервацию на реке Миссури. Американское правительство пригрозило прекратить всякую помощь индейцам в резервациях, если они не подпишут новый договор.

Несколько недель спустя восемь кавалерийских рот под командованием Маккензи, который возглавлял нападение на Пало Дуро, вышли из форта Робинсон и направились в лагеря индейцев. Там они конфисковали пони и ружья индейцев, обыскали и разобрали вигвамы и арестовали всех мужчин. Племена отконвоировали в форт Робинсон, где они должны были жить под дулами ружей.

В ту осень, чтобы избежать дальнейшего противостояния с военными, вождь Сидящий Бык увел своих людей на север вдоль реки Йеллоустон. Там они обосновались и начали охотиться на бизонов, готовя запасы на зиму. Племя Пумы ушло с ними и, по сравнению с другими племенами, провело относительно спокойную, только студеную зиму.

Тем временем в поисках Неистового Коня генерал Крук наткнулся в конце ноября на деревню вождя северных шайеннов по имени Тупой Нож. Большая часть этого племени скрылась из лагеря Красного Облака после того, как правительство Соединенных Штатов прекратило снабжать индейцев провизией. Это были мирные люди, которые хотели лишь поохотиться, чтобы обеспечить себе пропитание. Генерал Крук приказал Маккензи напасть на деревню, что тот и сделал холодным, снежным утром. Как и раньше, воины сдерживали солдат, пока женщины и дети спасались бегством. Потом племя три дня шло босиком по снегу, в мороз, не имея никакой еды. Они достигли лагеря Неистового Коня, и тот приютил их, но очень скоро переместил деревню, чтобы избежать столкновения с солдатами.

Весна 1877 года не принесла облегчения измученным племенам. Припасов было как никогда мало, и будущее представлялось совсем беспросветным. В апреле, устав от бесконечных преследований, Неистовый Конь согласился привести своих людей в форт Робинсон. Он поверил, что получит обещанные в договоре земли вдоль реки Паудер. Вместе с Неистовым Конем пошли Тупой Нож, Маленький Волк и еще одно небольшое племя северных шайеннов. Люди Неистового Коня остались в форте Робинсон, а северных шайеннов отправили на юг в резервацию форта Рино, где жили южные шайенны и арапахо.

Узнав о решении нескольких главных племен и после стычек с солдатами, которые строили форт и дороги вдоль реки Йеллоустон, Сидящий Бык решил, что с него довольно. Только вместо того, чтобы подчиниться и жить в резервации, он собрался вместе со своими людьми уйти в Канаду. Там он надеялся наконец обрести мир и свободу для своего племени.

Посоветовавшись между собой и со своими людьми, Пума и Зимний Медведь отклонили предложение Сидящего Быка пойти с ним в Канаду. Эти люди не хотели уходить так далеко от своей родной земли. На военном совете было принято горестное решение. С уходом Сидящего Быка и заключением самых больших племен в резервации племя Пумы не имело надежды выстоять. Время их свободы закончилось. Согласились на том, что Зимний Медведь поведет шайеннов в резервацию форта Рино. А Пума увезет свою небольшую семью в Пуэбло в штате Колорадо и займется своим ранчо под именем Адама Сэвиджа. И, хотя сердца их разрывались, им не оставалось ничего другого, у них не было выбора. Все должны были принять этот жестокий факт, осознать и свыкнуться с ним. Каким бы мрачным он ни казался, это был единственный путь к выживанию.

Труднее всего было Пуме расстаться с людьми, которые занимали в его сердце такое большое место. Он скорее отсек бы себе правую руку, чем покинул их теперь, в самый трудный час. Это было племя его отца, и Пума уже давно сделал свой выбор между этим миром и миром белых людей, к которому принадлежала его мать. И никогда не жалел о своем решении — ни в хорошие времена, ни в плохие. И теперь с тяжелым сердцем слушал горькие слова своего двоюродного брата Зимнего Медведя.

— Мы побеждены, — сказал он Пуме, и эти слова отразились в его голосе и взгляде. — Конец виден, и нет никакого смысла нам обоим вести свой народ к месту последнего унижения. Забирай Дикую Кошку, детей и возвращайся к своей жизни в мире белых людей. Воспитывай детей и по законам твоей матери, и по обычаям шайеннов. Учи их гордиться своими двоюродными братьями и сестрами шайеннами и блистательным прошлым предков, но не забудь научить, как выжить в мире белого человека. Возможно, ты сможешь принести больше пользы за пределами резервации, а твои дети в один прекрасный день помогут перекинуть мост через пропасть, разделяющую два мира — белых и индейцев.

Пума согласился неохотно, но знал, что должен так поступить. Расставаясь, он так простился с Зимним Медведем:

— Наши сердца и кровь навеки связаны узами братства, и наши мысли будут часто идти одним путем, но сейчас пришло время расстаться. Мы еще встретимся в этой жизни, — угрюмо пообещал Пума, — но скакать верхом и вместе охотиться мы сможем только в грядущей вечности. Если будет нужно, пришли ко мне своих детей, и я воспитаю их как своих собственных. Даю тебе торжественную клятву, своей кровью клянусь, что никогда не откажу тебе ни в чем, что в моих силах дать тебе. Я ухожу, но никогда не повернусь спиной к народу моего сердца.

Расставание Тани с ее шайеннской семьей тоже было душераздирающим. С мукой попрощалась она с Пугливой Оленихой. Охотник и Стрелок — первому было уже десять, а второму восемь — хорошо понимали значение того, что происходит. Они с сожалением прощались с теми, кого знали и любили, по ком станут скучать. Ни один из них не пройдет посвящения в мужчины по всем законам племени — через красочные церемонии и суровые ритуалы. Никто из них не станцует славный Танец Солнца, не заслужит звания воина или вождя в соответствии с обычаями племени. Отныне они пойдут иной дорогой.

В свои семь лет Летняя Гроза понимала только, что ее жизнь меняется самым решительным образом. Теперь они будут всегда жить на ранчо. Помня предыдущие визиты туда, Гроза с возбуждением ждала переезда. Она любила бабушку Рэчел и тамошнюю, совсем другую жизнь. Тем не менее она печалилась, что придется расстаться с друзьями, особенно с Хитрым Лисом.

— Не плачь, Летняя Гроза, — уговаривал он ее, пальцами вытирая слезы со щек девочки. — Мы еще увидимся. Твой отец поклялся в этом.

— Но мы будем так далеко друг от друга, — всхлипнула она. — Теперь ты не женишься на мне.

— Ты обещана мне, — напомнил Грозе Хитрый Лис. — Когда ты вырастешь, мы поженимся. Даю тебе слово.

— Ты будешь ждать?

Он кивнул.

— Буду.

Пума и Таня отпустили Кэт и Кита в лес, но Летняя Гроза отдала маленького кугуара Хитрому Лису в качестве прощального подарка и как знак своего бесконечного доверия.

Когда настал час расставания, семья Пумы медленно, не оглядываясь, поехала прочь. Глубокая скорбь была написана на их лицах, и по бронзовым Щекам гордого вождя Крадущегося Как Пума текли слезы.

Глава 5

— Мама! Заря опять брала мою лучшую белую блузку, и теперь на воротнике жуткое пятно от ягод!

Энергичная жалоба Грозы донеслась на кухню, где Таня резала к завтраку овощи. Потом рассерженная молодая девушка появилась в дверях — ее: тяжелые черные волосы в очаровательном беспорядке рассыпались по плечам, в золотистых глазах читалось раздражение. Кожа у нее была медного цвета, сейчас лицо ее разгорелось, что подчеркнуло прямой нос и высокие скулы, прямо указывающие на родство Грозы с шайеннами. В свои семнадцать лет девушка была завораживающе красива. Высокая и стройная, она приобретала уже восхитительные формы женщины, ее полное жизненной энергии тело будоражило воображение всего мужского населения Пуэбло.

— Может, ты все-таки запретишь ей? — продолжила Гроза. — У нее хватает и своей одежды. К тому же у нее еще и груди-то нет, мои вещи висят на ней. Ты можешь ее вразумить?

Таня улыбнулась. Несомненно, Гроза была права. Утренней Заре было всего тринадцать, ее фигура только начинала оформляться.

— Хорошо, Гроза, я поговорю с ней. А пока принеси блузку, посмотрим, можно ли удалить пятно.

— Сейчас? Я собираюсь в город со Стрелком.

Таня выразительно посмотрела на свою старшую дочь.

— Ты нашла время, чтобы пожаловаться на сестру. Найдешь и минуту, чтобы принести сюда блузку. Мне тоже есть чем заняться, Гроза.

Гроза наморщила нос, как это делает избалованный и высокомерный ребенок, — в последнее время это стало входить у нее в привычку.

— Мама, почему ты сама этим занимаешься, когда у тебя есть помощницы по дому? Розмари или Нора могли бы приготовить еду. А ты была бы свободна и занималась, чем хочешь.

— Ты же знаешь, твой отец предпочитает, чтобы тушеную оленину готовила я.

— Ну вот опять, отец скомандовал — и ты выполняешь, как дрессированная собачка! — Гроза издала недовольный возглас. — Можно подумать, ты единственная женщина, которая знает, как зашить дырку или пришить пуговицу. Иногда мне кажется, что ты для него не больше, чем прекрасная рабыня.

— Гроза! Ты забываешься! — вскипела Таня. — Я твоя мать, изволь уважать меня.

— Зачем, если никто вокруг этого не делает? Уж, конечно, не отец! А Охотник и Стрелок уже точно так же отдают приказания. Правда, мама! Я не понимаю, как ты можешь это терпеть? Когда я выйду замуж, мой муж не будет обращаться со мной, как с прислугой.

— Неужели? Ты так уверена, моя дорогая? — хоть Таня и была раздосадована, ее не могло не позабавить заявление дочери.

— Мы договоримся об этом до свадьбы, — ответила Гроза. — Мужчина, за которого я выйду, будет любить и уважать меня. Он будет обо мне заботиться и выполнять любое мое желание.

— Ну и ну! А этот образец мужчины существует где-нибудь, помимо твоих грез?

— О, я уверена, что да. Он просто еще об этом не знает. Когда он полюбит меня, он будет гореть желанием выполнить любую мою прихоть.

Не в силах больше сдерживаться, Таня расхохоталась.

— Тебе еще предстоит многое узнать, дочка.

— Одно я уже знаю. Я не выйду за мужчину, который думает, что я появилась на свет только для того, чтобы обслуживать его. Он должен будет любить меня настолько, чтобы уважать мои чувства и потребности.

— Значит, ты считаешь, что твой отец не любит и не уважает меня? И, если ты так думаешь, ты невероятно заблуждаешься. Никто не может любить меня сильнее, чем он, и я в полной мере плачу ему тем же.

— Я знаю, но уж очень странно он иногда показывает свою любовь, отдавая тебе всякие распоряжения. Меня просто тошнит, когда ты вскакиваешь, чтобы выполнить самую незначительную его просьбу.

— Это тебя не касается, сестрица, и меня тоже. А теперь извинись перед матерью за свой длинный язык.

Женщины обернулись и увидели стоящего в дверях Охотника.

— Я не собираюсь выполнять твои приказы, братец, — ядовито промолвила Гроза.

— Или ты немедленно извинишься, или я собственноручно оттащу тебя за сарай и проучу ивовым прутом, — предупредил Охотник. И хотя он даже не повысил голоса, было ясно, что это не пустая угроза.

— Извини, мама, — сказала Гроза, хотя ей совсем не по вкусу было отступать перед старшим братом. Потом презрительно спросила Охотника: — Теперь ты доволен?

— Только если ты никогда больше не заговоришь с мамой в таком тоне. Ты так избалована и изнежена, что иногда это меня пугает, Гроза. Для разнообразия думай не только о себе, но и о чувствах других людей. И благодари свою счастливую звезду, что это я услышал твои слова, а не отец, — добавил он, выходя через заднюю дверь. — Он бы шкуру с тебя спустил за твои неуместные замечания.

— И как долго ты стоял и подслушивал? — крикнула ему вслед Гроза.

— Достаточно долго, — последовал ответ.

Возможно, если бы остальные разделяли мнение Охотника об испорченности Грозы, ее своенравие больше бросалось бы в глаза по сравнению с добрым и мягким характером Утренней Зари. Она была маленькой и тихой, очень милой и очень застенчивой. И только в кругу семьи и близких друзей полностью раскрывался ее живой и веселый нрав. В отличие от Грозы, которая могла закатить истерику по любому поводу, Заря, кажется, никогда и не сердилась по-настоящему и быстро забывала обиды. К чести Грозы надо сказать, что и она никогда не таила зла, гнев ее остывал так же быстро, как и вспыхивал.

Из четырех детей Сэвиджей Охотник и Гроза были самыми упрямыми, хотя и Стрелок с упорством отстаивал свое мнение, если считал, что прав. Охотник был очень похож на своего отца, и это поражало Таню всякий раз, когда она видела их вместе. Адам и Охотник одинаково вели себя и были похожи внешне, за исключением золотистых глаз Охотника. Достигнув двадцати лет и считаясь вполне взрослым, Охотник с удовольствием шел по стопам отца и постигал науку разведения скота. Он любил ранчо и те неожиданные задачи, которые каждый день приходилось решать в большом хозяйстве.

Стрелок, которому было почти девятнадцать лет, находился дома на летних каникулах — он учился в Гарвардском университете. Он готовился стать врачом, осенью его ждал второй курс.

За десять лет, что прошли с того дня, как Таня и Адам оставили свою жизнь с шайеннами, они сделали все возможное, чтобы сохранить в сердцах и умах детей обычаи индейцев. Но это удалось им только частично. Мальчики были достаточно взрослыми, чтобы хорошо помнить жизнь в племени. И, несмотря на то, что они быстро привыкли к новым условиям, в памяти их крепко сидели воспоминания о прошлом. В школе они учились читать, писать, проходили историю и арифметику — все на английском языке, дома же часто переходили на знакомый язык шайеннов, а иногда на испанский. И хотя мальчики сменили штаны из оленьей кожи и мокасины на одежду из ткани и ботинки, по утрам они присоединялись к отцу, когда тот возносил песнопение в честь нового дня. Каждую весну они считали дни, остававшиеся до каникул, а потом с нетерпением ждали ежегодной поездки в резервацию к шайеннам, где снова встречались с друзьями детства.

Девочки тоже говорили на двух других языках, но не так охотно. Гроза помнила много о первых семи годах своей жизни, когда она была дочерью вождя шайеннов, но нынешняя ее жизнь нравилась ей гораздо больше.

Заря же была слишком мала, когда семья перебралась на ранчо, и практически не сохранила никаких воспоминаний. Вся ее сознательная жизнь протекала на ранчо и в частых поездках в город, чтобы пройтись по магазинам и повидать бабушек и деда. Дочери Тани неохотно упражнялись в языке шайеннов, лишь терпели ежегодные визиты в резервацию и шли на всяческие уловки, чтобы избежать рассказов матери об обычаях и традициях индейцев.

Гроза практически не оправдывала надежд своих родителей. Ей нравилось быть дочерью преуспевающего владельца ранчо. В школе она училась безо всякого прилежания, но вместе с тем хотела жить в теплом, удобном доме, в чистоте, хорошо питаться. С каждым годом она все больше забывала то, чему научила ее жизнь в племени. Только в кошмарном сне могла она променять свои красивые, в оборках платья, кокетливые шляпки и кружевные перчатки на одежду из оленьей кожи. Она хотела никогда больше не знать голода и нужды. Свежие льняные простыни были предпочтительнее жесткой циновки на грязном полу. К чему сидеть, скрестив ноги, на земле, когда можно сесть за великолепно накрытый стол и есть с фарфоровых тарелок и пить из хрустальных бокалов? Нет, пусть у нее будет шкаф, полный нарядных платьев, лент и кружев, и она вполне удовольствуется существующим положением, спасибо.

Разумеется, у нее были и другие интересы. Ранчо Сэвиджа занималось крупным рогатым скотом, однако здесь разводили и лошадей, они-то и занимали Грозу больше всего. Она не только любила ездить верхом, но и обладала необыкновенными способностями в деле тренировки и лечении больных или раненых лошадей. И лошади отвечали ей любовью, словно она была связана с ними на каком-то глубинном уровне, который вызывал у них инстинктивное доверие. Таланты Грозы в этой области распространялись и на других животных. Никто не мог толком объяснить это, но у Грозы определенно был к ним свой подход.

Из-за своего пристрастия к животным Гроза заставила Джереми научить ее всему, что он знал и умел в ветеринарии. Шестью годами раньше он вернулся в Пуэбло с дипломом колледжа штата Айова и стал первым в этом городе настоящим ветеринаром — и кумиром Грозы. Еще в шесть лет она потеряла из-за этого мужчины сердце, а теперь просто боготворила его. С одиннадцати лет она повсюду следовала за ним, смотрела, как он работает, наблюдала, училась. Когда Гроза была рядом с Джереми, неважно, помогая лечить больное животное или принимая двойню у коровы, она была на седьмом небе от счастья.

Гроза действительно обожала Джереми. Более того, она была немножко влюблена в него. Высокий блондин с удивительными зелеными глазами казался ей самым красивым мужчиной в мире. Ей нравилось, что у них есть общий интерес к животным. Однако существовало одно затруднение: Джереми знал ее с детства. И, с бесконечным терпением объясняя, как обработать рану или укрепить сломанную костью, по-прежнему видел в ней только ребенка. Гроза выросла у него на глазах, она прибегала ко всевозможным уловкам, чтобы привлечь его внимание к тому факту, что она уже почти женщина, но все было напрасно. Слишком долго он видел ее с косичками и в фартучке, примелькались ободранные локти, грязные коленки и беззубая улыбка. Этот мужчина был совершенно равнодушен — добр, мил, внимателен, невероятно красив, но — равнодушен!

Рядом, конечно же, было множество ребят, готовых увидеть то, чего не замечал Джереми. Большинство их было одного с Грозой возраста, но, по сравнению с Джереми, казались девушке совершенно незрелыми. Еще бы, ведь Джереми было тридцать лет. Несколько ребят, правда, нравились Грозе, один или два даже целовали ее, но ни один из них не мог с ним сравниться.

Растущая привязанность Грозы к Джереми и ее явное предпочтение того, что она называла «цивилизованным существованием», совсем не нравились Хитрому Лису. Насколько он знал, Гроза была обещана ему, и однажды они должны были пожениться. В его понимании это был непреложный факт. Когда этот момент наступит, Грозе придется расстаться со своими детскими мечтами. То, что она может не захотеть или будет просто не в состоянии приспособиться к образу жизни шайеннов, просто не приходило Хитрому Лису в голову. Она сделает так, потому что должна.

Не только Сэвиджи ездили в резервацию, Хитрый Лис тоже одно время жил в Пуэбло. Он появился на ранчо в одно осеннее утро два года спустя после ухода Пумы из племени. Пума — Адам обнаружил его на крыльце, когда вышел для утренней молитвы.

— Хитрый Лис! Что ты здесь делаешь?

— Мой отец прислал меня, чтобы я получил знания белого человека. Он сказал, что я должен пойти в школу. — Хитрый Лис был не в восторге от этой затеи, но не смел ослушаться отца.

Какое-то время мальчик ходил в школу, но скоро стало ясно, что учение ему не дается. Благодаря Таниным урокам он стал достаточно хорошо говорить по-английски, но не мог ни читать, ни писать на этом языке. Никак не получалось у него освоить и счет. Из-за этого его поместили в класс для начинающих, вместе с Утренней Зарей. Он выделялся не только внешностью, но и возвышался из-за возраста над своими одноклассниками. Хитрый Лис чувствовал себя чужим, и это ему не нравилось. Тем не менее, он был полон решимости выучиться и порадовать отца.

В этой непростой ситуации Адам и Таня всячески пытались помочь Хитрому Лису. Они купили ему рубашки, брюки и обувь, как у мальчиков, которые ходили в школу. Это немного поправило дело, но, поскольку Хитрый Лис отказался стричь волосы, он по-прежнему выделялся среди одноклассников. И единственными его друзьями были четверо детей Сэвиджей.

Охотник, Стрелок и Летняя Гроза взяли его под свое крыло, и только они и играли с ним на переменах, вместе садились перекусить. Другие школьники высмеивали его за непохожесть на них. Лиса отставал от них в учебе, и дети называли его «тупым» и «глупым». И это были еще самые безобидные прозвища. Над ним безжалостно издевались, смеялись по любому поводу. Когда чаша терпения мальчика переполнилась и дело дошло до первой стычки, Хитрый Лис наконец отыгрался за все. Они хотели крови — они ее получили: он расквасил несколько носов. Это было только справедливо, но силы были слишком неравны, даже несмотря на то, что на его стороне сражались Охотник и Стрелок. Но он все-таки был сыном вождя шайеннов и больше не собирался терпеть унижения от этих ненавистных белых детей.

Тот день, когда храбрая троица вернулась домой в синяках и с разбитыми носами, стал последним днем пребывания Хитрого Лиса в школе. Даже Гроза пришла в разорванном и перепачканном платье и с расцарапанным лицом и руками. Тем не менее, отбивалась она на славу. Правая рука Охотника опухла, костяники пальцев были ободраны и кровоточили, нос ему, по счастью, не сломали. Стрелку повезло меньше. Сломанная левая рука висела, как плеть, под глазом красовался синяк, а еще он продемонстрировал разорванные брюки. У Хитрого Лиса полностью заплыл один глаз, а губа была рассечена так сильно, что он едва мог говорить и есть.

Таня была потрясена, что одноклассники с такой яростью набросились на Хитрого Лиса, но порадовалась, что ее дети поспешили на защиту мальчика. Адам лишь глянул на бойцов и поинтересовался, как выглядит противная сторона.

Ответ он получил в воскресенье, когда Сэвиджи пришли на обед к Таниным родителям.

— Это надо было видеть, Адам! — воскликнул Эдвард, — Я в жизни не видел столько подбитых глаз и пострадавших носов! Сегодня утром они все были в церкви, шли с родителями, прихрамывая и постанывая, словно весь класс побывал на войне!

Адам одобрительно засмеялся.

— Ну, значит, наши мальчики сумели постоять за себя.

— Похоже, они отплатили той же монетой, если даже не больше, — согласился Эдвард.

Но так или иначе Хитрый Лис отказался иметь дело со школой. Он не собирается снова выставлять себя на посмешище, не хочет служить мишенью для чьих-либо издевательских шуток. До конца этого семестра и весь следующий он жил у Сэвиджей, только теперь его учила Таня. Летняя Гроза и ее братья помогали ему с выполнением заданий.

Ум у Хитрого Лиса был острый, и мальчик сделал значительные успехи. Очень скоро он научился хорошо читать и писать, освоился с арифметикой. Хитрый Лис нисколько не возражал против продолжения занятий, но только без посещения школы. На самом деле ему очень нравилось учиться, и он гордился своими достижениями. Тем не менее, в конце второго семестра он решил, что пора вернуться домой и продолжать учебу там. Впоследствии, приезжая в резервацию, Сэвиджи привозили Хитрому Лису книги, которые он с благодарностью брал, но мало что говорил о том, как протекает учеба.

Каждый год Хитрый Лис с нетерпением ждал встречи со Стрелком и Охотником, но больше всего ему хотелось видеть Летнюю Грозу. Он все надеялся, что время смягчит ее отношение к жизни в резервации. И каждый раз испытывал разочарование. Чем старше она становилась, тем больше расцветала ее красота, и Лис гордился, что однажды такая девушка станет его женой. Ребенком Гроза была упрямой и своевольной, с годами эти качества только сильнее проявлялись в ее характере. В детстве ее миловидность и живость заслоняли собой эти недостатки, теперь же становилось ясно, что Летняя Гроза всегда будет поступать по-своему, не считаясь ни с чьим мнением. И хотя Хитрому Лису до некоторой степени нравилась уверенность в себе его избранницы, он быстро понял, что надо искать способ как-то умерить эти две черты характера Летней Грозы. Иначе с ней будет просто невозможно жить. Нельзя допустить, чтобы жена считала, что она может верховодить в их семье.

В каждый приезд Летней Грозы они с Хитрым Лисом прекрасно проводили время вместе, но только до того момента, как он заводил разговор о женитьбе. Тогда девушка мрачнела и по возможности мягко пыталась объяснить, что, возможно, теперь они слишком разные для того, чтобы пожениться.

— Вероятно, нам нужно забыть об этом и остаться просто друзьями, — сказала она во время своего последнего приезда. Это было два года назад, когда ему исполнилось семнадцать, а ей шестнадцать лет.

— Я что, стал таким некрасивым, что ты не можешь находиться рядом со мной, видеть меня? — спросил Хитрый Лис, обиженный очередным отказом Грозы.

— Нет-нет, Хитрый Лис! — поспешила заверить его Летняя Гроза. — Ты же знаешь, что это не так. Ты мне очень нравишься. И всегда нравился.

— Тогда почему ты даже не можешь запомнить, что меня теперь зовут Вольный Ветер, а не Хитрый Лис? Два года назад я, как полагается, обратился к духам с вопросом, и вот уже два года как я прошел посвящение в мужчины и взял имя Вольный Ветер. Если, как ты говоришь, я тебе нравлюсь, ты думала бы обо мне и хотя бы запомнила мое имя, — дал ей отповедь юноша.

Покраснев от смущения, Летняя Гроза сказала:

— Прости меня, пожалуйста, Вольный Ветер. Прости. Я просто так давно знаю тебя под именем Хитрого Лиса, что оно для меня привычнее.

— В этом-то все и дело, Летняя Гроза. Ты все еще считаешь меня мальчиком, а не мужчиной, а я думаю о тебе как о женщине, которой ты становишься. — Он без стеснения окинул взглядом прелестную фигуру девушки, заставив ее покраснеть во второй раз.

— Пожалуйста, не дави на меня в этом, Вольный Ветер. Я еще слишком молода, чтобы думать о замужестве.

— Многие шайеннские женщины выходят замуж в твоем возрасте или раньше, — напомнил он Грозе.

— Я не шайеннка! — в смятении выпалила Летняя Гроза. — Я не шайеннка. Я не белая и не мексиканка. Я ничто! — И в отчаянии, готовая расплакаться, она убежала прочь.

До конца пребывания в резервации Летняя Гроза была подавлена, и Вольный Ветер не нарушал установленной девушкой дистанции. На следующий год она не приехала, и вот уже два года, как он не видел свою нареченную невесту.

— Бабушка Рэчел, можно этим летом я снова поживу у вас с Томом, пока моя семья съездит в резервацию? — спросила Гроза.

Несколько лет назад ее бабушка удивила всех, приняв предложение руки и сердца шерифа Миддлтона. Рэчел полностью передала ранчо Адаму и переехала в Пуэбло. Они с Томом купили в городе небольшой дом и зажили вместе вполне счастливо.

— Конечно, можешь, дорогая. Ты же знаешь, мы всегда рады тебе.

— Тогда помоги мне убедить маму и папу разрешить мне остаться. В прошлом году я с ними не ездила, и они настаивают, чтобы в этом я обязательно поехала.

— А ты скорее будешь есть стекло, чем проживешь несколько недель в этой грязной шайеннской деревне, — со смехом поддразнила Рэчел, карие глаза ее искрились.

Она одна могла понять чувства Грозы. Ее тоже силой заставили жить в примитивном и грубом мире шайеннов, когда она стала женой вождя Белая Антилопа. Она ненавидела свою жизнь там и была невероятно рада, когда после рождения Адама Белая Антилопа великодушно разрешил ей вернуться к своим людям.

— Да нет, дело совсем не в этом, — ответила Гроза. — Я не боюсь отравления или чего подобного. Беда в том, что Хитрый Лис… э… Вольный Ветер снова станет приставать ко мне со своей женитьбой. Можно подумать, мое обещание выйти за него выбито где-то на камне. Он не хочет понять, что я была ребенком, когда договаривались наши родители, и что теперь я выросла и имею право сама выбрать себе мужа.

— Я знаю, что ты терпеть не можешь резервацию, но как ты относишься к Вольному Ветру? — поинтересовалась Рэчел.

Гроза вздохнула.

— Как объяснить? Я его обожаю. Я любила его, пока мы росли вместе, и совсем не хочу причинить ему боль, но я воспринимаю его, как Охотника или Стрелка, как еще одного брата. Если он попадет в беду, я с радостью помогу ему. Если он заболеет, стану ухаживать за ним. Я поделюсь с ним деньгами, одеждой, жильем, пищей…

— Всем чем угодно, только не собой, — закончила Рэчел.

Гроза медленно кивнула.

— Если бы он согласился на дружбу, лучшего я бы и не желала и стала бы ему настоящим другом, но ему нужно не это. Мне бы хотелось заставить его понять, бабушка, но он и слушать меня не станет. Он отказывается понимать, что мы никогда не будем мужем и женой. Он невероятно упрям!

— У вас, молодая леди, у самой очень сильный характер, — напомнила Грозе Рэчел, потом засмеялась: — Да, я очень хорошо вижу, что создаст трудности вам с Вольным Ветром, если вы поженитесь. Но, насколько я понимаю, он-то тебя любит, хоть ты и не отвечаешь взаимностью?

— Не знаю, наверное, — с запинкой ответила девушка. Она наморщила лоб, что-то вспоминая, и, вспыхнув, добавила: — Иногда он как-то странно смотрит на меня.

— Как же?

— Как будто представляет, как я выгляжу без одежды! Меня это очень смущает, бабушка. — И в ту же секунду по спине Грозы пробежал холодок, который, как она про себя отметила, как-то непонятно взбудоражил ее.

Рэчел бросила на внучку понимающий взгляд.

— А тебя не смущает, что ты хвостом ходишь за бедным Джереми, почти умоляя его взглянуть на тебя так, как, по твоим словам, смотрит на тебя Вольный Ветер? — Привязанность Грозы к молодому и холостому ветеринару не была для Рэчел секретом.

Жаркая волна залила лицо Грозы.

— Бабушка! — воскликнула она. — Я с Джереми с одиннадцати лет. Он учит меня лечить животных. Ты знаешь, как я их люблю, а он делится со мной своими знаниями.

— Прости меня, Гроза, но и слепому видно, что ты начинаешь проявлять больше интереса к Джереми, чем к животным, которых он лечит.

— О! — Летняя Гроза растерялась, не зная, что и ответить наблюдательной бабушке.

Улыбка Рэчел была полна сочувствия.

— Ничего страшного, Гроза. В том, что молодая девушка влюблена в красивого мужчину, нет ничего необычного или недостойного… а он и вправду красив.

— Я не влюблена в него, бабушка, — нерешительно произнесла Летняя Гроза. — Я его люблю. Я люблю Джереми уже больше двух лет и думаю, что всегда буду любить. Если бы только на месте Вольного Ветра был он и попросил меня стать его женой.

Рэчел молчала, не найдя нужных слов. Гроза спросила:

— Ты считаешь, что он слишком стар для меня?

— Едва ли, — со смешком ответила женщина. — Сколько ему… тридцать? — Гроза кивнула. — А тебе семнадцать. Тринадцать лет разницы. Не так уж и много. А почему ты спросила? Разница в возрасте имеет для тебя какое-то значение?

— О нет! Никакого! Я только подумала, что некоторые люди станут так думать.

— Ты не можешь всю жизнь оглядываться на других, — заметила Рэчел.

— Тогда почему ты делала вид, что мой отец не шайенн, и выдавала его за испанца или англичанина, когда мы в первый раз приехали в Пуэбло?

Рэчел побледнела от прямого вопроса девушки, но ответила честно:

— Потому что я была молода, мне было стыдно, и я находилась под сильным влиянием своего отца. Он знал, что, если станет известно о происхождении Адама, и мой ребенок, и я подвергнемся нападкам. Отец этого не хотел, потому что в том, что произошло со мной, не было ни моей вины, ни Адама. Отец догадывался, что большинство и не подумает об индейской крови. Скрыв правду об Адаме, мы избежали несправедливого отношения и насмешек. Возможно, с моей стороны это было трусостью, но я не имела сил противостоять целому городу, который мог презирать меня или моего ребенка.

— Твоя мать оказалась сильной, Гроза. Ей было все равно, что весь город судачит о ней и двух ее сыновьях-шайеннах. Она открыто выказывала свою любовь к вождю шайеннов, который женился на ней и дал ей двух сыновей…

— Но я не понимаю, бабушка, — перебила Летняя Гроза. — Если отец одновременно и Пума, и Адам Сэвидж, почему они всем говорят, что у нас с Утренней Зарей кожа темнее из-за наших испанских предков? Зачем скрывать, что мы тоже шайеннки! Какой в этом смысл? Не то чтобы я была против, но это как-то странно.

— Знаю, дорогая. Позволь мне попытаться объяснить тебе. Это придумала я. Здесь, в Пуэбло, очень немногие знают о той жизни твоего отца. Для них он только Адам Сэвидж.

— Но отца публично обвинили в том, что он — вождь Крадущийся Как Пума. Мама рассказывала мне, как его арестовал лейтенант Янг.

— Нет, — поправила Рэчел. — Том арестовал Адама, чтобы спасти его от военного суда Джеффри Янга. Тогда твоя мать задумала его побег. Ответ на твой вопрос в том, что никто не поверил обвинению Янга. Этот человек безумно любил твою мать и сделал бы все, чтобы вернуть ее. Никто не поверил его рассказу о том, что Адам был индейским вождем. Как мог этот человек, которого они всегда знали как Адама Сэвиджа, быть знаменитым и опасным вождем шайеннов? Это звучало слишком неправдоподобно!

— Значит, кроме Тома, тебя и семьи моей матери, никто не знает? — сделала вывод Гроза.

— Еще Мелисса, которую похитили вместе с твоей матерью и которая тоже жила у шайеннов. Мы сказали еще Джастину Керру — судье — и миссис Керр. Именно судья Керр, который поженил твоих отца и мать, выправил бумаги об усыновлении Охотника и Стрелка, чтобы Адам мог открыто признать их своими сыновьями.

— Которыми они и так были, — добавила Гроза.

— Да, но вряд ли кто об этом знает. Вы с сестрой родились после того, как Адам и Таня поженились здесь, в Пуэбло. Когда они снова уехали, никто и не подумал, что они вернулись к шайеннам. До тех пор пока нет необходимости объявлять о том, что Адам действительно является вождем шайеннов, вы с Зарей не можете быть шайеннками в глазах города. Для всех в вас течет испано-мексиканская кровь, английская и немного голландской, шайеннов же в нашей семье не было.

— Почему же отец с матерью не говорят, что он — шайенн, что он — Пума? Ведь они не стыдятся этого, я знаю.

Рэчел улыбнулась, немного печально.

— Они хранят молчание в основном ради меня, Гроза. После стольких лет обмана они не могут выставить меня лгуньей перед всем городом и моими друзьями.

— Но твои друзья поняли бы, — добивалась ответа Гроза. — И Том уже знает.

— Есть и другие причины, дорогая. Войны с индейцами еще свежи в памяти, многие потеряли тогда родных и близких. Люди все еще настроены против индейцев. Твои родители молчат скорее ради безопасности своих детей, а не из-за меня. К тому же теперь индейцы не могут наследовать или владеть землей за пределами резерваций, вот я попросила Адама хранить молчание, иначе ранчо, которым владели мы с отцом, не сможет перейти к моему же собственному сыну и его детям. Мысль об этом разрывает мне сердце.

— Ты можешь быть спокойна, я никому ничего не скажу, — быстро успокоила бабушку Гроза. — Мне как нельзя лучше подходит то, что никто не знает, что я шайеннка.

Рэчел нахмурилась.

— Ты стыдишься своей индейской крови, Гроза? — мягко спросила она.

— Нет… да… О бабушка, я не знаю! Когда я была маленькой и жила у шайеннов, легко было гордиться индейскими предками. Потом мы приехали сюда, и мне строго-настрого запретили рассказывать о нашей прежней жизни. Позднее я увидела, с какой ненавистью наши одноклассники травили Хитрого Лиса только за то, что он не был белым, как они. Меня это злило и смущало. И я была рада, что никто не знает, что я тоже шайеннка. И хотя я презирала себя за малодушие, все равно была благодарна, что никто не знает, и боялась, что они могут догадаться. Я знала, что мои друзья отвернутся от меня, а мне этого не хотелось. Я стыдилась и своих мыслей, и своей индейской крови. По правде говоря, я и сейчас не свободна от этого. Когда-то давно отец наказал мне всегда гордиться нашими предками шайеннами. Я же боюсь даже упомянуть об этом. Что мне делать? Что думать? По какому пути идти? Каким традициям следовать? Бабушка, скоро я стану совсем взрослой — и совсем себя не знаю! Да и узнаю ли когда-нибудь? Приду ли в согласие сама с собой?

Глава 6

— Джереми, ты когда-нибудь думал о том, чтобы разводить породистых лошадей?

— Угу.

Это был его наиболее частый ответ на все важные для Грозы вопросы. Не то чтобы он не обратил на нее внимания, просто в этот момент его руки были заняты: вот-вот на свет должен был появиться жеребенок. Роды были долгими и трудными, и благодаря опытным действиям Джереми заканчивались благополучно. Еще одна могучая потуга, и жеребенок наконец очутился на свободе — теплый, влажный, состоящий как будто из одних ног.

— Ух ты, какой красавец!

Сколько бы раз Гроза ни присутствовала при чуде рождения, у нее всегда захватывало дух.

— Еще один жеребенок в конюшне твоего отца. Ты права. Когда он перерастет свои ноги и уши, он превратится в настоящего красавца.

— Я хочу разводить лошадей, Джереми, — вернулась к своей первоначальной мысли Гроза.

— У тебя есть хорошая основа, — рассеянно ответил он, наблюдая, как кобыла повернулась, чтобы облизать своего малыша.

— Нет, я говорю о собственном ранчо. Отец в основном разводит скот. А я хочу выращивать лошадей, самых красивых во всем штате Колорадо.

— Почему бы и нет?

— Джереми, ты меня почти не слушаешь, — пожаловалась девушка. — Пожалуйста, это важно.

Джереми виновато улыбнулся Грозе.

— Я слушаю, принцесса. Ты хочешь разводить лошадей.

— Разве это не заманчиво, Джереми? А ты сам об этом не думал? Да с твоими знаниями у тебя была бы лучшая ферма!

Джереми пожал плечами, прядь золотистых волос упала на его влажный лоб. Грозе безумно хотелось прикоснуться к ней, вернуть на место.

— Если ты имеешь в виду породистых лошадей, не думаю, что тебе удастся преуспеть. Не в наших краях. Здесь хозяевам ранчо нужны хорошие пони, обученные работать на ранчо.

— Но ведь чистокровные кони намного красивее, — заспорила Гроза.

— А также капризны и чувствительны, — заметил молодой человек. — Пони выносливее и приспособлены именно для нужд скотоводов. Они терпеливы и трудолюбивы, они легко поддаются обучению…

— Они скучные! — с раздражением закончила Гроза.

— Они надежны, и у них более подходящие ноги, чем длинные, тонкие ноги чистокровок.

— А что ты имеешь против длинных ног?

— Ничего, кроме того, что хочу, отправляясь на верховую прогулку, вернуться домой так же верхом, а не пешком по горам и равнинам. А для этого у моего коня должны быть четыре крепкие ноги.

Жеребенок наконец встал на ноги, которые опасно подкашивались, отчего новорожденный пошатывался. Он нашел источник молока и приступил к первой в своей жизни трапезе. Джереми и Гроза вышли из стойла и смотрели на трогательную пару поверх закрытой дверцы. На улице шел дождь, ритмично барабаня по крыше конюшни. Запах лошадей смешивался со сладким ароматом свежего сена.

— Почему ты всегда выискиваешь в моих планах ошибки? — надула губы Гроза.

— Ты несправедлива, принцесса. Я не всегда выискиваю ошибки, а только когда ты плохо продумываешь идею. Тогда я поправляю тебя, но не «выискиваю ошибки».

Гроза обдумала его слова.

— Хорошо, ты исправляешь мои непродуманные мысли. Спасибо тебе бо-ольшое, доктор Филд, — сморщила она нос и рассмеялась.

— Всегда к твоим услугам, принцесса.

— Дождь усилился, — сказала Гроза, посмотрев в направлении двери. — Добежим до дома или переждем здесь?

— Я бы хотел еще немного понаблюдать за кобылой. Если хочешь, иди домой.

— И утонуть в одиночку? Нет уж, спасибо. Я побуду с тобой.

— Боишься растаять? — поддразнил Джереми. — Из чего вы сделаны, принцесса, из сахара?

— На что это вы намекаете, доктор? — с деланным высокомерием спросила Гроза.

— Да ни на что я не намекаю, намеки недостойны джентльмена. — Его глаза смеялись, отчего сердце девушки начало проделывать в груди странные трюки.

— Нет, намекаете. — Слова едва выходили у нее из горла. — В конце концов все знают, что женщины более нежные существа, чем мужчины. Это научно доказанный факт. И вы, по-моему, просто злитесь.

— И как это ты пришла к такому выводу? Я требую доказательств, если уж ты решила настолько очернить мой характер.

Джереми надвигался на нее, и мало-помалу Гроза отступала. На лице ее играла удивительно озорная улыбка. Грозе нравилось поддевать Джереми в ответ на его бесконечные поддразнивания. В эту игру, неустанно ее совершенствуя, они играли уже многие годы. Девушка выросла, стремясь развить свой ум и быстроту реакции под стать Джереми и стараясь превзойти своего учителя в остроумии и острословии. Гроза, как правило, проигрывала словесные баталии, но зато уж по-настоящему наслаждалась, когда удавалось одержать верх.

Сейчас в ее глазах цвета топаза прыгали чертики.

— Как же так, ученый доктор, неужели ваше образование настолько неполное, что вы не получили самых основных знаний? Всем известно, что девочки сделаны «из конфет и пирожных, и сластей всевозможных». — Она быстро рассмеялась, но смех оборвался, закончившись хихиканьем. Джереми, она видела, собрался пощекотать ее, а Гроза до смерти боялась щекотки. Она метнулась в сторону, но там была только дверца другого стойла. — А мальчики…

— Да? — Джереми, улыбаясь, смотрел на нее сверху вниз, протягивая руки все ближе.

— Мальчики сделаны «из колючек, ракушек и зеленых лягушек». Поэтому они такие злые! — торопливо закончила Гроза. Она попыталась проскочить под рукой Джереми, но он оказался проворнее. Поймав девушку за руку, он сбил ее с ног, и Гроза упала на охапку свежего, мягкого сена.

— Ах ты, маленький бесенок!

Смеясь, Джереми потянулся к Грозе, чтобы ухватить ее за руку и поднять на ноги, но не рассчитал, и его ладонь наткнулась на грудь девушки. Это нечаянное прикосновение потрясло их обоих, дыхание, казалось, замерло у них в груди. Улыбка медленно исчезла с лица Джереми, когда его изумленный взгляд встретился со взглядом Грозы. В течение показавшейся вечностью минуты они не двигались, а только смотрели друг на друга.

Летняя Гроза облизала внезапно пересохшие губы. Темно-зеленые глаза Джереми пристально следили за этим движением, не оставив без внимания пухлый, манящий рот. Казалось, он переживает какую-то внутреннюю борьбу. Проснувшиеся чувства пересилили доводы рассудка, и, наклонясь к губам девушки, он прошептал:

— О принцесса! Да ты просто искушение!

Каким бы ни был ее ответ, губы Джереми не дали Грозе произнести ни слова. К тому же мысли у нее в голове побежали с такой скоростью, что ухватить хоть одну, а тем более заговорить, она уже не могла. Сердце колотилось в груди Грозы с такой силой, что Джереми наверняка чувствовал его удары под своей ладонью, которая все еще покоилась на груди девушки.

Двигаясь и пробуя ее рот, теплые мужские губы посылали волшебные сигналы чувственности через все тело Грозы. Потом язык Джереми очертил влажный контур вокруг ее губ и проник внутрь, продолжая исследовать и словно пробовать на вкус рот девушки. Гроза потеряла последние силы, потому что испытываемое ею желание оказалось таким чудесным ощущением, какого она и представить себе не могла.

Новый, еще более острый приступ желания овладел Грозой, когда Джереми стиснул ее сосок сквозь тонкую ткань платья. Застонав, девушка придвинулась ближе и обвила шею мужчины руками, запустив пальцы в золотистые волосы и удерживая его губы на своих.

К тому моменту как Джереми оставил губы и стал покрывать поцелуями лицо Грозы, она едва дышала, дыхание ее стало коротким и поверхностным. Джереми пребывал в том же состоянии, насколько она могла судить по его затрудненному дыханию у своего уха. Какой бы невинной ни была Гроза, она все же достаточно долго росла на природе, среди животного мира, чтобы понять, что происходит, когда почувствовала, как набухает у ее бедра свидетельство мужественности Джереми. Мысль о том, что она настолько разожгла его, доставила Грозе необыкновенное удовольствие. Теперь уж он перестанет видеть в ней только девочку. И, порывисто и счастливо вздохнув, она приникла к губам Джереми.

Его поцелуи становились все настойчивее, и Гроза безраздельно отдавалась им. Девушке не довелось узнать, как далеко им удалось бы зайти, потому что именно в этот момент кобыла потребовала к себе внимания, огласив конюшню громким ржанием.

Джереми резко прервал поцелуй и уставился на пылающее лицо Грозы. Выражение изумления на его лице сменилось мрачностью.

— Проклятье! Извини меня, Гроза. В моем возрасте следует лучше владеть своими чувствами.

Гроза смотрела на него с болезненным смущением.

— Извинить тебя? — слабо откликнулась она. — За что?

— Я не должен был так забываться, — сказал он, отодвигаясь от Грозы и садясь на сене. Он отряхнул с одежды соломинки, стараясь не встречаться с девушкой взглядом. — Мне нет никакого оправдания.

Гроза поднялась, заправила выбившуюся блузку.

— А что такого ужасного ты сделал, Джереми? — спросила она с нарастающим раздражением. — Ты поцеловал меня! И мне это понравилось! Тебе, по-моему, тоже! Так в чем же дело?

Он сердито посмотрел на нее, злясь скорее на себя, чем на Грозу.

— Боже мой, Гроза! Я в два раза старше тебя! Для человека моих лет непростительно пользоваться неопытностью такой, как ты, девушки! Твой отец был бы прав, если бы обвинил меня в безумии.

Теперь разозлилась и Гроза, в ее больших глазах заблестели слезы.

— Посмотри на меня, Джереми! Мне семнадцать лет, я вполне взрослая женщина!

— Я заметил, — сдержанно ответил он. — Тем не менее это не меняет того факта, что я только что чуть не переспал с тобой прямо на сене. Ты доверяла мне, а я едва не разрушил твою веру. Это целиком моя вина. Ты молода и невинна. Я могу лишь сказать, что с моей стороны это больше не повторится. Даю тебе честное слово.

— Как это великодушно с вашей стороны, любезный доктор Филд, — резко отозвалась Гроза. — Мне будет позволено сказать хоть слово? А тебе не приходило в голову, что мне могли понравиться твои поцелуи? Что я могу хотеть от тебя и нечто большее?

— Экспериментируй с кем-нибудь другим, Гроза, — спокойно произнес Джереми и поднялся. — Я уже не в том возрасте, когда могу удовлетвориться несколькими поцелуями и тяжелым дыханием. Тебе удалось уговорить меня учить тебя ветеринарии, но будь я проклят, если стану учить чему-нибудь еще. И покончим на этом. Я — мужчина, а не евнух.

— А я — женщина, а не какая-то недотрога-принцесса! — чуть ли не крикнула Гроза. — И я ненавижу, когда ты меня так называешь! Мне кажется, что я холодная и неприступная, а это не так! У меня такие же чувства, как у всех. Я уже давно люблю тебя, Джереми, но ты отказывался видеть, что я больше не ребенок.

— О нет, я это заметил. Поверь, очень хорошо заметил, — фыркнул он в сильном раздражении. — Бог знает, как я пытался этому противостоять.

— А зачем? — спросила девушка. — Что в этом плохого, Джереми? Что плохого во мне?

Джереми сорвался на крик:

— Да ничего, кроме того, что ты слишком молода, чтобы интересоваться мужчиной, который почти годится тебе в отцы!

— Ты немножко преувеличиваешь, тебе не кажется? Ты старше меня всего на тринадцать лет. Я люблю тебя, Джереми! Это для тебя ничего не значит?

Джереми закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Гроза, ты просто влюблена в меня. Это постоянно случается с девушками в твоем возрасте. Я это понимаю и пытаюсь как-то с этим справиться, а ты все усложняешь. Если бы я не уважал тебя, если бы ты была мне безразлична, я бы давно воспользовался твоими чувствами. Любой другой так и поступил бы.

— Но только не благородный доктор Филд! — выкрикнула Гроза, сражаясь с подступающими слезами. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Если бы я и правда была тебе не безразлична, ты поверил бы, когда я сказала, что люблю тебя.

Уже потише, примирительным тоном Джереми сказал:

— Я уверен, что ты думаешь, что любишь меня, Гроза. Не упрямься, дай себе время во всем разобраться, и ты увидишь, что я прав.

— Нет! Не прав! Я хочу, чтобы ты тоже полюбил меня!

— Мне очень жаль, принцесса, но ты просишь у меня слишком многого. То, что чуть не произошло сегодня, было ошибкой. Словами не выразить, как я сожалею. Из этого ничего не выйдет.

— Но, Джереми…

— Нет! И лучше всего некоторое время нам побыть порознь. Какое-то время ты не будешь сопровождать меня на вызовах. Пока не совладаешь со своими чувствами и не осознаешь, что между нами не может быть никакой романтической связи. С меня достаточно и сегодняшнего происшествия — я не могу рисковать. Нам и так будет неловко оставаться наедине. Нам обоим нужно прийти в себя.

От легкого прикосновения Грозы к его руке Джереми вздрогнул.

— Джереми, — нерешительно, дрожащим голосом произнесла девушка, — ты не передумаешь?

Не глядя ей в лицо, чтобы не выдать собственной боли, он покачал головой.

— Нет.

Гроза ушла, а погруженный в мысли о ней Джереми под дождем поехал домой верхом. Он уже давно любил Грозу, хотя и знал, что слишком стар для нее. У него на глазах она из ребенка превратилась в девушку, почти женщину, его сердце давно принадлежало ей, чувство крепло день ото дня. Джереми знал, что любовь его безнадежна, и постарался смириться с этим фактом. И вот теперь пришлось столкнуться с влюбленностью Грозы — жестокой шуткой судьбы.

Джереми ругал себя за то, что так забылся, но когда он ощутил рядом с собой манящие, женственные изгибы ее тела, то просто потерял голову. Искушение было слишком велико. Будто сбылся дивный сон. А поцелуй Грозы оказался слаще, чем в любом сне. С одной стороны, Джереми был рад происшедшему, потому что теперь он мог хранить в памяти ее объятия и поцелуи. С другой стороны, он сожалел, что узнал, какой желанной может быть его любимая, потому что отныне его томила жажда обладания этим запретным плодом.

Гроза была сражена резким отпором Джереми. Со всей невинностью и искренностью она открыла ему свою любовь, а он отказался слушать, не поверил ей. Какой же она была дурой! Тем не менее, она была рада случившемуся, потому что Джереми наконец-то увидел в ней женщину. Его поцелуи и ласки заворожили Грозу, и она нисколько не жалела, что он прикоснулся к ней.

Но это был единственный положительный результат. Теперь они больше не увидятся. Как она сможет убедить Джереми, что она действительно любит его, если он отказывается с ней встречаться? Это несправедливо! Просто несправедливо! Оставалось лишь надеяться, что Джереми передумает, прошло уже несколько дней, и времени у него было предостаточно.

Прошло еще несколько дней, и Гроза нехотя призналась себе, что время не помогло. Джереми держался на расстоянии, а когда однажды она решилась все-таки подойти к нему, быстро и решительно отослал ее прочь. Надо было что-то предпринять. Эта разлука совсем не способствовала намерению Грозы завоевать любовь Джереми.

Тем временем несколько холостых парней из Пуэбло продолжали добиваться ее внимания. Лишь некоторых отпугнуло ее безразличие, остальные не отказывались от своих попыток. Особенно настойчив был один, Роджер Уоткинс, сын зажиточного владельца ранчо, расположенного по соседству. Он продолжал ухаживания с неослабевающим рвением. День за днем он приезжал на ранчо, задаривал Грозу цветами и конфетами, не скупился на комплименты. Его постоянное внимание проливало бальзам на израненную душу Грозы, и скоро она обнаружила, что гораздо легче принять его приглашение, чем терпеть обиженные взгляды в случае отказа. Молодые люди отправлялись покататься верхом или приятно проводили время в пеших прогулках.

И хотя Гроза не хотела обнадеживать Роджера, не хотела и резко оттолкнуть его. Дважды она приглашала его на воскресный обед.

Чем чаще Гроза виделась со своим поклонником, тем яснее видела его недостатки. Он был очень высокого мнения о себе, что раздражало девушку. Похоже, Роджер был снобом. Положение его отца в местном обществе давало юноше повод считать себя гораздо значительнее большинства друзей и соседей. И он никогда не упускал случая похвалиться перед Грозой своими лучшими качествами. Роджер был чрезмерно самоуверен, и это лишь подчеркивало, что ему не хватает знаний, но в своем невежестве молодой человек даже не осознавал этого. Он свысока смотрел на тех, кому повезло меньше, чем ему.

— Если бы они хотели, то добились бы большего, — часто повторял он.

А еще Роджер беззастенчиво сплетничал как о недругах, так и о друзьях, и Гроза могла только предполагать, что он говорит о ней за глаза. Все, что покупал Роджер или его семья было, по его мнению, лучшим. Если он чего-то не знал, значит, это и знать не стоило. То, чего он не видел или не делал, было недостойно его внимания. Мнение других людей ничего не значило для Роджера, если не он первый додумался до этого. Для юноши девятнадцати лет он был до жестокости критичен по отношению к окружающим и как само собой разумеющегося ожидал от всех похвал своим идеям и полного с ними согласия. Если же этого не происходило, он злился и пребывал в таком состоянии часами.

Очень скоро Роджер настолько надоел Грозе, что она едва выносила его общество. Тем не менее, он был самым симпатичным из ее ухажеров и как нельзя лучше подходил для осуществления ее плана. Поскольку Джереми по-прежнему не обращал на Грозу никакого внимания, она решила перейти к более коварным действиям. Она намеревалась заставить Джереми ревновать. Если это не удастся, он, возможно, решит, что Гроза покончила со своей «влюбленностью», как назвал ее Джереми, и снова допустит девушку до себя. Только тогда можно было надеяться постепенно убедить его в искренности чувств Грозы.

А пока девушка продолжала встречаться с Роджером, к большому неудовольствию своей семьи. Им все меньше и меньше нравился грубый и избалованный молодой человек. Родные Грозы мирились с ним лишь потому, что ей он, по всей видимости, нравился, хотя они и не понимали почему. Когда Грозу пытались расспросить на этот счет, она вежливо, а иногда и не очень, отвечала, что их это не касается, и даже несколько раз поскандалила из-за Роджера с Охотником.

Таня тоже пыталась вызвать дочь на разговор.

— Насколько у тебя с ним серьезно, Гроза? — спросила она, пытаясь скрыть свое недовольство.

— Почему ты спрашиваешь? Мы встречаемся совсем недавно, — уклонилась от прямого ответа девушка.

— Он предлагал тебе выйти за него замуж или до этого еще не дошло?

— А ты была бы против?

Таня ответила осторожно:

— Я не уверена, что он подходит тебе, дорогая. Иногда Роджер очень… очень самоуверен и критичен.

Гроза рассмеялась.

— Не ходи вокруг да около, мама. Нужно быть слепой и глухой, чтобы не видеть, что Роджер по большей части ведет себя прямолинейно и грубо.

Таня с облегчением вздохнула. По крайней мере дочь видит недостатки молодого человека.

— Однако он обожает меня, — заметила Гроза. — Он, несомненно, красив и из хорошей семьи, и не жадный. Уверена, он сможет очень хорошо обеспечить свою жену.

Возвращаясь назад, Таня спросила:

— Так он сделал тебе предложение, Гроза?

— Как раз сегодня вечером, если хочешь знать, — с удовлетворением призналась Гроза.

— О Боже! Но ты не ответила сразу согласием? С твоим отцом случился бы удар!

— Не волнуйся, мама. Я ответила, что подумаю над его предложением. — Гроза постаралась не передернуться при мысли о том, что может стать женой Роджера.

— Сомневаюсь, что твой отец одобрит эту партию, — предупредила Таня, которой нисколько не улыбалась мысль отдать дочь этому молодому человеку.

Зная отца, Гроза понимала, что он никогда не одобрил бы такой выбор. Адам по-прежнему надеялся, что в один прекрасный день его дочь выйдет за Вольного Ветра, как и было задумано много лет назад. Поэтому Гроза поинтересовалась у матери:

— Удивляюсь, почему отец не поет хвалы Вольному Ветру, если уж таковы его надежды?

— Вольный Ветер — прекрасный молодой человек, — сказала Таня, словно защищаясь. — В нем нет ничего плохого.

— Совсем ничего, — согласилась Гроза, — кроме того, что, если я выйду за него, мне придется жить в грязном вигваме в этой жуткой резервации.

— Я все равно считаю, что ты поступишь хорошо, если станешь его женой. Он добрый и честный. Материальная сторона не всегда является залогом счастья, дочка. Вольный Ветер любит тебя. Он будет хорошо с тобой обращаться и заботиться о тебе. У вас будут здоровые и красивые дети, он станет верным, любящим мужем.

— Но я не люблю Ветра до такой степени, мама.

— Со временем, возможно, полюбишь, Гроза.

— А может — нет. Ты хочешь, чтобы я оказалась связанной с человеком против своей воли?

— Скорей уж с ним, чем с тем, за кого ты собираешься сейчас, — спокойно ответила Таня.

Развязка наступила через несколько дней. Джереми по-прежнему не проявлял интереса в отношении предполагаемой симпатии Грозы к Роджеру, и девушка была вынуждена продолжать встречи. Она снова пригласила своего поклонника на воскресный обед. В этот день должны были прийти родители Тани и мать Адама, которым тоже предстояло терпеть невыносимое поведение Роджера. Но обстановка окончательно накалилась только тогда, когда молодой человек принялся отпускать свои предвзятые замечания.

— Мне нравится, как построен этот дом, — произнес Роджер комплимент, что бывало с ним редко. Если бы он на этом и остановился, все обошлось бы, но этого не случилось. — В нем явно чувствуется испанский стиль, но все равно он мне нравится. Эти лентяи-мексиканцы мало что умеют делать, но их архитектура очень мила.

Гроза в ужасе быстро обвела взглядом сидевших за столом. За оскорбительным высказыванием Роджера последовала мертвая тишина. Первой заговорила Рэчел, поскольку именно ее семья имела испано-мексиканские корни.

— Этот дом построили мы с отцом, — холодно произнесла она, устремив пристальный взгляд темных глаз на Роджера.

Но тот не понял намека.

— Значит, вам тоже нравится их архитектура, — заключил он, весьма довольный собой.

— Разумеется, — с королевским высокомерием проговорила Рэчел. — Вся моя семья — выходцы из Мексики, а до того — из Испании, — закончила она, взглядом пригвоздив молодого человека к стулу.

Благодаря остаткам совести Роджер виновато покраснел.

— Я… э… прошу прощения, мэм. Теперь, когда вы сказали, я припоминаю, что где-то слышал об этом.

Ступая по тонкому льду, Роджер немедленно попытался вернуться на твердую почву, но только ухудшил дело.

— Я не хотел никого оскорбить. Уверен, что среди мексиканцев много прекрасных людей, как вы. Не в пример этим краснокожим дикарям. Если кого и ненавидит мой отец, так это их! — Не подозревая о новом оскорблении, Роджер продолжал развивать тему: — Должен сказать, я согласен с отцом. Когда я ходил в школу, несколько лет назад в нашем классе был мальчик-индеец. У него были длинные, грязные волосы и по-настоящему подлый вид, и он был настолько туп, что над ним все потешались. В конце концов от него избавились. Мы с ребятами задали ему такую трепку, что больше он уже в школе не показывался. — Самодовольная улыбка заиграла на лице ожидавшего похвалы Роджера.

Собравшиеся, включая Грозу, враждебно смотрели на юношу. Воцарившееся за столом напряженное молчание заставило понять даже такого человека, как Роджер, что он сказал что-то не то.

На сей раз тишину нарушил Охотник:

— Вольный Ветер — мой брат-шайенн, ты, наглый ублюдок! В тот день я помогал ему отбиваться от вас, стада трусов, которых было гораздо больше. Если уж быть совершенно точным, это мы как следует всыпали вам. Это не мы убежали от ваших жалких кулаков!

Стрелок добавил:

— Я тоже тогда дрался. И вам не удалось одолеть Ветра или заставить его бежать от вас. Победили мы. Даже Гроза не сможет этого отрицать, потому что она дралась рядом с нами, хотя была еще девочкой.

Роджер встретился глазами со злобным взглядом золотистых глаз Грозы.

— Мои братья правы, Роджер. Я вместе с ними защищала Ветра. И снова так поступлю, если придется.

— Хорошо сказано, дочка, — заметила Таня. — У меня сердце радуется, когда я слышу, как ты защищаешь честь своего жениха.

К Роджеру немедленно вернулся дар речи.

— Жениха! — воскликнул он. — О чем это они говорят, Гроза? Что это за шутки? Я сделал тебе предложение, а ты ни словом не обмолвилась об этом!

Со своего места во главе стола заговорил Адам, его звучный голос наполнил комнату:

— Моя дочь не обязана перед тобой отчитываться о своих намерениях в отношении другого мужчины. Но раз уж ты сомневаешься в словах моей жены, позволь мне подтвердить их. Ветер и Гроза — нареченные жених и невеста. Вот уже много лет.

— Гроза, это неправда! Ты же не собираешься выходить за этого грязного индейца? — Роджер был ошарашен и уже не стеснялся в выражениях.

Злость заставила Грозу произнести слова, которых давно ждал от нее Адам. Она настолько была вне себя, что тоже совсем не следила за тем, что говорит. Девушка не заметила ловушки, пока не попала в нее. Вскинув голову и сверкнув золотистыми глазами, она сказала:

— Вольный Ветер — не грязный индеец! Он храбрый и благородный человек, сын вождя шайеннов. Он в сто раз сильнее и красивее тебя, тебе никогда не стать таким! Да, он мой нареченный жених, мужчина, чьей женой я стану. Я с радостью и гордостью буду носить его имя и воспитывать его детей, и это так же верно, как то, что я бы никогда не вышла за такого мерзавца, как ты!

Едва эти слова сорвались у нее с языка, Гроза поняла, что совершила непоправимую ошибку. Она сидела, потрясенная своей собственной глупостью. Девушка желала отказаться от своих слов, но знала, что не может. Она только что при всех фактически дала обещание выйти за Ветра, и честь обязывала ее сдержать необдуманно данное слово. Слово шайенна было нерушимо. Всю жизнь Гроза жила с этим законом. Отринув многие традиции шайеннов, этой она придерживалась неукоснительно.

Гроза помнила много случаев, когда она, пообещав что-то сгоряча, потом сожалела об этом. Но отец и мать всегда заставляли ее выполнить данное обещание. Однажды, когда Грозе было четырнадцать лет, она пригласила подругу провести выходные у них на ранчо, а потом получила приглашение на вечеринку в городе, куда она страстно желала пойти. Гроза попыталась устроить так, чтобы подружка приехала через неделю, но Таня быстро отмела все доводы.

— Ты пообещала Леноре, что она может приехать в эти выходные, и должна сдержать слово, Гроза. Шайенн не нарушает своего слова.

— Но, мама, — попыталась возразить Гроза, — все пойдут на вечеринку к Бетси, а я узнала об этом, когда уже пригласила Ленору.

— А она приглашена к Бетси? — спросила Таня.

— Нет, — пришлось признать Грозе.

— Тогда тем более неприлично изменить свои планы и обидеть Ленору тем, что ты пойдешь на вечеринку. Если бы ее тоже пригласили, вы сходили бы туда вместе, а потом вернулись к нам. А раз дело обстоит по-другому, ты проведешь выходные с Ленорой. Ты знаешь законы, дочка.

— Законы шайеннов! — взорвалась тогда Гроза. — Я больше не шайеннка!

Глаза Тани предостерегающе сверкнули.

— Ты шайеннка — сейчас и на всю жизнь, нравится тебе это или нет, кроме того, ты — член этой семьи. А Сэвиджи не запятнают свою честь нарушенным обещанием. Вопрос решен. Говорить больше не о чем. Ленора приезжает к нам на следующей неделе, и ты будешь вести себя вежливо и достойно.

Воспоминания проносились перед мысленным взором Грозы, и она не слышала и не видела, как все еще выражал свое недоверие Роджер и как ее братья выпроваживали невоспитанного гостя из дома. Она не замечала признательного взгляда матери. Единственное, что занимало сейчас мысли девушки, — это торжествующее выражение лица ее отца и удовлетворенный блеск его темных глаз.

— Мы отправимся в резервацию через неделю. Я заранее уведомлю Зимнего Медведя и Вольного Ветра, чтобы они подготовились к нашему приезду.

С каждым словом отца Гроза все глубже погружалась в пучину отчаяния. Ей казалось, что ее положили в гроб и заколачивают крышку. Она сама произнесла себе приговор. Винить, кроме себя, некого.

Что ранило больнее всего, так это осознание того, что она лишается всякой возможности жить с Джереми. Сердце плакало над потерянной любовью, над любовью, у которой с самого начала не было ни малейшего шанса. Теперь уже у Грозы никогда не будет возможности завоевать сердце Джереми, она своими руками погубила нежный цветок нарождавшейся любви, который никогда не расцветет в полную силу, не раскроет свои лепестки навстречу солнцу, не явит миру свою чудесную красоту.

Джереми был поражен в самое сердце, узнав о приближающейся свадьбе Грозы и Ветра. Разумеется, он уже много лет знал о договоре между Адамом и Зимним Медведем, но знал также и о стойком неприятии Грозой жизни в резервации. Джереми никак не ожидал, что девушка подчинится воле отца, когда она явно предпочитала жизнь в Пуэбло. С другой стороны, он знал, что Адам и Таня никогда не станут принуждать свою дочь, как бы им того ни хотелось.

Видимо, случилось что-то ужасное, если Гроза так внезапно изменила свое мнение, и Джереми очень хотелось узнать, что же произошло. С того дня в конюшне он находился в постоянной борьбе с самим собой. И хотя он был свято убежден, что разлука с Грозой идет на пользу им обоим, Джереми еще никогда в жизни не был так несчастен. Ему до боли хотелось верить, что она действительно любит его так же, как и он ее, но Джереми убеждал себя в том, что чувства Грозы — всего лишь девичья влюбленность, увлечение, о котором она скоро забудет. Если он поспешит, они оба потом пожалеют об этом.

Как видно, он ждал слишком долго. Когда Гроза стала встречаться с Роджером Уоткинсом, Джереми чуть с ума не сошел от ревности, но заставил себя держаться подальше и не торопиться. Если он действительно дорог Грозе, она скоро спровадит Уоткинса. Возможно, она лишь пытается отомстить ему, Джереми, за то, что он ранил ее гордость.

Чем чаще Гроза виделась с Роджером, тем больше это пугало Джереми. Он начал жалеть, что не принял слова Грозы всерьез, и задумался. Может быть, она действительно любит его? Но разве смогут они построить совместную жизнь? Он стал размышлять и над этим и почти пришел к выводу, что стоило бы попробовать.

И вдруг он узнаёт, что она в конце концов скоро выйдет замуж за Вольного Ветра! Почему? Что такого сделал Уоткинс, что заставило Грозу принять такое решение? Или именно он, Джереми, несет за это ответственность, потому что жестоко отверг ее? Теряясь в догадках и терзаясь чувством вины, Джереми решил, что должен повидаться с Грозой до ее отъезда и выяснить, почему она приняла такое поспешное и непоправимое решение.

* * *

— Здравствуй, Джереми. — Войдя в гостиную, Гроза заставила себя улыбнуться. — Ты пришел пожелать мне всего хорошего?

Они были одни в комнате, н Джереми мог говорить свободно.

— Я пришел спросить тебя, почему после стольких лет сопротивления ты так внезапно решила выйти замуж за Вольного Ветра?

— Я была обещана ему, когда мне было три года, — ответила Гроза, придавая своему лицу безмятежное выражение.

— Это не ответ, Гроза. Почему ты делаешь это сейчас? Всего лишь несколько недель назад ты заявляла, что любишь меня. Или ты и вправду такая ветреная, какой кажешься, или я был прав, говоря, что ты еще не знаешь своего сердца.

При этих жестоких словах выдержка изменила Грозе. Вместе со слезами наружу хлынули злость и досада.

— Будь ты проклят, Джереми! Я люблю тебя! Люблю! Как ты можешь быть настолько бесчувственным, чтобы прийти сюда и говорить об этом? А ты не думаешь, что я сожалею о глупом порыве, из-за которого я оказалась связанной обещанием? Я была рассержена, когда сказала, что выйду за Ветра, и тут же пожалела об этом! А теперь я должна стать его женой, хочу я этого или нет!

Горячие слезы текли по ее щекам быстрее, чем она успевала их вытирать. Сердце Джереми разрывалось от боли. Подойдя к Грозе, он нежно обнял ее и прижал к груди.

— О принцесса! Что я натворил! Скажи, ты на меня злилась, когда дала обещание выйти за Ветра?

Она покачала головой.

— Нет. Роджер унижал индейцев, а в особенности Ветра. Боюсь, что я немного погорячилась в своем желании защитить его. И, не успев понять, что делаю, заявила, что стану его женой. Естественно, это произошло в присутствии всей нашей семьи, так что отступать мне некуда, и нет никакого способа изменить решение. Отец уже известил Вольного Ветра. Я должна сдержать свое слово.

Глубокое сожаление и раскаяние охватили Джереми.

— Мне так жаль, принцесса, так жаль!

Приняв его боль за жалость к ней, девушка отстранилась.

— Чего тебе жаль, Джереми? Ты определенно не хотел моей любви. Ты тогда ясно дал мне это понять.

Резкие слова вонзились в Джереми, словно нож.

— Это совсем не так, Гроза, но теперь уже слишком поздно. Отныне каждый из нас пойдет своей дорогой и постарается привыкнуть к тому, что избрал себе в жизни.

— Джереми, так ты хочешь сказать, что все же любишь меня? — спросила она, жадно глядя в его лицо в ожидании ответа.

Красивое лицо Джереми исказила печаль.

— Я хочу сказать, что для нас обоих будет лучше не питать несбыточных надежд. Судьба распорядилась, чтобы мы были друзьями — не более того, так примем же ее решение. Я хочу, чтобы ты была счастлива в своей новой жизни с Вольным Ветром. Желаю тебе всего наилучшего.

— Я не хочу быть только твоим другом, но если это все, что я могу от тебя получить, я согласна. Джереми, я еще увижу тебя когда-нибудь?

— Конечно, принцесса, — пообещал он.

И, обнявшись на прощание, они расстались. В их сердцах теснились боль и сожаление и желание узнать, что же готовит им будущее.

Глава 7

По дороге в резервацию на лице Грозы не было заметно радостного ожидания, приличествовавшего будущей невесте. Пухлые губы девушки были поджаты, образуя тонкую линию, лицо напряжено, а живые золотистые глаза потускнели от отчаяния. Она хотя бы не плакала: у нее просто уже не осталось слез.

Таня, сидевшая рядом с дочерью в фургоне, бросила на нее сочувственный взгляд.

— Постарайся выглядеть немного повеселее, Гроза, хотя бы ради Вольного Ветра. Он много лет ждал этого дня.

Гроза кивнула. Ее мать права. Ветер ни в чем не виноват, и ни к чему появляться перед ним мрачной и печальной. Он все-таки не настолько ей безразличен, чтобы поставить его в неловкое положение в глазах друзей. Однако девушка понимала, что не сможет вечно изображать радость, которой не испытывает. Лучше всего подойдет спокойное ожидание, она надеялась, что это окажется ей по силам. И, решив так, Гроза расслабила лицо, чтобы разгладились морщинки, в слабой улыбке приподняла уголки губ. Она делала это для Вольного Ветра, друга своего детства. В конце концов не его она боялась, а тяжелой жизни в резервации.

Свадьба состоится не сразу. Понимая, что ее дочь не знает всех тонкостей обряда, Таня попросила несколько недель, чтобы подготовить Грозу к новой жизни. До конца лета Пугливая Олениха и Таня постараются научить девушку всему необходимому, чтобы та стала достойной женой и умелой хозяйкой. Но больше всех за этот короткий срок придется потрудиться Грозе: она слишком мало знала и умела.

Это время должно было также помочь жениху и невесте привыкнуть друг к другу. И за это Гроза была признательна обстоятельствам. Потому что трудно выходить за человека, которого она всегда воспринимала скорее как брата, а не как жениха, и к тому же не видела последние два года. Они были практически чужие друг другу, и Грозе хотелось получше узнать человека, который предназначался ей в мужья. Мальчиком он ей нравился, теперь она хотела убедиться, что, став мужчиной, Ветер тоже не разочарует ее. Ведь она разделит с ним жизнь и кров, станет матерью его детей. Мысли об этой стороне супружества показались Грозе странными и немного пугающими. И она мысленно молилась, чтобы Ветер оправдал ее ожидания и она могла если уж не любить, то хотя бы уважать его.

Навстречу медленно катившему по деревне фургону выходили родственники и друзья Пумы, приветствуя его и семью. Грозе показалось, что за прошедшие два года ничего не изменилось. Все те же вигвамы стояли по кругу, из отверстий вверху шел дым горевших внутри очагов. Рядом с вигвамами вялились, болтаясь на ветру, полоски мяса, были натянуты для просушки шкуры всех цветов и размеров, некоторые из них, сложенные, лежали рядом. Трава вокруг уже давно исчезла, в сухую погоду под ногами была пыль, в дождь — непролазная грязь. С неподдельным ужасом взирала Гроза на это жалкое, неприятное место, где отныне ей предстояло жить. Царившая вокруг нищета не способствовала укреплению духа девушки.

И только при виде Вольного Ветра, ожидавшего ее у принадлежащего их семье вигвама, Гроза немножко приободрилась. Этот гордый и смелый юноша скоро назовет ее своей женой, он ждал этого момента много лет и, если бы не сгоряча вырвавшееся у нее слово, так бы и ждал. Гроза хотела бы ответить ему любовью за любовь, Ветер не заслужил равнодушной жены, которая не захотела бы открыть ему свое сердце. И именно этого Гроза не могла сделать.

Гроза удивилась произошедшим в Вольном Ветре переменам. Тогда она рассталась с мальчиком, теперь же перед ней стоял высокий, широкоплечий воин, кожа его отливала бронзой. Выражение лица у него было взрослого человека, фигура сформировалась. Темные глаза, высокие скулы, прямой нос — Ветер походил на своих предков. Он улыбнулся Грозе, и эта быстрая белозубая улыбка осветила его лицо. Только длинные густые волосы, улыбка да очень темные глаза напоминали девушке о том мальчике, которого звали Хитрый Лис.

Вольный Ветер тоже был удивлен произошедшими в Грозе переменами, но при этом не скрывал своего восторга. Летняя Гроза стала гораздо красивее, чем он ожидал. Ее длинные кудрявые волосы были откинуты назад, позволяя хорошо рассмотреть лицо. Оно было совершенным — гладкая кожа, полные яркие губы, вызывающие в мужчинах желание поцеловать их. Фигура девушки стала округлой и женственной. Но именно ее глаза привлекли внимание Ветра. В раме темных волос они казались двумя золотыми монетами, двумя мерцающими топазами, украденными из волшебной короны. Если в глубине их и таилась печаль, Ветер постарался не замечать ее. Скоро он разгонит их грусть и тоску.

— Добро пожаловать домой, Летняя Гроза, — торжественно произнес он и шагнул вперед, чтобы поздороваться с ней.

Сила рук Ветра поразила Грозу, когда он без всякого напряжения поднял ее над бортом фургона и поставил перед собой на землю. Не зная, как отвечать на такое приветствие, Гроза нервно рассмеялась.

— Боже, Вольный Ветер! Чем ты занимался все это время — поднимал стволы деревьев? Ты такой сильный!

Вольный Ветер улыбнулся в ответ с легкой иронией.

— Не совсем, — сказал он, обводя взглядом голый ландшафт вокруг лагеря. Нигде не было видно ни деревца, только у реки росло несколько низких, корявых деревьев.

Увидев, как покраснела Гроза, он пожалел ее.

— Я занимаюсь дикими лошадьми, Летняя Гроза. Я объезжаю и обучаю их за деньги.

— Понятно.

Повисло неловкое молчание, но положение спас подошедший Охотник.

— Ты хорошо выглядишь, брат. Скоро ты станешь мне настоящим братом, когда женишься на Грозе. Правда, тебе не поздоровится от ее языка. Ты уверен, что хочешь заполучить в жены язву?

Привыкшая к подтруниванию брата, Гроза лишь бросила на него презрительный взгляд. Ветер рассмеялся.

— Думаю, я справлюсь, Охотник. Я с огромным нетерпением жду того дня, когда смогу ввести Грозу в свой дом.

Краска опять залила щеки девушки, и она не нашлась что ответить. К счастью, вмешалась Пугливая Олениха.

— Тебе будет приятно узнать, что у вас с Вольным Ветром будет свой вигвам, Летняя Гроза. Ты должна пойти и посмотреть на чудесные вещи, которые приготовили для твоего нового дома наши друзья.

* * *

Когда вскоре после этого Таня принялась ставить вигвам Пумы, Гроза получила первый урок в качестве будущей жены шайенна. Сначала жерди связали вместе, чтобы получился каркас, потом его поставили и покрыли шкурами. Нижние края шкур с помощью ремней прицепили к крюкам, которые крепко вбили в землю.

Таня и Пугливая Олениха работали быстро и сноровисто, попутно объясняя Грозе, что и как делается. В их руках все казалось легко и просто! Потом, к удивлению девушки, они начали разбирать вигвам, шаг за шагом показывая Грозе, как делается и это.

— Но, мама! Зачем вы разбираете вигвам? — в растерянности спросила Гроза.

Пугливая Олениха улыбнулась, а Таня объяснила:

— Потому что ты должна научиться не только ставить, но и разбирать свое будущее жилище. А теперь ты сама поставишь вигвам, а мы будем только помогать.

Гроза только рот раскрыла.

— Ты хочешь, чтобы я одна поставила это огромное сооружение? Мама! Да каждая жердь весит невесть сколько! — недовольно воскликнула она.

— Ну, не так уж и много, но, конечно, они не легкие. Скоро ты привыкнешь управляться с ними. И радуйся, что племя живет на одном месте, а не перебирается с места на место, как было, когда мы с твоим отцом жили с шайеннами. Тогда женщинам очень часто приходилось выполнять эту свою обязанность.

Первая попытка Грозы поставить вигвам самостоятельно прошла не очень удачно. Не способствовало делу и присутствие других шайеннских женщин. Некоторые из них, правда, давали советы и подбадривали девушку, зато другие хихикали, глядя на неуклюжие попытки Грозы правильно поставить жерди. Чем дольше она работала под их любопытными взглядами, тем больше злилась. Если бы отказ от этой попытки не был более унизительным, Гроза уже давно все бросила бы и в сердцах ушла. Вместо этого она трудилась под жарким июльским солнцем, влажные от пота волосы повисли в беспорядке и заслоняли глаза, пот жгучими ручейками стекал по спине.

Наконец после долгих мучений Грозе удалось поставить каркас как надо. Теперь ей предстояло покрыть его тяжелыми шкурами и расположить их в нужном порядке. Покончив с этим, девушка отошла, чтобы оглядеть свою работу. В одном месте наверху шкура лежала кривовато, вигвам выглядел не так аккуратно, как у ее матери, но все-таки он стоял.

— Для первого раза неплохо, Гроза, — сказала ей Таня, потом нерешительно добавила: — Мне очень не хочется тебе говорить, но вход ты сделала не в том месте, он всегда должен смотреть на восток.

От отчаяния Грозе хотелось плакать. Руки и ноги у нее болели, от жары раскалывалась голова, на ладонях вздулись огромные волдыри. Если бы не зрители, она села бы на землю и разрыдалась.

— Какая разница, где в этой противной хижине будет вход? — простонала Гроза.

— Разница есть. Надо переделать.

В какой-то момент показалось, что Гроза откажется. На ее лице появилось упрямое выражение. Но потом с недовольным вздохом она сказала:

— Хорошо! Нужно разобрать весь этот дурацкий вигвам?

— Нет, дорогая. Только покрытие. Затем надо прикрепить нижние края, и дело будет сделано.

— Слава Богу, какая малость, — пробормотала Гроза, начиная снимать шкуры.

— И еще, Гроза, ты должна не забывать говорить на языке шайеннов. Крайне невежливо говорить на языке, который непонятен остальным.

— Неужели? — раздраженно отозвалась Гроза. — А мне кажется, что с их стороны крайне невежливо смеяться надо мной, так что мы квиты.

Трапеза явилась для Грозы еще одним испытанием. Она забыла, что мужчины едят первыми, а женщины и дети после. Пока Гроза занималась вигвамом, Пугливая Олениха приготовила еду, и все собрались в вигваме Зимнего Медведя на ужин. Мужчины сидели и беседовали, женщины обслуживали их.

Когда Гроза подала Охотнику его миску с тушеным мясом, тот подмигнул ей с хитрой улыбкой.

— Знаешь, Ветер, я, пожалуй, тоже переберусь сюда, — сказал он. — Некоторые здешние обычаи мне очень по душе. А тебе, Гроза?

— Ешь, пока я не выкинула твою порцию и не разбила миску о твою пустую голову, — отрезала Гроза.

Улыбка Охотника стала шире.

— Что я говорил тебе, Ветер? У нее язычок, что хвост гремучей змеи.

— Перестань ее дразнить, Охотник, а то мне вообще ничего не достанется, — сказал Стрелок. — Не счесть, сколько раз вы с Грозой затевали ссору, а расплачиваться так или иначе приходилось мне. Давайте для разнообразия поедим мирно.

В последующие несколько дней Гроза заново научилась мелким, но важным деталям повседневной жизни племени, которые она позабыла. Например, никогда не проходить между человеком и костром. Женщина, как правило, должна идти позади своего мужа или отца. Во время менструации женщина не может готовить мужчине еду, касаться его оружия и спать с ним. Здесь, в лагере, Гроза ни разу не видела, чтобы отец обнял или поцеловал ее мать при всех, хотя на ранчо он часто так делал. Здесь проявление своих чувств на людях считалось неприличным.

— Летняя Гроза. Летняя Гроза!

Гроза обернулась и увидела, что к ней, нахмурившись, идет Вольный Ветер.

— У тебя появилась привычка не обращать внимания на друзей? — спросил он, оценивающе глядя на девушку.

— Извини, Вольный Ветер. Я не поняла, что ты звал меня. Я не привыкла к своему имени на языке шайеннов. Да меня уже никто и не зовет Летняя Гроза.

— А как тебя зовут?

— Гроза, — ответила она. — Просто Гроза.

Вольный Ветер покачал головой.

— Нет. Ты — Летняя Гроза. Так при рождении назвала тебя твоя мать, и это имя ты пронесешь через всю свою жизнь. Этим именем я называю тебя в своем сердце. Ты — Летняя Гроза.

— Ты изменил свое имя, а я не могу? Мне это кажется несправедливым.

— Так уж устроено, — сказал Ветер, пожав плечами. — Когда мальчик становится мужчиной, он идет просить совета у духов. И, смотря по тому, что они ему откроют в видениях, берет себе имя для взрослой жизни.

Гроза с любопытством спросила:

— А что тебе открылось в видениях? Почему ты взял имя Вольный Ветер?

— Я не могу тебе этого сказать, Летняя Гроза. Это запрещено. Не спрашивай меня больше об этом.

Вольный Ветер ушел мыслями в воспоминания о своих видениях. Он видел многое, что-то он понял, что-то станет ясным только с течением времени. Сначала он видел себя орлом, который парил в небе, широко расправив крылья. Потом он увидел какие-то обрывки своего будущего, там с ним была Летняя Гроза, она нянчила их ребенка. Потому-то Ветер и был уверен, что они поженятся, но он не мог рассказать об этом. Видения воина священны, это привилегия, дарованная духами.

Ветер продолжал вспоминать, пытаясь разгадать таинственные загадки. Тогда он видел себя в большом городе вместе с Летней Грозой. Его разум отказывался это понимать, потому что Ветер возненавидел Пуэбло и не хотел бы по своей воле оказаться в подобном месте. Гораздо легче было принять видение, в котором он вел за собой отряд воинов. В этом, несомненно, был смысл.

Но еще более таинственными были сцены, где были вместе он, Летняя Гроза и Джереми Филд. Между ними тремя были теплые, дружеские отношения. Ветер мог только удивляться этому. Он не знал, какую роль сыграет в его будущем Джереми Филд. Ответ даст лишь время.

В целом его видения навевали чувства любви и радости, но сквозь них проступало сильное ощущение опасности, угрозы. Это ощущение несло в себе напоминание о смертности, почти предупреждение о самой смерти, хотя Вольный Ветер не смог бы точно сказать, что предрекали мрачные тени. Вместе с опасностью приходило и неистовое желание защитить кого-то. Когда-нибудь он, возможно, поймет и это. Ветер единственно знал, что во время этой части видений он испытал сильную боль — почувствовал, как жизнь покидает его. Потом чудесным образом боль прошла, и он снова превратился в могучего орла, гордого, благородного и свободного, без всякого усилия поднимающегося в синее безоблачное небо.

Ветер часто задумывался о разных частях своего видения и еще не раз будет вспоминать его в попытках приподнять покров над тайной будущего. Его судьба была вплетена в ткань мистической грезы. В этом Ветер был уверен, но еще очень многое оставалось для него неясным. По его мнению, это было разумно, потому что человеку не следует полностью знать свою судьбу. Вольный Ветер мудро принял этот факт, как и обычай держать увиденное в секрете, даже от женщины, которая должна стать его женой — возможно, в первую очередь от нее, от той, кто ближе всех разделит с ним его жизнь и будущее.

Ветер вернулся к действительности, потому что Гроза недовольно хмыкнула.

— Мне так и не удалось узнать, что у тебя за секрет и почему его нельзя доверить женщине. Я смотрю, что женщинам здесь многое запрещено, а мужчинам позволено очень многое. Почему женщины не получают духовных видений?

— Не получают — и все. Видения предназначены для воинов.

— Моя мать воин. Почему она не выбрала себе другое имя?

— Твоя мать особая женщина и прекрасный воин. Она обучалась и прошла много испытаний, чтобы стать воином. Но она никогда не ходила получать духовные видения. Это только для мужчин племени.

— Естественно, — проворчала Гроза. Потом неожиданно спросила: — А я могу тоже стать воином, Вольный Ветер?

Он печально засмеялся.

— Не думаю. Сейчас даже нашим мужчинам трудно стать воинами, мы загнаны в резервацию. Мы готовимся к сражениям, которых никогда не будет, отражаем удары, которые никогда не будут нанесены. Как мы можем доказать свою силу и смелость, когда мы подобны бессловесному скоту? — Голос Ветра задрожал от ненависти, черные глаза засверкали.

Гроза в изумлении уставилась на него.

— Ты тоже ненавидишь это место? — внезапно поняла она.

Ветер метнул на девушку взгляд, предостерегая ее от дальнейших вопросов.

— Да. Мы все хотим снова свободно передвигаться по нашей земле, по земле, которую белые объявили своей. А нас загнали сюда, на негодные земли, и приказали выращивать кукурузу, будто мы женщины! — В каждом слове юноши сквозила неприкрытая горечь.

— Однако ты с готовностью обрекаешь меня на такую судьбу, — тихо укорила его Гроза.

— Я твоя судьба, Летняя Гроза. — Черные глаза пронзали ее взглядом, он все еще кипел от возмущения. — Настало время тебе понять и принять это. Я — твоя судьба и твоя жизнь, ибо что летняя гроза без ветра, который несет ее? Всего лишь дождь. Это ветер обрушивает на землю дождь, собирает в небе тучи, чтобы вызвать могучий гром и молнию. Я — Вольный Ветер, рожденный привести ветер в самое сердце грозы, дать грозе жизнь. Я — твоя жизнь, Летняя Гроза, твой истинный муж.

Они стояли у реки, скрытые от посторонних глаз крутым берегом. И никто не видел, как Ветер притянул к себе потерявшую от изумления дар речи Грозу.

— Посмотри на меня, Летняя Гроза, и запомни, что я тот, кто принесет тебе жизнь — Вольный Ветер, тот, кто разбудит в тебе страсть и удовлетворит ее, как никто другой.

— Нет!

Гроза успела произнести только это короткое слово, потому что губы Ветра запечатали ее рот поцелуем. И чем настойчивее она отталкивала его, тем крепче он обнимал ее. Попав в стальное объятие Ветра, Грозе ничего не оставалось, как ждать, когда он отпустит ее.

Но если бы все было так просто! Если бы она могла не обращать внимания на губы Ветра, целующие ее, но они оказались теплыми, с привкусом соли и солнца. Дразня и искушая, они ласкали губы Грозы, и те подчинялись.

Девушка растерялась. Когда она представляла поцелуи Ветра, они казались ей поцелуями брата. Гроза и вообразить не могла, что они окажутся такими — горячими и сладкими! Она любила Джереми! Как могут губы Ветра смущать ее до такой степени, когда ее сердце принадлежит другому? И тем не менее…

Язык Ветра скользнул меж приоткрытых губ Грозы в ее жаркий, влажный рот, и девушку словно пронзила молния. Если бы свечи чувствовали, тогда они, должно быть, ощущали бы именно это в тот момент, когда их зажигают, — жар, свет и дивное ощущение таяния! Дрожащие пальцы Грозы успокоились на груди Ветра. Нежные и мягкие, они покоились на гладкой обнаженной коже. Под ладонью Грозы размеренно и сильно билось его сердце.

Губы девушки невольно расслабились под натиском мужской воли и страсти и ответили на поцелуй. Гроза запустила пальцы в прядь темных волос Ветра и безотчетно принялась перебирать их. Другая ее рука, будто повинуясь неслышному ритму, начала гладить бронзовую грудь воина. Губы Грозы теперь с готовностью раскрывались навстречу поцелуям Ветра, впитывая их вкус.

Отдавшись на волю чувств, Гроза уже ни о чем не могла думать. Она откликалась только на то, что делал с ней Вольный Ветер. Он гладил ее по плечам и по спине, все крепче прижимая к себе и словно заявляя на нее свои права. От этих прикосновений Грозу охватывали волны жара и желания. Он был ветер и огонь, и он поглощал ее.

Когда наконец Ветер оторвался от нее, у Грозы кружилась голова, чувства ее пребывали в смятении.

— Теперь ты видишь, Летняя Гроза, как идеально мы подходим друг другу, — услышала она его голос. — Вместе мы пронесемся по небесам, Вольный Ветер и Летняя Гроза.

Черные, как ночь, глаза юноши впились в нее таким пристальным взглядом, что Гроза не смогла его выдержать. Растерянная и смущенная, она отвернулась, чтобы как-то справиться с растущей во всем теле дрожью.

Ветер поймал ее за руку и повернул к себе, заставляя взглянуть на него, но Гроза снова отвела глаза.

— Почему ты отворачиваешься от меня? — спросил он. — Ты не можешь отрицать, что мы созданы друг для друга. Я чувствовал, как ты трепетала в моих объятиях, касалась меня своим телом. Твои губы отвечали мне.

— Я не хотела этого.

Разум Грозы отказывался решать эту задачу. Как она могла отвечать Вольному Ветру таким образом, когда знала, что любит Джереми? Почему ее тело самым предательским образом заглушило голос рассудка? Неужели она до такой степени порочна, что прикосновение любого мужчины делает ее рабом его желаний?

— Что с тобой, Летняя Гроза? Ты слишком расстроилась из-за одного объятия.

Вольный Ветер видел всю гамму чувств, отражавшуюся на лице девушки — растерянность, смущение, пристыженность, но почему? Летняя Гроза, без сомнения, была не настолько застенчива, чтобы почувствовать себя виноватой из-за одного поцелуя. Она никогда не была такой застенчивой! Она всегда была маленьким сорванцом!

Злость и смущение залили горевшие щеки Грозы краской.

— Возможно, я не привыкла целоваться с полураздетым мужчиной! — резко ответила она. — Дома все мужчины и ребята носят брюки и рубашки.

— Пуэбло больше не твой дом, — напомнил ей Ветер. — Твой дом здесь, со мной.

— Да, мне все об этом напоминают, будто я слишком тупа, чтобы осознать, насколько испортила себе жизнь!

Гроза подхватила ведра с водой и устало потащилась к вигваму своей семьи, оставив нахмурившегося Ветра размышлять над ее последним замечанием.

Гроза настроилась заучить все трудные и непривычные обязанности не потому, что хотела порадовать Вольного Ветра и родных, а потому, что должна была. Под прикрытием работы и занятий она по возможности избегала Ветра. С того дня, когда он поцеловал ее, она уже не могла видеть в нем только брата.

Гроза все не могла успокоиться из-за того, как она ответила на его прикосновения и поцелуй. Девушка очень жалела, что поблизости нет бабушки Рэчел, с которой можно было бы поговорить на эту тему. Ведь только Рэчел она рассказала о своей любви к Джереми. К тому же та понимала неприязнь Грозы к жизни с шайеннами и сочувствовала внучке. Летней Грозе казалось, что бабушка единственная, кто по-настоящему понимает ее. Из-за того, что Таня чувствовала себя в деревне как рыба в воде, девушку охватывала тоска, обсуждать с матерью сердечные дела Грозе не хотелось.

Делиться сердечной мукой она больше ни с кем не хотела и решила разобраться со своими противоречивыми ощущениями сама. Прежде всего, Гроза знала, что по-прежнему любит Джереми. Она ужасно скучала по нему, он постоянно присутствовал в ее мыслях, и воспоминания о нем тут же вызывали слезы на глазах у девушки.

Будучи честной, Гроза не могла не признаться себе, что поцелуй Ветра более чем понравился ей. В этом-то и состояла вся трудность. Что она за женщина, если любит одного мужчину и наслаждается прикосновениями другого? Неужели она распутна, безнравственна? И неужто она с такой же готовностью откликнется на ласки любого мужчины? Сама мысль об этом вызывала у Грозы отвращение!

Но, размышляя дальше, Гроза все же смогла сделать какие-то выводы. Вспомнив о Роджере, она припомнила, что старалась избегать его прикосновений и буквально принуждала себя сносить его поцелуи, когда этого уже никак было не миновать. Гроза припомнила и другие случаи, когда попытки ухажеров вызвать в ней какие-то чувства не встретили ни в ее душе, ни в ее теле никакого отклика. Только Джереми и Вольному Ветру она отвечала всем своим существом, хотя так и не могла понять почему.

Возможно, думала Гроза, это происходит потому, что эти двое походили друг на друга. Но чем? Оба были высокими и красивыми, но на этом сходство заканчивалось. Светловолосый, зеленоглазый Джереми, образованный, преданный ветеринарии, на несколько лет старше Ветра, обладателя темных волос и глаз. Традиции шайеннов стали частью личности Вольного Ветра, он был шайенн до мозга костей, сильный и гордый. И сколько Гроза ни думала, она не могла понять, что в Ветре так сильно напоминает ей Джереми и почему, тоскуя о втором, она неотвратимо тянется к первому.

Двойственность осталась. Теперь Гроза не могла уже говорить, что относится к Ветру, как к брату. Тот поцелуй был совсем не братским, и ее собственные ощущения были весьма далеки от сестринских. Что ж, по крайней мере Гроза узнала, что не испытывает отвращения к будущему мужу. Гораздо хуже, если бы близость с супругом была для нее невыносимой.

Как ни странно, разобраться Грозе помог ее брат Стрелок.

— Знаешь, Гроза, с одной стороны, ты справляешься значительно лучше, чем я надеялся, с другой — выглядишь гораздо несчастнее, чем я ожидал. Ты очень быстро всему учишься, но все время очень грустная и подавленная.

— Я никогда не хотела здесь оказаться. Ты это знаешь.

— Тут что-то другое. Это имеет отношение к Вольному Ветру. Ты боишься его, Гроза?

— Боюсь Ветра? — изумилась Гроза. Да как могла прийти Стрелку в голову такая мысль! — Что за выдумки! Я знаю его столько лет! Он был мне, как брат!

— Вот, в этом-то все и дело! — понимающе кивнул головой Стрелок.

— Что? О чем ты говоришь? — Гроза уже ничего не понимала.

— Все очень просто. Ты пытаешься представить, как это выйти за мужчину, к которому относишься скорее, как сестра, а не как будущая жена.

К удивлению Стрелка, Гроза совсем не рассердилась его словам.

— Мне очень приятно, что ты заговорил об этом, доктор Сэвидж. — Сделав достаточно длинную паузу, чтобы брат мог насладиться похвалой, она добавила: — Однако ты ошибаешься. Теперь я уже не испытываю к Ветру никаких сестринских чувств. И дело как раз в этом, Стрелок. Почему я желаю его, хотя знаю, что не люблю так, как женщина должна любить своего мужа? Здесь что-то не так!

— Все так, — удивил ее Стрелок. — Так вот что тебя беспокоило?

Гроза кивнула.

— Я не люблю его, но его прикосновения возбуждают меня. Я думала, что такими бывают только дурные женщины. Порядочная женщина сначала должна полюбить мужчину, а уж потом захотеть его, разве нет?

Стрелок смотрел на сестру, не веря своим ушам.

— И где только женщины набираются таких неверных представлений? — пробормотал он скорее для себя. — Их что, передают из поколения в поколение, как любимые рецепты? Гроза, мужчина — не бесплотная тень. Вольный Ветер молодой, красивый и сильный. И твое желание к нему естественно. Вот если бы ты его не захотела, я подумал бы, что тут что-то не так!

— Роджер тоже был привлекательным, но с ним я ничего подобного не испытывала, — возразила Гроза.

— И слава Богу! К Ветру это не имеет никакого отношения. С тобой ничего плохого не случится, если ты будешь хотеть его, даже не любя. По какой-то причине тебя к нему тянет, и ты отвечаешь ему. Пойми, это еще не значит, что ты испытаешь такие же чувства от прикосновения любого мужчины.

— Нет, я не понимаю. Объясни мне, Стрелок. А если бы я любила кого-то другого? Тогда бы я все равно могла испытывать к Ветру те же чувства? И в этом не было бы ничего плохого?

— А почему ты спрашиваешь? — с подозрением спросил Стрелок. — Значит, ты все же любишь Роджера?

— Нет, я просто хочу знать. Разве хорошо любить одного и вместе с тем считать Ветра привлекательным?

— Нежелательно, конечно, но в этом нет ничего необычного. И не причинит тебе никакого зла. Мои преподаватели говорят, что это физическое влечение, оно физиологично и вполне нормально. И если ты не замужем и, следовательно, не обманываешь мужа, в этом нет и ничего безнравственного.

Просто вы с Ветром молоды и красивы, и ваша тяга друг к другу совершенно естественна и к счастью для тебя, раз уж скоро ты станешь его женой. Тебе будут завидовать многие женщины. Как ни странно, некоторые жены, действительно любящие своих мужей, по каким-то причинам не переносят физической близости с ними. Вот тогда это мучение для обоих.

— Я смотрю, братец, кроме медицины, вас там еще много чему учат — в этом необыкновенном колледже на востоке, — не удержалась от колкости Гроза, но она испытала огромное облегчение, узнав, что на самом деле в ее поведении нет ничего предосудительного.

— Это имеет к медицине больше отношения, чем думают люди, — ответил Стрелок. — Гроза, а кого ты любишь?

Гроза изумленно уставилась на брата. Она никогда не считала его настолько проницательным.

— Я лучше промолчу. Да и лучше поскорей забыть о нем. Как ты сказал, мы с Вольным Ветром скоро поженимся.

От Стрелка не укрылись ни блеснувшие в глазах сестры слезы, ни печаль в голосе. Он ума не мог приложить, кто похитил любовь Грозы. Он только надеялся, что девушка сможет найти в своем сердце место и для Ветра, потому что они заслуживали счастья вдвоем.

— Может быть, ты сможешь полюбить и Ветра, — тихо проговорил Стрелок, — если дашь себе такую возможность. Не отвергай ее бесповоротно, Гроза. Если очень постараться, то все возможно.

Она грустно улыбнулась.

— Да, Стрелок, видимо, все возможно. Может, со временем я даже полюблю это ужасное место. Как ты думаешь?

Глава 8

Тоскливые дни тянулись один за другим — Гроза готовилась к жизни жены шайенна. Каждое утро она вставала до рассвета. Приготовив завтрак и запасшись на весь день растопкой и водой, девушка вместе с другими женщинами шла в пыльные поля. Кукуруза росла в неподходящей почве и вызревала только благодаря непосильному труду женщин, которые выпалывали сорняки и кожаными мешками без счету носили с реки воду, жадно поглощаемую иссушенной землей.

Когда солнце поднималось высоко и зной становился нестерпимым, женщины возвращались в свои вигвамы. Там они шили, готовили, чистили. Если нужно было что-то постирать, поход к реке оказывался приятным разнообразием среди жаркого дня. Гроза, несомненно, предпочитала выбивать о мокрые камни одежду из оленьей кожи, нежели обрабатывать вонючие шкуры. Из всех бесконечных и ненавистных обязанностей эта была самой худшей.

Хотя на скудных землях резервации водилось мало дичи, мужчины по-прежнему ходили на охоту. Зачастую охотники выходили за границы резервации, но, как говорится, не пойман — не вор.

Обычно принесенное Пумой мясо готовила Таня, она же занималась шкурами. Теперь Таня руководила Грозой и при необходимости помогала ей.

Сначала шкуру надо было ободрать. Мясо готовили сразу для ближайшей трапезы или нарезали полосками, солили и сушили на особых подставках рядом с вигвамом. Оставшиеся органы, кости, сухожилия и мозги промывались и шли в дело.

Вскоре Гроза поняла, что ничто не пропадало. Все так или иначе использовалось. Железы годились для врачевания, из них также брали жир. Желудок и кишки становились водонепроницаемыми мешками или прокладками. Сухожилия использовались вместо ниток, а из костей делали все — от игл до кухонной утвари. Мозги и жир смешивали в особый состав, с помощью которого выделывали шкуры. Смесь тщательно втирали в них, пока они не становились мягкими. Волосы со шкур удаляли специальными приспособлениями, но все равно процесс был долгим и утомительным. Снова и снова шкуры расправляли и скребли, и терли, и сушили, и снова увлажняли. Процедура повторялась до тех пор, пока, наконец, из шкуры можно было шить одежду.

Гроза ненавидела выделку свежих шкур. Это была отвратительная, вонючая работа. Палящее солнце жгло затылок, над свежей шкурой беспрестанно жужжали мухи, часы тянулись, как столетия. Когда девушка заканчивала обработку шкуры, руки и колени у нее были содраны и кровоточили, спину ломило от работы внаклонку и оттого, что приходилось вытягиваться над шкурой, доставая до дальнего края. И тут же приносили еще одну, требовавшую такой же тщательной, кажущейся бесконечной работы, да к тому же самой отталкивающей.

Шитье одежды было менее неприятным, но все равно утомительным делом. Как бы тонко ни выделывали оленьи шкуры, они все равно оставались толстыми и громоздкими для кройки и шитья, особенно если учесть, что шили костяными иглами и сухожилиями. Грозе хотелось бы пошить из чего-нибудь более подходящего, тонкими нитками и острыми серебряными иглами. Тем не менее, она обнаружила, что по-прежнему любит шить, неважно из чего. Больше всего ей нравилось украшать уже готовую одежду. Гроза старательно расшивала ее крашеными перьями и цветными бусинами.

Вскоре Гроза и сама оказалась одетой в одежду из шкур, как другие шайеннские женщины, и это привело ее в уныние. Как только она сшила свое первое платье, ее мать забрала все хлопчатобумажные платья девушки, и больше Гроза их не видела. Прекрасно сшитое и отделанное платье из шкуры было восхитительно мягким на ощупь, но в нем было гораздо жарче, чем в пропускающем воздух хлопке, к которому привыкла Гроза.

— Я просто плавлюсь в этой одежде! — пожаловалась несчастная Гроза. — Не удивительно, что мужчины шайенны ходят только в штанах и мокасинах. Меня так и подмывает одеться точно так же!

Таня рассмеялась.

— Ты не первая женщина, которая высказывает подобное желание, но ни одна так и не осмелилась осуществить его. Ты скоро привыкнешь.

— То же самое ты говорила о выделке этих вонючих шкур! — тоном обвинителя воскликнула Гроза. — Прости меня, мама, если мне трудно поверить тебе.

— Тебе станет легче, если ты заплетешь волосы в косы, так тебе будет прохладнее, да и потом, так опрятнее, они перестанут падать на глаза.

Гроза состроила гримасу.

— Я рассталась с косами несколько лет назад и не собираюсь заплетать их снова. А вот головную повязку я бы надела, тогда волосы не будут закрывать мне глаза во время работы.

Привыкнув к мокасинам, Гроза обнаружила, что они гораздо удобнее туфель, но никому, кроме себя, в этом не признались.

Наблюдая, как дочь украшает бахромой верхнюю рубаху, Таня спросила:

— Ты уже думала о том, что подаришь Вольному Ветру в день вашей свадьбы? С твоими способностями ты могла бы сшить ему прекрасную рубаху и штаны.

— Нет, — покачала головой Гроза. — Только не одежду.

— Что тогда?

— Еще не знаю. Я подумаю. Как только нужная мысль придет ко мне, я пойму.

Гроза и Таня шили, сидя в тени навеса рядом с их вигвамом, здесь чувствовался дувший с реки ветерок. К ним присоединились Утренняя Заря, Пугливая Олениха и Звонкий Жаворонок. Поглощенная работой над сложным узором из перьев, Гроза не заметила, как подошел Вольный Ветер, пока пара мертвых перепелов не упала к ее ногам.

— Какого дьявола? — воскликнула девушка, от неожиданности заговорив по-английски.

Она подняла глаза и увидела, что над ней стоит и смотрит на нее Вольный Ветер — гордый, надменный и красивый. Без единого слова он повернулся и пошел прочь.

Мгновенный приступ ярости потряс Грозу. Да как этот человек посмел как ни в чем ни бывало подойти, бросить ей своих дохлых перепелов и уйти?! Не раздумывая ни минуты, девушка схватила птиц и швырнула в спину уходящему Ветру. Они попали ему как раз между лопаток.

Потрясение — слишком слабое слово для того, чтобы описать выражения лица Ветра, когда он, круто развернувшись, уставился на Грозу. Охотник переводил недоуменный взгляд с искаженного злостью лица девушки на лежавших в пыли у его ног птиц. Не успел Ветер спросить, что означают эти непонятные действия, как Гроза обрушилась на него, не обращая внимания на окружающих, которые жадно следили за происходящим.

— Что ты хочешь сказать, бросив мне эту дичь? Мне что, делать нечего, чтобы ты еще добавлял мне работы? — Гроза угрожающе ткнула в его сторону пальцем. — Если ты думаешь, что я стану готовить тебе еще до свадьбы, ты глубоко ошибаешься, Вольный Ветер! Готовь своих дурацких птиц сам, если никого больше не можешь найти. А я не собираюсь! Иначе ты, чего доброго, заставишь меня стирать и шить на тебя! А с меня хватит!

Гроза не успела закончить свою полную негодования речь, как Таня забилась в конвульсиях смеха. Держась за бока, она то сгибалась пополам, то откидывалась назад, по ее лицу текли слезы, взрывы хохота оглашали окрестности. На эти звуки немедленно пришел Пума, желая узнать, что довело его жену до такого состояния. Увидев его, терпеливо ожидающего разъяснений, Таня попыталась успокоиться, но не смогла. От вида ничего не понимающего Пумы ее разбирало только сильнее. Прошло несколько минут, прежде чем она смогла заговорить.

— Перепела, — выдавила из себя Таня.

— А что с ними? — Пума успел заметить лежавших на земле птиц и напряжение между молодым воином и Грозой.

Вытерев слезы, Таня объяснила:

— Вольный Ветер принес их Грозе в подарок.

Она остановилась, чтобы перевести дух, и Ветер сердито вставил:

— Не вижу ничего смешного в том, что ваша дочь отвергла мой подарок, Маленькая Дикая Кошка.

Теперь смутился Пума.

— Она это сделала?

— И весьма недвусмысленно! — заверил его Ветер.

— Она… она швырнула в него птицами! — удалось выговорить Тане, и она снова покатилась со смеху. — Это надо было видеть! Она была великолепна в гневе!

Пума обратил суровый взгляд на дочь, которая к этому моменту смутилась больше всех.

— Летняя Гроза, почему ты так поступила? Молодой человек должен преподнести своей нареченной такой подарок. Тем самым он показывает, что будет заботиться о тебе, когда вы поженитесь. Принимая этот дар, невеста дает понять, что принимает и внимание мужчины. Это часть ритуала ухаживания. Если ты уже согласилась выйти за него замуж, ты должна принять этот подарок с благодарностью, а не швырять птиц ему в лицо!

Поняв, что она недостаточно хорошо знает порядок ухаживаний, Гроза остыла быстро, но не до конца.

— Извини меня, отец, но я ничего этого не знала. Я и представления не имела, что стоит за напыщенными действиями Вольного Ветра. Если бы он предложил мне перепелов вежливо, а не бросил с присущим ему чисто мужским высокомерием, может, я и приняла бы их. Откуда мне знать то, что никто не побеспокоился объяснить заранее? Это неразумно и обидно!

В защиту дочери подала голос Таня:

— Гроза права, Пума. Я совсем забыла рассказать ей об этом. Естественно, ей показалось странным, что Вольный Ветер принес ей двух перепелов. Она подумала, что он…

— Я подумала, что он ведет себя, как высокомерная задница, ожидая, что я стану готовить ему до свадьбы, — перебила Гроза, предлагая свое объяснение.

— Но ты должна приготовить перепелов, Летняя Гроза, — тихо произнесла Пугливая Олениха. — Принеся дичь, Вольный Ветер показывает, что готов заботиться о тебе, ты же, приготовив ее и угостив жениха, отвечаешь тем самым, что собираешься делать для мужа все, что должна делать жена.

— О! — Гроза нерешительно глянула в сторону возмущенного Ветра. Он ждал извинений, его гордость пострадала больше чем достаточно. — Прости меня, Вольный Ветер. Я еще не знаю всех обычаев. Извини, если я обидела тебя, но ты мог быть и повежливее, преподнося свой дар.

— Разве ты богиня, а не женщина, что ожидаешь такого обращения? — резко спросил он, его темные глаза сверкали гневом.

Раздражение вернулось к Грозе.

— Я привыкла к несколько более любезному обращению своих поклонников, Вольный Ветер. Чего очень недостает местному обществу, где всем заправляют мужчины, а женщины — лишь жалкие подданные. Тебе придется набраться терпения, пока я привыкну к вашим обычаям. Но и тогда я буду иногда забывать, где мое место! — В голосе девушки звучали переполнявшие ее сарказм и презрение.

Она гордо подошла прямо к воину, без тени страха встретив его сердитый взгляд не менее сердитым взглядом. Потом нагнулась и подняла птиц.

— Я пойду приготовлю твоих перепелов, но должна предупредить, что не очень сильна в кулинарии. Так что не удивляйся, если поперхнешься несколькими перышками, дорогой нареченный муж!

Гроза удалилась. Таня продолжала улыбаться.

— А теперь что ты веселишься, женщина? — строго спросил Пума.

— Наша дочь очень похожа на меня, когда я впервые оказалась в лагере, Пума. Но и гордости и самомнения ей не занимать, а это в ней от тебя. Сколько раз мне хотелось вот так же швырнуть в тебя чем-нибудь или накричать, когда ты отдавал мне распоряжения в своей высокомерной манере, и никогда мне не хватало духу. И когда сегодня Гроза показала свой характер, сердце мое возрадовалось. А какие у них обоих были лица! Сломить дух нашей дочери не удастся, и я этому рада. Перебраться сюда, оставить все, что она знала, было для нее тяжким испытанием, но она его выдержала. Возможно, она никогда не полюбит эту жизнь, но она с ней справится.

Обернувшись к Вольному Ветру, Таня принесла свои извинения.

— В том, что случилось сегодня, в основном моя вина, Вольный Ветер. Летняя Гроза не могла понять то, чего не знала, а я забыла объяснить ей. Извини, если я рассердила или обидела тебя.

— Моя нареченная невеста очень своенравна, — задумчиво ответил молодой воин.

— А еще упряма и своевольна, — согласился Пума, сочувственно покачав головой. — И гордость ее переполняет. — Улыбка, очень похожая на Танину, осветила его лицо, когда он вспомнил устроенную дочерью сцену. — Я должен попросить тебя быть с ней терпеливым, Вольный Ветер. Мы ужасно избаловали ее.

— Мне следовало бы помнить это. Летняя Гроза уже ребенком была очень своенравна. — Ветер тоже улыбнулся. — Не отчаивайтесь. Даже уча ее повиновению, я не раню ее гордость. Если бы она была тихой и покорной, это была бы не та Летняя Гроза, которую я всегда любил. Я завоюю ее уважение, и тогда она сама станет ко мне прислушиваться.

— Трудно будет завоевать ее, — предостерег Пума.

Ответом ему была самоуверенная ухмылка Ветра и его задумчивый взгляд в сторону вигвама, где Гроза готовила перепелов.

* * *

Приняв дичь от Вольного Ветра и приготовив ее для него, Летняя Гроза как бы публично объявила, что окончательно решила связать свою судьбу с Вольным Ветром, и потому не могла принимать больше ничьих ухаживаний. Теперь она почти полностью принадлежала своему будущему мужу, оставалось совершить только одну церемонию, после которой Ветер получал право и на тело Грозы. Если бы даже он вдруг передумал и отказался от нее, она ничуть не огорчилась бы и не стала искать другого мужа среди молодых шайеннов. Нет, она опрометью помчалась бы в Пуэбло, к Джереми!

Если бы Вольный Ветер был простым воином, а Гроза — ничем не выдающейся шайеннской девушкой, свадебную церемонию как таковую и не устраивали бы. Жених просто обговорил бы условия с отцом невесты. Потом он повел бы ее в свой вигвам, и, переступив его порог вместе, пара стала бы считаться супружеской. Для Грозы и Ветра это было слишком просто. Их отцы оба были уважаемыми вождями, их очень ценили в племени. Поэтому и обряд предполагался более сложный.

Вольный Ветер предложил в качестве выкупа за невесту двадцать лошадей, огромный для тех дней выкуп, и Пума, чтобы не оскорбить гордость воина, не стал снижать цену. В ответ он прислал жениху двадцать голов самого лучшего скота в качестве приданого Грозы, а кроме того, еще двадцать, чтобы раздать в деревне. Это поможет племени пережить долгую зиму и даст шкуры и мясо, потому что бизоны теперь ушли с равнин далеко и рассчитывать на них было нечего. Таким образом, Пума помогал дорогому его сердцу племени избежать голода в этом бесплодном месте, потому что правительство Соединенных Штатов редко соблюдало условия договора и не обеспечивало индейцев соответствующей провизией и товарами.

Новый вигвам для Вольного Ветра и Летней Грозы был готов, и будущую семью обеспечили почти всем необходимым. Через несколько недель должна была состояться свадьба, а Гроза до сих пор не решила, что подарит Ветру. Таня постоянно напоминала ей об этом, потому что на приготовление достойного подарка для сына вождя потребуется немало времени. А его уже практически не оставалось.

Именно эта мысль крутилась в голове у Грозы, когда она шла по берегу реки. Вместе с Утренней Зарей и младшей сестрой Ветра Звонким Жаворонком она собирала хворост. В этот день они ушли далеко от лагеря и уже собирались повернуть назад, когда Гроза услышала непонятный хриплый звук.

— Ш-ш-ш! — произнесла она и приложила к губам палец. — Молчите и слушайте.

Гроза уже было подумала, что ей послышалось, когда звук раздался снова.

— Что это? — прошептала Утренняя Заря.

— Не понимаю. Похоже на раненого зверя. — Гроза уже направлялась в сторону шума.

— Подожди, Летняя Гроза. — Жаворонок удержала Грозу за руку. — Может, лучше не ходить туда. Я слышала, что раненые звери бывают очень опасны. Нужно позвать кого-нибудь из мужчин.

В свои тринадцать лет Жаворонок была славной девочкой и все больше и больше нравилась Грозе. Жаворонок была права. Испытывая боль, даже обычно мирное животное могло стать опасным, но Гроза верила в свои силы. Ей не раз приходилось успокаивать перепуганных животных, к которым боялся подойти даже Джереми.

— Не бойся, Звонкий Жаворонок, я буду осторожна. А вы с Утренней Зарей можете подождать меня здесь, если хотите.

Девочки осторожно последовали за Грозой, держась на расстоянии. А та пробиралась сквозь высокую траву и кусты, росшие вдоль реки. Через каждые несколько шагов девушка останавливалась и прислушивалась к отчаянному зову.

Наконец она нашла то, что искала. Менее чем в трех футах от Грозы сидел самый красивый орел, когда-либо виденный ею. Широко расправленные крылья птицы достигали семи футов в размахе, царственные, с белыми кончиками перья составляли предмет вожделений любого индейца: такими перьями украшали военный головной убор. Несомненно напуганный, орел тем не менее подобрался, готовый защититься. Но правое крыло его, не подчинившись героическому усилию, тащилось по траве под неестественным углом.

— Ах ты, бедненький! — проворковала Гроза, осторожно подходя к орлу как можно ближе. — Ты сломал крыло.

Огромная птица прыгнула на нее, взмахнув здоровым крылом, и чуть не упала, потратив все силы на попытку достать девушку своими острыми когтями. Гроза подумала, что никогда не видела ничего более прекрасного, чем это гордое раненое создание. Орел наклонил вперед свою величественную голову и приоткрыл готовый ударить изогнутый клюв, золотистые глаза ожидали, пока неизвестное существо подойдет поближе.

— Ладно, осмотрись, — спокойно сказала Гроза и уселась вне пределов досягаемости птицы.

Нескончаемо долго одни золотистые глаза пристально смотрели в другие, пока противники оценивали друг друга. Наконец орел оставил защитную позу.

Однако Гроза не двинулась с места. Тихо и спокойно она принялась разговаривать с птицей, чтобы та привыкла к звуку ее голоса. Одновременно девушка предостерегла своих спутниц от разговоров и резких движений. Прошла, казалось, целая вечность, пока Гроза осмелилась придвинуться ближе, все время говоря и ни на секунду не отводя взгляда от глаз орла.

— Дай я помогу тебе, гордая птица, я знаю, у меня получится. Я вылечу твое крыло, оно будет как новенькое, и ты снова сможешь парить в небесах. Не позволяй гордости и страху становиться на пути выздоровления, дружок. Если ты отвергнешь мою помощь, ты умрешь.

Гроза со всей осторожностью запустила руку под птицу и ухватила лапы орла над острыми как бритва когтями. Потом, не дав орлу опомниться, она другой рукой бережно, но крепко взяла его за шею пониже головы.

— Нет-нет, ты совсем не хочешь цапнуть меня, милая птичка.

Певучий голос Грозы немного успокоил орла, но он все время был начеку и ждал ее следующего движения. Девушке понадобилась вся сила ее рук, чтобы удержать и прижать к груди огромное существо, удерживая его за лапы и шею. А еще надо было не забывать о сломанном крыле и, не выпустив птицу, постараться встать на ноги. Гроза справилась и с этой задачей.

— Доверься мне, мой красавец, я только хочу тебе помочь. — Тем же нежным голосом она позвала Утреннюю Зарю. — Мне нужно что-нибудь, чем закутать ему голову. С ним легче справиться, если он не видит.

Гроза чуть не расхохоталась, когда ее сестра с воодушевлением обернула голову орла своими штанишками.

— О Заря, — тихо произнесла она, — какая ты умница! — Это был единственно подходящий по размеру и мягкости предмет, и Заря сообразила быстро. — Спасибо, моя хорошая. Но если ты хоть кому-нибудь об этом расскажешь, я больше не буду с тобой разговаривать, — шепотом предупредила Грозу сестра.

Всю обратную дорогу Гроза старалась как можно меньше сжимать орла, хотя под конец ей стало казаться, что руки у нее сейчас сломаются под тяжестью птицы. Девушка чуть не вскрикнула от облегчения, увидев деревню.

Известие о необычной процессии быстро облетело лагерь. Любопытствующие в немом изумлении смотрели, как Гроза идет к вигваму своего отца.

— Мама, помоги мне, пожалуйста, — тихо позвала она Таню. — Орел сломал крыло. Мне нужно обезопасить его, осмотреть и наложить шину.

Таня быстро взяла кожаный ремень и крепко, но не очень туго связала орлу лапы. Потом также сноровисто сделала из узкой полоски кожи петлю и стянула ему клюв; покров с глаз птицы снимать не стали.

Наконец укрывшись от собирающейся толпы в вигваме, Гроза отпустила своего покалеченного пленника. Разминая затекшие руки, она повернулась к Тане.

— Спасибо, мама, еще немного, и я его выронила бы.

— Ты сможешь вылечить крыло? Он будет летать? — спросила Таня.

— Да. — Гроза не сомневалась в своих силах. Она несколько лет училась у Джереми и теперь подтвердит свои знания и умения. — Чтобы кости срослись как следует, нужно время, и я подержу его здесь, под присмотром.

Таня философски пожала плечами.

— У нас и раньше были не совсем обычные домашние животные, ничего — обошлось. Можно попробовать еще раз. По крайней мере, этот не станет драть одежду и пить мой кофе.

Гроза с удивительной легкостью зафиксировала сломанные кости, потом привязала крыло к телу птицы, чтобы предохранить его от других повреждений. И только тогда сняла с головы орла импровизированный колпачок. Клюв и лапы оставила пока связанными.

— Ну вот и все, дружок. Время и природа сделают остальное.

Гроза сидела, наблюдая, как ее пациент осваивает новое пространство, и в голове у нее зародился план. Если ей удастся завоевать доверие орла, она сможет приручить его, как некогда приручили кугуаров ее родители. Какой великолепный тогда получится подарок будущему мужу — вольная, как ветер, птица для Вольного Ветра, настоящий брат по духу!

Хотя уже вся деревня знала про орла, Гроза заставила своих родных поклясться, что они не выдадут ее намерений приручить птицу. Охотник решил, что его сестра сошла с ума.

— У тебя не получится, Гроза. Это взрослый орел, дикий, привыкший к свободе. Вот если бы он был помоложе.

— Я не собираюсь ограничивать его свободу, когда он снова сможет летать. Он будет волен лететь куда захочет, мне бы только хотелось приучить его доверять мне, возможно, прилетать на зов, защищать мою семью.

— Нападать на твоих врагов и предупреждать тебя об опасности? — поддел по своему обыкновению Стрелок.

— Да, — серьезно глянула на него Гроза. — Разве это так уж невозможно?

Ее братья именно так и считали. Утренняя Заря, видевшая, как Гроза в первый раз приблизилась к орлу, воздержалась от замечаний. По ее мнению, Гроза и так уже сделала невозможное, сумев взять птицу на руки и выправив ей крыло. А Пума и Таня повидали за свою жизнь столько непривычного и необъяснимого, что решили дождаться и посмотреть, что получится из затеи дочери. Случалось и более невероятное.

Вольный Ветер был приятно удивлен необыкновенными способностями Грозы, хотя и не подозревал о дальнейших планах девушки в отношении спасенной птицы. Приблизиться к дикому раненому орлу и успокоить его, как это сделала она, было поистине неслыханно.

— Где ты научилась таким вещам? — спросил он.

— Я не училась. Животные почему-то всегда доверяли мне, я сама не знаю почему, — сказала Гроза. — Поэтому мне было интересно узнать о них больше, и я уговорила Джереми, чтобы он позволил мне учиться у него, как лечить болезни животных. Он прекрасный ветеринар. Если бы не его уроки, я не знала бы, как выправить орлу сломанное крыло.

От внимания Ветра не укрылось, как смягчились голос и лицо Летней Грозы, когда она заговорила о Джереми. Темные глаза юноши задумчиво изучали невесту.

— Ты говоришь, о двоюродном брате твоей матери, мужчине с желтыми волосами и глазами цвета молодой травы?

— Да. Я и забыла, что вы встречались.

Ветер не только встречался с ним — Джереми был одним из немногих белых людей, которые нравились молодому индейцу. Правда, теперь он уже не был в этом так уверен.

— Чтобы учиться у него, ты проводила с ним много времени? — тщательно скрыв подозрительность, спросил Ветер.

Нежная улыбка коснулась губ Грозы, когда она вспомнила счастливое время рядом с Джереми.

— Я ходила за ним повсюду, как щенок. Он очень ласково обращался с животным и был терпелив со мной, какой бы невежественной я ни была и сколько бы вопросов ни задавала. — Голос ее прервался, и она закончила шепотом: — Я его обожала.

Углубившись в воспоминания, девушка забыла, что говорит с Вольным Ветром. Вздрогнув, она очнулась от резких слов Ветра:

— Ты его любила!

Даже если бы Гроза и хотела отрицать это, она не могла. Она не собиралась намеренно ранить Ветра, но и лгать ему не хотела. Девушка ничего не сказала, она просто отвернулась и стояла, глядя вдаль.

— Ты все еще любишь его. Вот почему ты так долго не приезжала сюда. Разве это не так, Летняя Гроза?

— Это не единственная причина, Вольный Ветер. Ты знаешь, я всегда терпеть не могла эту резервацию.

— Тогда почему ты приехала? — Глаза юноши стали еще темнее от боли и гнева. — Почему ты согласилась стать моей женой, если тебе дорог другой мужчина?

Гроза повернулась, глаза ее были полны слез и сияли, как два золотистых солнца.

— Потому что я дала обещание, и я держу свое слово. Если ты по-прежнему хочешь меня, я выйду за тебя. Если нет, скажи только слово, которое освободит меня, и я вернусь в Пуэбло. — Она вздернула маленький подбородок в попытке сдержать слезы.

— А Джереми отвечал тебе взаимностью?

Узнав часть, Ветер хотел знать все до конца.

— Не сразу.

— Но сейчас это так? — Она кивнула, и он спросил: — Тогда почему он позволил тебе приехать ко мне, Летняя Гроза? Я бы никогда не отпустил тебя к другому, никогда, пока я жив.

— Потому что он благородный человек, — всхлипнула Гроза. — Он знал, что я обещана тебе. Он знал, что я никак не могу нарушить свое обещание выйти за тебя. Мы оба это знали. Моя честь против его чести. И мы решили остаться друзьями.

Вольный Ветер напряженно всматривался в лицо Грозы, их взгляды скрестились.

— И это все? Вы никогда не были любовниками, Летняя Гроза?

— Нет! — Она была потрясена, что он мог такое подумать. — Ты настолько не уважаешь меня, что мог подумать, будто я способна, отдавшись другому мужчине, приехать сюда и стать твоей женой? Вольный Ветер, я никогда бы так с тобой не поступила! В этом я бы никогда тебя не обманула!

— Тем не менее ты пришла ко мне без любви, предлагая лишь свое тело, — холодно заметил он.

Под обвиняющим взглядом жениха Гроза закрыла глаза.

— Я не нарочно полюбила его, Вольный Ветер. И ничего не подстраивала, чтобы все получилось так, как получилось. И чтобы ты обо мне ни думал, ты мне не безразличен. Так было всегда.

— Как брат? — уточнил он едким тоном.

— Нет, больше не как брат, — ответила Гроза, вложив в слова и интонацию всю свою искренность. — Ты смущаешь меня, Вольный Ветер. Я не знаю, как назвать то, что я теперь к тебе испытываю.

— И чем же я тебя смущаю, Летняя Гроза?

Девушке было неловко объяснять, но она сказала.

— Своими прикосновениями, — тихо промолвила она. — Тем, что я почувствовала, когда ты меня поцеловал.

— Вот как! — В его самодовольном взгляде, обращенном на Грозу, сквозила насмешка. — Хоть ты и говоришь, что любишь другого, ты откликаешься на мои прикосновения. Твое тело уже знает, кто его хозяин. Со временем и твой разум поймет это. И тогда ты полностью станешь моей. Ты вся будешь моей, Летняя Гроза, душой и телом, и, в конце концов, ты подчинишься с радостью.

— Ты говоришь так, будто будешь мной владеть, — нерешительно проговорила Гроза, в этот момент она была не совсем уверена в себе.

— Буду, мои Золотистые Глаза. Разве ты не знаешь? Ты станешь моей самой драгоценной собственностью.

У Грозы зачесались руки влепить Ветру пощечину, чтобы сбить это самодовольное выражение с его лица.

— Никогда! — с силой воскликнула она. — Никто и никогда не подчинит меня полностью. Я принадлежу только себе!

Ветер лишь улыбнулся, его удовлетворенная улыбка все больше и больше раздражала Грозу.

— Убедить тебя в обратном может оказаться очень интересной и приятной задачей. Как быстро ты учишься, малышка?

В следующее мгновенье она оказалась в его объятиях, и Ветер закрыл ей рот поцелуем. От удивления Гроза на секунду замерла, а потом начала вырываться, извиваясь всем телом. Руки Ветра сдавили девушку словно стальным обручем, и она даже не могла как следует вдохнуть, а рот ее был в плену губ Ветра. Гроза очень быстро обессилела от недостатка воздуха и борьбы, она была не в состоянии противостоять железной хватке Ветра.

Преимущество было на его стороне, и он не преминул им воспользоваться. Ветер заставил Грозу разжать стиснутые губы, и его язык проник в ее рот. Его губы сражались с ее губами, язык, как горячее копье, бился с ее языком.

Неописуемые ощущения охватили Грозу, оказавшуюся в океане исступленного желания. Силы, казалось, покинули ее тело, им на смену пришел пронизывающий все ее существо будоражащий огонь. Гроза могла только прижаться к сильному мужскому телу в надежде, что Ветер спасет ее, тонущую в стремительном водовороте страсти.

Незаметно, они оба даже не заметили как и в какой момент, их поцелуй изменился. Губы, что прежде требовали, теперь убеждали. Поединок сменился лаской. Распухшие губы Грозы смягчились и благосклонно принимали прикосновения губ Вольного Ветра, принимали и возвращали ему поцелуи. И они уже не могли остановить это головокружительное познание друг друга, даря сладость и получая ее.

Ветер лишь поцеловал Грозу, но она почувствовала себя покоренной. Когда он оторвался от ее губ и отпустил девушку, то оценивающе посмотрел на результат своей власти над ней. Рот Грозы припух и был еще влажен, золотистые глаза расширились и мерцали, источая страсть.

— Ты — моя, — просто сказал Ветер.

И хотя она уже была свободна от его объятий, Гроза испытала странное чувство, что все равно принадлежит ему.

Глава 9

Чем ближе надвигалась свадьба Грозы, тем больше занималась с ней Таня. Нужно было еще очень многое успеть сделать. Выучить религиозные обряды, обычаи и традиции, историю. Сшить зимнюю одежду и заготовить на зиму провизию. С раннего утра и до позднего вечера Гроза была занята, как никогда в своей жизни. Когда же вечером ее уставшее тело добиралось до циновки, служившей постелью, девушка была слишком измучена, чтобы вспоминать о пуховой перине в отцовском доме.

Но на стороне Грозы была молодость, и ее юное, здоровое тело быстро привыкало к новому образу жизни. Больше уже не болели мышцы рук и ног. Ее друзья в Пуэбло были бы шокированы мозолями на ладонях Грозы, но сама она была только рада, что дни саднящих и кровоточащих волдырей канули в прошлое.

Постепенно девушка завоевывала свое место в племени и уважение шайеннов, особенно женщин, которые видели, как много она работает и старательно учит то, что было для нее чужим. Боевые Перья, как назвала Гроза орла, очень помог ей приобрести в глазах племени вес и ценность. Почти все были потрясены тем, как быстро она обрела взаимопонимание с птицей, и восхищались умением Грозы врачевать.

Боевые Перья поправлялся быстро, и приручение тоже продвигалось вперед семимильными шагами. Познакомившись с новой обстановкой, орел привык к ней быстрее, чем можно было предположить. С опаской относясь к остальным, он скоро привязался к Грозе, словно чувствовал в ней что-то особенное. К радости Грозы, птице как будто нравился и Вольный Ветер. Орел совсем не нервничал и вел себя очень мирно, когда рядом с ним находились два этих человеческих существа, которых он как бы выделил среди остальных. Словно это он решил удочерить и усыновить их, принять в свою семью. Гроза была в восторге.

Посадив птицу себе на плечо, покрытое шкурой, Гроза везде ходила со своим питомцем, она держала его лишь за тонкий кожаный ремешок, привязанный к лапе. Она перестала связывать орлу лапы и стягивать изогнутый клюв уже через несколько дней после воцарения его в деревне. И хотя иногда он еще стремился отогнать подошедших слишком близко чужих ему людей, Боевые Перья никогда не пытался клюнуть девушку или ударить ее лапой. Птица инстинктивно доверяла Грозе, и она медленно и ненавязчиво приучала его так же доверять и Вольному Ветру. Потом, после свадьбы, она научит Ветра подзывать орла, а того — откликаться на зов нового хозяина, как и на ее собственный.

Именно этому Гроза сейчас и обучала Боевые Перья — подходить по команде, хотя результат будет виден только когда птица снова сможет летать. Если все пойдет хорошо, орел поправится как раз к ее свадьбе. А вот учить грозную птицу защищать свою хозяйку необходимости не было. Он делал это сам, хриплым криком поднимая тревогу, если кто-то внезапно появлялся в поле его зрения. Хищник по природе, привыкший охотиться и убивать свою добычу, Боевые Перья учился принимать от Грозы свежее мясо. И для птицы, и для девушки это было в новинку, потому что Грозе пришлось научиться расставлять ловушки для мелких зверьков. Она и представить себе не могла, что будет заниматься подобным промыслом.

Мало-помалу с течением дней Гроза стала заводить подруг среди молодых женщин ее возраста. И скоро чувство одиночества и изолированности стало исчезать. К счастью, она очень быстро вспомнила язык шайеннов, которым почти не пользовалась в Пуэбло, а ее новые знакомые совсем не говорили по-английски. Скоро Гроза настолько сдружилась с двумя девушками, которых звали Поющая Вода и Белоснежный Цветок, что стала считать их почти что сестрами. Они вместе собирали хворост, стирали, пололи в поле. Три подружки были неразлучны, повсюду ходили вместе, болтая, хихикая, делясь девичьими секретами.

Поющая Вода и Белоснежный Цветок научили Грозу многому, о чем не подумала ее мать. С ними она вспомнила песни своего детства и прекрасные поэтические сказания, передаваемые в племени из поколения в поколение. Она заучила сказки, которые знали все шайеннские дети и которые помогали им ощущать себя единым целым с природой. С помощью подруг Гроза обрела бесценные знания и воспоминания, которых не знала или забыла. Эта дружба стала неоценимым подарком для Грозы, и она очень дорожила ею и своей близостью с подругами.

Вольному Ветру особенно была по душе дружба Грозы с Поющей Водой. Его собственный лучший друг Две Стрелы вел с отцом девушки переговоры о женитьбе. Сейчас они обсуждали размер выкупа и приданого. Так что если жены двух друзей будут ладить между собой, лучшего и пожелать было нельзя. Выросшие вместе Вольный Ветер и Две Стрелы были, как братья. Они проводили вместе очень много времени, и, если бы их жены не переносили друг друга, это превратилось бы в неразрешимую проблему.

Только одна из всех шайеннских женщин, по-видимому, действительно невзлюбила Грозу. Та все чаще замечала на себе злобные взгляды этой молодой женщины. Сначала Гроза не обращала на них внимания, но скоро это стало беспокоить ее.

— Кто эта женщина, которая смотрит на меня с такой ненавистью? — спросила как-то Гроза у Поющей Воды.

— О, это Утренняя Луна. Не обращай на нее внимания. У нее всегда такой вид, будто она наелась кислых яблок, — ответила Поющая Вода.

— Если бы взгляды могли убивать, я была бы мертва уже тысячу раз. Возможно, я ошибаюсь, но она относится ко мне особенно враждебно. Не помню, чтобы я ее чем-то обидела.

Белоснежный Цветок и Поющая Вода быстро переглянулись, но Гроза это заметила.

— В чем тут дело? Что вы знаете, чего не знаю я?

— Нам следует ей сказать, — обратилась Белоснежный Цветок к Поющей Воде. — Она имеет право знать, почему Утренняя Луна так себя ведет.

— Это пройдет. Зачем беспокоить этим Летнюю Грозу! — не согласилась Поющая Вода.

— А я так не считаю. Ты нее знаешь, какой злобной может быть Утренняя Луна, когда захочет. А если она замышляет против Летней Грозы что-то недоброе? Наша подруга должна быть настороже, чтобы защитить себя.

— О чем это вы говорите? Может, все-таки скажете и мне? — Летняя Гроза уже не знала, что и думать.

Поющая Вода со вздохом сдалась.

— Ты не нравишься Утренней Луне, потому что станешь женой Вольного Ветра.

— Не нравлюсь! — это слишком слабо сказано для той ненависти, которую я вижу в ее глазах, — заметила Гроза. — Почему она злится из-за моей свадьбы с Вольным Ветром? Потому что я новичок в резервации? Она считает, что я недостойна его?

— Нет, дело не в этом, — сказала Белоснежный Цветок. — Утренняя Луна сама хотела стать женой Вольного Ветра и возненавидела бы любую женщину, заявившую на него права.

— Понятно, — тихо проговорила Гроза. — А у нее были причины ждать, что Вольный Ветер ответит на ее чувство? Он ухаживал за ней до того, как я так внезапно появилась в лагере?

Несмотря на всю серьезность беседы, девушки покатились со смеху.

— Нет, Летняя Гроза, — заверила ее Поющая Вода. — На свете нет такого волшебства, чтобы привлечь к ней Вольного Ветра. Она вообще не пользуется успехом, ей повезет, если хоть кто-нибудь возьмет ее за себя.

— Но ведь она очень симпатичная, или могла быть, если бы улыбалась, — не согласилась Гроза.

— Шайенны достаточно мудры, чтобы понимать, что одной красоты для жены мало, — сказала Белоснежный Цветок. — Им нужна женщина, которая станет помогать и поддерживать своего мужа, а не доставлять ему новые хлопоты. А с Утренней Луной забот не оберешься.

— Кроме того, — добавила Поющая Вода, — представь себе, что каждое утро, проснувшись, ты будешь видеть перед собой эту мрачную физиономию. Да весь день пойдет кувырком при таком начале!

И все трое рассмеялись, представив нарисованную Поющей Водой картину.

— Значит, Вольный Ветер никак не поощрял Утреннюю Луну? И она ему совсем не нравилась? — снова спросила Гроза.

— Нисколько. Утренняя Луна вообразила себе невесть что, хотя и не скрывала своих чувств к Вольному Ветру. Она выставляет себя на посмешище перед всей деревней, пытаясь привлечь к себе внимание Вольного Ветра.

— Почему она выбрала именно его? — удивилась Гроза. — А не любого другого воина?

— Разве мы знаем, как это происходит? — пожала плечами Поющая Вода. — Она всегда была странной. Может, потому, что он сын вождя и однажды займет его место во главе племени, а может, ее прельстил его внешний вид. Согласись, он очень привлекателен.

Летняя Гроза покраснела, ее подруги рассмеялись.

— Я это заметила, — признала Гроза.

— Если бы я была на месте Утренней Луны, я бы несколько умерила свои запросы, — сказала Белоснежный Цветок. — По правде говоря, на ее месте я бы приняла первое же предложение и считала бы, что мне посчастливилось.

Поющая Вода озорно улыбнулась.

— Возможно, для нее еще не все потеряно. Старику Кривые Ноги нужна жена, и он глух, как камень. Может, он сделает ей предложение. По крайней мере, он не будет слышать ее постоянного ворчания.

В тот день, когда Боевые Перья полетел снова, Гроза в полной мере ощутила, на что она способна. Она преуспела в практически неосуществимом деле. Счастье настолько переполняло девушку, что она едва могла удержаться и не похвастаться своей победой. Только напомнив себе, как удивлен будет Вольный Ветер, она успокоилась.

А то, что птица вернулась к ней на свист, еще больше вдохновило Грозу. А уж когда орел поймал кролика и бросил добычу к ногам своей спасительницы, восторгу Грозы не было предела. Ее гордость за себя и удивительную птицу не имела границ.

Уверенность и приподнятое настроение Грозы были видны невооруженным глазом, она шла, словно летела, и радостно улыбалась. Девушка даже поймала себя на том, что напевает какую-то песенку, соскребая остатки мяса с вонючей шкуры, а ведь она больше всего презирала эту работу.

От Вольного Ветра не укрылось, что в этот день Гроза была необыкновенно весела. Он никогда не видел ее такой довольной и счастливой. Когда Ветер поздоровался со своей невестой, она ответила ему улыбкой — ее глаза сияли, лицо светилось.

Прошло еще несколько минут, прежде чем он заметил еще одно изменение во внешности Грозы, а когда понял, то удивился, какое это сильное произвело на него впечатление. В этот день она впервые заплела волосы в косы.

Чуть ли не с благоговением он погладил блестящие волосы.

— Ты наконец заплела косы, — тихо сказал он.

— Пришло время, — ответила она, не поднимая глаз от работы.

— А почему сегодня?

— Потому что сегодня я наконец почувствовала себя частью племени и поняла, что принята в него.

Этого дня Вольный Ветер ждал долго и боялся, что он никогда не наступит. Волна облегчения затопила его.

— Твои слова принесли мне радость, Летняя Гроза.

— Тогда я рада, что произнесла их. — Гроза подняла на Ветра глаза. — Я не всегда буду заплетать волосы в косы, Вольный Ветер, — произнесла она. — Иногда я буду распускать их. Мне нравится чувствовать их тяжесть и ощущать, как шевелит их ветер. Тогда я чувствую свободу, и это мне нравится.

Вольный Ветер улыбнулся ей в ответ.

— Можешь распускать волосы, когда захочешь. Они красивы, как бы ты ни носила их.

— Когда ты захочешь, я заплету их, — предложила девушка, с нежностью взглянув на жениха.

— А иногда я сам расплету твои косы, — сказал Ветер с дразнящей улыбкой, — чтобы запустить пальцы в твои мерцающие пряди, когда буду заниматься с тобой любовью.

За два месяца, которые Гроза провела в резервации, она ни разу не видела Ветра с его лошадьми. По большей части она избегала его и занималась своими делами. Поющая Вода и Белоснежный Цветок много раз уговаривали ее пойти с ними посмотреть, как Ветер приручает диких лошадей, но Гроза всегда находила отговорку.

И вот теперь она вместе с подругами стояла у ограды загона и смотрела, как Вольный Ветер набрасывает веревочный повод на шею изящной серой кобылы. К поводу он прикрепил длинную веревку и, встав в центре загона, повел лошадь по кругу.

— Он просто великолепен! — с восхищением заметили Белоснежный Цветок.

— Она, — поправила Гроза. — Это кобыла.

Белоснежный Цветок прыснула со смеху, а вместе с ней и Поющая Вода.

— Я говорю о Вольном Ветре, Летняя Гроза. Он очень хорошо приручает лошадей.

Гроза не обиделась на девушек.

— Вы все время меня дразните. То одна, то другая — вы постоянно что-то придумываете.

— Нам просто нравится, когда ты краснеешь, — весело призналась Поющая Вода. — Тебя так легко смутить.

Девушки продолжали смотреть, и Гроза не могла не признать, что Ветер действительно преуспел в выбранном им занятии. Он вел кобылу бережной, но твердой рукой. Разговаривая с ней тихим, ласковым голосом, Ветер положил ей на спину потник, потом седло. Животное, похоже, и не заметило этого.

— Зачем он это делает? — с любопытством спросила Гроза. — Мне казалось, что шайенны ездят без седла.

Ответила ей Поющая Вода:

— Мужчины — да, но большинство женщин предпочитают ездить в седлах. Мы ездим меньше мужчин, у нас всегда какая-то поклажа, дети, поэтому с седлом гораздо удобнее. К передней луке седла можно прикрепить колыбель. Одеяла, еду и одежду привязывают сзади, где их легко достать. И вообще в седле чувствуешь себя надежнее и безопаснее. На короткие расстояния женщины ездят и без седла, но для длинных переходов с ним гораздо лучше.

— Понятно. — Объяснение подруги внесло ясность. — Значит, Вольный Ветер тренирует лошадь для женщины?

— Не обязательно. Лучше, если лошадь будет приучена к седлу. Тогда неважно, кто на ней поедет, она примет любого седока.

Гроза продолжала смотреть и любоваться обоими — человеком и животным. Кобыла была небольшой и очень красивой. Ноги у нее были изящные и длинные, в черных носочках, такого же цвета были ее грива и хвост. Все остальное крепкое, гибкое тело было светло-серое, только по лбу и дальше по носу спускалась черная полоса. Гроза никогда не видела лошади такой красивой и необычной окраски и изящного сложения. Кобылка наверняка будет не только быстроходной с такими стройными, длинными ногами, но и выносливой, способной одолеть долгий путь, даже в ненастную погоду. Для неопытного глаза изящество этой лошади было обманчивым, но Гроза видела скрытые достоинства кобылы.

Девушку разобрало любопытство, принадлежит ли лошадь Ветру или он тренирует ее для кого-то другого. Как повезет владельцу этого изумительного создания! Глядя на лошадку, Гроза помечтала, как хорошо было бы заполучить ее для себя, но теперь она уже привыкла отказываться от того, в чем не было необходимости, неважно, насколько хороша была эта вещь. Зачем ей здесь, в резервации, лошадь? Она же никогда не уедет из этой деревни! Даже если племя переселится на другое место в пределах резервации, Вольный Ветер, без сомнения, даст ей одну из своих лошадей.

Более того, даже когда Гроза чего-то и хотела, она все равно этого не получала. Она хотела Джереми, но ничего не вышло. Она желала бы жить в Пуэбло, но вместо этого оказалась здесь. Ей всегда нравилось одеваться в красивые платья нежных расцветок, отделанные шелком и кружевом, и вот теперь она довольствуется одеждой из оленьих шкур. Нет никакого смысла желать чего-то слишком сильно.

Приближался праздник, первый по-настоящему большой праздник со времени приезда Грозы в резервацию. Торжества устраивались в честь молодых людей, которые недавно вернулись после церемонии общения с духами, чтобы отпраздновать новый этап — этап зрелости в их жизни.

На самом деле это был двойной праздник, потому что поспела первая сладкая кукуруза нового урожая. Ожидались танцы, песни и веселье. Были приготовлены горы еды из кукурузы, тыквы, разные блюда из мяса, орехи, ягоды.

После всех трудов и честно заработанного признания Гроза с нетерпением ждала праздника. Приятно для разнообразия отдохнуть и повеселиться, и по такому случаю девушка уделила самое пристальное внимание своей внешности. А усевшись потом между матерью и Вольным Ветром, Гроза ничуть об этом не пожалела.

В этот вечер и мужчины, и женщины принимали участие в танцах, а несколько раз они танцевали вместе как партнеры.

Поскольку празднество длилось много часов, все ели когда хотели и, что бывало крайне редко, женщины и дети вместе с мужчинами.

Хотя многие ритуальные песни и танцы все еще были непонятны Грозе, она от души наслаждалась происходящим. Принимая участие во всеобщем веселье, девушка даже не успевала поесть между танцами. Она хватала на ходу какие-то куски, но ей было все равно. Отставив еду в сторону, Гроза с удовольствием шла танцевать каждый раз, когда ее приглашал Вольный Ветер. Они оба смеялись над ее попытками повторить сложный рисунок танца и над старанием Ветра обучить Грозу.

Державшийся весело и непринужденно Ветер напомнил Грозе в этот вечер того мальчика, которого она когда-то знала ребенком, и девушке было легко в его обществе. Они беззаботно болтали, и даже когда Ветер дразнил Грозу, она не обижалась. Между ними воцарилась гармония, они отдыхали и чувствовали себя совсем юными и полными сил.

Высокий молодой воин и красивая женщина с мерцающими золотистыми глазами составляли поразительную пару. В этот вечер Вольный Ветер казался Грозе особенно привлекательным, и все, у кого были глаза, видели, что он по уши влюблен в свою невесту. Они без конца улыбались друг другу и обменивались счастливыми взглядами.

— Уф! — выдохнула запыхавшаяся Гроза, в очередной раз усаживаясь передохнуть. — Эти танцы требуют столько внимания и выносливости! Я должна посидеть несколько минут.

Вольный Ветер засмеялся.

— Пожалуй, я прослежу, чтобы ты поела. Веселье только начинается, тебе понадобится много сил.

Гроза только начала есть, когда кто-то из бегавших вокруг детей толкнул ее, выбив у нее из рук миску. Содержимое вылилось на колени, испачкав подол платья.

Гроза пребывала в слишком хорошем расположении духа, чтобы рассердиться на досадную случайность. Она вспомнила, что ребенком сама была непоседливой и невнимательной. Тем не менее оставаться в этом платье было нельзя.

— Мне надо пойти переодеться, — сказала Гроза.

— Ты вернешься, чтобы еще потанцевать? — спросил Ветер.

— Ну конечно! — заверила его девушка, одарив взглядом искрящихся глаз. — Я не задержусь.

Гроза и собиралась только переодеться и сразу же вернуться на праздник. Но к тому моменту, когда она добралась до своего вигвама, она почувствовала недомогание. Внезапно все поплыло перед глазами, закружилась голова. Попытавшись войти в вигвам, девушка наткнулась на одну из жердей. Теперь она уже обливалась потом, ей не хватало воздуха в просторном помещении.

— О Боже! — с испугом подумала она. — Что это со мной?

Всего несколько минут назад она чувствовала себя прекрасно, а сейчас с ней творилось что-то страшное. Тряхнув головой, чтобы хоть немного прийти в себя, Гроза потянулась за висевшим рядом чистым платьем. Она не успела дотронуться до него, как ее скрутила сильнейшая желудочная колика. Упав на колени и плотно обхватив себя руками, Гроза заплакала. Она понимала, что ей нужна помощь, но не могла двинуться из-за боли в животе и груди. Последнее, что она запомнила, борясь с новой волной боли, была попытка доползти до выхода и позвать на помощь.

* * *

— Летней Грозы что-то долго нет, — с недоумением заметил Вольный Ветер, обратившись к сидевшей рядом Тане.

— Может, она заснула. Сегодня ей пришлось встать очень рано, и целый день она помогала готовить еду для праздника.

Ветер покачал головой.

— Нет, Маленькая Дикая Кошка. Она обещала вернуться, как только поменяет платье. Летняя Гроза всегда выполняет свои обещания. Если бы она устала или передумала, она бы пришла и сказала мне.

Теперь настал черед недоумевать Тане. Вольный Ветер был прав: Гроза действительно веселилась от души.

— Странно, что она не идет, хотя так радовалась возможности отдохнуть. Схожу-ка я проверю, как там она.

Через несколько минут Таня в ужасе смотрела на скрюченное тело дочери. Гроза лежала прямо у выхода, там, где потеряла сознание. Одна рука была протянута вперед, будто молила о помощи.

— Гроза! О Гроза! — Таня упала на колени рядом с дочерью. Затрудненное дыхание Грозы испугало ее. Девушка застонала, когда Таня осторожно перевернула ее на спину. И хотя веки Грозы шевельнулись, она не очнулась, никак не откликнулась на отчаянный призыв матери. Мертвенно-бледное лицо ее было покрыто испариной. В этот момент тело Грозы снова свели жестокие судороги, руки и ноги задергались, как у марионетки.

Таня боялась даже на минуту оставить Грозу одну, но она знала, что должна немедленно призвать помощь. Хотя она и изучала травы под мудрым руководством знахарки племени, этот случай был не по силам Тане. Она только надеялась, что сведущей в травах старой женщине достанет знаний спасти ее дочь.

Безумный крик Тани о помощи, настолько не вязавшийся с обычной ее сдержанностью, заставил всех немедленно прибежать к вигваму Пумы. Отец Грозы и Пугливая Олениха помогли уложить девушку на ее циновку, а Вольный Ветер побежал за знахаркой. Зимний Медведь, братья и сестра Грозы и подруги, толпившиеся у входа в вигвам, никак не могли понять, что вызвало столь внезапную болезнь Грозы. Никто и внимания не обратил на Утреннюю Луну, стоявшую неподалеку и с понимающей улыбкой наблюдавшую за суетой и ожидавшую известий о состоянии Грозы.

Лишь взглянув на посеревшее лицо девушки и прислушавшись к ее неглубокому, затрудненному дыханию, знахарка поняла, что ей понадобится все ее умение, чтобы спасти жизнь молодой женщины. Она немедленно приказала Пуме уйти из вигвама и приказала принести побольше холодной воды, чтобы обмыть тело Грозы. Быстрыми, умелыми прикосновениями старуха определила, что больше всего сведены мышцы живота, потом осмотрела глаза, ощупала руки и ноги, а когда смотрела язык, почувствовала шедший изо рта Грозы странный запах. В течение нескольких секунд знахарка мысленно перебирала в натренированной памяти свои знания, пока не нашла ответ на загадку. Этот запах в совокупности с другими симптомами мог указывать только на одно, и диагноз был совсем не утешительным.

— Яд, — произнесла наконец знахарка.

— Что? — Таня была потрясена до глубины души. — Как?

— Как — мы узнаем позже, — внушительно заявила старая женщина. — Сейчас нам надо знать, когда и сколько яда она получила. Бобровый яд действует очень быстро и обычно наверняка.

— Бобровый яд? — отозвалась Таня.

— Коровья отрава, мама, — сказал Стрелок, который принес еще воды. — В других частях света он более известен как болиголов крапчатый.

— Болиголов? Боже мой, когда знахарка учила меня корням и травам, я и не думала, что бобровый яд — это болиголов! Стрелок, но от него почти всегда умирают! — Голос Тани дрогнул от ужаса. Глазами, полными слез, она посмотрела на свою старшую дочь. — И нет никакого лекарства?

— Никакого. Прости, мама, но мы почти ничем не можем ей помочь. — Его лицо исказилось от горя перед страшной судьбой сестры.

Знахарка нетерпеливо фыркнула.

— Да что ты-то знаешь, Меткий Стрелок? Думаешь, учишься в своей необыкновенной школе и все знаешь?! Даже при отравлении бобровым ядом есть надежда, если успеть вовремя. Молитесь, чтобы это было так.

Никто не стал возражать, когда Стрелок остался смотреть и помогать. Однажды он станет врачом, и знахарка могла научить его очень многому, чего не знали даже прекрасно образованные преподаватели в колледже. Кроме того, он боялся за сестру и любым способом хотел помочь ей.

Перепачканное платье Летней Грозы обнаружила Пугливая Олениха.

— Что это с платьем Летней Грозы? — спросила она. — Ее вырвало?

— Нет, она опрокинула на колени миску с едой, — рассеянно ответила Таня.

— Дай-ка я посмотрю. — От внимательной знахарки не ускользнул кажущийся важным факт. Она тщательно обследовала пятно. На старом, морщинистом лице отразилась тревога. — Болиголов был в ее еде, — объявила она. — Скорей всего в репе. Корень болиголова очень похож на репу.

— За весь вечер она съела совсем немного, до того как перевернула миску, — припомнила Таня. И тут ее поразила другая мысль. — Только духи знают, сколько еще людей ели отравленную пищу.

Пугливая Олениха и Стрелок тут же ушли, чтобы узнать, не заболел ли кто-нибудь еще. К их облегчению и удивлению, все остальные чувствовали себя хорошо. Проверив большие котлы с едой, Стрелок определил, что они не были отравлены. Похоже, болиголов был только в миске Грозы. Тем не менее, всю оставшуюся еду на всякий случай выбросили.

Когда Олениха и Стрелок сообщили собравшимся о том, что им удалось выяснить, Пума сделал очевидный вывод:

— Если в общих котлах отравы не было, а только в миске Летней Грозы, значит, эта отвратительная затея была продуманной и намеренной! Среди нас находится человек, который хотел убить мою дочь!

— Это не останется безнаказанным, Пума, — пообещал Зимний Медведь. — Мы найдем виновного.

— Я убью его, как он пытался — и может быть, ему это удастся — убить ее, — поклялся Пума, лицо его было мрачнее тучи.

— С помощью яда, действующего медленно и болезненно, — столь же мрачно добавил Вольный Ветер. — Пусть виновный знает, что его ждут те же муки, которые испытывает моя невеста. И, если понадобится, я буду держать его, пока в его мерзкую глотку засунут яд!

— А вы не думали, что преступником может оказаться одна из женщин племени?

Какое-то время все молчали, пораженные неожиданным заявлением Поющей Воды.

— В любом случае виновный заплатит, — наконец сказал Охотник, и его приятное лицо исказила ненависть. — Мужчина это или женщина, им не сойдет с рук попытка отравить мою сестру.

В этот момент Белоснежный Цветок случайно оглянулась и заметила, как Утренняя Луна тихонько ускользнула из круга собравшихся. Девушка нахмурилась, у нее зародились смутные подозрения. Когда станет ясно, выживет или умрет Летняя Гроза, надо будет обсудить их с Поющей Водой. Просто немыслимо, что ревность могла завести Утреннюю Луну так далеко, что она намеренно решила отравить Летнюю Грозу. Это вообще немыслимый случай для их племени. Однако кто-то все же совершил этот ужасный поступок. Собравшиеся около вигвама Пумы могли только молиться, чтобы попытка эта оказалась неудачной.

Теперь знахарка и ее помощники знали, что делать. Причина болезни была установлена, на счету была каждая минута. Они действовали сообща, направляемые знахаркой.

Сначала старая женщина составила питье, чтобы вызвать рвоту. Стрелок и Таня поддерживали бесчувственную Грозу, когда ее желудок отреагировал на снадобье. Затем, поддерживая откинутую назад голову Грозы, они массировали ей шею и чашку за чашкой вливали ей в рот воду. Потом Грозу заставили проглотить еще одно приготовленное знахаркой лекарство, которое способствовало расслаблению мышц и приостанавливало дальнейшее действие отравы. Потом снова вливали воду и без конца обтирали тело влажной тканью. Когда судороги повторялись, Таня с сыном удерживали дергающееся тело, потому что знахарка строго наказала, чтобы Гроза по возможности лежала неподвижно.

К полудню следующего дня стало ясно, что опасность миновала. Однако знахарка предупредила, что выздоровление может оказаться неполным.

— Очень многое зависит от того, сколько яда она получила. Может быть поражен ее мозг или мышцы.

— Ты хочешь сказать, что она может остаться калекой? — обеспокоенно спросила Таня.

— Или полностью парализованной, — угрюмо вставил Стрелок. Перспектива была далеко не радужной. — Или легкие окажутся серьезно пораженными. Болиголов обычно поражает дыхательную систему.

На второй день непрекращающегося лечения Гроза пришла в себя, но была еще слишком слаба, чтобы двигаться и даже узнавать окружающих. Ее поили отварами и водой, потому что она не могла самостоятельно глотать.

Все это время Вольный Ветер стоял у вигвама на страже и молился о выздоровлении Летней Грозы. Мысль о том, что он чуть не потерял любимую женщину, заставляла его содрогаться от страха и гнева. Отравителя так и не выявили. Хотя Пума немедленно приказал тщательно обыскать всю деревню, болиголов ни у кого найден не был. Преступник, кто бы он ни был, тщательно замел следы.

Только через четыре дня после отравления Гроза заговорила, а когда спустя еще несколько дней она смогла двигаться и сама села, радости родных и друзей не было предела. И только тогда старая знахарка объявила о полном выздоровлении своей пациентки и заверила, что все обойдется без последствий.

Летней Грозе посчастливилось. Когда ей рассказали, что произошло, она поняла, как ей повезло, что она не только осталась в живых, но сохранила ясность ума и способность двигаться. Ей было за что благодарить судьбу и лечивших ее людей.

Все были удивлены полным выздоровлением девушки, но больше всех Стрелок, который без конца повторял, что это просто чудо. Знахарка посрамила всех его преподавателей и приобрела в лице Стрелка восхищенного почитателя.

Только одно омрачало выздоровление Грозы — несомненный факт, что кто-то ненавидел ее настолько, что пытался убить. Девушка решила быть настороже, пока покушавшийся не будет разоблачен. Гроза поправлялась быстро, но радость ее была неполной, потому что попытка могла повториться. Отныне на ее жизни лежала тень страха, и пока она не рассеется, нужно быть очень осторожной.

Глава 10

Наступила осень, и как-то внезапно подошел срок свадьбы Летней Грозы. Она только-только окончательно поправилась после отравления, а до свадьбы уже оставалось меньше недели. И этот важный жизненный шаг вдруг предстал перед девушкой во всей своей значимости. Никогда уже больше не вернется она под родительское крыло, теперь защищать ее станет Вольный Ветер. Там, где отец и мать направляли и поправляли ее, Грозе теперь придется опираться на то, чему они ее научили, и на свой собственный опыт. Родители больше не станут обеспечивать ее. Отныне Вольный Ветер будет давать ей продукты и материал для одежды, а она должна будет готовить еду, шить и создавать уют в их вигваме.

Через несколько дней окончится ее детство. Она произнесет клятвы, которые на всю жизнь свяжут ее с Ветром. Она станет женой со всеми вытекающими отсюда радостями и тревогами.

— Мама, я боюсь, — призналась Гроза.

— Вольного Ветра? — с удивлением спросила Таня. Она уже рассказала дочери, что должно произойти в брачную ночь. Девушка, казалось, поняла и приняла объяснения.

— Нет, — покачав головой, ответила Гроза. — Меня вообще пугает замужество. Я не знаю, готова ли я для него, ведь надо будет принимать решения и нести ответственность.

— Предсвадебные страхи, — с понимающей улыбкой сказала Таня. — Ты прекрасно справишься, Гроза. Ты освоила большую часть того, что надо знать, чтобы стать для Вольного Ветра великолепной женой. Все женщины волнуются, смогут ли угодить мужу. Как правило, они волнуются напрасно.

Внезапно на лице Грозы появилось выражение полного ужаса.

— Мама! — воскликнула она. — Мое платье! Мы забыли сшить мне свадебное платье!

Таня только рассмеялась.

— Я все ждала, когда ты вспомнишь, дочка.

— Как ты можешь так спокойно к этому относиться? — подскочила Гроза и принялась в возбуждении мерить шагами вигвам. — Как же я забыла о такой важной вещи, как свадебное платье?

— Ты была слишком занята изучением традиций и обычаев шайеннов, потом болела. Так что ничего удивительного, что ты кое о чем забыла.

— «Кое о чем»? — простонала Гроза. — Мама, что нам делать?

А Таня уже разбирала дорожный сундук, который привезла с ранчо.

— Мы сделаем, как я уже давно задумала. Ты наденешь мое свадебное платье, Гроза, то, которое было на мне, когда я выходила за твоего отца.

И с этими словами она извлекла из сундука и развернула перед изумленной Грозой красивое платье из оленьей кожи.

— Какая красота! — воскликнула Гроза при виде легкого, как перышко, кремового платья. Замысловатый узор, вышитый бусинами, украшал его лиф, искусная густая бахрома свисала с кокетки, рукавов, шла по подолу.

— Его сшила для меня Женщина, Которая Будет Потом, — задумчиво произнесла Таня, вспомнив женщину, ставшую ее приемной матерью. — В каждый стежок она вложила любовь и надежду.

Удивительно, что Тане удалось сохранить это платье. Оно пережило Резню в Уошито, когда Таня могла взять с собой лишь самое необходимое, и вернулась в Пуэбло с той самой кавалерией, которая напала на деревню и убила многих из ее друзей и родных. Вождь Черный Котел и Женщина, Которая Будет Потом погибли во время нападения.

Когда Таня и Пума сбежали назад в лагерь шайеннов, женщина оставила платье в сундуке на чердаке у Рэчел. И теперь, спустя столько лет, его наденет на свою свадьбу дочь Тани, состоится еще одна церемония по обычаям шайеннов. На глазах у Тани словно повторялась история. И Таня надеялась, что Гроза и Вольный Ветер обретут такое же счастье, как и они с Пумой.

Проснувшись утром в день свадьбы, Гроза обнаружила, что уже больше не принадлежит себе. Казалось, все женщины племени собрались вокруг вигвама Пумы.

— Что случилось, мама? — протирая глаза, огляделась девушка. — Почему сюда пришли все эти женщины?

— Они пришли приготовить тебя к свадьбе.

— Сейчас? Но церемония состоится только вечером.

Таня только улыбнулась и кивнула.

В последующие несколько часов с Грозой происходило то, чего она никогда в жизни не испытывала. Занимающие высокое положение женщины вывели Грозу, не обращая внимания на слабые протесты смущенной девушки. Эти особы со всей серьезностью отнеслись к своим обязанностям, а главным делом дня для них было искупать и убрать невесту к свадьбе.

И они проделали это со всей тщательностью, которая показалась бы унизительной для непосвященного. Гроза чуть не умерла от неловкости, когда больше дюжины смеющихся женщин раздели ее и приступили к процедуре купания. Они повели девушку к реке и оттирали ее кожу песком до тех пор, пока ее не стало покалывать и она не заблестела. Другие женщины занимались длинными темными волосами Грозы. Они вымыли их и высушили, так что они заблестели на солнце, как отполированный оникс. От нескольких капель душистого масла они заблагоухали, словно целое поле цветов. Женщинам чудесным образом удалось укротить кудри Грозы, и они блестящими волнами легли на спину и рассыпались по плечам.

Сияющая чистотой Гроза подумала, что на этом все и закончится. Однако ее посмеивающиеся «мучительницы» лишь только начали. Они старательно поработали пемзой, смягчив огрубевшую кожу коленей, локтей, ступней и ладоней. Затем аккуратно подрезали и обточили ногти. Негоже отправляться на брачное ложе колючей, как кактус! Потом с тела Грозы очень ловко удалили все волоски, и девушка почувствовала себя ощипанной курицей. Но все, что она могла, это только просить о пощаде.

И все это время окружение Грозы, не переставая, болтало, смеялось и сплетничало. Хорошее настроение было настолько заразительно, что улыбалась даже в высшей степени смущенная невеста, то и дело мило красневшая под деловитыми руками и от бесконечного подшучивания старших женщин. За бодрящим массажем последовало заключительное купание в холодной реке. Теперь уже все тело Грозы натерли дивно пахнущим маслом. Наконец невеста была готова надеть свое прекрасное платье.

Никогда прежде Гроза не чувствовала себя такой сияющей и красивой. Речное отражение сказало ей, что она никогда в жизни не была так очаровательна. Кожа Грозы под лучами жаркого солнца приобрела бронзовый оттенок, ясно указывая на ее прямое родство с шайеннами. Необыкновенные золотистые глаза стали отливать медью под густыми ресницами. Красивой формы черные брови выделялись под расшитой головной повязкой, которую подарила Грозе Пугливая Олениха. Девушка не нуждалась ни в губной помаде, ни в румянах, даже если бы они у нее и были: волнение сделало ярче ее от природы выразительное лицо.

Волосы невесты оставили распущенными, перехватив только повязкой, к которой прикрепили три серебряных диска. Мягкое кожаное платье, длиной почти до мокасин, изящно облегало стройную фигуру Грозы.

Расшитые бусами мокасины одолжила дочери для такого случая Таня.

— Я желаю, чтобы мокасины, в которых я была на своей свадьбе, привели тебя, как и меня, на путь любви и радости, — сказала Таня, и ее янтарные, как и у старшей дочери, глаза наполнились слезами.

На шею Грозе повесили подвеску в виде серебряного диска, повыше локтей надели крученые серебряные браслеты — подарок родителей, говоривший о том, что Гроза — дочь вождя шайеннов. Точно такие же браслеты подарил Тане вождь Черный Котел, когда удочерил ее. А эти принадлежали Грозе, которая упорным трудом подтвердила, что соответствует своему высокому званию дочери верховного вождя.

В уши Летней Грозе вдели серебряные с бирюзой серьги, сделанные в виде буревестника, чьи сверкающие глаза и большие крылья вызывают гром и молнию. Этот особый подарок прислал невесте Вольный Ветер, чтобы она надела их именно в день свадьбы. При виде серег девушке тут же пришли на память слова Ветра о том, что судьба уже предназначила Грозу ему в жены, ибо что гроза без ветра, который направляет ее? Может, в конце концов, он и прав. И кто способен противостоять судьбе?

В ответ Гроза послала Ветру цепь, сплетенную из своих волос, он тоже должен был надеть подарок в день свадебного торжества. Цепь являла собой символ того, что невеста добровольно вручает себя в надежные руки будущего мужа. Это подтверждение веры в него было особенно приятно Вольному Ветру.

При виде приближавшейся невесты сердце Вольного Ветра наполнилось гордостью. Гроза поистине была самой красивой женщиной на свете! Ее черные волосы волнами струились по кремовому платью из оленьей кожи. И хотя он чувствовал, что Гроза волнуется, она несла себя прямо и горделиво. Огромные золотистые глаза смотрели прямо на Ветра, пока она медленно шла к нему, а густая бахрома на платье шелестела в такт шагам девушки.

На какое-то мгновение Грозой овладело искушение повернуться и убежать. Потом она увидела, что ее ждет Вольный Ветер. Он стоял гордо и, хотя не улыбался, Гроза почувствовала, что он счастлив в этот момент. Она не может причинить ему боль именно сейчас. Обесчестить его, себя и обе их семьи. Она обещала выйти за него, и теперь она должна сдержать свое слово.

И, укрепившись в своем решении, Гроза взглянула на Вольного Ветра. Он был так красив в своем свадебном наряде! В этот вечер специально для церемонии он надел щедро украшенную бахромой рубаху из оленьей кожи и штаны. Рубаха была густо расшита разноцветными бусами и перьями, а штаны разрисованы причудливым узором. В распущенных волосах Ветра виднелись серебряные диски, такие же, как у Грозы, а за церемониальную головную повязку были заткнуты два орлиных пера. На руках у него повыше локтя блестели серебряные браслеты в знак того, что он тоже сын вождя шайеннов. И на запястьях Ветра были браслеты медные, на каждом из которых были выгравированы орел и летящие облака. Рисунок олицетворял собой имя Вольного Ветра. Черные глаза жениха горели в радостном ожидании.

Не успела Гроза собраться с мыслями, как шаман племени осведомился о выкупе за невесту и ее приданом. Убедившись, что то и другое приемлемы, он дождался, пока Летняя Гроза и Вольный Ветер встанут перед ним на колени лицом друг к другу. Шаман начал традиционное песнопение с пожеланиями долгой жизни и плодовитости, помахивая над головами жениха и невесты горшком с тлеющими углями, чтобы отогнать злых духов, которые хотели бы навредить этому союзу.

Как во сне, Гроза услышала свой голос, дававший согласие почитать мужа и подчиняться ему, всюду следовать за ним, воспитывать их детей и ухаживать за мужем. Не замедлила последовать и торжественная клятва Вольного Ветра. Он обещал уважать свою жену, защищать и обеспечивать ее и их детей. В конце церемонии Ветер надел Грозе на запястья такие же, как у него, медные браслеты. Отныне она становилась его собственностью в этом браке.

Свершилось. С этого дня Летняя Гроза принадлежит ему навсегда. До начала празднества родные и друзья должны были преподнести молодым подарки, и им самим надлежало обменяться свадебными дарами.

По знаку Вольного Ветра в толпе образовался проход. К ним подошел Две Стрелы, ведя за собой в поводу красивую серую кобылу, которая так восхитила Грозу. Щедрость Ветра вызвала слезы на глазах Грозы.

— О Вольный Ветер! Как мне отблагодарить тебя за такой чудесный подарок?

— Я счастлив, что она тебе нравится. Я обучал ее специально для тебя. — Его сияющие глаза говорили, что скоро у Грозы будет возможность должным образом отблагодарить своего мужа.

— Надеюсь, тебе тоже понравится мой подарок, — сказала Гроза, делая знак Утренней Заре.

Осторожно ступая, сестра Грозы вышла вперед, на руке у нее сидел Боевые Перья. Вольный Ветер онемел, и Гроза испугалась, что ошиблась в выборе подарка, но изумленные глаза Ветра уверили ее в обратном.

Пока он подбирал слова, Гроза сказала:

— Я обучила орла приближаться по команде. Его зовут Боевые Перья. Мое единственное пожелание — оставь его свободным, чтобы он мог парить в небе, как было предназначено ему от рождения.

— Клянусь тебе в этом, Летняя Гроза, — с благоговением пообещал Ветер. — Я не могу поверить, что ты преподнесла мне такой удивительный подарок. У меня нет слов, чтобы поблагодарить тебя.

Янтарные глаза заискрились смехом: Грозу позабавило, что Ветер от изумления не сразу нашелся, что сказать.

— Уверена, что ты найдешь способ выразить свою признательность, муж мой.

Спустя несколько часов группа смеющихся женщин снова собралась вокруг Летней Грозы, чтобы приготовить ее к брачной ночи. Они отвели ее в новый вигвам, где теперь предстояло жить ей и Ветру. Внутри все было готово для молодой пары. Даже подарки уже были принесены сюда и разложены.

Как и утром, женщины снова раздели Грозу. Платье и свадебные украшения аккуратно сложили и убрали. На Грозе остались только серьги и надетые мужем браслеты. Уложив молодую на постель и расправив ее волосы так, чтобы они образовали подобие покрова, женщины ушли, оставив Грозу дожидаться прихода Ветра.

Но лежать она не могла, нервы ее были напряжены до предела. Гроза поднялась и стала ходить по вигваму. Так ее и застал Вольный Ветер, тихо вошедший в их жилище. Он двигался настолько бесшумно, что поначалу Гроза не заметила его присутствия.

Некоторое время Ветер стоял, любуясь ею. В свете огня золотистое тело Грозы казалось совершенным, движения будто перетекали одно в другое с естественной грацией, всегда восхищавшей Ветра. Длинные темные волосы походили на трепещущую вуаль, которая как бы распахивалась при каждом движении и, искушая, приоткрывала то упругие груди, то ягодицы. Ноги у Грозы были длинные и стройные.

Должно быть, Ветер издал какой-то звук, потому что Гроза внезапно повернулась к нему. Глаза у нее были полны тревоги, как у загнанной оленихи, только они были золотистого цвета, как у дикой кошки. Гроза стояла, стиснув руки, но сейчас она прижала их к груди, словно удерживая хотевшее выпрыгнуть сердце, а может, для того чтобы прикрыть от взгляда мужа груди.

Ветер и Гроза довольно долго стояли и молча смотрели друг на друга. Потом тихо, будто боясь напугать ее, Ветер произнес:

— Иди ко мне, Летняя Гроза.

Медленно, настороженно она приблизилась. Подойдя почти вплотную, остановилась, не зная, что делать дальше. Ветер прикоснулся к подбородку Грозы, она вздрогнула.

— Не бойся, Летняя Гроза. Я не сделаю тебе ничего плохого.

Гроза избегала смотреть Ветру в глаза.

— Знаю. Но ничего не могу с этим поделать, — прошептала она.

Он приподнял ее подбородок, их глаза встретились.

— Я буду ласков с тобой, Золотистые Глаза. Я с нежностью поведу тебя по дороге любви.

Ветер тихо погладил Грозу по пылающей щеке, отвел с лица волосы. Запустив пальцы в густые пряди, он наклонился к лицу Грозы и прижался губами к ее дрожащим губам.

Поцелуй Ветра был нежен и осторожен, не настойчив. И когда Ветер так же мягко обнял Грозу, она сама сделала шаг в его объятия. Поцелуй длился, унимая смятение Грозы, рассеивал страх и ломая сопротивление. Ее губы раскрылись в ответ на ласку Ветра, мягкие и податливые. Язык Ветра проник в рот Грозы, касаясь ее языка. Каким же сладостным оказалось это ощущение, они словно пили из одной чаши!

Ветер гладил обнаженное тело жены, перебирая тяжелые пряди волос. Он едва касался кожи Грозы, словно бабочка задевала ее крылом, но от этих прикосновений каждая клеточка тела Грозы будто оживала. Нежный лаской Ветер коснулся кончика груди Грозы, сосок был скрыт под разметавшимися волосами, и это только прибавило ощущениям Ветра чувственности. Сосок напрягся, по телу Грозы разлилось тепло, колени подогнулись. Ветер крепко прижал ее к себе, поддерживая и гладя, и Гроза задрожала под его прикосновениями.

Ее тихий стон не только дал понять, что она находит удовольствие в ласках Ветра, но и напомнил ему, что он все еще одет. Медленно оторвавшись от губ жены и продолжая держать в объятиях ее трепещущее тело, он прошептал:

— Ты дрожишь в моих руках, как пойманная птица.

Он подвел Грозу к постели и уложил. Она ждала, что будет дальше, глядя на мужа расширившимися глазами, но когда поняла, что он начал раздеваться, покраснела и быстро отвернулась. Ветер засмеялся.

— Не смущайся, Летняя Гроза. Разве тебе не любопытно разглядеть своего мужа как он есть?

Гроза покраснела еще сильнее, но повернулась и увидела, что он стоит перед ней полностью обнаженный. Он был прав. Грозе действительно было любопытно, даже после всего, что она видела во время своих занятий ветеринарией с Джереми. Когда она была помладше, она видела своих братьев, нагишом купавшихся в ручье, поэтому знала, что представляет собой мужское тело. Но сейчас было совсем другое. В первый раз мужчина касался ее обнаженного тела. И скоро она узнает тяжесть мужчины на себе.

Взгляд Грозы медленно перемещался снизу вверх. Длинные ноги, крепкие икры и бедра, узкая талия, восставший и готовый к действию знак мужского достоинства. Она перевела взгляд выше — плоский живот, гладкая широкая грудь, — устремила взор на лицо Ветра, и глаза их встретились и уже не могли оторваться друг от друга. В мерцающих глубинах черных, как агат, глазах мужа Гроза прочла желание, а еще там дрожали искорки смеха.

— Ну что, моя птичка, я оправдал твои ожидания? — весело спросил он.

На щеках Грозы загорелись пятна гнева и смущения.

— А разве мое мнение что-то изменит? — нашлась она. — Ты отлично знаешь, что у тебя тело божества. Тебе не нужно, чтобы я говорила, как ты красив и прекрасно сложен.

— Мне было бы очень приятно узнать, что моя жена думает так же, а я нахожу ее очень красивой и желанной.

Вольный Ветер встал рядом с Грозой на колени и провел рукой по ее груди, животу, по бедру.

— Ты пленительно хороша, моя любимая. Ты как прекрасный жеребенок — глаза и ноги, длинная развевающаяся грива, мягкая, как шелк.

Руки Ветра возродили в теле Грозы прежние возбуждающие ощущения.

— Если ты скажешь, что у меня прекрасная холка, я задушу тебя, Вольный Ветер, — защищаясь, тихо, но твердо проговорила Гроза.

Ветер негромко рассмеялся, его сияющие глаза придвинулись совсем близко.

— Нет, но изгиб твоих бедер и вправду красив, а талия такая тонкая, что я могу обхватить ее ладонями, — он говорил, сопровождая свои слова действиями. Когда же Ветер провел большими пальцами рук по животу Грозы, она задрожала и тихо вздохнула.

Этот вздох привлек внимание Ветра к ее полуоткрытым губам, соблазнительным и манящим.

— Я люблю тебя, Летняя Гроза, — прошептал он, приближая свои губы к ее губам. — Я всегда любил и буду любить тебя.

Услышав эти слова, идущие из глубины сердца, ощутив на своих губах теплые губы мужа, Гроза словно полетела в пропасть. Под его умелыми прикосновениями в ней проснулись неведомые ей доселе чувства. Голова закружилась от удовольствия, отгоняя все мысли, кроме стремления к наслаждению. Все внимание и чувства сосредоточились на Ветре, и вот она уже положила руки ему на плечи, безотчетно отметив, какие они широкие. Ищущие пальцы Грозы медленно скользили по атласной коже его мускулистой груди. Гроза сама раскрыла губы навстречу поцелую Ветра, его язык снова оказался в теплой глубине ее рта.

Когда ладонь Ветра накрыла грудь Грозы, она, отвечая на прикосновение, невольно придвинулась ближе. Застонала, когда Ветер провел пальцем вокруг затвердевшего соска, а потом слегка прихватил его. Грозу словно пронзило молнией, по жилам побежал огонь, собираясь в самом центре ее существа.

Губы Ветра воздушными касаниями проложили дорожку по щекам Грозы, векам, носу. Потом влажное дыхание защекотало ей ухо, отчего все тело словно закололо иголочками. Гроза непроизвольно выгнулась, ища соприкосновения с телом Ветра.

Почувствовав это, Ветер повиновался призыву. Продолжая целовать шею Грозы, он провел ладонями по всем мягким изгибам ее тела от плеча до колена и обратно. Теплый, чудодейственный рот Ветра нашел истомившиеся в ожидании груди Грозы. Его язык, дразня, очертил контуры набухших полушарий и ложбинку между ними. После нескольких секунд ожидания, показавшихся вечностью, губы Ветра сомкнулись на торчащем соске. Желание обожгло Грозу, как удар хлыста, настигая ее снова и снова, пока он сосал и покусывал ее пленительный бутон.

Голова Грозы металась из стороны в сторону, дыхание вырывалось короткими толчками. Гроза вцепилась в плечи Ветра, ее пальцы путались в его рассыпавшихся волосах, гладили обнаженную спину. Сердце бешено стучало в груди.

И хотя разум подсказывал Ветру не торопить события со своей еще неопытной женой, тело гнало вперед. Страстные руки Грозы ласкали его плечи, спину, искушали его, дразнили, дарили наслаждение так, как он это всегда себе представлял. Ветру потребовалась вся его воля, чтобы сдерживаться, обуздывать неистовое желание и продолжать готовить Грозу к кульминации их ласк.

Вздох глубокого наслаждения вырвался у нее, когда губы Ветра нашли второй сосок. Ветер провел ладонью по подрагивавшему животу Грозы и скользнул ниже, по внутренней поверхности бедер. Потом его длинные пальцы добрались до скрытой среди темных курчавых волос дивной тайны женственности.

Вскрик удивления заставил Ветра снова накрыть рот Грозы поцелуем, пока он ласкал запретные места. Целый вихрь ощущений охватил Грозу, едва не лишив ее сознания. Она извивалась в ответ на прикосновения мужа, тихо всхлипывая от все нарастающего желания. Пальцы Ветра нашли вход в тайную пещеру сладострастия, лаская и готовя ее для вторжения.

— Вольный Ветер, пожалуйста! — быстро прошептала Гроза, страдая от сладкой боли. — Прошу тебя!

Не в состоянии противиться нетерпеливой мольбе, он накрыл тело Грозы своим. Бесконечно бережно Ветер вошел в нее, почувствовав, как поддалась его настойчивому движению преграда девственности. Вскрик и судорогу боли он встретил поцелуем. Все естество Ветра стремилось к завершению, но он сдержался, давая Грозе время преодолеть испытанные боль и неудобство. Когда наконец он почувствовал, что она расслабилась, то начал двигаться медленно и осторожно. Ветер с нежностью покрывал поцелуями лицо Грозы, покрытый испариной лоб, виски. Он шептал ей на ухо тихие слова любви, успокаивая ее, в то время как его тело все сильнее разжигало страсть Грозы.

Волшебные ощущения омывали Грозу горячими, разноцветными волнами. Она таяла и раскрывалась навстречу им, как цветок на заре, который приветствует солнце, отдавая ему все богатство своей красоты и аромата. Оставаясь нежными, движения Ветра ускорялись, с каждым толчком проникая все глубже. Гроза обвила талию Ветра ногами, а он положил руки ей на бедра, поддерживая ее и направляя. Каждое новое движение распаляло их все сильнее, желание сводило с ума, унося все к новым высотам страсти. Мягко, но неуклонно Ветер вел за собой Грозу в этой бурной скачке по ночному небу. Словно огонь во время бушующего лесного пожара, Грозу окутывали жар и свет. И вдруг ее мир взорвался, разлетевшись на мириады огненных осколков, вознеся Грозу к звездам в небесах. Вскрик Ветра слился с ее собственным, и он крепче сжал Грозу в объятиях. Вместе они породили бурю любви, с которой не смеет соперничать сама Природа.

Глава 11

Гроза проснулась от едва ощутимых прикосновений Ветра, его руки нежно гладили ее тело, темные глаза встретили взгляд еще полусонных золотистых глаз. Даже во сне тело Грозы откликалось на ласки Вольного Ветра, потому что она уже хотела его, ее соски напряглись, по коже пробежала щекочущая волна возбуждения.

По пробивающемуся там и тут в вигвам свету Гроза поняла, что скоро рассветет. Они дважды просыпались в эту ночь и занимались любовью, и каждый раз это оказывалось чудеснее, чем прежде. Потом Ветер обнял Грозу, положив ее голову себе на плечо, и она быстро заснула в кольце его рук.

Теперь, при свете дня, Гроза залилась краской при мысли о бурных любовных играх и собственном бесстыдном поведении.

— Уже утро, — прошептала она, подтверждая очевидное.

Вольный Ветер засмеялся и прошелся длинными пальцами по бедру жены.

— И с первым проблеском зари вернулась моя стыдливая невеста. Летняя Гроза, супружеские пары занимаются любовью и днем. После нынешней ночи поздно изображать девичью застенчивость, моя голубка.

Глаза Грозы заблестели, сладкая улыбка коснулась ее губ.

— А я и не стесняюсь, Вольный Ветер, нисколько. — Она положила его ладонь на свою грудь. — Поцелуй меня, — тихо попросила она, протягивая Ветру губы. — Займись со мной любовью.

Позже утром смущение снова одолело Летнюю Грозу, когда ее встретили смеющиеся взгляды друзей и понимающие лица других жителей деревни. Но скоро чувство неловкости отступило на задний план, потому что всех ждало много работы. Весь лагерь вскоре должен был перебраться на зимнюю стоянку в нескольких милях к западу вверх по реке. Там они останутся под прикрытием невысоких гор, которые ослабляют силу зимних ветров, не позволяя им бушевать, как на открытой равнине, где сейчас располагалась деревня.

Вольный Ветер сообщил Летней Грозе, что они уедут раньше остальных. Это позволит им хоть немного побыть вдвоем, что очень необходимо и ценно для молодых супругов, но бывает очень редко. С помощью Охотника и Стрелка Вольный Ветер в течение нескольких дней перегонял своих лошадей на новое место. Братья Грозы остались в горах сторожить табун от воров, а Ветер вернулся за женой.

Семья Грозы возвращалась в Пуэбло. Стрелок скоро должен был ехать в колледж, а Пуме и Охотнику до наступления зимы предстояло много забот на ранчо. Последний класс школы, где уже начались занятия, ждал Утреннюю Зарю. Семья Пумы больше не могла оставаться в резервации.

Мысль о разлуке с родными была нестерпима для Грозы. С их отъездом прерывалась последняя ниточка, связывавшая ее с прошлой жизнью. Как только они уедут, она окончательно станет самостоятельной. Конечно, у нее останется Вольный Ветер, новые друзья, но разорвутся очень важные связи, прежняя жизнь по-настоящему окажется в прошлом.

Мысли о Пуэбло приносили и воспоминания о Джереми — печальные, бессмысленные, разрывавшие Грозе сердце. На время она смогла забыть о нем. Много трудилась, пытаясь приспособиться к новой жизни ради себя и Вольного Ветра. Но теперь, через несколько дней после свадьбы, поймала себя на том, что снова думает о Джереми, вспоминает его лицо, звуки дорогого ей голоса.

Мрачное состояние Грозы было очевидно, но больше всех для Ветра. Поначалу он говорил себе, что она грустит из-за расставания с родными, но в глубине души боялся, что дело совсем не в этом.

Пума и Таня проводили молодых до новой стоянки лагеря. Там Охотник и Стрелок присоединятся к родителям, и все вместе они направятся в Пуэбло. С каждой пройденной и приближающей разлуку милей сердце Грозы болело все сильнее. Даже удовольствие от езды верхом на Дымке, так назвала свою кобылу Гроза, не радовало ее. Не веселили ее и зеленые деревья и покатые горы, которые она так стремилась увидеть. Вид, открывающийся из нового лагеря, был гораздо веселее прежнего, но Гроза была слишком подавлена, чтобы наслаждаться им.

Пока они с матерью ставили два вигвама, слезы застилали глаза Грозы. Пройдет этот день, и только через год она снова увидит свою семью. Как она хотела вернуться вместе с ними домой!

— Не грусти так, Гроза, — ласково обняла Таня свою дочь. — Время пролетит быстро, и мы снова увидимся.

Гроза всхлипнула.

— Мама, я буду так по тебе скучать! — воскликнула она. — Мне так будет не хватить вас всех!

— Знаю. Мы тоже будем скучать по тебе. Но приходит время, когда каждый из нас должен идти своей дорогой. Здесь с тобой будет Вольный Ветер и его семья. Ты не будешь одинока. — Таня улыбнулась. — Скоро у вас с Ветром появятся свои дети, которые наполнят вашу жизнь, у вас будет настоящая семья. И тогда у тебя уже не будет времени скучать по нас.

На рассвете следующего дня семья Грозы уехала. Она одиноко стояла и смотрела им вслед и еще долго оставалась на этом месте, хотя ее родные уже давно скрылись из виду, свернув за гору. Всем своим существом Гроза испытывала острое желание уехать с ними и вернуться к удобной и спокойной жизни на ранчо. Слезы текли по ее щекам, она беспомощно оплакивала все то, что потеряла и уже никогда не обретет вновь, не говоря уже о Джереми.

Грозу захлестнуло чувство вины, когда она вспомнила, как страстно отвечала на любовь Ветра. Она не могла отделаться от мысли, что, подчиняясь любовному призыву мужа, каждый раз предает свое чувство к Джереми. Но разве сейчас она не предает своего мужа, не расставаясь с мыслями о любимом ею человеке? И разве она не предает их обоих и себя тем, что не может разобраться в своих чувствах.

К счастью, в этот день Вольный Ветер дал Грозе возможность побыть одной. Он занялся лошадьми, начав работать с ними в небольшом загоне. У Грозы тоже было достаточно обязанностей. И хотя супругов разделяли всего несколько ярдов, они словно не замечали друг друга.

Гроза была рада, что муж настолько поглощен своим делом, потому что ей было бы трудно скрыть от него свои слезы. Приготовив обед, она оставила Ветра одного, а сама пошла прогуляться вдоль реки. Не желая добавлять к перечню своих недостатков еще и лень, Гроза собирала хворост. Потом долго сидела у реки, глядя на воду и пытаясь успокоиться.

Несмотря на занятость, Ветер время от времени поглядывал на жену. Она, случалось, ловила на себе его испытующий взгляд, но Ветер не подходил и не делал попыток вызвать Грозу на разговор. Он решил, что она должна сама разобраться в сумятице своих мыслей. Потом, если понадобится, он возьмет дело в свои руки.

Так прошло два дня. Гроза и Ветер почти не разговаривали друг с другом. Гроза больше не плакала, но была подавлена и тиха. Днем она выполняла свои обязанности, двигаясь, как сомнамбула, а ночью, не отзываясь на прикосновения мужа, казалась безжизненной и совсем не напоминала пылкую молодую жену первых дней их совместной жизни.

К вечеру третьего дня Ветер понял, что с него довольно. Когда они готовились лечь спать, он обратился к Грозе.

— Когда ты сегодня ляжешь в нашу постель, — сурово предупредил он, — принеси не только свое тело, но и себя. Я не потерплю жену, которая отвечает на мои ласки так, будто мое объятие — это врата смерти.

Гроза вскинула голову при этих резких словах, в темных глазах мужа она увидела боль и гнев.

— Прости меня, Вольный Ветер. Эти дни я сама не своя.

Он коротко кивнул, принимая ее извинения.

— У тебя было время оправиться от разлуки с родными, Летняя Гроза. Я твой муж и могу сделать тебя очень счастливой, если ты мне позволишь.

Лежа в постели, Ветер смотрел на раздевающуюся Грозу. Улегшись рядом, она с большим чувством отдалась объятиям мужа.

— Я постараюсь доставить тебе удовольствие, Вольный Ветер, — тихо произнесла она. — Я постараюсь быть тебе хорошей женой.

Гроза откликнулась на горячие поцелуи, ее тело с готовностью отзывалось на ласки. Груди налились под большими ладонями Ветра, соски напряглись, стали чувствительными. Губы, влажные и зовущие, быстро отвечали на призыв Ветра. Гроза застенчиво гладила и ласкала мужа в ответ на его возбуждающие прикосновения, ее тело выгибалось навстречу ему, ища полного слияния. И все же мысли Грозы блуждали где-то далеко. Она искренне участвовала в любовной игре, но не испытывала от этого радости, с ее губ не слетало ни сладостного вздоха, ни вскрика удовольствия.

Вольный Ветер уже готов был войти в нее, когда внезапно остановился. Встав на колени, он схватил прядь волос Грозы и потянул, пока она не открыла глаза, удивившись неожиданной боли. Темные глаза Ветра метали молнии ярости, и когда Гроза попыталась отвернуться, он удержал ее голову, туго натянув сильными пальцами волосы. Недоумевающая Гроза вскрикнула от боли и хотела было спросить, что случилось, но Ветер покачал головой.

— Молчи, Летняя Гроза. Говорить буду я, а ты слушай и хорошенько внимай моим словам.

Он помолчал, убедившись, что Гроза поняла его, и снова заговорил. Она слушала, замерев от его слов.

— Моя циновка недостаточно широка для троих, жена, и я не стану заниматься с тобой любовью, раз твои мысли заняты другим мужчиной.

— Я не…

— Не лги мне, Летняя Гроза, — проговорил он со злостью, и мрачный тон напугал ее больше, чем если бы он закричал на нее. — Его призрак лежит между нами в нашей постели. Я вижу это по твоему лицу, я чувствую это в твоем прикосновении.

Гроза отвела виноватый взгляд, но Ветер сильнее потянул ее за волосы.

— Смотри на меня, — хрипло приказал он. — Смотри на меня, я — твой муж, мужчина, который владеет твоим телом, единственный, кто лежит в твоей постели, сейчас и навсегда. Это мое тело заставляет твое извиваться и выгибаться в экстазе, и только я один буду управлять твоими мыслями, когда ты находишься в моих объятиях. Ты поняла? Еще один резкий рывок за волосы исторг из Грозы чуть слышный ответ.

— Да, — произнесла она сквозь зубы, в глазах ее стояли слезы. — Да, Вольный Ветер.

— Я заполучу твое сердце, так же как твои мысли и твое прекрасное тело, даже если для этого мне понадобится умереть, — лихорадочно поклялся он. — Твоя душа станет моей.

И с этим решительным обещанием, эхом отдававшимся в ушах Грозы, он вошел в нее, и ее тело немедленно откликнулось на его движение. Ветер взял ее грубо, но не стремясь причинить боль, настойчиво, а мягко, заботясь о ее удовольствии, как о своем. Его сильное тело двигалось, предугадывая каждое желание Грозы, так что она непроизвольно подчинялась ему. Еще ни разу до этого Гроза не чувствовала себя настолько во власти Ветра, ни разу не лишалась до такой степени контроля над своим телом и разумом. Теперь ею руководили только чувства, а Ветер вел Грозу все дальше, увлекая ее за собой в царство наслаждения.

Слабые всхлипы Грозы и стоны удовольствия Ветра сливались в сладостную музыку, тела достигли удивительной гармонии. Гроза как можно теснее прильнула к Ветру, чтобы спастись от стремительного головокружения, внутри нее нарастала буря возбуждения. И когда она уже подумала, что больше не выдержит этой пытки наслаждением, пришло освобождение. Словно раскололись небеса над головой и земля разверзлась под ногами, и Гроза судорожно вцепилась в Ветра. Она впилась ногтями в его спину, укусив его за плечо, когда ее тело сотрясла волна сладострастия и удовлетворения. Гроза гортанно выкрикнула имя мужа, ее стремительная разрядка подстегнула и его, и они вместе окунулись в небывалую бурю чувств.

Они оба поняли, что в ту ночь в голове Грозы, по крайней мере, не осталось места для мыслей о Джереми. Гроза сдалась Ветру без всякого сопротивления. Это показалось ей настолько унизительным, что на глазах у нее выступили слезы. Какой позор! Презирая и себя, и Ветра, Гроза отвернулась, чтобы не видеть торжества мужа. Но, к его удивлению и к своему собственному, она снова повернулась к нему и спрятала мокрое лицо на груди Ветра.

— Проклятье тебе, Вольный Ветер! — прорыдала она. — Проклятье! Как ты посмел так унизить меня!

Ветер обнял содрогающееся тело жены и ласково погладил ее по волосам.

— Я не обесчестил тебя, моя сладкая. Я очень высоко ценю тебя, ты живешь в моем сердце.

— Всегда говори мне это, Вольный Ветер. Держи меня крепче и не отпускай.

Следующие несколько дней были совсем не похожи на первые два и прошли в радости и удовольствиях. Гроза и Ветер снова были двумя молодыми людьми, которые наслаждаются новизной первых дней совместной жизни. Они открыли для себя новое единение, их связывало теперь взаимное уважение.

Гроза пообещала себе постараться не думать о Джереми, попытаться оставить свою любовь к нему в прошлом, сделать своим будущим Вольного Ветра и удовольствоваться выбранной дорогой. И если мысли о Джереми нет-нет да и возвращались к Грозе, она была полна решимости никогда не позволять им вставать между ней и мужем.

* * *

Вольный Ветер был так же доволен Боевыми Перьями, как Гроза Дымкой. Он был изумлен тем, что крыло полностью срослось и птица снова могла летать.

— Это чудо! — заявил он. — А ты просто необыкновенна!

Ветер был потрясен не меньше, когда Гроза научила его подзывать орла свистом, и Боевые Перья беспрекословно подлетел на зов.

— Орел — чудесное создание, — сказал Ветер, с восторгом наблюдая, как тот парит высоко в воздухе. — Его доверие к нам — это особый знак благоволения духов.

— А кому ж ему доверять, как не своему брату и тезке, Вольный Ветер? — с улыбкой поинтересовалась Гроза. — Правда, я заметила, что тебе очень нравятся его перья. Так вот, если я увижу, что твоя одежда украшена хоть одним его пером, я лично сниму с тебя шкуру.

— Как ты сделала это прошлой ночью, когда чуть не ободрала мне ногтями всю спину в приливе дикой страсти? — с улыбкой поддел жену Ветер.

— Именно так! — согласилась она, желая только одного — не краснеть так сильно. Потом смущенно посмотрела на мужа и сказала: — Прости, Вольный Ветер. Я не хотела этого. Наверное, я была не в себе.

В ответ на ее извинения Ветер с озорным видом поднял брови.

— Обещаю, что, если пожелаешь, буду приводить тебя в такое состояние каждую ночь. Моя боль ничего не значит рядом с твоим удовольствием, моя Чувственная Летняя Гроза.

Золотистые глаза молодой женщины сверкнули.

— Так пойдем, Могучий Орел, еще раз испытай на мне свои способности соблазнителя. Увидим, удастся ли тебе снова вознести меня так высоко, что в твоих объятиях я позабуду себя.

Они смеялись, занимались любовью, ездили верхом и плавали и гонялись друг за другом, как дети. Это было восхитительное время для них обоих.

— Я рад, что ты не разучилась плавать. Я учил тебя несколько недель.

— Точно, — с удовольствием вспомнила Гроза. — Я и забыла, что ты учил меня, когда это отказались сделать Охотник и Стрелок.

— А когда ты наконец научилась, я подумал, что ты почти превратилась в рыбу. Ты часами не вылезала из воды. Ты замерзала до того, что напоминала маленькую темную виноградинку, усохшую, сморщенную.

Гроза стояла по пояс в прохладной воде лицом к Ветру.

— Я все еще похожа на сморщенную виноградину? — поинтересовалась она.

Темные бархатные глаза Ветра дюйм за дюймом осмотрели блестящее, влажное тело Грозы.

— Только здесь, — севшим голосом произнес он, дотрагиваясь до торчащего розового соска. — И здесь, — пальцы Ветра поймали второй сосок.

Они очень нескоро вышли из реки, так и не заметив, что вода стала еще холоднее.

— Идем. Сегодня нам предстоит дальняя поездка, я покажу тебе, какие чудеса творит Отец Мороз в горах. — И Ветер передал Грозе поводья ее кобылы.

— Собрать в дорогу еды? — спросила Гроза. Вольный Ветер засмеялся.

— Несмотря на все ваши усилия, ты так и осталась городской девушкой! Нет, Летняя Гроза, в этом нет необходимости. Нас накормит Мать-Земля, Солнце согреет нас и осветит нашу дорогу, а Природа покажет нам все свои красоты.

И правда, день стоял чудесный. Ясное голубое небо служило прекрасным фоном для деревьев, листья на которых уже подернулись золотом и багрянцем, воздух был бодрящий и свежий, пахло осенью. То там, то тут виднелась сосна, чей зеленый наряд по-прежнему радовал глаз.

По сравнению с сухой и плоской равниной, где стояла деревня шайеннов, эти места казались раем.

— Почему наши люди разбили лагерь там, а не здесь, в горах? — спросила Гроза. — Тут гораздо красивее. В лесу много хвороста, и река рядом.

— Все правильно, — согласился Ветер. — Но здесь нам не прокормиться в течение всего года. Летом мы должны перебираться на равнину, где можно посеять кукурузу. Если повезет, там можно подстрелить нескольких бизонов или напасть на небольшое стадо антилоп. Благодаря Джорджу Бенту и твоему отцу у нас есть скот и будет мясо и шкуры. За лето скот нагуляет вес на пастбищах, на зиму мы зарежем сколько понадобится, а остальных пригоним сюда. Тут в небольших долинах есть неплохие укрытия, где скот переждет убийственные снега и ледяные ветры.

Гроза нетерпеливо тряхнула головой.

— Мой отец поступает как раз наоборот. Летом стада пасутся в горах, а зимуют внизу, в долине, где людям при необходимости легче подкармливать свой скот.

— Но нам нечем кормить наш скот, Летняя Гроза, — с горечью заметил Ветер. — Если оставить его на открытой равнине, он наверняка замерзнет. А эти горы не такие высокие, как вокруг ранчо твоего отца. Здесь животные могут укрыться от непогоды. Тут есть небольшие пространства, где снег не полностью покрывает землю, и скот может найти себе корм. Потому что это не лошади, которые могут разгрести копытом снег и добраться до травы. Так что, если наше стадо, укрывшись с подветренной стороны гор или среди деревьев, найдет себе достаточно корма, оно выживет. Тем не менее, каждый год из-за суровой погоды мы теряем много животных.

— Выживает наиболее приспособленный, а слабое творение Природы погибает, — чуть слышно задумчиво проговорила Гроза. Она не могла не задуматься о том, что этот непреложный закон относится теперь и к ней.

Словно прочитав ее мысли, Ветер поспешил успокоить жену:

— Мы сильные, Летняя Гроза. Вместе мы преодолеем все, что должны. Мы не только выживем, но станем еще сильнее. — Он крепко обнял Грозу. — Если ты будешь рядом со мной, кто сможет меня одолеть?

— И если защищать меня будешь ты, кто сможет причинить мне зло? — тихо ответила Гроза, глядя на Ветра сияющими глазами.

Через несколько дней, открыв утром глаза, Гроза встретилась взглядом не с темными глазами мужа, а с огромными, золотистыми, очень похожими на ее собственные. Их обладателем оказался горный лев — кугуар. Подавив крик, Гроза замерла. Большое животное стояло прямо над ней, морда зверя была всего в нескольких дюймах от лица Грозы, она чувствовала на своей щеке теплое дыхание кугуара, длинные усы покалывали ей кончик носа. Зверь приоткрыл рот и обнажил острые белые зубы, приблизив морду к лицу Грозы, та в ужасе закрыла глаза.

«Боже! — взмолилась она про себя. — Не дай ему съесть меня! Пожалуйста, не дай ему съесть меня!»

Но вместо укуса Гроза почувствовала прикосновение влажного языка. Зная, что надо молчать и сидеть неподвижно, женщина все же позвала сдавленным голосом:

— Вольный Ветер!

И услышала тут же, в вигваме, его смешок.

— Сюда, Когтистая Лапа, — приказал он смеясь. — Не думаю, что моя жена предпочтет твой утренний поцелуй моему.

Не веря своим ушам, Гроза открыла глаза. Вид у большой кошки сделался сердитый, она попятилась. С непередаваемой грацией кугуар проследовал туда, где сидел Ветер, и бесцеремонно положил голову ему на колени.

Испуг прошел, и потрясенная Гроза села на постели и передернулась.

— Я… Ты… — Слова не шли у нее с языка, и Гроза перешла на английский, понятный и Ветру: — Разрази тебя гром! Будь добр, объясни, что здесь делает этот кугуар?

Вольный Ветер расхохотался уже в открытую, на глазах у него выступили слезы.

— Познакомься с Когтистой Лапой, Летняя Гроза. Это внук твоего давнего питомца. Ты помнишь Мяу, горного льва, которого ты подарила мне, когда уезжала на ранчо?

Гроза застыла с открытым от удивления ртом. Она же всегда помнила об этом, и как это вылетело у нее из головы!

— Боже мой! — воскликнула она, улыбаясь, и на душе у нее потеплело. — Конечно, я помню Мяу, но я думала, что она уже умерла. Никак не ожидала, что она еще приносит потомство.

— Мяу умерла несколько сезонов назад, — с грустью сказал Ветер. — И Когтистая Лапа единственный, кто навещает меня, хотя я подозреваю, что делает он это исключительно из желания побыть зимой в теплом жилье. Каждое лето он исчезает и бродит где-то сам по себе.

— Он ручной?

— Как любое дикое животное. Он не нападет первым, если его не дразнить и если он не считает, что мне грозит опасность. Когтистая Лапа никогда не заходит в вигвам без приглашения, не портит вещи. Так что можно сказать, что он ручной. А еще у нас с ним уговор, что он охотится где хочет, но только чтобы не трогал наш скот.

— А как же я? Он будет считать меня своим другом? — Гроза бросила осторожный и чуточку завистливый взгляд в сторону кошки.

Ветер хитро ухмыльнулся.

— Это зависит от того, насколько хорошо ты будешь обращаться со мной, моя маленькая трусиха.

— Вот еще! — недовольно фыркнула Гроза. — Мы еще посмотрим! В конце концов я и сама имею к животным подход.

Теперь Ветра развеселил обиженный вид жены.

— Давай, смейся, ты, чудовище! Готова поспорить, что ты пустился бы наутек, повстречавшись с одним моим зверем, который жил у нас на ранчо!

— И что это был за зверь? — раздражающе надменным тоном спросил Ветер.

Гроза озорно улыбнулась.

— Скунс! — торжествующе провозгласила она. — У меня был ручной скунс по прозвищу Вонючка, и, поверь мне, он более чем оправдывал свое имя.

Как только Гроза дала понять Когтистой Лапе, что он ей нравится, как зверь тут же причислил молодую женщину к своим друзьям. Он также считал, что должен ее защищать, хотя тут кугуару пришлось делить эту честь с Боевыми Перьями. Орел и горный лев заключили зыбкое перемирие, поначалу едва вынося один другого. Время шло, и они постепенно привыкли друг к другу. Для нового человека они являли собой поистине небывалое зрелище, и, увидев их в первый раз, тот останавливался как вкопанный и тряс головой, чтобы отогнать, как ему казалось, наваждение, потому что такого просто не могло быть.

Вольный Ветер и Гроза наслаждались одиночеством уже в течение половины луны, когда однажды вечером к ним прибыли неожиданные, но приятные гости. Ближе к закату к уединенному вигваму подъехали Две Стрелы и Поющая Вода. После взаимных приветствий Две Стрелы с гордостью объявил:

— Поющая Вода теперь моя жена.

Поскольку пара приехала одна, Ветер и Гроза и так уже догадались в чем дело, потому что иначе Поющую Воду ни за что не отпустили бы с Двумя Стрелами. Тем не менее известие было встречено радостными восклицаниями и сердечными поздравлениями.

— Извини, что нас не было на твоей свадьбе, Поющая Вода, — сказала подруге Летняя Гроза.

Та радостно улыбнулась, ее темные, как у оленихи, глаза светились любовью и счастьем.

— Наш союз праздновали не так пышно, как ваш, — призналась она, — но все равно это было чудесно.

— Надеюсь, вы не возражаете, что мы нарушили ваше уединение, — сказал Две Стрелы, наполовину объясняя, наполовину извиняясь. — Нам тоже хотелось какое-то время побыть вдали от племени.

— Вы наши друзья. Где бы мы ни поставили наш вигвам, вы желанные гости, — заверил их Ветер, и Гроза от всего сердца присоединилась к словам мужа.

И еще две недели молодые пары наслаждались одиночеством. Это было время любви, радости и дружеских чувств. Четверо молодых людей положили начало много значившей для них долгой дружбе. Все вместе они разговаривали и ели, купались и ездили верхом, а каждый вечер расходились по своим вигвамам. Проводя вместе столько времени, обе пары очень сблизились, но, если в течение дня одной из них хотелось уединения, другая пара молодоженов, казалось, чувствовала это, и без слов удалялась.

— Увидев тебя, я вдруг заскучала по Белоснежному Цветку, — как-то призналась подруге Летняя Гроза.

Поющая Вода счастливо вздохнула.

— Я надеюсь, что скоро Белоснежный Цветок обретет, как и мы, свою любовь, Летняя Гроза. Серая Скала наконец начал серьезно за ней ухаживать, и она надеется, что он не замедлит сделать ей предложение. Она уже давно любит его, так же давно, как я Две Стрелы и ты — Вольного Ветра.

Гроза ничего не ответила на последние слова подруги, но задумалась над ними. Она была счастлива последний месяц, но не считала, что любит Вольного Ветра. И вот слова Поющей Воды как бы остановили Грозу и заставили взглянуть на себя и на происходящее со стороны. К своему удивлению, молодая женщина осознала, что ее подруга права. Незаметно, непонятно как, но за последние недели Гроза полюбила Вольного Ветра. Невинное замечание Поющей Воды разогнало туман в голове Грозы, с глаз спала пелена, которая все это время застилала ей зрение.

На сердце у Грозы сделалось сладко-сладко. Внезапно ей захотелось поделиться своим открытием с Ветром. Как удивится он и обрадуется, что в ее сердце поселилось новое чувство к мужу, потому что он клялся, что однажды завоюет ее сердце. Но даже он будет удивлен, что это произошло так быстро и с такой легкостью. Да, он сделал, что обещал. Он завоевал ее полностью — ее тело, сердце и душу.

Глава 12

Прошла одна луна после того, как Ветер и Гроза поселились в горах, и все племя перебралось на зимние квартиры. Вскоре после этого ноябрь принес первый снег, и пришла зима.

Если лето в резервации Гроза ненавидела, то зима пугала ее. Студеные ветра завывали вокруг вигвама, и холод забирался внутрь несмотря на то, что нижние шкуры покрытия укрепляли с особой тщательностью. Мороз и снегопады делали невозможными даже короткие прогулки. Зная истории о нервных заболеваниях людей, которые жили в одиночестве где-нибудь в горах или в лесу, Гроза была уверена, что к концу зимы заболеет от постоянного пребывания в вигваме.

Костров снаружи не разводили, вся пища готовилась в вигвамах, и каждый раз, когда поднималась шкура над входом, внезапный порыв ветра стлал дым очага по всему помещению, а не вытягивал его, как обычно, через отверстие вверху сооружения. Гроза еще как-то могла приноровиться готовить в вигваме, но очаг в центре был и единственным источником тепла в их жилище. Если не обращать внимания на разъедающий глаза дым и ложащуюся повсюду копоть, постоянно поддерживаемый огонь согревал, но если только держаться подальше от продуваемых стен вигвама.

В такую погоду Вольный Ветер не мог заниматься лошадьми, только кормил их, и поэтому проводил много времени в своем вигваме или у друзей. Часто мужчины собирались в большом вигваме советов, иногда на несколько дней подряд. Что они там так долго делали или о чем разговаривали, Гроза не знала. Она подозревала, что они сплетничают, точно так же как это делали женщины, собираясь вместе за шитьем.

Ветер чинил седла, сбрую, приводил в порядок свое оружие, Гроза готовила и шила. Они провели вместе много приятных часов, чередуя выполнение работ по хозяйству с любовными играми. Признавшись, что полюбила его, Гроза не уставала напоминать Ветру об этом, а он всегда был готов слушать эти ее слова.

Отложив лук и стрелы, Ветер сшил для себя и жены по паре снегоступов. Гроза пришла в восторг! Безвылазно сидеть столько времени в вигваме было для нее тяжким испытанием.

— Ты напоминаешь мне темную упитанную утку! — сказал Ветер, наблюдая, как она отважно шагает в снегоступах. Укутанная в меховую одежду и пребывающая в блаженном состоянии Гроза шла впереди него.

Обернувшись, она метнула на мужа суровый взгляд и чуть не потеряла равновесие.

— В этой одежде ты тоже не являешь собой верх изящества. Ты похож на большого гуся, который пытается исправить свою косолапую походку!

— Косолапую? — со смехом переспросил Ветер.

— Да, — подтвердила Гроза и решила показать наглядно. — Вот так. — Но, не привыкшая к новой для нее обуви, Гроза едва успела сдвинуть носки, как у нее заплелись ноги, и она головой вперед полетела в пушистый снег.

Фыркая и отплевываясь, Гроза подняла голову и увидела согнувшегося пополам от смеха Ветра, нисколько не волновавшегося, ушиблась она или нет.

— Ах ты, презренный койот! — крикнула она. — Я покажу, как смеяться надо мной!

Дотянувшись, она схватила Ветра за щиколотку и дернула. Он покачнулся, стараясь удержаться на ногах, и рухнул рядом с женой. Следующие несколько минут они катались и боролись в снегу, пока задохнувшаяся Гроза не сдалась.

— Твоя взяла! — выдохнула она из-под навалившегося на нее Ветра. Но напоследок ткнула его в бок локтем.

— О-о-о! Женщина, разве так обращаются с любимым мужем? — Его глаза смеялись, он погладил Грозу по влажному разрумянившемуся лицу.

— Муж мой, — проворковала она, улыбаясь холодными губами, — разве так обращаются с любимой женой которая к тому же носит твоего первенца?

Лицо Ветра застыло, он умолк.

— Правда? — наконец прошептал он. — Ты уверена? Ты не шутишь, ведь это очень важно?

Гроза кивнула.

— Я уверена. Разве ты не заметил, что у меня налились и стали очень чувствительными груди? — Она дотронулась до холодной щеки Ветра, и ее лицо вдруг стало очень серьезным. — Ты не сказал, доволен ли ты, моя любовь?

— О, моя маленькая Мать-Земля! У меня нет слов, чтобы выразить свою радость! — заверил ее Ветер и с нежностью стряхнул снег с лица жены. — Я люблю тебя, — тихо проговорил он, касаясь губами ее губ.

Спустя довольно продолжительное время потеплевшие и припухшие губы Грозы ответили:

— Я тоже люблю тебя, Вольный Ветер. Люблю всем сердцем.

* * *

Согласно подсчетам Грозы, их ребенок должен был родиться в середине июня, в Летнюю Луну. По счастью, ее мать сможет приехать из Пуэбло как раз к родам. Гроза надеялась на это, потому что очень хотела, чтобы Таня была рядом, когда родится ее внук. Гроза, конечно, любила Пугливую Олениху, мать Ветра, но совсем другое — родная мать, особенно если она так нужна.

Если и раньше Ветер оберегал жену, то сейчас он стал осторожным вдвойне. Он не подпускал Грозу к лошадям, не позволял ей гулять в снегоступах одной, только в его сопровождении. Он пошел дальше и предложил, чтобы его сестра переселилась к ним в вигвам и помогала Грозе: носила воду и собирала хворост.

Терпению Грозы пришел конец.

— Вольный Ветер, пожалуйста, перестань нянчиться со мной. Я не больна, я всего лишь ношу ребенка.

— Моего ребенка, — подчеркнул он. — И я не хочу, чтобы ты как-то повредила себе или малышу. Ты не должна носить тяжелые охапки хвороста и воду с реки. А вдруг ты оступишься или поскользнешься?

— Хорошо, пусть Звонкий Жаворонок помогает мне днем, если ты так настаиваешь, но я бы предпочла, чтобы на ночь она уходила к себе.

— Почему?

— Почему?! — Гроза недоверчиво посмотрела на мужа. Она стояла, подбоченившись, и недовольно качала головой, не понимая, как мужчины могут быть настолько невнимательны. — Вольный Ветер, мы еще много недель можем заниматься любовью. Если Звонкий Жаворонок переберется к нам, это время значительно сократится. Ты этого хочешь? Ты больше не хочешь меня, раз я стала такая толстая?

— Летняя Гроза, — преувеличенно сдержанно заговорил Ветер, — где сейчас спит Звонкий Жаворонок?

— В вигваме твоего отца.

— Верно. И ты думаешь, мои родители больше не занимаются любовью?

Гроза наморщила лоб.

— Думаю, занимаются. Не знаю. А что?

— Поверь мне, Летняя Гроза, занимаются. И мы тоже будем, потому что я всегда хочу тебя, даже теперь, когда ты носишь нашего ребенка.

— Нет, Вольный Ветер. Если Звонкий Жаворонок переселится в наш вигвам, мы больше не сможем заниматься любовью. Я отказываюсь: моя золовка будет лежать в каких-то двух шагах от нас. — Гроза хотела особенно подчеркнуть именно этот момент. — Я не собираюсь давать представление, как ученый медведь! — прошипела она.

Ветер разрывался между гневом и смехом. При желании его молодая жена бывала очень упряма.

— Не могу поверить, что ты настолько стыдлива в этих делах! — заявил он. — Или ты просто упрямишься? Нет ничего необычного в том, что несколько семей живут в одном вигваме, или слуги и рабы живут вместе со своими хозяевами. Даже твоя мать принимала это, иначе ты так и не появилась бы на свет.

— Я не моя мать! — крикнула в ответ Гроза. — Я дорожу своим уединением и не уступлю! Если ты настаиваешь на присутствии здесь твоей сестры, можешь отправляться куда угодно для удовлетворения своей похоти! Хоть в вигвам к потаскухам!

Ветер был потрясен тем, что Гроза знает не только о существовании этого вигвама, но и о его предназначении. Более того, жена любого шайенна скорее дала бы отрезать себе язык, чем проговорилась мужу, что знает об этом.

Хотя при переселении в резервацию часть пленных освободили, многие так и остались с индейцами. Солдаты правительственных войск, как правило, не различали индейцев разных племен. Поэтому они проглядели почти всех рабов, белый цвет кожи которых не был ярко выражен. И теперь, спустя годы, в этом вигваме обитали дочери тех первых опустившихся, хотя иногда и не по своей воле, женщин. Они были изгоями общины, и племя признавало их только в этом качестве.

Среди них, разумеется, было и несколько женщин из племени шайеннов, которые не дорожили своим целомудрием или не уберегли своей девственности. Обесчестив себя, они присоединились к остальным распутным женщинам и предлагали услуги мужчинам племени, желавшим удовлетворить свою похоть. Платили женщинам пищей и одеждой, для которых это было единственным средством выжить.

В юности Ветер посещал этот вигвам, иначе где еще он мог узнать столько о женском теле? Как еще мог научиться тому, что приятно женщине или ему самому, и испытать свои мужские возможности? Порядочных девушек племени строго оберегали, и мужчин до свадьбы они не знали. Кроме того, как и большинство шайеннов, Ветер не взял бы в жены девушку, которая ценила себя столь невысоко.

— А зачем мне пользоваться их грязными ласками? — сказал Ветер в ответ на гневную тираду Летней Грозы. — Мне проще завести вторую жену. Она станет помогать тебе по хозяйству и ублажать меня, если ты откажешься.

Высокомерный тон Ветра возмутил Грозу, но его предложение — это было уже слишком!

— Ты не сделаешь этого! Ты не посмеешь! — с ужасом и негодованием воскликнула Гроза.

Она испугалась, что зашла слишком далеко, и он действительно поступит так, как сказал.

— Я могу, и я поступлю так, если захочу. Хорошо бы тебе вспомнить, что здесь мы живем по законам шайеннов, а не белых людей. Здесь мужчина может иметь столько жен, сколько может обеспечить, и никто ничего не смеет ему сказать. Если я захочу вторую или третью жену, твои возражения меня не остановят.

— Вольный Ветер, пожалуйста, не делай этого! — обратила к нему молящий взор Гроза, ее золотистые глаза наполнились слезами. — Я старалась принять все законы шайеннов, правда, старалась, и для меня это было нелегко. Я не привыкла к таким ограничениям моей возможности уединиться. Возможно, со временем я приму и это, но сейчас я не готова. Пожалуйста, не проси Звонкого Жаворонка ночевать в нашем вигваме. Пожалуйста, не бери вторую жену. Это разобьет мне сердце, и страшно подумать, что станет с моей любовью к тебе.

— Мне не нужна никакая жена, кроме тебя, Золотистые Глаза, — признался Ветер, прижимая к себе Грозу. — Мне не нужна никакая другая женщина. Я говорил со зла.

— А Звонкий Жаворонок?

— Звонкий Жаворонок не будет ночевать у нас, — неохотно согласился Ветер. — Она станет помогать тебе днем, но, если я увижу, что ты делаешь хоть какую-то тяжелую работу, моя сестра будет жить у нас, невзирая на твою застенчивость.

Из всех праздников Рождество значило для Грозы больше всего. Не потому, что она была так уж религиозна — ее родители постарались познакомить своих детей со всем культурным наследием их семьи, — а потому, что в этот день вся семья собиралась вместе. Первое Рождество среди шайеннов, которые вообще его не отмечали, было для Грозы очень грустным. До этого она никогда не разлучалась с семьей и теперь ужасно тосковала по дому, а Рождество без родных только усугубляло тоску. Хотя Гроза ничего не говорила Ветру, она не сомневалась, что он заметил ее мрачное настроение.

Рождественским утром Гроза проснулась без обычного радостного ожидания. Здесь это лишь очередной зимний день, ничего особенного. Готовя завтрак, она гадала, чем занимается сейчас ее семья. Собрались в гостиной и обмениваются подарками? Или сидят за большим дубовым обеденным столом и тоже завтракают? Приехал ли на каникулы из колледжа Стрелок? Мама, наверное, снует из кухни в комнату и обратно, проверяя, поспела ли сочная рождественская индейка. А Заря — самая религиозная из всей семьи, — без сомнения, ушла с бабушками и дедушкой в церковь.

Вольный Ветер закончил свои утренние молитвы. Вместе с ним в вигвам ворвался порыв холодного ветра, отчего на мгновение ярче запылал огонь. Когда глаза Ветра привыкли к полумраку жилища, он заметил, что в глазах у Грозы блестят слезы. Прожив два года в ее семье, он знал, что такое Рождество, каким его любила Гроза. Он знал, что это день большого христианского праздника, и понимал, как должна печалиться его жена, находясь в это время вдали от своих родных.

Украдкой улыбнувшись, он протянул жене руку.

— Идем, Летняя Гроза. Я хочу, чтобы ты кое-что посмотрела.

Прежде чем они покинули теплый вигвам, он заботливо укутал ее в меховую одежду. Потом повел на окраину деревни, где начинался лес.

Там их ждали Пугливая Олениха и Звонкий Жаворонок, улыбаясь и поеживаясь в утреннем холоде.

— Что тут такое? — стуча зубами, спросила Гроза.

Пугливая Олениха и Жаворонок быстро расступились, открыв растущую позади них елочку. У Грозы вырвался вздох удивления, остальные трое с удовольствием наблюдали за молодой женщиной. Перед ней стояла маленькая елочка, нарядно украшенная на рождественский манер! С ее ветвей свисали кожаные звездочки, ангелы, маленькие деревянные барабаны и олени.

— Как красиво! — воскликнула Гроза, и на ее покрасневших от мороза щеках яркими звездочками заблестели слезинки. — Это просто чудо!

— Мы хотели, чтобы ты не так грустила в этот день, — смущенно объяснил Ветер. — Я помню рождественские праздники по тем годам, когда жил у вас на ранчо.

— Я тоже вспомнила некоторые ваши обычаи, когда Вольный Ветер рассказал нам о твоем невеселом настроении. Твоя мать вот так же наряжала дерево для своей подруги Мелиссы, когда та грустила на Рождество, — ласково добавила Пугливая Олениха. — А Звонкий Жаворонок помогала мне делать украшения. Мы все хотим, чтобы ты была с нами счастлива.

Это оказался не единственный сюрприз того дня. Жаворонок и Пугливая Олениха приготовили для Грозы соответствующий случаю праздничный обед. Ветер заметил, что ему пришлось изрядно побродить по лесу, чтобы подстрелить дикую индейку. Птицу зажарили и подали с тыквой и сладким картофелем, за ней последовал тыквенный пудинг, который сошел за пирог. Новая семья Грозы постаралась, чтобы обед как можно больше походил на рождественский, и Гроза была по-настоящему тронута их вниманием.

После всего что они сделали, чтобы подбодрить ее, Гроза больше ничего не ожидала. После праздничной трапезы зашли Поющая Вода и Белоснежный Цветок. Каково же было удивление Грозы, когда они преподнесли ей подарки, специально приготовленные к этому случаю. Рукавицы из шкурки кролика от Поющей Воды и такие же зимние штаны, напоминающие гамаши, от Белоснежного Цветка. А Пугливая Олениха и Звонкий Жаворонок подарили Грозе новое мягкое платье, красиво расшитое бусинами и перьями.

— Мы сделали его побольше, чтобы ты носила его, когда уже не сможешь надевать остальные, — мягко пояснила Пугливая Олениха.

Гроза знала, что скоро ей придется немного обновить свой гардероб из-за полнеющей фигуры. Она была благодарна, что женщины подумали об этом.

Зимний Медведь с гордостью преподнес своей невестке собственноручно вырезанную из дерева флейту.

— В такой день должна звучать музыка, — сказал он с улыбкой.

Последним со своим подарком выступил вперед Вольный Ветер. Это была сделанная его руками затейливо украшенная уздечка. Красивый узор покрывал ее широкие части и поводья: разноцветные перья чередовались с перьями орла и густой бахромой. Это было настоящее произведение искусства, и Гроза пришла в восторг. Уздечка будет великолепно смотреться на ее лошади, тоже подарке мужа в знак его любви и гордости.

— Я не выдернул у Боевых Перьев ни одного пера, — поторопился заверить жену Ветер. — Он сам их выронил, а я подобрал.

— Да, я об этом подумала, — заливаясь виноватым румянцем, призналась Гроза. Ее радостная улыбка, обращенная к Ветру, могла бы на милю растопить снег вокруг их вигвама. — Спасибо, Вольный Ветер. Спасибо вам всем за чудесный, волшебный день!

Позже, когда они остались одни, Гроза сполна выразила мужу свои благодарность и любовь.

* * *

Вскоре Грозе представился случай отблагодарить своих друзей. В следующем месяце, который назывался Луна, Когда Снег Заметает В Вигвам, поженились Белоснежный Цветок и Серая Скала. Родные молодоженов поставили для них новый вигвам, а друзья сделали подарки для обустройства жилища. Гроза взяла на себя хлопоты по подготовке торжества в честь молодых супругов, что вообще делалось не часто, если только жених или невеста не происходили из семьи вождя племени. С помощью Поющей Воды, Пугливой Оленихи и Звонкого Жаворонка Гроза делала необходимые приготовления. Утром в день свадьбы Белоснежного Цветка все было готово. Свежие сосновые иглы устилали пол церемониального вигвама, еда ждала гостей. Торжество должно было начаться к вечеру.

Завершив утренние хлопоты, четыре женщины вернулись к своим собственным делам. Грозе не требовалась помощь Жаворонка, и девушка ушла с матерью. Никто не обратил внимания на Утреннюю Луну, следившую за ними, не увидел исказившей ее лицо злобной улыбки при виде того, как Летняя Гроза одна вошла в свой вигвам.

Первой подняла тревогу Поющая Вода. Она примчалась к вигвамам Пугливой Оленихи и Летней Грозы, возбужденно крича. Когда Вольный Ветер и женщины вышли узнать что случилось, Поющая Вода воскликнула:

— Кто-то уничтожил всю нашу работу! В церемониальном вигваме все в полном беспорядке!

Как они вскоре увидели, Поющая Вода нисколько не преувеличила. Кто-то учинил самый настоящий погром! Вся еда из больших мисок была вывернута на пол, огонь в центре залит водой, свежая растопка намокла и была разбросана. В довершение всего виновник впустил в вигвам несколько деревенских собак.

— О нет! Вы только посмотрите! — жалобно воскликнула Гроза.

— Да, посмотрите! — раздался позади них голос. Они повернулись и увидели смотревшую на них с презрением Утреннюю Луну, ее злобный взгляд был направлен на Летнюю Грозу. Вместе с ней в вигвам вошли несколько воинов высокого ранга и уважаемых женщин племени. С ними был Зимний Медведь, он озабоченно и несколько растерянно хмурился.

Указав пальцем на Летнюю Грозу, Утренняя Луна провозгласила:

— Вот виновная! Какое наказание полагается за столь низкое деяние, принесшее такой ущерб?

Общий вздох изумления был ей ответом. Первой опомнилась Поющая Вода.

— Ты в своем уме, Утренняя Луна? Именно Летняя Гроза придумала и подготовила этот праздник. Она очень много трудилась, чтобы все получилось как надо. Зачем ей уничтожать свой собственный труд?

— Откуда я знаю, что у нее в голове? — с ненавистью ответила Утренняя Луна. — Я знаю только то, что видела.

— И что же ты видела? — спросил кто-то.

— После того, как утром все вы ушли из этого вигвама, я увидела, что Летняя Гроза вернулась сюда одна с двумя ведрами воды. Я своими глазами видела, как она вошла в вигвам и находилась там долгое время. Когда она наконец ушла, я заглянула внутрь, потому что мне стало очень любопытно. Внутри все было так, как вы сейчас видите перед собой… разгром. Я увидела, что Летняя Гроза возвращается, и спряталась за вигвамом. Она привела собак и запустила их внутрь. Я видела все это своими глазами.

— Это ложь, Утренняя Луна! Я не делала ничего из того, что ты говоришь! — Гроза была поражена ненавистью женщины.

— Кто еще что-нибудь знает об этом? — спросил вождь Зимний Медведь, задумчиво глядя на Утреннюю Луну.

— Отец, слова Утренней Луны не могут быть правдой. — Вольный Ветер тоже устремил взгляд темных глаз на обвинительницу его жены. — Летняя Гроза вернулась в вигвам сразу, как попрощалась с матерью и Звонким Жаворонком. Я слышал, как, входя в вигвам, она прощалась с ними, и они пошли к себе. С того момента и до сих пор Летняя Гроза была со мной.

— Ты лжешь, чтобы выгородить жену, Вольный Ветер! — заявила Утренняя Луна. — В это время ты был со своим отцом и Серой Скалой в новом вигваме Серой Скалы. Это я знаю точно!

Улыбка Ветра стала зловещей, он снова заговорил:

— А почему это тебя так интересует, куда и как я хожу, Утренняя Луна? Если бы ты задержалась еще на миг, ты бы увидела, что я оставил отца и ушел в свой вигвам. Я пришел туда раньше Летней Грозы и потом все время был с ней.

При этих словах Ветра на лице Утренней Луны отразилась паника, молодая женщина побледнела.

— Мой сын говорит правду. В то время, когда, как ты говоришь, все это случилось, его уже не было со мной и Серой Скалой.

— Но это не значит, что он тут же вернулся в свой вигвам, — быстро нашлась Утренняя Луна.

Но ее нервозность возросла, когда Пугливая Олениха спокойно произнесла:

— Он был там, когда через несколько минут после нашего возвращения я послала к ним за костяной иглой Звонкого Жаворонка.

К свидетельству матери девушка добавила:

— И Вольный Ветер, и Летняя Гроза были там, а Вольный Ветер был недоволен, что я им помешала.

Ветер улыбкой поблагодарил сестру.

— Летней Грозе было неловко, что ты застала ее в такой личный момент, сестра. Ты должна помнить, что, прежде чем войти в наш вигвам, надо оповестить о своем присутствии.

— Летняя Гроза никак не могла учинить это безобразие! — с горячностью подытожила Поющая Вода.

— Согласен, но тогда кто это сделал, и почему она так хотела обвинить в этом Летнюю Грозу?

При этих словах Зимнего Медведя все взгляды устремились на Утреннюю Луну.

— И откуда ты узнала об этом раньше других? — заговорил Возвышающаяся Сосна. — Ведь это ты привела нас сюда.

— Я же сказала! Я видела, как она уходила, мне стало любопытно!

— Ты лжешь! С самого первого дня, как Летняя Гроза появилась в нашем лагере, ты возненавидела ее — и только потому, что Вольный Ветер, пожелал ее, а не тебя! — Слова Поющей Воды были хорошо понятны всем присутствующим. — Я видела враждебные взгляды, которые ты на нее бросала. Да как ты смеешь обвинять ее в собственных мерзких поступках! Я не удивлюсь, если обнаружится, что именно ты пыталась отравить Летнюю Грозу перед ее свадьбой!

— Нет! Это неправда! — запутавшись в собственной паутине, Утренняя Луна не на шутку перепугалась.

Зимний Медведь поднял руку, призывая к тишине.

— Утренняя Луна, — строго провозгласил он, — своей презренной ложью ты обесчестила себя в глазах своих соплеменников. Ты совершила этот поступок преднамеренно и со злым умыслом, преследуя личную выгоду и желая причинить вред своей сестре по крови без всякого на то основания. Мое решение вождя таково: твой бесчестный язык немедленно отделят от твоей головы. Ты нарушила наши законы чести, но никогда впредь ты уже не сможешь произнести ни одного злого слова.

Гроза и все остальные увидели, как Возвышающаяся Сосна подошел к Утренней Луне и крепко взял ее за руки, заставив встать на колени перед Летней Грозой.

— Нет! Нет! — закричала девушка, извиваясь всем телом и пытаясь вырваться.

Вольный Ветер хладнокровно вытащил свой охотничий нож и вложил его в руку Летней Грозе, плотно сведя ее пальцы вокруг рукоятки.

Гроза метнула полный ужаса взгляд на мужа.

— Вольный Ветер, я не могу этого сделать!

— Ты должна. Это тебя она очерняла своим грязным языком, и твой долг осуществить наказание. По крайней мере ей сохранили жизнь, а ведь она пыталась убить тебя.

Его мягкий тон сказал ей больше его слов. У Грозы не было выбора. Законы шайеннов были строги и выполнялись неукоснительно. Если она хотела сохранить уважение в глазах племени, она должна была найти в себе силы и мужество пройти и через это испытание. Отказаться значило обесчестить себя.

Дрожащей рукой Гроза сжала острый, как бритва, нож. При одной только мысли о предстоящем ей стало нехорошо. Пока Вольный Ветер и Возвышающаяся Сосна удерживали вопящую и вырывающуюся женщину, Гроза подавила подкатившую к горлу тошноту и подняла нож. Она попыталась не слышать придушенного вскрика боли и не видеть исказившегося лица Утренней Луны, глаза которой закатились, и она упала без сознания у ног Летней Грозы. Ужасное наказание свершилось!

Потрясенная Гроза позволила увести себя в свой вигвам. Там, вдали от посторонних глаз, она отпустила узду воли. Только Вольный Ветер видел, как ее безудержно рвало. Но и когда в желудке уже ничего не осталось, Грозу продолжало трясти. Ей казалось, что холод сковал все ее существо, что она никогда больше не отогреется.

Она едва обратила внимание на заботу Ветра. Он снял с Грозы платье и запачканные кровью мокасины и обмыл ее содрогающееся тело свежей, чистой водой.

— Ты должна успокоиться, Летняя Гроза, иначе ты потеряешь нашего ребенка.

Она слабо кивнула и закрыла глаза, по щекам у нее заструились слезы.

— Сожги мокасины, Вольный Ветер, — прошептала Гроза, зная, что он поймет ее желание никогда больше не носить их.

Продолжая всхлипывать, она заснула, отринув наконец все, что она видела и делала в этот день.

Глава 13

Зима потихоньку шла к концу. Ребенок внутри Грозы рос, и она уже чувствовала себя похожей на огромную перезрелую тыкву. К началу мая живот у Грозы настолько выдавался вперед, что она уже не видела при ходьбе своих ног. И даже могла поставить на него миску, если ребенок не слишком брыкался. А это будущий младенец любил, тычась в натянутую кожу с такой силой, что Гроза опасалась, как бы он не прорвал ей живот своими острыми локотками. Контур крошечной ножки или ручки очень часто угадывался под кожей.

Зима наконец ослабила жесткую хватку, но медленно и неохотно. Весна выдалась сырой и холодной, солнечных дней почти не было, тепло едва ощущалось. Гроза думала, что весна никогда не наступит и ребенок просто не появится на свет. Ей казалось, что она носит его уже целую вечность. У Грозы ломило спину, она не могла сидеть, не подложив чего-нибудь под нее, а сев, прилагала огромные усилия, чтобы подняться. Неловкая и неуклюжая, она теперь и без снегоступов переваливалась, как утка.

Долгие часы проводила Гроза за шитьем маленьких вещичек для ребенка. С ее любовью к украшению одежды они выглядели просто очаровательно. Все подруги Грозы восхищались ее работой. Поющая Вода, которая тоже носила своего первого ребенка, умоляла Грозу помочь ей с шитьем и для ее младенца. Нарядно расшитые платьица, мокасины, рубашечки и одеяльца подбадривали женщин, ожидающих своих первенцев.

Вольный Ветер тоже с огромным нетерпением ждал появления ребенка. Как и большинство мужчин, он хотел сына, но, поскольку дитя было плодом их с Грозой любви, он не огорчился бы и рождению девочки. Коротая вместе с женой длинные зимние вечера в вигваме, Ветер смастерил для младенца красивую деревянную колыбель. Терпеливо, с любовью он покрыл ее затейливым резным орнаментом и ярко раскрасил.

В конце мая — во время Луны, Когда Листья Темно-Зеленые — племя решило, что настало время перебраться на новое место. Женщинам нужна была земля для посевов, а мужчинам места для охоты. Для Грозы, которая уже была на сносях, это было не самое благоприятное время. На переезд до нового места, выбранного племенем, требовалось больше суток.

Поразмыслив, Вольный Ветер решил, что они с Грозой останутся на зимней стоянке до рождения ребенка. А потом воссоединятся с сородичами. С ними осталась Звонкий Жаворонок, потому что из-за большого живота Гроза уже практически ничего не могла делать.

Перед уходом племени знахарка подробно рассказала о родах обоим будущим родителям, дав советы относительно любых возможных осложнений. Выросший на природе Ветер уже был знаком с большей частью этих знаний. Грозе тоже приходилось вместе с Джереми принимать роды у животных. Тем не менее это был ее первый ребенок, и она немного боялась, что никого не будет рядом, если роды пойдут как-то не так.

— Не волнуйся, — перед расставанием сказала Грозе знахарка. — Я рассказала вам об этом, чтобы вы просто были готовы. Скоро приедет твоя мать — Маленькая Дикая Кошка. Она во всем поможет.

— А если она не успеет вовремя? — встревожено спросила Гроза.

Знахарка таинственно улыбнулась и сказала:

— Она успеет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — просто ответила знахарка.

Когда она ушла, Гроза повернулась к Ветру.

— Откуда знахарка может знать, что во время родов моя мать будет здесь?

Ветер покачал головой.

— Она странная, она очень часто предсказывала то, что потом сбывалось. Если она чувствует, что Маленькая Дикая Кошка будет здесь, значит, скорей всего так и будет.

Спустя четыре дня в лагерь приехали Таня и Пума. Охотник и Утренняя Заря остались на ранчо, но Стрелок тоже должен был приехать, как только колледж распустят на летние каникулы. Гроза не помнила себя от радости, увидев после стольких месяцев разлуки своих родителей, а Таня бесконечно обрадовалась, что скоро дочь подарит им первого внука.

— Живот у тебя торчит вверх и вперед, — наметанным взглядом определила Таня. — Будет мальчик.

— Как ты можешь быть уверена, мама?

— Я знаю.

После того как сбылось предсказание знахарки, Гроза не стала расспрашивать мать дальше.

Но до того как предсказание Тани подтвердилось, прошли еще две недели. Ночь была ясной, светила полная луна, мириады звезд мерцали на темно-синем бархате неба. Ничего этого Гроза не видела. Схватки начались еще до наступления темноты. Была уже полночь, схватки усилились и участились.

— Не бойся боли, Гроза, — посоветовала ей мать. — Отдавайся ей, как плывет по реке опавший лист.

— Теперь я знаю, почему это называют родовой деятельностью, — выдавила Гроза, стараясь дышать поглубже.

— Кричи, если хочешь. Здесь тебя никто за это не осудит. Ты не упадешь в глазах своего отца и Вольного Ветра, хотя твой бедный муж будет нервничать еще сильнее.

Смешок Грозы совпал с очередной схваткой и оказался похожим на стон, хотя молодая женщина и попыталась подавить его. Когда боль отпустила, Гроза взглянула на мать измученными глазами.

— Пожалуйста, мама, больше не смеши меня, очень больно.

Таня улыбнулась и осторожно промокнула выступившую на лбу Грозы испарину. Как мужественно переносит ее дочь это испытание!

Сердце Тани наполнилось гордостью. Гроза уже почти не напоминала капризного, избалованного ребенка, каким была еще совсем недавно.

Новая схватка, сильнее предыдущей, пришла и отпустила. Скорчившееся тело Грозы расслабилось, собирая силы для следующей схватки.

— Пить, — прошептала она.

Таня прижала к губам дочери влажную ткань, чтобы она могла пососать ее. На ткани остались следы крови: Гроза искусала себе все губы.

— Постарайся не кусать губы, милая. Зажми в зубах полоску кожи, но не кусай губы или язык, не прикусывай щеки.

Таня дала Грозе ремешок.

— Уже скоро, моя дорогая, — поддержала она дочь.

Подкладывая Грозе под спину кипу одежды, Таня пожалела, что Звонкий Жаворонок не может прийти ей на помощь. Девушка была не замужем, и считалось, что молодой девушке не должно присутствовать при родах.

— О! — Удивление на лице Грозы привлекло Танино внимание. — Мама!

Таня перебралась к коленям Грозы, которая почти села от боли. Она помогла дочери развести ноги и увидела головку ребенка.

— Мне надо вытолкнуть его! — выдохнула Гроза, тяжело и часто дыша.

— Тише, Гроза. При следующей схватке сделай глубокий вдох и как следует натужься.

Гроза сделала, как ей велели, хотя боль, казалось, грозила разорвать ее надвое. Раз, другой она выталкивала ребенка, со всей силы впиваясь зубами в кожаный ремень. Обхватив колени руками, Гроза сделала последнее мощное усилие и почувствовала, как выскользнул ребенок, попав в ожидавшие руки Тани, ставшей свидетельницей его появления на свет.

Гроза совсем без сил откинулась на кипу одежды, ожидая крика своего новорожденного младенца.

— Мальчик, — объявила Таня. — Сын, большой и красивый.

Через несколько секунд оглушительный крик наполнил вигвам, послужив знаком для тех, кто был за его стенами. Там ждали исхода родов Вольный Ветер и Пума.

В тот момент, когда раздался первый крик ребенка, луну медленно укрыла тень. Больше ни облачка не было в небе, кроме этой длинной тени. Посмотрев вверх, Пума и Ветер различили фигуру воина, шагавшего по поверхности полной, круглой луны. По расчетам Пумы наступил миг полночи, мгновение, отделяющее один день от другого.

— Этот ребенок будет идти между днем и ночью, между миром тьмы и света, в тени его сияния, — предсказал Пума, по-своему истолковав то, что увидел.

Ночной ветерок донес его слова до вышедшей из вигвама Тани.

— У тебя сын, — ответила она на озабоченный взгляд Ветра. — Крепкий, здоровый мальчик.

— А Летняя Гроза? — спросил он, глядя в сторону вигвама.

— Хорошо. Как раз сейчас она кормит младенца, — мягко улыбнулась Таня. — Иди к ней, Вольный Ветер. Подари своим глазам праздник, дай им увидеть твоего сына и его мать.

Когда Ветер нырнул в вигвам, Таня устало прильнула к мужу.

— Наш первый внук, Пума, — счастливо вздохнула она. — Прелестный малыш.

Пума прижал к себе Таню, деля с ней радость.

— Он получит имя Облако, Идущее Меж Двух Миров, — сказал он жене. — Он будет идти между светом и тьмой в тени жизни.

Когда Гроза окончательно оправилась для путешествия, небольшая семья присоединилась к расположившемуся на новом месте лагерю племени. Мужчины охотились, а женщины ухаживали за посевами и выделывали шкуры. Они собирали первые ягоды и ранние летние яблоки и сушили их, делая запас на зиму, когда от свежих фруктов останется одно воспоминание. Местоположение нового лагеря оказалось получше, чем предыдущим летом, здесь было больше травы и деревьев, и Гроза радовалась хотя бы этому. День сменялся днем, и жизнь шайеннов шла своим чередом.

А затем произошла небольшая, но принесшая беспокойство перемена. Распространился слух о новых шагах, предпринимаемых правительством Соединенных Штатов. Хотя было не совсем понятно, что именно готовится, стало точно известно, что новшество коснется всех племен на Индейских территориях, известных как территория Оклахома, и их земель в резервациях. Больше всего тревожились о том, что правительство хочет снова украсть у индейцев земли, пусть бедные, но от этого не менее ценные.

Правительство загодя направило делегацию для разъяснения вождям племен предлагаемого Закона Дауэса, иначе называемого Закон о распределении земли. Пума и Вольный Ветер, знающие английский язык и способные лучше других понять путаный документ, посетили эти собрания. Они вернулись озабоченными.

— Этот Закон Дауэса уже принят конгрессом больше полугода назад, — объяснил собравшимся Пума. — Мы, как обычно, лишь поставлены перед свершившимся фактом. — В голосе его прозвучала испытываемая им горечь.

— Что это означает для нас? — спросила Гроза. Ответил ей Ветер:

— Это означает именно то, чего мы боялись, хотя белые люди пытались представить дело совсем наоборот. Они думают, что, если станут говорить другими словами и подслащивать свои речи, мы поверим, что они оказывают нам огромное благодеяние. А на самом деле они снова забирают у нас наши земли.

— Они приехали, чтобы получить наше одобрение тому, что они уже сделали, — враждебно добавил Зимний Медведь, — словно мы бессловесный скот, который пойдет туда, куда они укажут. Их слова — что плевок! — И чтобы подчеркнуть свои слова, Зимний Медведь сплюнул на землю, будто очищая рот от мерзкого привкуса.

— Как же им удалось снова обмануть нас? — подавленно спросила Таня.

Казалось, что обмануть индейцев больше, чем это уже сделало правительство, невозможно, однако государственные мужи все еще удивлялись, почему индейцы нисколько не рады привилегии быть обманутыми. С каждым новым договором и нарушенным обещанием Таня все больше презирала правительство за его недальновидность и алчность.

— По этому новому закону они хотят дать каждому взрослому индейцу сто шестьдесят акров земли и по восемьдесят акров каждому ребенку. Таким образом, как они говорят, — презрительно фыркнул Пума, — индейцы станут владельцами своей же собственной земли и должны будут гордиться этим. Резервации будут поделены на личные фермы, а земли общего пользования упразднят.

Пугливая Олениха явно растерялась.

— Почему вы считаете, что это так ужасно? Все мы знаем, а белые люди не понимают этого, что, владея землей порознь или вместе, племя все равно останется единым целым. Если они хотят разъединить нас, их план провалится, потому что мы всегда держались и будем держаться вместе.

— Верно, но моя мать не понимает того, что, пойдя на это, мы потеряем большую часть наших земель. Нас уже не так много, а размер выделяемых участков слишком мал, чтобы мы смогли покрыть всю нашу землю, — презрительно пояснил Ветер. — Да, нас снова обманывают и, улыбаясь, призывают благодарить Большого Отца в Вашингтоне за то, что он заботится о своих детях индейцах!

Пума кивнул.

— Кроме того, правительство передаст нам наделы только через двадцать пять лет, а пока получает нашу землю в свою собственность. А мы знаем, какие ужасные изменения могут произойти и за несколько лет, не говоря уже о двадцати пяти. Если мы примем этот план, то еще на один шаг загоним себя в ловушку.

— И, добавляя к обиде оскорбление, они сердечно советуют нам хорошенько трудиться, чтобы стать хорошими фермерами! — Зимний Медведь встал и обвел рукой окружавшие их скудные земли. — Как будто на этой земле может вырасти что-то, кроме сорняков и скал!

Его темные глаза полыхали пламенем оскорбленной гордости и боли.

— Я воин, — воскликнул он, — а не женщина! Пусть посевами занимаются женщины, наши нужды невелики и не наносят ущерба земле. Я не собираюсь царапать плоть Матери-Земли железными плугами, лишая ее последних жизненных соков. Я буду брать только те ее плоды, которые она отдает нам добровольно, и охотиться, как подобает мужчине!

— Если этот закон уже вступил в силу и от нас требуется лишь одобрение, что мы можем сделать? — спросила Таня. — А если мы его не подпишем? Они без сожаления отнимут у нас нашу землю?

Пума усмехнулся.

— Скорее всего, Маленькая Дикая Кошка, скорее всего. И поэтому мы должны настоять на своем и отказаться. Если они обойдутся без нашего согласия, мы мало что сможем сделать, чтобы помешать им, хотя они нарушат очередной договор в длинной череде нарушенных соглашений. Лучше всего попросить правительство прислать к нам сюда для переговоров человека высокого ранга. Тогда мы должны будем убедить его в нашей правоте.

— Это сделаешь ты, отец? — спросила Гроза. — Официально ты не являешься жителем резервации! Многие годы тебя знают как Адама Сэвиджа, владельца ранчо в Колорадо. Каким образом ты сможешь представлять шайеннов, не нанеся ущерба ранчо и своему влиянию, которое ты приобрел в мире белых? Ты сделал слишком много добра нашему народу, чтобы теперь мы могли рисковать тобой.

Зимний Медведь кивнул.

— Твоя дочь очень мудро подметила это, Пума. Ты можешь участвовать во всем только как Адам Сэвидж. Может быть, тебе удастся использовать свое положение и убедить местные власти, которые знают и уважают тебя, но племя должен представлять кто-то другой.

— Естественно, это будешь ты, — сказал Пума, указывая на Медведя. — Мы оба имеем одинаковый ранг вождя. Если этого не могу сделать я, значит, должен ты.

— Да, — согласился Зимний Медведь, — если они приедут сюда, я поговорю с ними. Но если они захотят встретиться с нами в другом месте, я отправлю туда Вольного Ветра. Вот почему я послал его к вам в школу белых людей. Хотя я в основном понимаю речь белых, Вольный Ветер хорошо говорит на их языке. Он может читать их написанные слова, а я не могу. Он знает их обычаи и не так легко поддастся на всяческие уловки.

— Отличный план, — сказал Пума. — Ты принимаешь его, Вольный Ветер?

Молодой человек кивнул в знак согласия.

— Если понадобится, я пойду. Я отправлюсь в лагерь наших самых ненавистных врагов и одержу над ними верх единственным известным мне, индейскому воину, способом.

— Могу я внести предложение? — вежливо спросила Таня, хотя, имея звание воина, она могла свободно говорить на этом собрании.

— Говори.

— Когда Вольный Ветер поедет на встречу с делегацией белых людей, пусть его сопровождает Летняя Гроза. — Таня сразу же поспешила объяснить свое предложение: — Вольный Ветер достаточно образован, но даже он не знает всех обычаев белых, которые могут оказаться ему неизвестны. Белые люди очень любят унижать индейцев при всех, особенно если те не подозревают о своем унижении. Мне всегда больно видеть, как они уговаривают кого-то из великих вождей одеться в платье белых. Никто не выглядит нелепее, чем индейский воин в пальто и цилиндре! Разве они не достаточно унизили нас, чтобы выставлять невежественными шутами?

— Летняя Гроза сможет уберечь Вольного Ветра от подобных случаев. Она росла среди белых и знает их манеры и обычаи. Она ни в коем случае не допустит, чтобы доблестный воин-шайенн превратился в посмешище. Если рядом с Вольным Ветром будет Летняя Гроза, белые люди не получат повода для насмешек над нами за нашими спинами в то время, как они будут сладко улыбаться нам в лицо.

— В словах Маленькой Дикой Кошки большой смысл, — сказал Пума. — Эти парни из правительства двуличны, языки у них ядовиты, как у змей.

— Если Вольный Ветер согласен, его жена станет сопровождать его, — решил Зимний Медведь. — Возможно, она поймет истинный смысл их слов, пока Вольный Ветер будет разъяснять им наши нужды.

— Хотя я и не считаю себя невежественным в отношении жизни белых людей, я ценю мнение своей жены. Это правда, что она лучше знает их обычаи и церемонии, потому что много лет жила среди них. Она пойдет со мной, если мы должны будем встретиться за пределами резервации.

От такой высокой оценки у Грозы сразу же поднялось настроение, она широко улыбнулась и с гордостью оглядела собравшихся.

— Это значит, что я тоже могу стать воином? — шутя спросила она.

Все, включая и ее, рассмеялись. Потом неожиданно Зимний Медведь произнес:

— Если ты сможешь научиться ездить верхом, читать следы, охотиться и сражаться так же хорошо, как наши воины и как твоя мать, можешь рассчитывать на получение звания воина. Сейчас мы не воюем с другими племенами, и у нас нет возможности вести счет удачным боям, но можно засчитывать успехи в переговорах. Попробуй, и если получится, мы с твоим отцом с радостью дадим тебе это звание.

Гроза даже рот раскрыла от удивления.

— Правда?

Оба вождя кивнули, посмеиваясь над ее изумлением, а Вольного Ветра охватили два чувства: он гордился женой, но в то же время его забавляло ее удивление.

— Мы даем тебе слово вождей, — сказал Грозе Пума.

Теперь улыбка молодой женщины озарила ее лицо неподдельной радостью, большие золотистые глаза засияли от удовольствия.

— Я сделаю это! — воскликнула она. — Если Вольный Ветер научит меня, я выучусь всему, что нужно знать! — Она перевела вопросительный взгляд на мужа.

— Да, Жена Моего Сердца, — ответил он, награждая ее любящим взглядом. — Я с радостью научу тебя всему, что знаю сам. Но предупреждаю, что ты не должна ждать от меня снисхождения. Я буду строгим наставником, и ты или будешь заниматься как следует, или должна сразу же забыть о своих далеко идущих мечтах.

Гроза не верила своим ушам.

— Я буду стараться изо всех сил, Вольный Ветер, — пообещала она. — Ты будешь мной гордиться.

— Я и так горжусь тобой, — заверил ее Ветер.

— Тогда ты будешь гордиться мной еще больше, муж мой.

* * *

Гроза начала заниматься немедленно, исполненная решимости быть готовой, когда и если им придется встретиться с представителями власти из Вашингтона. Тем временем совет племени отверг Закон Дауэса, и правительственная делегация отправила соответствующее послание в столицу, ожидая ответа, что делать дальше.

Каждый день, помимо своих обычных обязанностей и ухода за Идущим Облаком, Гроза постигала мастерство воина. Держа слово, Ветер был жестким наставником, а когда у него не было времени для очередного занятия, его место занимала Таня. Проведя столько лет на ранчо, Таня чувствовала, что, помогая дочери, восстанавливает и свои, подзабытые, навыки. И, возможно, мать была с дочерью даже строже, чем Ветер.

Гроза уже умела ездить верхом. Теперь она училась ездить на манер шайеннов. Грозе казалось, что она проводит больше времени, повиснув с одного или другого бока кобылы, чем на ее спине. Когда Гроза научилась держаться на лошади без седла и повода, направляя животное движением колен и оставляя руки свободными для оружия, настал черед научиться распластываться на спине или повисать с той или другой стороны лошади, используя ее как прикрытие. Совершенствуясь в этом, Гроза училась с любой стороны прыгать на лошадь на полном ходу, садиться на нее, прыгать сверху на спину лошади и становиться на колени или во весь рост на спине скачущего животного. Потом Гроза стала учиться обратному — на ходу спрыгивать с лошади, бросаться на врага со своей кобылы и перескакивать с одной лошади на другую без ущерба для себя.

На все это ушли недели и недели упорного труда. Все оказалось гораздо труднее, чем думала Гроза, у нее болели мышцы в самых неожиданных местах. По правде говоря, ей казалось, что все ее тело словно побито камнями, и она двигалась, постанывая от боли.

— И зачем только я решилась на это? — жалобно вопрошала она.

— Сдаешься? — подначивал Вольный Ветер. — Если слишком трудно, давай прекратим занятия. Ты можешь отказаться в любой момент.

— Никогда! Я стану воином, если только не умру раньше от занятий, — тихо добавила Гроза, подавляя стон. — А это очень даже может быть.

Самым легким для нее оказалась стрельба из лука и винтовки. Ее отец настоял, чтобы все его дети научились обращаться с огнестрельным оружием для защиты ранчо. Природные способности Грозы и умение хорошо целиться помогали ей, и она наслаждалась этими уроками. Однако, когда настал момент стрелять на скаку, причем как вперед, так и назад, это явилось настоящим испытанием для молодой женщины. Потом она училась владеть ножом, копьем и томагавком. Степень сложности повышалась, но Гроза все равно получала от этих занятий огромное удовольствие.

Когда Ветер в первый раз взял ее с собой на охоту, Гроза чуть не лопалась от возбуждения. Она быстро научилась различать следы разных животных, немалую помощь оказали ей и ее познания в ветеринарии. Кроме того, Гроза обладала острым зрением и хорошо различала запахи.

Самым трудным оказалось научиться сидеть совершенно неподвижно, иногда часами. Все осложнялось и тем, что Гроза все еще кормила своего новорожденного сына. Когда была возможность, они брали Идущее Облако с собой, повесив колыбель на луку седла Грозы. Если ребенка надо было оставить дома, за ним присматривала Таня, а кормила одна из женщин деревни. Но это совсем не помогало Грозе в ее трудном положении, потому что молока у нее было много, и груди очень скоро начинали болеть, а сидеть при этом неподвижно было в десять раз тяжелее.

Ветер учил Грозу не только находить следы и охотиться, но и уничтожать собственные следы, чтобы не быть выслеженной. И самым трудным для нее было научиться двигаться легко и тихо, не потревожив вокруг себя ни одной веточки или травинки, не оставив ни конского волоса, ни отпечатка своей ноги. Гроза всегда двигалась с грацией и изяществом, но никогда не заботилась о том, чтобы ходить бесшумно и осторожно, как того требовало звание, которое она пыталась завоевать.

Когда спустя много недель Гроза смогла уйти от своей матери и Ветра, она прошла испытание. Затем, чтобы проявить другие свои умения, Гроза должна была выследить своего отца, чья способность маскироваться высоко ставилась в племени. И когда она уже решила, что потеряла его, Гроза заметила мелькнувшую в густом кустарнике синюю головную повязку Пумы.

— Ты хорошо выучилась, дочь, — похвалил он Грозу.

— Нет, отец, мне просто повезло. Я заметила твою головную повязку, иначе я ни за что не подумала бы, что ты там.

— Значит, я сам был неосторожен и выдал себя, — решил Пума. — Я, должно быть, старею, раз забываю о таких вещах. В любом случае ты выследила меня благодаря своим навыкам.

Еще Таня и Пума взялись научить свою дочь рукопашному бою. Это особенно заинтриговало Грозу, потому что она всегда считала, что женщина не может противостоять более сильному от природы мужчине. Теперь она узнала, что это не так. Нужно было лишь научиться удерживать равновесие, правильно распределять вес и знать, куда прикладывать силу.

— Все время смотри своему противнику в глаза, — наставлял Грозу Пума. — Это первое и наиболее важное правило, которое ты должна запомнить. По его глазам ты сможешь узнать его намерения, предугадать любое движение. С другой стороны, ты должна научиться скрывать свои чувства. Если ты сможешь не только угадывать движения своего противника, но и удивлять его собственными выпадами, победа останется за тобой. Но так будет только при условии, что ты заучишь все нужные движения и выпады.

Проходили часы и дни непрестанных занятий. Снова и снова терпела Гроза поражение от рук своих родителей. Но потихоньку, через синяки и шишки, царапины и растяжения она шла вперед. И в один прекрасный день вдруг удивила всех, бросив и прижав к земле Таню.

— Мама! Тебе плохо? — вскрикнула Гроза, уверенная, что только поэтому одержала верх над матерью.

— Ты и врагу задашь этот смехотворный вопрос? — проворчала Таня, поднимаясь и отряхиваясь.

Гроза зарделась.

— Нет, но я испугалась. Почему ты, как обычно, не угадала мое движение?

Таня сморщилась, потирая ушибленное бедро.

— Потому что ты наконец-то научилась скрывать свои чувства. Я и не подозревала, что ты мне готовишь, для меня это стало полной неожиданностью.

Это была высокая похвала от такого строгого наставника — матери.

Триумфом Грозы стало поражение Ветра в схватке, которую наблюдали только их родители. Поскольку он не участвовал в обучении Грозы рукопашному бою, он с самого начала недооценил ее силы и умение. Это стоило ему приземления на спину в пыль, после того как жена мощным движением перекинула его через бедро. Ветер быстро вскочил и стал действовать уже не так опрометчиво. Друг против друга противники медленно ходили по кругу, выбирая удобный момент для атаки. На счету каждого набралось по несколько удачных бросков, но ни Ветру, ни Грозе не удалось надолго прижать другого к земле.

Потом Ветру удалось подловить жену — Гроза упала на спину, и он всей тяжестью навалился на нее. Сильное тело Ветра накрыло тело Грозы, он крепко прижал ее плечи к земле. Победная ухмылка начала расползаться по лицу Ветра.

И в этот момент Гроза осознала одну очень важную вещь. Она по-прежнему могла двигать ногами и зацепила ими лодыжки Ветра. Сделав это, она крепко вцепилась в плечи мужа. Потом, не дав ему сообразить, что она собирается делать, Гроза качнулась в одну сторону, в другую и перекинула Ветра через голову, дав ему приземлиться на спину и последовав за ним в его движении. Теперь она была наверху, но, в отличие от Ветра, Гроза убедилась, что их ноги расцепились в нужный момент. Это позволило ей упасть на Ветра и нажать коленом ему на грудь, сдавив легкие и прекратив доступ воздуха. На несколько секунд Ветер потерял сознание, что принесло Грозе победу в состязании.

Позже у себя в вигваме Ветер растирал болевшую грудь, куда угодила коленом Гроза.

— Хорошо, что ты попала сюда, а не ниже, Летняя Гроза, — заметил он, — иначе наш сын остался бы единственным ребенком.

— Мое колено попало именно туда, куда я хотела, — сказала Гроза. — Кроме того, кто-то сказал, что «в любви и на войне все приемы хороши».

— И что же это было? — ворчливо спросил Ветер.

Гроза одарила его ослепительной улыбкой.

— Я бы никогда не смогла воевать с тобой, Вольный Ветер, значит, это была любовь.

Ее улыбка оказала нужное воздействие. Вольный Ветер притянул к себе Грозу и увлек ее на постель. Перебирая шелковистые пряди распущенных волос жены, он приблизил губы к ее губам, но прежде чем поцеловать Грозу, попросил:

— Постарайся в будущем любить меня не столь яростно, моя юная жена, а то я могу не перенести столь бурной страсти.

А потом они забыли о всех разногласиях, когда Ветер прильнул поцелуем к ее губам. Гроза позволила ему вести себя и с радостью последовала за ним. Руки нежно гладили и ласкали, открывая для обоих новый мир чувственных наслаждений. Прикосновения и поцелуи заставляли тела Грозы и Ветра содрогаться от желания, которое не знает стыда.

Ветер взял лицо Грозы в ладони и смотрел ей в глаза, медленно соединяя их тела. Страсть заставила глаза Грозы расшириться, потом она опустила веки, чувствуя, как наполняется восторгом сладострастия, когда Ветер медленно вошел в нее. Он не торопился, но продлевал движения, чтобы разжечь их обоих до предела, искушал, ведя к грани безумия, когда ощущение наслаждения становится почти невыносимым. Экстаз Грозы и Ветра достиг небывалых высот и разрешился потрясшим их взрывом. Вскрики двух любящих ознаменовали победу в сражении, в котором не бывает проигравших.

Глава 14

Более двух долгих месяцев потребовалось Грозе, чтобы завершить свое обучение. Все это время вожди племени ждали из Вашингтона известий относительно Закона Дауэса. А между тем происходило много событий.

Приехал Стрелок, сообщив, что на ранчо все в порядке. Охотник и Заря отлично справлялись с хозяйством. Стрелок предлагал Заре поехать с ним, но она отказалась, передав с ним привет.

— У нее появился поклонник? — спросила Гроза. — Поэтому она и осталась дома?

Стрелок покачал головой.

— Нет, не думаю, но к нам частенько заглядывает Стивен Керр. Знаешь, Гроза, мне кажется, что наша малышка Заря пойдет по стезе религии.

Гроза тряхнула головой. Наверняка она не так поняла брата!

— Что ты сказал?

— Именно то, что ты слышала. И для нас в этом нет ничего удивительного. В конце концов она всегда была самой религиозной в нашей семье.

— Подожди, Стрелок. Еще раз — что ты говоришь? Насколько это серьезно? Заря хочет стать миссионеркой или женой священника, или просто будет распевать псалмы и играть на органе? Что?

Стрелок поджал губы и нервно переступил с ноги на ногу. Гроза никогда не видела его в таком состоянии. Спокойный, уравновешенный Стрелок был по-настоящему расстроен.

— Она говорит, что хочет быть сестрой милосердия… монахиней.

— Святой Моисей! — выдохнула до глубины души потрясенная Гроза. — А мама с папой знают об этом?

Стрелок покачал головой.

— Она собирается поговорить с ними, когда они вернутся домой.

— О Стрелок! Отец будет просто вне себя! А мама… Даже не могу представить, что она подумает!

— Может, все окажется не так страшно, как мы думаем, — предположил Стрелок. — Если это то, чего действительно хочет Заря, почему мы должны отказывать ей в этом? Она добрая и мягкая, как раз то, что нужно для такой работы. Возможно, она станет очень хорошей сестрой и будет очень счастлива.

— Возможно. Кто знает? Кстати, по-моему, к этому приложила руку бабушка Рэчел. Наверняка в этот самый момент она поет на улице!

Стрелок неуверенно улыбнулся.

— Может, ты и права, Гроза.

— Ни за что бы не хотела, чтобы Заря ушла в монастырь, — вздохнула Гроза, — но, если ее желание идет от сердца, я желаю ей всяческой удачи, особенно когда дело дойдет до убеждения родителей. Ты в колледже, я здесь, с ними постоянно только Охотник и Заря. Они не захотят, чтобы и она покинула их.

— Во всяком случае они будут в хорошем настроении, когда поедут домой, повидав своего первого внука, — с улыбкой сказал Стрелок. — Никогда не видел такого красивого ребенка, Гроза.

— У тебя предвзятый взгляд дяди, — улыбнулась в ответ Гроза.

— И врача, и с этой стороны с Идущим Облаком все хорошо.

Гроза скептически взглянула на брата, сдерживая смех.

— Если с твоим племянником все так хорошо, то почему он без конца писает и мочит свою одежду и одежду окружающих? — пошутила она.

— Ах, Гроза, ты так гордишься им, что готова воспарить.

— Ты прав, — согласилась она. — Он самый чудесный ребенок.

— А Вольный Ветер? — нерешительно спросил Стрелок.

— Он самый чудесный муж.

Выражение счастья на лице Грозы, когда она говорила о Ветре, сказали Стрелку все, что он хотел узнать. Гроза была не просто довольна, она действительно любила.

Стрелок тоже был влюблен, хотя старался не показывать этого окружающим. Главной причиной его приезда в этом году было не желание навестить сестру и друзей. Он приехал, чтобы увидеть Звонкого Жаворонка. Он обратил на нее внимание прошлым летом и весь год воспоминания о девушке не давали ему покоя.

Звонкий Жаворонок была еще очень юной, ей исполнилось всего четырнадцать лет, но уже через год она достигнет брачного возраста. И тогда за ней начнут ухаживать все воины племени. Каждый раз, когда Стрелок думал об этом, ему хотелось кричать от ревности. Впереди у него были еще три года напряженной учебы в колледже, К тому моменту, когда он его закончит, Звонкий Жаворонок скорей всего уже выйдет за кого-нибудь другого и даже обзаведется ребенком. Более того, она может оказаться замужем уже через год, когда он приедет в лагерь во время летних каникул.

Стрелок знал, что должен что-то предпринять. Хотя он не мог жениться на ней сейчас и даже, если уж быть точным, в течение трех ближайших лет, юноша и подумать не мог, что ею завладеет кто-то другой. Он слишком любил ее для этого.

Единственной надеждой Стрелка оставался отец. Он мог как-то договориться с Зимним Медведем, как давным-давно они договорились о браке Грозы и Ветра. Если они со Звонким Жаворонком будут обещаны друг другу, тогда он спокойно вернется осенью в колледж и не будет так переживать.

Естественно, что многое зависело и от девушки. И Стрелок не знал, не был уверен, какие чувства она будет к нему испытывать. И если она не полюбит его, он не станет принуждать ее к браку, как бы ни была сильна его любовь к ней. Он никогда не станет принуждать ее к совместной жизни, если это сделает ее несчастной. А если Звонкий Жаворонок согласится, Стрелок будет самым счастливым человеком на свете.

Несмотря на все домашние хлопоты и обучение воинскому искусству, Гроза находила время для своего маленького сына. Она обожала его — от макушки пушистой черноволосой головки до кончиков крохотных пальчиков на его маленьких ножках. Ей он казался совершенным — необыкновенное чудо, сотворенное их с Ветром любовью. Она не уставала любоваться младенцем.

— Кожа у него мягкая, как бархат, особенно здесь, на затылке. — И она уткнулась носом в это место, отчего Идущее Облако издал воркующие звуки. — А волосы у него похожи на пух черных гусей.

Понимающе улыбаясь, Таня согласилась.

— Когда он вырастет, он будет похож на своего отца. Уже сейчас видно, что лоб и подбородок у него от Вольного Ветра.

— У него благородный нос и прямые, строгие губы, — добавила Гроза.

— Будем надеяться, что он унаследует и спокойный характер Вольного Ветра, — вмешался Пума, посылая дочери веселую улыбку.

Ветер рассмеялся при виде не слишком довольного выражения лица Грозы.

— У моего сына могут быть какие угодно черты от меня, но глаза у него материнские — золотистые. Они уже сейчас сверкают так ярко, такие смышленые, что просто удивительно.

— Он похож на маленькую белочку, и такой живой, — вставила Пугливая Олениха. — Он уже обращает внимание на яркие предметы и следит за ними глазами. Сегодня утром он мне улыбнулся и помахал своей бабушке ручками, чтобы та подняла его.

— Несварение, — мягко поправил Стрелок. — В полтора месяца он не улыбается, он просто выпускает накопившийся воздух.

Звонкий Жаворонок покачала головой.

— Нет, Стрелок. Не знаю, чему там тебя учат в твоей врачебной школе, но Идущее Облако улыбается. Он всегда смеется и машет ручками.

— Когда я сегодня оставила его на циновке, он, точно, поднял головку и держал ее так несколько секунд, — стала защищать достижения своего сына Гроза. — А вчера он перекатился со спины на бочок.

— Он необыкновенный ребенок, умный и живой для своего возраста, — улыбнулась своему внуку Пугливая Олениха, потом встретилась взглядом с Зимним Медведем, глаза которого сияли радостью. — Я могу только надеяться, что ребенок, которого я сейчас ношу, будет так же благословен.

После тихого признания женщины в вигваме воцарилась мертвая тишина. Первой пришла в себя Таня.

— Пугливая Олениха, какая чудесная новость!

Ее топазовые глаза засветились счастьем за подругу. Пугливая Олениха давно хотела еще одного ребенка, и теперь, когда ей было уже слишком много лет, чтобы родить, осуществилась мечта ее сердца.

— Я сошью для тебя платье, как ты для меня, — с улыбкой удивления пообещала Гроза. — И прослежу, чтобы ты не слишком утруждала себя работой. Мы со Звонким Жаворонком позаботимся о тебе и твоем чудесном ребенке.

Звонкий Жаворонок с готовностью согласилась.

— Хотя, конечно, странно, что мой племянник будет старше моего брата. Да и мои собственные дети будут лишь немногим старше.

Ее застенчивый взгляд скромно скользнул в сторону Стрелка и тут же метнулся в сторону, встретившись с его настойчиво любопытными глазами. А поверх их голов обменялись понимающими и удовлетворенными взглядами Пума и Зимний Медведь.

Вольный Ветер нежно улыбнулся матери.

— Твоя новость удивила и порадовала меня, мама. Когда я смогу приветствовать появление на свет моего нового брата или сестры?

— Весной, примерно во время Луны, Когда Распускаются Почки. В такое же время, когда родился и ты, мой сын.

— Хорошее время для рождения сыновей, — уверенно заключил Зимний Медведь. — У тебя будет брат, которого ты всегда хотел, Вольный Ветер, хотя он уже не сможет стать твоим товарищем по играм.

— Я все равно буду любить его, а играть с ним будет уже мой сын.

Все последующие дни младенцы были основной темой разговоров у женщин. Необыкновенная новость о Пугливой Оленихе вызвала много восклицаний и волнений. Потом Поющая Вода родила крепкого мальчика, который со временем обещал перерасти своего отца, если принять во внимание длинные ножки младенца. Две Стрелы немедленно назвал его Длинное Перо.

Еще одно любопытное происшествие случилось в начале августа, в жаркое, сухое время, когда удушливые волны зноя смягчал, казалось, только легкий ветерок. Большая часть белых и доставившие их в резервацию солдаты не обратили на это событие никакого внимания, а племя внезапно как будто стало предметом большого интереса.

Сначала вернулась делегация, которая снова попыталась уговорить вождей племени принять условия Закона Дауэса. Потерпев неудачу, она вернулась в форт Рино, но часто посещала племя, стараясь наладить с шайеннами отношения. Каждый раз, когда они приезжали, их сопровождала небольшая группа солдат из форта.

Потом прибыл правительственный чиновник, чтобы изучить условия в резервации. За все время, что племя находилось в резервации, чиновники приезжали от силы раз шесть. И все гадали, почему теперь правительство проявляет такое внимание к шайеннам.

— Возможно, представив нам новый договор, они желают показать добрые намерения, наконец выполнив условия прежнего соглашения, — предположил Зимний Медведь.

— В таком случае они опоздали на много лет, — сказал Вольный Ветер. — Где были все эти одеяла и скот, и продукты, когда мы в них так нуждались? Они думают, что смогут успокоить нас, притворяясь заботливыми, когда на самом деле этого нет и в помине? Они надевают на свои лица лживые маски и надеются, что мы поверим, как глупые дети.

Вместе с чиновником приехали и другие. Появились советники, которые стали показывать, как лучше обрабатывать землю, чтобы она давала хороший урожай. Другие учили, как разводить коров и овец. Прибыл даже кузнец, который показал, как делать и ремонтировать фермерский инструмент и как оборудовать свою собственную кузницу.

Но шайенны делали вид, что ничего не видят и не слышат. Американское правительство может присылать своих советников, пока горы не превратятся в песок, но ничего из этого не выйдет. Воины должны охотиться и сражаться, а не выращивать хлеб. Мысль об устройстве ранчо показалась чуть более привлекательной, чем фермерство, потому что в том, чтобы заменить домашним скотом исчезнувших диких зверей, был какой-то смысл. Тем не менее, если индейцы захотят разводить скот, они будут делать это на свой лад, как делали это испокон веков.

На смену советникам приехали священники, учителя и женщины-миссионерки. Внезапное нашествие на резервацию белых людей смущало, расстраивало и в высшей степени раздражало. Но с этим практически ничего нельзя было поделать, потому что каждую группу сопровождали и охраняли солдаты из форта. Правительство приказало, и индейцам пришлось смириться с этим вторжением в их жизнь, пока белые снова не потеряют к ним интерес.

— Их забота скоро изживет себя, — предсказал Пума. — Скоро они устанут учить нас тому, чему мы не хотим учиться. Они уйдут и оставят нас в покое.

— Но тогда зачем они все это затеяли? — спросила Гроза. — Почему это происходит теперь, когда они столько лет не обращали на нас никакого внимания и не выполняли условий договора?

— Это имеет отношение к их планам относительно Закона Дауэса, — объяснил Ветер. — Если резервация поделится на личные хозяйства и фермы, они захотят, чтобы мы так и остались мирными и производящими какую-то продукцию. Я слышал, как один человек разговаривал с чиновником. Они говорили о том, что власти территории Оклахома готовятся со временем направить прошение о признании их штатом Соединенных Штатов. Им будет очень выгодно представить нас фермерами и мирными землевладельцами.

— Ясно, — сказала Гроза, и в ее голосе отразилось презрение. — Значит, они прислали учителей, чтобы дать нам образование, священников, чтобы обратить нас, и миссионеров, чтобы указать нам наши ошибки.

Зимний Медведь кивнул.

— Они хотят разъединить наш народ и разделить нашу землю, заменить наши обычаи своими, переделать нас по своему подобию.

Таня зло рассмеялась.

— Они хотят стереть индейцев с лица земли, будто их никогда здесь и не было. Думаю, таким образом они хотят облегчить свою совесть, если она у них есть. — Она взмахнула руками, слезы заблестели у нее на глазах. — Смотрите! Дикарь приручен! — воскликнула она. — Его переделали, обратили в свою веру и должным образом выдрессировали! И теперь он обычный, тихий, ничем не примечательный гражданин. Вот какие чудеса способен совершить белый человек!

Страстная речь Тани эхом отозвалась в сердцах слушавших ее — под кажущейся сдержанностью таились тлеющая ненависть, скрытое презрение и возмущение.

* * *

А у Грозы через несколько дней произошло свое собственное столкновение. Вместе с Поющей Водой и Белоснежным Цветком она сидела у своего вигвама под жарким солнцем. Три женщины работали и разговаривали. Идущее Облако и Длинное Перо спали под навесом в своих колыбелях, а женщины обрабатывали куски оленьей кожи для новых мокасин.

День был тихим и знойным, лишь от реки чуть тянуло ветерком. Воздух висел тяжелый, влажный, лишая сил все живое. Далеко, у горизонта, собиралась гроза. Хотя туч еще не было видно, любой шайенн прекрасно видел знаки приближавшегося ненастья. Еще до ночи Природа явит свою божественную силу, обрушив на землю летнюю грозу. После нескольких засушливых недель прольется долгожданная влага. Оставалось только надеяться, что гроза не окажется разрушительной бурей, которая взроет поля и затопит всю округу. Нужен был лишь хороший, затяжной — на всю ночь — дождь, который освежит землю и напитает ее живительной влагой.

Изнуряющая жара была почти непереносима. Пот ручьями стекал у Грозы между грудей и по спине. Нетерпеливым жестом она убрала с лица прилипшую прядь волос, а ведь утром она гладко причесала и убрала волосы назад.

— Как жаль, что я не приготовила сахарных конфет, — рассеянно заметила Гроза. — Я с радостью отдала бы их кому-нибудь из детей, чтобы они стояли и обмахивали меня — хоть одеялом, лишь бы какое-то дуновение ветра!

— Когда закончим, можно будет взять детей и пойти на реку искупаться, — предложила Поющая Вода. Мысль о воде, пусть даже тепловатой, показалась более чем заманчивой.

— А ты не боишься, что на тебя нападут злые духи воды? — поддразнила подругу Белоснежный Цветок.

Хотя почти все члены племени умели плавать, были и такие, особенно из числа стариков, кто верил, что дух дурных женщин, когда они умирали, превращался в рыбу. Вот эти-то существа и нападали на плавающих и пожирали маленьких детей. Многие индейцы плавали лишь в случае крайней необходимости и ели рыбу только когда голодали, опасаясь, что злой дух вселится в них и овладеет их телом.

— Я боюсь не злых духов воды, — сказала Поющая Вода, — а белых людей, которые свободно бродят вокруг нашего лагеря. Вы заметили, с каким вожделением они пялятся на нас, даже когда поблизости находятся наши мужчины и могут заметить их взгляды? Удивляюсь, как Две Стрелы до сих пор не перерезал кому-нибудь глотку!

— Вольный Ветер уже наказал мне быть настороже. Пока они здесь, я не хожу за хворостом в одиночку, как раньше. Безопаснее ходить вместе — по двое или по трое. — Гроза раздраженно вздохнула. — Меня бесит, что недостаток уважения с их стороны мешает нашей обычной жизни, но и не бояться того, о чем ясно говорят их лица, было бы глупо. Так же глупо, как быть вынужденной убить кого-то из них, защищая свою честь. По возможности лучше избегать неприятностей такого рода, лучше сделать крюк и обойти гремучую змею, чем пойти прямо на нее, рискуя быть укушенным.

В это время к подругам подошла группа белых женщин. В одной из них Гроза узнала учительницу. Другая была женой кого-то из солдат. Еще две были из Христианского миссионерского общества. Эти последние в своих темных платьях, показались Грозе мрачными черными воронами, волосы у них были туго зачесаны назад и закручены в непривлекательные узлы. Еще до того как они подошли, их голоса донеслись до Грозы и двух других женщин.

— Невероятно, как можно так жить! — презрительно наморщила нос старая миссионерка. — Эти люди никогда не слышали о мыле и воде, не говоря уже о щетке! Здесь повсюду так грязно, что у меня чешется все тело!

Хотя Гроза не подняла голову от работы, слова женщины привлекли ее внимание. Гневно раздув ноздри, Гроза внимательно прислушалась к ответу учительницы:

— Вот почему мы прикладываем столько усилий, чтобы дать им хоть какое-то образование, Милдред. Мы не хотим, чтобы молодежь пошла по стопам своих невежественных родителей. Когда они поймут необходимость чистоты, то, уверена, захотят и в целом улучшить условия своей жизни.

Гроза коротко фыркнула, сердито скривив губы. Тихий звук привлек внимание ее подруг, и она неохотно перевела им разговор женщин. Потом добавила:

— Они думают, что кусок мыла поможет смыть пыль этой высохшей земли или непролазную грязь, в которую весной превращается эта пыль. Неужели это придаст жизни и красок бесплодной земле, которой столь великодушно наделили нас белые люди? Неужели от куска мыла на скудной почве вырастет хлеб, зазеленеет трава и деревья? Или вернутся бизоны и дичь, которые когда-то свободно бродили по этим просторам и давали нашим семьям достаток и пропитание — до того, как прикосновение белого человека разрушило все это?

Теперь говорила жена солдата:

— Фрэнк говорит, что, если эти люди научатся фермерствовать и перестанут жить, как сейчас, они смогут прокормить и одеть себя. Они просто не хотят перемен, не желают трудиться, иначе они уже давно построили бы себе достойное жилье вместо этих убогих сооружений.

— А из чего, интересно, мы все это построим? — пробормотала себе под нос Гроза. — Или правительство снабдит нас всем необходимым, как это было с одеялами и пищей, которых мы так и не дождались?

— Так или иначе, но мы только понапрасну теряем время и деньги, пытаясь дать образование этим дикарям. Не знаю, как вы, но каждый раз, когда какой-нибудь из этих полуголых воинов смотрит на меня своими суровыми темными глазами, я вздрагиваю, будто вижу самого дьявола! — Это заявила Милдред, при виде лица которой остановились бы и часы.

— «Можно подумать, на нее кто-то покусится! — подумала Гроза, презрительно закатывая глаза. — Да она выглядит так, словно на ней скакали верхом, а потом бросили, не обсушив! Ни один воин в здравом уме не ляжет с ней, скорее уж он перережет себе горло! — Это она сказала подругам, предварительно переведя слова миссионерки».

Хотя все три изображали полное непонимание, слушали они с живейшим интересом, потому что знали, что белые женщины никогда не заговорили бы так открыто, если бы знали, что их понимают. Внезапно в разговор вступила молодая миссионерка.

— О, взгляните! — воскликнула она. — Младенцы! Какие милые! — И сделала шаг вперед, чтобы лучше разглядеть их.

— Пока маленькие, животные хороши, — резко сказала Милдред. — Они становятся опасными, когда вырастают. — Она оттащила девушку в сторону. — Не прикасайся к ним. У них наверняка вши.

Негодование Грозы росло, но она могла лишь сидеть, слушать и притворяться, что не понимает полные ненависти речи этой женщины.

— Они не животные, Милли, — попыталась заступиться девушка. — Они такие же люди, как ты и я. Просто им не повезло.

— Думай как знаешь, — отозвалась Милдред. — Отец Джеймс прав, когда говорит, что без Бога все они лишь одержимые демоны, большие или маленькие. Дай им возможность, они в мгновение ока перережут тебе горло. Они живут, как крысы, и плодятся, как кролики. Это дикие звери, не знающие ни стыда, ни совести. После того, как они вырезали целые белые поселения, они и не заслуживают лучшей участи. Пусть гниют в своей грязи и тем лучше, если все они подохнут от нее!

Этого Гроза уже не стерпела. Она была сыта по горло словами отвратительной и жестокой женщины. Гроза больше не могла молчать. Глаза ее блеснули, как две золотистые молнии, когда она поднялась и повернулась лицом к четырем женщинам. Поняв, что их подруга пришла в ярость, а они никогда не видели Грозу в таком состоянии, Поющая Вода и Белоснежный Цветок встали рядом, готовые, если понадобится, защитить молодую женщину.

Искаженное яростью лицо Грозы повернулось к женщине по имени Милдред.

— Ты! — прошипела она. — Ты, самодовольная сука! Да как ты смеешь носить одежду христианки, когда у тебя в сердце яду больше, чем у самой ядовитой змеи!

При этих словах, произнесенных на прекрасном английском, четыре пары глаз расширились от изумления, открылись четыре рта.

— Да она же белая! — воскликнула потрясенная учительница.

— Я принадлежу к шайеннам, — высокомерно поправила ее Гроза, вставая во весь рост и гордо держа голову.

— Но ваши глаза!

Справившаяся с удивлением жена солдата покачала головой.

— Нет, Вера, — тихо сказала она, — это совсем не значит, что она белая. Многие солдаты спят с индейскими женщинами.

— Но она великолепно говорит по-английски! Как же она может не быть белой? — не согласилась Вера, вглядываясь в черты лица Грозы.

— Ваша подруга ошибается, — хмыкнула Гроза. — Мой отец вождь шайеннов, а не солдат кавалерии.

У молоденькой миссионерки перехватило дыхание.

— Значит, это ваша мать белая. Какой ужас! Какая это беда для нее!

— Приберегите свою жалость для того, кто в ней нуждается. Моя мать с гордостью подтвердит, что она тоже из племени шайеннов. Вот она идет. Спросите ее, если вы не верите моим словам.

Четыре головы повернулись в сторону приближавшейся женщины. Белые женщины хором ахнули, увидев волосы цвета спелой пшеницы и такие же золотистые глаза.

Таня остановилась рядом с Грозой.

— Что тут происходит, дочь? — спросила она на языке шайеннов.

Гроза быстро пересказала унизительные замечания белых женщин и объяснила вспышку своего гнева.

— Я не могла сдержаться, мама. Я больше не могла перенести ни одного слова, исходившего из вонючего рта этой собаки!

Таня кивнула, от рассказа Грозы в ней самой закипел гнев.

— Ты правильно сделала, что защитила свою семью и друзей.

Повернувшись к белым женщинам, Таня спокойно, но внушительно произнесла:

— Моя дочь пересказала мне все, что вы говорили. Вы не могли ошибиться больше. Возможно, не вы можете научить нас чему-то, а мы вас. По крайней мере мы знаем, когда говорить, а когда держать язык за зубами. И может, вам будет полезно узнать, что, хоть наша жизнь и кажется вам не слишком приятной, так было не всегда. Когда-то мы были богатым народом, богатым землей и свободой. Когда-то вся эта земля, которую вы называете Америкой, принадлежала племенам, моему народу. Постепенно вы отнимали ее у нас, пока мы не остались с тем, что вы видите вокруг — самую жалкую землю, настолько бедную, что белые люди не захотели оставить ее себе.

Тем не менее мы не ищем вашей жалости, а тем более помощи, — продолжала Таня, и в словах ее прозвучала гордость. — Вы пришли, вы увидели, вы победили, — перефразировала она известное изречение, — и уничтожили большую часть того, что завоевали. Это вы заслуживаете жалости, потому что не знаете, как обращаться с тем, чем владеете. Настанет день, когда вы пожалеете о своей беспечности и недостатке уважения к земле. Я только надеюсь, что не доживу до этого дня, — не из-за вас, а чтобы не видеть, как окончательно умрет под вашими равнодушными руками земля.

— Возможно, вы и правы, — согласилась учительница, — но почему вы говорите так, словно принадлежите к этим людям? Совершенно очевидно, что вы такая же белая, как мы.

Таня покачала головой.

— Нет. Я шайеннка. Мои дети и внуки будут шайеннами. Мое сердце и душа принадлежат шайеннам. Это так, и будет так всегда.

— Чушь! — выкрикнула миссионерка Милдред. — Ты просто грязная скво дикаря — одержимая дьяволом, низкая шлюха!

Таня круто повернулась к изрыгавшей ругательства женщине, ее глаза полыхнули золотистым огнем. Гроза уже стояла перед миссионеркой, вытащив нож и угрожающе наставив его на обидчицу.

— Еще одно слово слетит с твоего грязного языка, и я отрежу его, — прорычала она, глаза ее сузились до щелочек. — Мне уже приходилось это делать, и я не колеблясь проделаю это снова — с гораздо большим удовольствием.

— А я затолкаю его в твою ненавистную глотку, пока ты не задохнешься, — мстительно добавила Таня, — вместе с твоим ханжеским христианством, которое ты оскверняешь каждым своим словом и действием.

Бледные и дрожащие, белые женщины медленно попятились. Милдред не отводила перепуганных глаз от ножа Грозы. Потом они повернулись и поспешили прочь.

— Правильно, Милдред! — насмешливо крикнула им вслед Гроза. — Беги и спрячься под тем камнем, откуда ты выползла, и никогда больше здесь не показывайся.

— Дикари! — услышали они голос одной из женщин.

Таня и Гроза переглянулись и рассмеялись.

— Да, дикари! — согласилась Таня, усмехнувшись. — Женщины из семьи Сэвиджей не дадут себя в обиду!

— Бабушка Рэчел знала, что делала, когда придумала для нас эту фамилию[1]! — согласилась Гроза. — Обидевший нас не уйдет безнаказанным!

И в эту минуту сердца Тани и Грозы наполнились гордостью и чувством верности семье. Но, кроме этого, две женщины почувствовали уважение друг к другу, осознали унаследованную честь племени и любовь к шайеннам, которые связали их вместе.

Глава 15

Гроза сидела на пороге своего вигвама и смотрела, как начинается гроза. Предваряя дождь, налетел ветер, сильный и порывистый. Молнии разрывали небо изломанными бело-голубыми линиями, гром ревел, как раненый медведь, сотрясая землю грохотом. Потом обрушился ливень, колотя по земле, как обезумевший барабанщик.

Сколько помнила себя Гроза, она всегда любила грозы. Может, оттого, что сама родилась во время одной из них, или оттого, что носила такое же имя, но непогода притягивала ее, завораживала своей вызывающей благоговейный страх мощью.

Вольный Ветер наблюдал за поглощенной созерцанием ливня Грозой. В этот вечер она была непохожа на себя. Возможно, только из-за грозы, которая так влияла на нее, но молодая женщина казалась такой… такой угрожающе сильной. Ветер понимал, что это не совсем подходящие слова, но только они и пришли ему на ум. Его жена как будто исполнилась спокойной силы, приобрела уверенность и в то же время осталась тихой и мирной. Что бы за этим ни стояло, но вглядывавшаяся в ночь Гроза показалась Ветру как никогда красивой и полной жизни.

Когда спустя какое-то время она повернулась к мужу, ее лицо и глаза сияли новым осознанием.

— Сегодня я в первый раз по-настоящему поняла, кто я такая, — тихо проговорила Гроза. — Я наконец осознала себя цельным существом, а не смущенной девочкой, разрывающейся между двумя мирами.

— И что же ты поняла? — мягко спросил Ветер, уже догадавшись, что его жена пережила момент откровения.

— Однажды, очень давно, я сказала тебе, что не принадлежу ни к шайеннам, ни к белым. Помню, я сказала, что я ничто, никто. Я ошибалась, Вольный Ветер. Я так ошибалась! Я принадлежу к шайеннам. Даже несмотря на текущую во мне кровь моих белых предков, я принадлежу к племени шайеннов. Сегодня я окончательно поняла это и что это значит для меня.

Она ответила уверенным взглядом на пристальный взгляд Ветра.

— Я почувствовала правоту и радость, когда с гордостью заявила о своей принадлежности к племени и позволила своему сердцу в полной мере испытать любовь к народу моего отца… к моему народу. До этого я не думала, что когда-нибудь буду гордиться кровью шайеннов в себе. А теперь мне захотелось встать во весь рост и потребовать чести и уважения для своего народа. Более того, я — Летняя Гроза. — Объятия Ветра нашли ее, и она подняла строгий взгляд к его лицу. — Я родилась во время такой же грозы. Она была свидетельницей моего первого вздоха. И сегодня снова гремит гроза, потому что сегодня я родилась заново как частица моего народа, стала сильнее и увереннее. Я — Летняя Гроза, и никогда больше не усомнюсь в этом, не откажусь от этого ни перед собой, ни перед кем другим.

По какому-то жуткому совпадению, не успела Гроза прийти сама с собой в согласие, как на следующий же день в лагерь прискакал Джереми. Он ворвался в деревню на полном скаку, конь его был в мыле и чуть не падал от усталости. Это и мрачное выражение лица седока не оставляли сомнений, что приехал он неспроста. И не с доброй вестью.

Пуме и Тане было достаточно одного взгляда на Джереми, чтобы понять, что на ранчо случилось что-то ужасное. Пума вышел вперед и поздоровался с молодым человеком.

— Джереми, ты принес плохие вести. Что случилось?

Тот, не имея времени и терпения соблюдать все церемонии, перешел сразу к делу:

— Заря. Роджер Уоткинс пытался ее изнасиловать.

— Боже мой! Моя девочка! — Таня оказалась совершенно не готова к новости Джереми, ее обычное самообладание изменило ей. — Она ранена? Где она? Что с ней сейчас?

С побелевшим лицом, дрожащая, она посмотрела на мужа, ища у него сил и утешения, в которых отчаянно нуждалась. Пума крепко прижал ее к себе, погладил по золотистой голове.

— Идем, Джереми. Пойдем в мой вигвам, и там ты как можно быстрее расскажешь нам все подробности.

Вся семья собралась в вигваме Пумы. Мужчины были мрачны, женщины сидели, словно оглушенные, с испуганными глазами, у них тряслись губы и руки, пока они слушали Джереми. Гроза была потрясена не меньше матери и даже не задумалась над тем, что эту неприятную новость принес именно Джереми. Все ее мысли были устремлены к младшей сестре.

— Возможно, этого никогда бы не случилось, если б Роджер так сильно не пил, — сказал Джереми.

— Он стал невыносимым с того дня, когда Гроза объявила, что выходит замуж за Вольного Ветра, — заметил Пума.

— Да, но он ничего не предпринимал, только жаловался и чернил Грозу в глазах друзей, — заметил Джереми. — Он ни разу не попытался отомстить.

— Только потому, что люди его типа слишком трусливы, чтобы пойти дальше жалоб, — презрительно бросил Стрелок. — Смелость отыграться на сестре, которая не сделала ему ничего дурного, он почерпнул в вине. Он никогда бы не бросил вызов равному себе по силе, а только слабому и беззащитному! Низкий ублюдок!

— Как она? — со страхом спросила Таня. — Как моя малышка? Кто за ней ухаживает?

— Сейчас она чувствует себя хорошо, напутанная, потрясенная, несколько синяков, а в остальной все в порядке, — быстро произнес Джереми. — Ей понадобится время, чтобы забыть это и снова научиться доверять людям, но она не ранена. Рэчел настояла, чтобы Заря пожила у нее, пока вы не вернетесь.

— Всего лишь несколько синяков? — Таня не могла так легко оставить эту тему.

Мгновение Джереми колебался, но резкий взгляд Пумы приказал ему говорить свободно и всю правду.

— У Зари сильно ушиблена рука, которую придавил Уоткинс, когда навалился на нее. Синяки на руках, на ногах и… на горле.

— Продолжай.

Глаза Пумы почернели от гнева, когда он представил, как его младшая дочь беспомощно бьется под этим животным.

— У нее шишка на затылке, распухла челюсть. По всей видимости, Уоткинс ударил ее, когда она хотела вырваться.

Гроза проглотила комок в горле и сморгнула слезы.

— По всей видимости? — переспросила она. — А разве Заря не сказала, бил ли он ее?

Изумрудные глаза Джереми наполнились болью, когда он ответил:

— После нападения Заря не произнесла ни слова.

— О нет! Нет! — вскрикнула Таня, вообразив, какое потрясение пережила ее дочь.

— Это все я виновата! — воскликнула Гроза. — Если бы я не вела себя с Роджером, как последняя дура, на глазах у всех, он никогда бы не направил свою злобу против Зари.

— Нет, дочь, — сказал Пума. — Ты не должна винить себя за поступок этой свиньи. Он сам выставил себя на посмешище. — Пума снова повернулся к Джереми. — А что с Уоткинсом? Том Миддлтон посадил его в тюрьму?

Джереми покачал головой.

— Нет, Адам. С того дня об Уоткинсе ни слуху ни духу. Том не может арестовать его, потому что не может найти. Несколько молодых парней с ранчо Уоткинса тоже пропали. Я подозреваю, что они ушли вместе с Роджером, чтобы помочь защитить его или обеспечить ему алиби, или то и другое вместе. Когда Охотник услышал крики Зари, он тут же бросился к ней, но Уоткинс услышал, что он зовет ее, и убежал. Охотник успел разглядеть его и узнать, но поймать не смог. И потом, он нужен был Заре и подумал, что всегда успеет разобраться с Уоткинсом, потому что знает, что это его рук дело.

Согласно кивнув, Пума сказал Тане:

— Собери только самое необходимое для поездки налегке.

— Мы едем домой, к нашей дочери, — заключила Таня.

— Нет, не сразу. Сначала мы должны выследить подлого обидчика и его дружков. О нашем приезде никто не должен знать, только Охотник.

— Даже наша дочь и твоя мать? — растерянно спросила Таня. — Пума, мы нужны нашей девочке!

— Мама позаботится о ней, как о своей родной дочери. Она ни в коем случае не должна знать, что мы поблизости, иначе она скажет Тому.

Стрелок нахмурился.

— А почему Том не должен знать? Ведь он шериф. Это его работа — арестовать Уоткинса и наказать по закону.

— Нет, — ответил Пума, — это наш долг — заставить Уоткинса ответить за нападение на нашу любимую Утреннюю Зарю. По законам белых, с ним обойдутся мягко, потому что ему не удалось его черное дело. Я же намереваюсь, в свою очередь, отомстить ему и обещаю, что Роджер Уоткинс больше никогда не попытается обесчестить ни одну женщину. И прежде чем умереть, он глубоко пожалеет о содеянном. — Голос Пумы дрожал от ярости и жажды мщения.

У Джереми, как и у всех остальных, расширились глаза, когда они поняли, что собирается сделать Пума.

— Ты не можешь, Адам! — воскликнул он. — Ты не можешь быть судьей, присяжными и палачом!

— Могу и стану, — со злой улыбкой заверил его Пума, и по спине у Джереми побежали мурашки. — Клянусь тебе, что он проживет достаточно, чтобы пожалеть, что посмел дотронуться до моей дочери. Он узнает, кто отомстит ему, но никто другой не сможет этого доказать. Нас как бы не будет там, а на Уоткинса и его прихвостней нападут неизвестные. В живых не останется никого, кто сможет что-нибудь рассказать.

— Я хотел бы сопровождать тебя, — сказал Вольный Ветер.

Пума ждал этого.

— Тогда идем. Надо подготовить оружие и лошадей. Стрелок, найди для Джереми свежего коня. Его слишком измучен, чтобы пускаться в предстоящий нам путь.

Гроза мягко коснулась руки собравшегося уходить Ветра.

— Муж мой, — тихо сказала она, пристально глядя ему в глаза, — можно я поеду с тобой? После того как мы расправимся с Уоткинсом, я хочу поехать домой и повидать сестру. Я хочу присутствовать при смерти этого ползучего гада, потому что чувствую себя виноватой в случившемся.

— Если твой отец не возражает, я даю тебе свое разрешение. Приготовь нашего сына в поездку, потому что твоим бабушкам и деду будет приятно увидеть его. — Ветер погладил Грозу по темной голове, пытаясь успокоить, потому что знал, как сильно поразило ее известие о несчастье Зари.

— Утренняя Заря всегда любила детей, — добавила Таня. — Увидев Идущее Облако, она, может быть, скорее поправится.

Джереми молчал. Он не знал, что у Грозы родился ребенок. Хотя он знал, что шайенны считали верхом неприличия разглядывать чужую жену, Джереми не мог совладать с собой. Он взглядом искал отпечаток, который наложило на Грозу материнство, но ее фигура была такой же стройной и красивой, какой он ее помнил.

Джереми с завистью следил за супругами. Потом Ветер заметил его взгляд и, чуть раздув ноздри, раздраженно поджал губы. На мгновение он пожалел, что позволил Грозе поехать с ними.

Недовольство Ветра улеглось, когда он увидел, что его красавица жена уже помогает своей матери собираться в дорогу, не обращая никакого внимания на Джереми. Он понял, что сейчас ее мысли заняты только Утренней Зарей. Гроза не обращала внимания на своего бывшего возлюбленного, потому что, поглощенная мыслями о сестре, просто не в состоянии думать ни о чем другом.

Ветер подавил вздох раздражения. Поездка предстоит долгая, у Летней Грозы и Джереми еще будет достаточно времени для разговоров. Он пообещал себе, что все время будет начеку. Летняя Гроза хоть и говорит теперь, что любит его, но когда-то она любила и Джереми. Если осталась даже одна искорка старого чувства, он не даст ей разгореться. Он не потеряет сердце своей жены теперь, когда сполна вкусил ее любви, и убьет Джереми, если тот попытается увести у него жену. Она принадлежит только ему, и только смерть разорвет нерушимые узы, которые привязывают к нему Летнюю Грозу.

Даже при том, что скакали они не щадя лошадей, потребовалось пять трудных дней, чтобы добраться до Пуэбло. В первый вечер, когда они обосновались на ночь, Гроза была настолько занята, помогая матери и ухаживая за Идущим Облаком, что почти не обратила внимания на присутствие Джереми.

Усталый разум Грозы лишь отметил, что при виде Джереми она не испытала прежней всепоглощающей страсти. И оттого, что он был здесь, нисколько не было больно. Хотя Джереми по-прежнему во многом был близок Грозе, неистовое желание ушло, превратившись в теплое дружеское чувство и искреннюю радость, что она знакома с ним. Отдав свое сердце Ветру, Гроза сделала это полностью, без сожалений, не печалясь о том, что могло бы быть.

И она была рада этому, хотя почувствовала, как напряжен Ветер, когда они улеглись в тот вечер спать. Гроза поняла, что причина в неожиданном вторжении Джереми в их жизнь. Гроза осторожно дотронулась до руки мужа.

— Спокойной ночи, любовь моя, — тихо прошептала она, стараясь успокоить Ветра и при этом не задеть его гордость.

Он накрыл ее ладонь своей и крепко сжал на мгновение. Темные глаза погрузились в глубины золотистого взгляда, ища правды и доверия. Нежная улыбка тронула губы Ветра.

— Тебе тоже, Жена Моего Сердца.

Если Грозу нисколько не волновало присутствие Джереми, то ему не так повезло. Отправляясь в лагерь шайеннов и зная, что увидит Грозу, которая теперь замужем за Вольным Ветром, Джереми ожидал испытать сожаление и сердечную боль, но никак не то, что он почувствовал на самом деле! Он не представлял, что может испытать такую боль! Наверное, и в аду нет таких мук! Каждый любящий взгляд, каждое нежное слово, с которым Гроза обращалась к Ветру, острым ножом вонзались в его сердце. Быть рядом с ней и знать, что она навек принадлежит другому мужчине, было самой настоящей пыткой. Осознавая, что каждую ночь, до конца своей жизни Гроза будет делить ложе с Ветром, что эти двое, несомненно, испытывают друг к другу самые нежные чувства, Джереми чуть не кричал от боли.

Боже милосердный, как он мог быть настолько глуп, что позволил ей уйти? Джереми укорял себя за то, что не сделал Грозу своей, когда у него была такая возможность. Теперь было слишком поздно. Уже в то мгновение, когда она сказала, что выйдет за Ветра, для Джереми было слишком поздно — слишком поздно для них обоих. Ее обещание связало ее крепче, чем те узы, что связали их через несколько недель. И хотя Джереми был рад, что Гроза не мучается сожалениями и кажется счастливой и довольной семейной жизнью, его грызла зависть. Один вид ее сияющего лица и улыбающихся золотистых глаз был суровым ударом в его истекающее кровью сердце.

Но Джереми не мог позволить Грозе увидеть свои мучения. Он инстинктивно понимал, что, скрывая свои чувства, сможет хотя бы продолжать поддерживать с Грозой дружеские отношения, а Джереми отчаянно нуждался даже в такой малости. Как ни больно находиться рядом с Грозой, еще больнее быть вдали от нее. Ему необходимо было знать, что она здорова и счастлива, видеть ее улыбку и слышать ее голос. Джереми не хотел, чтобы она знала о его боли и жалела его, он хотел наслаждаться ее дружбой, считая ее благословенным даром. Все что угодно, пусть самое незначительное, было лучше, чем совсем ничего.

Поэтому Джереми улыбался и ничем не выдавал своего состояния, чтобы не омрачить счастье Грозы. Зная, что ему некого винить, кроме самого себя, Джереми проглотил свою ревность и распространил дружеское отношение и на мужа Грозы. Это было нелегкой задачей, но честной и справедливой, а Джереми всегда был справедливым человеком. Ему всегда нравился Вольный Ветер, с тех пор когда индейский воин был еще мальчиком. Когда Ветер жил в семье Сэвиджей и ходил в школу в Пуэбло, Джереми всячески поддерживал его и помогал чем мог. Тогда он восхищался мужеством мальчика, теперь не мог не признать, что ему нравится мужчина, в которого превратился Вольный Ветер.

Раз этому человеку удалось зажечь румянец любви на щеках Грозы и заставить ее глаза сверкать искрами радости, Джереми приказал себе радоваться этому. Совершенно очевидно, что шайенн был хорошим мужем, и Джереми был искренне благодарен ему за это. Там, где Джереми отшвырнул возможность узнать настоящую любовь, Ветер проявил мудрость. И никто не сомневался, что он обожает свою жену и ребенка. Джереми знал, что Ветер не пожалеет своей жизни, чтобы защитить их. Взгляд собственника, который Джереми видел на его лице, сказал ему об этом. Еще этот взгляд дал понять Джереми, что, если он хочет обрести место друга рядом с этой семьей, он должен вести себя очень осторожно.

Джереми тяжело вздохнул.

— Ну что ж, старина, — сказал он себе, — когда ты совершаешь ошибку, то делаешь это по-крупному. Теперь тебе надо суметь прожить с этим. Если ты не можешь получить ее, будь рад, что она счастлива с другим — с прекрасным и заслуживающим этого человеком. Не будь собакой на сене. По крайней мере, ты один пострадал от своей слепоты.

Прочитав себе эту лекцию, Джереми настроился на то, чтобы принять взаимную любовь Грозы и Вольного Ветра. Его единственной надеждой оставалось то, что эти двое ответят на его дружбу и позволят хоть немного разделить с ними их жизнь.

Только на второй день во время полуденного отдыха Джереми оказался наедине с Грозой.

— Я удивился, узнав, что у тебя уже появился ребенок, Гроза. Поздравляю. Он крепкий и красивый мальчик, очень похож на своего отца.

Гроза чуть улыбнулась в ответ на похвалу ее драгоценному чаду.

— Спасибо, Джереми. Я очень горжусь Идущим Облаком. Как все матери, я считаю своего ребенка чудом. До сих пор с трудом верю, что приняла участие в создании такого прелестного малыша, хоть я столько месяцев носила его в себе.

— Насколько я помню, в ветеринарной помощи ты всегда больше всего любила принимать роды.

Гроза кивнула.

— Ты выглядишь счастливой. Ты действительно счастлива? — спросил Джереми.

— Да. — Ясные янтарные глаза подтвердили правдивость ее ответа.

— И ты очень любишь Вольного Ветра?

Хотя Гроза видела любовь и сожаление в выразительных глазах Джереми и не желала заставлять его страдать еще больше, ответила она прямо:

— Я люблю его всем сердцем. И тебе, мой друг, я желаю только одного, — чтобы и ты обрел такую же любовь и радость, какую открыла для себя я.

Джереми удалось изобразить улыбку.

— Я рад за тебя, Гроза. Я счастлив видеть, что ты настолько привыкла к новой жизни, хотя и обеспокоен произошедшими в тебе некоторыми переменами.

— Да? И какими же?

— Ты кажешься жестче, циничнее и черствее.

— Ты говоришь так из-за моего отношения к нападению на Утреннюю Зарю, — догадалась Гроза.

— Да. Гроза, которую я знал, никогда не была такой мстительной, не искала бы мести столь решительно и жестоко.

— Ты так уверен, мой друг? Когда я жила с родителями на ранчо, я была ограждена от многих жестокостей жизни. Но если бы я столкнулась с ними там, я действовала была точно так же. Если ты помнишь, я всегда была своенравна и упряма. — Она снова улыбнулась, но невесело. — То, что ты сейчас видишь во мне, не жестокость, а сила, внутренняя сила, которой раньше я в себе не знала — просто потому, что в этом не было нужды. За прошедший год я во многом выросла и повзрослела.

Джереми кивнул.

— Я думал, что новую привлекательность твоему лицу придало материнство. Возможно, я ошибся.

— Я уверена, что частично ты прав, Джереми, но больше всего я изменилась, потому что мне удалось разрешить свое внутреннее противоречие. Я нашла свое место, без сожаления и стыда приняв текущую во мне кровь шайеннов. И в этом мне помог Вольный Ветер. Его любовь и гордость дали мне чувство целостности, пробудили во мне честь и гордость моих предков-шайеннов. Ветер преподал мне неоценимый урок, а драгоценной наградой стало приобретенное мной чувство самоуважения.

— Значит, тебе с ним хорошо.

— Не просто хорошо. Он стал центром моей жизни.

В тот момент, когда в ответ на слова Летней Грозы острая боль пронзила сердце Джереми, у Ветра вырвался вздох облегчения. Его тихое присутствие осталось незамеченным. Неслышно приблизившись, он уже давно стоял неподалеку и слышал большую часть разговора. Сердце Ветра готово было разорваться от счастья, когда он услышал признание жены. Оно пело от любви и гордости. Летняя Гроза не могла преподнести ему более желанного подарка, чем открыто и добровольно провозгласить свою любовь к мужу, не подозревая, что он слышит ее.

Они прибыли на ранчо незамеченными, в середине ночи, разбудив крепко спавшего Охотника. Он горел желанием искупить свою вину, выследив Уоткинса и заставив его расплатиться за нападение на Утреннюю Зарю. Охотник очень сильно переживал, что не смог защитить сестру. Еще до того как рассвет тронул бледно-розовыми пальцами небо на востоке, он собрался и присоединился к преследователям. Когда первые петухи возвестили начала нового дня, группа уже отъехала от ранчо на значительное расстояние.

Хотя след уже «остыл», для индейцев не составило труда, найдя его начало, с легкостью идти по нему. След вел на запад, в горы, и хотя для белого человека он был бы неразличим, Пума, как по книге читал знаки, указывавшие направление.

Рано утром следующего дня группа увидела маленькую хижину, прилепившуюся к скале и не слишком заметную. Пума и Вольный Ветер бесшумно подобрались к строению и заглянули в окна, чтобы убедиться, что Уоткинс и его дружки там. Остальные преследователи спрятались среди деревьев, окружавших лачугу. Удача была на их стороне: позади хижины были привязаны шесть лошадей, а Уоткинс и все его пять приятелей были на месте. Четверо играли в карты, сидя за маленьким столом в центре единственной комнаты. Еще один спал в дальнем углу на койке, а последний жадно ел консервированные бобы, словно это была последняя в его жизни трапеза, что было недалеко от истины. Никто из них и не подозревал, что возмездие близко.

Пума сделал знак остальным приблизиться и перекрыть все выходы на тот случай, если кому-то из предполагаемых жертв удастся ускользнуть. Потом Пума, Стрелок, Охотник и Вольный Ветер подкрались ко входу, и Пума мощным ударом ноги распахнул скрипнувшую дверь.

Мужчины в хижине оказались совершенно не готовы к вторжению. Они, и в особенности Роджер Уоткинс, поняли, что никому не избежать мести Пумы. Однако двое попытались бежать. Один кинулся вперед головой в окно, полетели осколки, второй последовал за ним.

Пока мужчины разбирались с оставшимися четырьмя, Гроза, стоявшая на страже снаружи, внезапно оказалась лицом к лицу с двумя здоровыми, отчаянными парнями. У обоих были пистолеты, но ни один еще не успел вытащить оружия. Увидев Грозу, мужчины опешили не меньше, чем она при их внезапном появлении. В течение нескольких секунд все трое стояли, уставясь друг на друга в немом изумлении.

Гроза первой пришла в себя и вскинула лук, но в нем была только одна стрела. Что делать? С одним мужчиной она справилась бы с легкостью, но двое… Бесстрастно глядя на них, Гроза сознавала, что вдвоем они одолеют ее. Эта же мысль быстро пришла в голову и парням.

— Давай, женщина, — медленно растягивая слова, произнес первый. — Одного из нас ты достанешь, но не двоих.

Пока он говорил, его рука потянулась к кобуре. Гроза заметила, что и второй сделал то же. Гроза похолодела, но храбро проговорила:

— Не делайте этого, ребята.

И снова изумление застыло на лицах мужчин, когда индианка заговорила на безупречном английском. Они колебались лишь мгновение, но для Грозы и этого оказалось достаточно. Метнувшись вперед, она толкнула их в стороны прежде, чем они успели вытащить пистолеты. Один из мужчин полетел в грязь, но второй удержался на ногах.

Гроза отбросила бесполезный теперь лук и вытащила нож, висевший в ножнах на поясе. Когда она бросилась на стоявшего в трех футах от нее парня, тот, который был на земле, выстрелил. Пуля просвистела у Грозы над ухом, заставив ее инстинктивно вздрогнуть, но не помешав достигнуть выбранной цели.

Противник был на фут с половиной выше Грозы и в два раза тяжелее, но, когда ее гибкое тело врезалось в него, выучка женщины помогла ей. Одно легкое движение обутой в мокасин маленькой ноги, и Гроза сбила мужчину с ног, увлекая их обоих на землю. Он рухнул, как подрубленный дуб, и Гроза, оказавшаяся наверху, почувствовала, как дрогнула земля. Но преимущество Грозы продлилось недолго, потому что под влиянием ее движения и его силы они покатились по земле. Внезапно он оказался сверху, его злобное лицо нависло над Грозой, пока он захватывал ее запястья. Не прошло и нескольких секунд, как сжимавшая нож рука онемела, и Гроза поняла, что скоро будет обезоружена.

В этот момент второй ковбой снова выстрелил, эта пуля прошла в нескольких дюймах от носа Грозы. Мужчина над ней дернулся и прорычал:

— Черт, Джо! Ты чего, пристрелить меня хочешь? Ты, чертов сукин…

Колено Грозы, которым она со всей силы ткнула ему между ног, прервало эту речь. Гроза оттолкнула скорчившегося от боли мужчину. Его рука нашарила нож, и, не успев до конца осознать, что делает, Гроза вонзила клинок в грудь своего противника. Огромное тело дернулось, потрясенный взгляд уперся в глаза женщины, потом парень замер.

Гроза вовремя оторвала от него свой взгляд, чтобы увидеть, что второй парень, которого звали Джо, направляет на нее свой пистолет. Приготовившись к боли и смерти, Гроза ждала, что пуля сейчас войдет в ее тело, но вдруг увидела, что Джо упал навзничь, выронив пистолет из безжизненной руки. У Грозы вырвался судорожный вздох облегчения, слабость охватила все тело. С трудом повернувшись, она увидела Джереми, который опустил дымящийся пистолет.

Их взгляды встретились.

— Ты спас мне жизнь, — едва выговорила Гроза безудержно трясущимися губами. Она с трудом сглотнула. — Ты же сказал, что не собираешься участвовать в этом грязном акте мести.

Зеленые глаза Джереми сверкали невысказанными чувствами.

— Вряд ли я мог стоять и смотреть, как он убивает тебя. — Полным горечи взглядом он пристально посмотрел сначала на Грозу, потом на человека, которого вынужден был убить, чтобы защитить ее. — Проклятие, я не хочу в этом участвовать! — произнес он со злостью.

Сунув пистолет в кобуру, Джереми повернулся и пошел прочь, ни слова не сказав Тане, которая спешила к дочери.

— Что случилось?

Гроза в смятении только покачала головой.

— Я объясню потом, мама, когда буду в состоянии, — тихо ответила она.

Пока Гроза расправлялась со своими противниками снаружи, ее братья, отец и муж быстро разобрались с остальными четырьмя в хижине. Глупый дурачок на кровати так и не узнал, отчего умер: метким выстрелом из лука Стрелок пронзил ему сердце, он не успел даже проснуться. Томагавк Ветра оборвал жизнь еще одному. Третий распростерся на полу с ножом Охотника в горле, в руке он продолжал сжимать ложку. Через несколько секунд Роджер Уоткинс остался один, лицом к лицу с исполненными гнева мстителями-шайеннами.

Несмотря на устрашающую боевую раскраску, Роджер узнал Адама. Проглотив комок в горле, Уоткинс слабо попятился от человека, который, он понял, пришел его убить.

— Я не причинил ей вреда, С… Сэвидж, — пробормотал он. — Я только немного напугал ее. Я был пьян.

Пума презрительно улыбнулся, отчего по спине у Роджера пробежал холодок.

— Я должен принять это как объяснение, Уоткинс? Ты был пьян, и поэтому я должен понять, почему ты пытался жестоко изнасиловать мою дочь? Ты и я, мы оба знаем, что ее спасло только появление Охотника.

Медленно, насмешка за насмешкой, Пума продолжал:

— Ну и каково это — трястись от страха так, что едва дышишь, Уоткинс? Ты еще не чувствуешь? Ты не чуешь запаха своего трусливого пота, который сочится из твоего трясущегося тела? Тебе не спастись, Уоткинс, как не спаслась бы Заря, если бы Охотник не услышал ее крики. Ты тоже будешь кричать. Это я тебе обещаю, но никто не прибежит тебе на помощь.

Удивительно быстрым движением Уоткинс схватился за свой пистолет. Нож Пумы вонзился в запястье Уоткинса, прежде чем тот успел выхватить оружие. Уоткинс вскрикнул, его рука повисла, как плеть.

— Оставьте нас, — приказал Пума, делая знак остальным мужчинам выйти из хижины. — Я сам займусь Уоткинсом.

Гроза стояла с матерью, когда Охотник, Стрелок и Ветер присоединились к ним. Джереми еще не вернулся. Гроза начала расспрашивать мужа, но он только покачал головой. Все молча стояли и ждали Пуму.

Через несколько секунд душераздирающий крик боли и ужаса разорвал тишину. Спустя несколько минут с выражением мрачного удовлетворения на лице из лачуги вышел Пума. Ни слова не говоря, он повел свою семью туда, где у лошадей их ждал Джереми.

Никто не проронил ни слова, пока они не отъехали от хижины на несколько миль. Наконец Пума нарушил молчание. Сделав знак Ветру, Охотнику и Стрелку, он сказал:

— Я хочу, чтобы вы трое вернулись и уничтожили наши следы. Мы с Джереми отвезем женщин в лагерь, где позже и встретимся. Когда мы убедимся, что Уоткинса нашли, поедем в Пуэбло, и никто не узнает, что мы там были. Мы заставим всех думать, что мы только что приехали из Оклахомы к нашей больной дочери. Если даже и будут подозрения, никто никогда не сумеет опровергнуть или доказать, что мы имеем какое-то отношение к смерти Уоткинса.

Именно об этом им и пришлось говорить несколько дней спустя, когда они прибыли в дом Тома и Рэчел.

— Мы оба знаем, что это ты убил Роджера Уоткинса, — разгоряченно доказывал Том Миддлтон. — Ты это знаешь, Адам, и я знаю.

— И мы оба знаем, что ты ничего не можешь доказать, — заметил Адам.

— Да у кого еще есть причины так отомстить? — заорал шериф. Он начал перечислять по пальцам: — Во-первых, Заря подверглась нападению, потом Джереми помчался за тобой, затем Уоткинс и его дружки встретили каких-то таинственных незнакомцев, которые разделались с ними стрелами, ножами и томагавками. И, наконец, вы появились всего через несколько дней, переживающие за Зарю и глазом не моргнувшие при известии об убийстве Уоткинса.

— Дареному коню в зубы не смотрят, Том. Тот, кто это сделал, сберег тебе, судье и присяжным уйму времени, — вставила Таня. — Ну, а если справедливость восторжествовала в процессе выяснения, кто может пожаловаться? Я удовлетворена.

— А я нет! Это не правосудие! Это убийство — коротко и ясно!

Танины глаза полыхнули гневом.

— На мою дочь напали, избили и напугали так, что она не может говорить об этом! Это животное набросилось на мою девочку, и, если бы не Охотник, он изнасиловал бы ее! Он получил по заслугам! — На глазах ее выступили слезы.

— Прости, Таня, — вздохнул Том. — Я знаю, как тебе больно, и поверь, я делал все что мог, чтобы найти Уоткинса. Он не ушел бы от ответа. Но теперь его отец требует, чтобы я арестовал тебя, Адам. Он уверен, что за смертью Роджера стоишь ты.

— Почему все так уверены, что это я? Боже мой, Том! Это мог быть кто угодно из тех, кто знает и любит Зарю. Это мог быть хотя бы ты, Танин отец или дядя Джордж. Может, это был друг или поклонник.

— Они бы не использовали такое оружие, — настаивал Том. — Они бы взяли пистолеты. — Острый взгляд шерифа остановился на Адаме. — И они не сделали бы с ним то, что сделал ты. Только пылающий жаждой мести отец сделал бы это, Адам, — добавил он, бросив считающийся у него смущенным взгляд в сторону слушавших женщин.

— Ты не можешь быть так уверен в этом, — мягко, но твердо вмешалась Рэчел. — Возможно, они хотели, чтобы было похоже на дело рук индейцев.

— Я знаю это так же хорошо, как собственное имя, — не согласился Том, — но не могу доказать. У меня нет ни одного сколько-нибудь стоящего доказательства, а Уоткинс теперь уже ничего не расскажет.

Том обвел всех присутствующих усталым, обвиняющим взглядом и с отвращением покачал головой.

— Вы все замешаны в этом, верно? Я могу встать на голову, ворочать каменные глыбы хоть до скончания века, но никто из вас ни в чем не признается. Меня это не очень-то удивляет, но от тебя, Джереми, я такого не ожидал. Не думал, что ты окажешься вовлеченным в подобную историю.

Джереми пожал плечами.

— Извини, Том, мне нечего тебе сказать.

— Ясно. Я, конечно, могу понять, почему вы это сделали. Заря и мне как родная внучка, и я тоже люблю ее. Однако я не могу сказать, что одобряю ваши методы. Вы не можете действовать от лица закона. Это моя работа, а не ваша, и я буду очень благодарен, если отныне вы оставите ее мне. Если кто-нибудь из вас когда-нибудь снова преступит закон, убедитесь, что я не смогу этого доказать, иначе я сразу же арестую вас. И никакие родственные отношения меня не удержат, ничто не послужит вам оправданием.

— Скажи, Том, за последние двенадцать лет я доставлял тебе какие-нибудь неприятности? — спросил Адам. — Я всегда был образцовым гражданином.

Том закатил глаза.

— Держись подальше от неприятностей, Адам, и не распускай свою горячую семью. Не так уж много старик от вас и хочет, а?

— Я постараюсь, Том, — с лукавой улыбкой пообещал Адам. — Но самая отчаянная из нас — мама, и она уже больше меня не слушается. Полагаю, сейчас она — твоя главная трудность.

Глава 16

Гроза недолго погостила у родных, но уехала успокоенная. Увидев свою мать, Утренняя Заря вышла из оцепенения и расплакалась. Потоки слез лишь явили душевное облегчение, после которого она начала поправляться. Хотя девушка избегала любого упоминания о Роджере Уоткинсе и явственно вздрагивала, когда кто-то из мужчин их семьи приближался к ней слишком неожиданно, ее состояние улучшалось. Следы физических травм быстро исчезали, и все надеялись, что со временем пройдет и душевное потрясение. Окруженная любовью и заботой, Заря вскоре отойдет от гнусного нападения, и, если и не забудет о нем окончательно, ощущение темного страха померкнет.

Бабушки и дедушка Грозы с первого взгляда полюбили Идущее Облако, не отстали от них и тетя Элизабет и дядя Джордж. Вольный Ветер пленил их не меньше, потому что всем и каждому было видно, что он до безумия любит молодую жену и сына, и она отвечает ему взаимностью.

Родные не доставили Грозе никаких хлопот. Керры, давние друзья семьи Грозы, снова с радостью приняли молодую женщину в свой крут, не забыв ее мужа-шайенна. А вот жители городка не скрывали своего удивления, а кое-кто открыто выражал свое презрение. Все это мало заботило Грозу, пока две ее лучшие подруги не отказались с ней разговаривать. Это ранило Грозу в самое сердце. Спасло только то, что две другие из ее ближайших подруг спокойно возобновили с ней дружбу.

— Не обращай на Ванду внимания. Она всегда страдала снобизмом, — успокоила Грозу Колин. — А Дороти Энн, после того как вышла за Гарри Гровза, считает себя выше всех. Можно подумать, что он президент банка, а не простой кассир.

Гроза грустно усмехнулась.

— А как же мисс Пибоди, наша старая учительница? Она встала посреди магазина и назвала меня язычницей! А ведь я была одной из ее любимых учениц!

Марла Деннинг засмеялась.

— Боюсь, теперь ты потеряла ее расположение, Гроза. Но, с другой стороны, кто в здравом уме захочет знаться с этой мымрой? Я никогда ее не любила, потому что в третьем классе она поставила меня в угол за то, что я намочила в штаны из-за Фредди Йорка, который меня щекотал.

В этот свой приезд Гроза в полной мере познала, как проверяется настоящая дружба. Пока все шло хорошо, от друзей не было отбоя, зато теперь только истинные друзья остались рядом и поддержали ее, как это сделала бы она для них. И даже хорошо, что ей удалось узнать, кто же ее истинные друзья.

Пока Гроза без устали навещала подруг, Ветер старался держаться на ранчо, не слишком привлекая к себе внимание. Его немного заботило то, с какой легкостью его жена вернулась к лентам, красивым платьям и туфлям, но, поскольку она росла и воспитывалась здесь, он мог понять ее поведение. Он сказал себе, что это никак не отразится на чувствах Грозы к нему, и постарался уверить себя, что, когда настанет пора возвращаться в резервацию, его жена не заартачится. Ветер очень надеялся, что он не ошибается.

После разговора у шерифа Миддлтона Джереми старался держаться как можно незаметнее, но ему было трудно оставаться вдали от ранчо, когда Гроза была там… так близко. На третий день в полдень он въехал во двор ранчо Сэвиджей.

— Гроза дома? — окликнул он Таню сквозь заднюю дверь, затянутую сеткой.

— Нет, по-моему, она снова поехала в гости вместе с Марлой и Колин. Потом она собиралась забежать к тете Элизабет.

Лицо Джереми затуманилось от разочарования.

— Значит, она уехала на весь день.

— Похоже, что так. Жаль, что ты не застал ее, Джереми.

Он кивнул.

— Передай ей, что я заезжал.

Джереми пошел назад к своей привязанной лошади и обнаружил, что его поджидает Вольный Ветер.

— Зачем ты ищешь мою жену? — резко спросил шайенн.

Под неприязненным взглядом черных глаз Джереми внутренне состроил гримасу. Он знал, что рано или поздно столкновения не избежать.

— Я подумал, что она захочет поехать со мной на ветеринарный вызов. Кобыла Кэла Джонса вот-вот разродится двойней, что случается не часто, — ответил Джереми.

— Летняя Гроза больше не вольна ходить с тобой, Филд. Она принадлежит мне.

— Я вижу, что нам надо поговорить, а у меня мало времени, — со вздохом сказал Джереми. — Поедем со мной, Вольный Ветер. Нам надо кое-что прояснить между нами.

— Это имеет отношение к Летней Грозе и твоим чувствам к ней, — высказал предположение Ветер.

— Да, а еще к чести и дружбе.

Через несколько минут они скакали по равнине.

— Я очень сильно люблю Грозу, — признался Джереми.

Вольный Ветер наклонил голову.

— Мне известно об этом, Филд. Я вижу это со всей ясностью, но она моя, и я никогда не отпущу ее. Даже если она захочет, а она не хочет.

— Я знаю, что она очень любит тебя, — произнес Джереми, осторожно подбирая слова. — Ты сделал ее очень счастливой, и я рад этому. Ты и твой сын — вот ее жизнь. Для меня в ее сердце нет места, я могу ей быть только другом.

— Я доволен, что ты принимаешь это, — спокойно сказал Ветер.

Джереми резко остановил своего коня и ответил на пронизывающий взгляд шайенна уверенным взглядом зеленых глаз.

— Когда-то, давным-давно, мы с тобой тоже были друзьями, Вольный Ветер, — сказал он. — Я думал, что ты достаточно хорошо знаешь меня, чтобы понимать: я никогда не совершу ничего, что могло бы запятнать честь друга или мою. Гроза сделала свой выбор, и это оказался ты. Я никогда не попытаюсь увести ее от тебя, которого до сих пор считаю своим другом. Я слишком уважаю тебя, чтобы нанести тебе оскорбление.

— Как мы можем оставаться друзьями, если ты желаешь мою жену? — спросил Ветер. — Когда двое мужчин хотят одну женщину, всегда возникают неприятности.

Он покачал головой, но Джереми улыбнулся.

— Я могу удовольствоваться тем, что останусь другом вам обоим, Вольный Ветер. Кроме того, я не могу украсть у тебя Грозу — ты прекрасно знаешь, что она тебя боготворит. Я прошу только о том, чтобы иногда быть рядом с вами и наслаждаться хотя бы ее дружбой и твоей. Я могу пережить потерю любви Грозы, потому что она очень счастлива с тобой, а я желаю ей только самого лучшего. Но потерять и ее дружбу я был бы не в силах. Она была частью моей жизни еще с тех пор, когда сама была маленькой девочкой, и мне очень дороги те годы, что мы провели вместе.

Подобие улыбки появилось и на лице Ветра.

— Может, я и глупец, Филд, но я тебе верю. Твои слова исполнены правды, и я всегда чувствовал, что ты человек чести, несмотря на то, что ты белый. Можешь оставаться моим другом и другом моей жены. Ты всегда будешь желанным гостем в нашем лагере, но если ты хоть раз обманешь мое доверие, то, что сделали с Уоткинсом, ничто по сравнению с тем, что я сделаю с тобой.

— Не бойся этого, мой друг, — заверил его Джереми. — Я уважаю тебя всей душой, так же, как и свою честь. Я буду стоять на страже нашей дружбы и ценить ее до конца своих дней.

Так было положено начало странному и продолжительному союзу между двумя мужчинами, совсем не подходящими друг другу в друзья.

Когда пришло время уезжать, Гроза погрустнела при мысли, что опять в течение многих месяцев не увидит родных и подруг, но на этот раз не пришла в отчаяние. Она ехала домой, вместе с мужем и сыном, к своим новым друзьям и родным, к той жизни, которую она сама для себя построила.

— Мы будем скучать по тебе, Гроза, — сказала Колин. — Ты была с нами, и все было, как раньше.

— А у меня был прекрасный предлог бывать на ранчо и находиться поблизости от Охотника, — немного виновато призналась Марла. — Я думаю, он наконец-то обратил на меня внимание. Он сказал, что мое новое платье мне к лицу.

— Охотник это сказал? — с насмешливым удивлением воскликнула Гроза. — Да этот человек, должно быть, влюбился! Он никогда не замечает такие неинтересные вещи, как платья и шляпки. Он слеп и глух, если какой-то предмет не имеет отношения к ранчо и его драгоценному скоту.

Марла застенчиво улыбнулась, и ее голубые глаза засветились счастьем.

— Теперь уже нет. Я пригласила его на воскресный обед к моим родителям, и он сказал, что придет.

— О, я слышу, как трепещет чье-то сердце, — с драматическим вздохом поддела Колин, — и это не мое сердце!

Марла наградила подругу обиженным взглядом.

— Прекрати свои театральные замашки, Колин. Ты точно так же по уши влюблена в Джона. Если бы он не начал ухаживать за тобой, боюсь, ты бросилась бы под копыта его лошади, лишь бы привлечь его внимание.

Гроза рассмеялась.

— Мне так будет всего этого не хватать. Приезжайте ко мне в гости.

— Если повезет, я, может быть, приеду с твоими родными на будущий год, — задумчиво проговорила Марла. — Если планы Охотника совпадут с моими планами на будущее.

— В твоем распоряжении вся осень и зима, чтобы убедить его, что он не может без тебя жить, — сказала подруге Гроза. — Притворись, что интересуешься разведением скота, и пеки его любимый пирог с ежевикой два раза в неделю, и мой дорогой братец падет к твоим ногам в немом обожании. Ты станешь невестой, прежде чем он успеет понять, что произошло.

Стрелок решил вернуться в лагерь вместе с Ветром и Грозой. Перед отъездом у него произошел серьезный разговор с отцом.

— У тебя есть возможность договориться с Зимним Медведем насчет моей помолвки со Звонким Жаворонком, отец?

Адам кивнул.

— Зимний Медведь согласен.

— Хорошо, а как Звонкий Жаворонок? Возможно, она предпочтет кого-то другого и не станет дожидаться, пока я закончу учебу.

— Судя по всему, она горит желанием стать твоей женой и согласна ждать, — сказал сыну Адам.

— Значит, Зимний Медведь говорил с ней?

— Да. Звонкий Жаворонок ответила согласием на твое предложение, но я бы на твоем месте сделал ей подарок ухаживания, — посоветовал Адам. — Тогда бы договор был скреплен, и всем остальным стало ясно, что Звонкий Жаворонок обещана тебе.

По дороге в лагерь Стрелок сиял от счастья. Широкая улыбка не сходила с его лица, что давало Ветру и Грозе возможность безжалостно подтрунивать над ним, но Стрелок, казалось, не замечал этого. Он был слишком доволен, чтобы позволить чему-то нарушить свое блаженное состояние.

— Ты видел, чтобы кто-нибудь так сходил с ума по женщине? — тихонько спросила Гроза у мужа.

— Только себя, сходившего с ума по тебе, моя любимая Летняя Гроза, — признался ей Ветер.

Безмятежное состояние Стрелка улетучилось, едва они въехали в лагерь. Все было в запустении. Еще на расстоянии мили от деревни путники услышали причитания, а оказавшись в лагере, обнаружили ее жителей в отчаянии.

— Что здесь происходит? — удивлялись они. Их любопытство было скоро удовлетворено.

— Женщины-миссионерки назвали это «ветряной оспой», — объяснил, выйдя поздороваться с ними, Зимний Медведь.

— О! Ну тогда можно не слишком беспокоиться, — с облегчением сказала Гроза. — Я было подумала, что тут свирепствует какая-то страшная болезнь.

— Для нас это так и есть, — мрачно сказал вождь. — Для белых это обычная детская болезнь, а для нас все гораздо серьезнее. Шестеро наших людей уже умерли, многие лежат больные. Звонкий Жаворонок борется за свою жизнь.

Стрелок начал понимать. Это была одна из тех инфекционных болезней, очень похожая на корь, против которой у индейцев не было или почти не было иммунитета. До прихода на эти земли белых людей они никогда не сталкивались с этой болезнью, их организм не мог сопротивляться инфекции. Для мира белых, который в свое время смертельно страдал от подобных заболеваний, ветрянка была неприятным, но неопасным недугом.

Вольный Ветер спрыгнул с коня, но Зимний Медведь остановил его.

— Нет, мой сын. Ты и твоя семья не были рядом с больными. Вы должны уйти, пока не кончится поветрие.

— Он прав, Вольный Ветер, — сказал Стрелок. — Уведи Летнюю Грозу и Идущее Облако на несколько миль вверх по ручью и поставь вигвам там. Я останусь в лагере. Может быть, здесь пригодятся мои слабые медицинские познания.

— Но, Стрелок, — возразила Гроза, — я переболела ветряной оспой, когда мне было шесть лет. Я ведь больше не заболею, верно?

— Да, но ты можешь перенести заразу на мужа и ребенка. Боюсь, тебе не стоит оставаться в лагере, — угадал ее намерения Стрелок.

Гроза сердито оглядела троих мужчин.

— Я хочу остаться здесь и помогать, потому что мне опасность не грозит. Я согласна, что Вольный Ветер и Идущее Облако должны уехать, но сама хочу остаться.

— Ты все еще кормишь Идущее Облако, — тихо напомнил ей Ветер.

Но Гроза уже приняла решение.

— Несколько дней он продержится на сладком молоке и сладких, хорошо протертых овощах. — Упрямый взгляд женщины скрестился со взглядом мужа. — Ты можешь в течение этого времени обойтись без меня и ухаживать за сыном, Вольный Ветер?

Это был вызов, не слишком серьезный, но все же… Ветер принял его, но неохотно.

— Мы будем недалеко. Извести, когда захочешь, чтобы я вернулся.

Долгий взгляд темных глаз задержался на лице Грозы, потом Ветер взял сына и поскакал прочь.

Две последующие недели слились в одну бесконечную битву за жизни людей. Гроза трудилась, пока уже не стала валиться с ног от усталости. Стрелок делал в два раза больше, умудряясь быть повсюду одновременно, вряд ли спал, почти не ел и действовал очень решительно. Гроза не знала, откуда он черпает силы.

Почти все белые покинули лагерь, как только началась эпидемия. Остались и помогали только миссионерки, учительница и священник.

Гроза никогда не видела, чтобы кто-то так страдал от ветряной оспы, как обитатели деревни. Несколько ее знакомых и друзей в Пуэбло, да и она сама, переболели этой инфекцией, но с ними не было ничего подобного. Зимний Медведь не преувеличил. Когда они приехали, Звонкий Жаворонок была на грани жизни и смерти. Ее сотрясала лихорадка, но даже в таком состоянии девушка жаловалась, что у нее нестерпимо болит голова. Все, что они могли для нее сделать, это обтирать пылающее тело влажной тканью, вливать в рот питье и ждать, когда появятся пятна. Когда же они появились, то усыпали ее тело с головы до пят. Потом пятна превратились в пузырьки, и внезапно лихорадка Жаворонка отступила на второй план, потому что больной стало трудно дышать. Так продолжалось четыре дня, пока на теле девушки не осталось ни одного места, где не было бы пузырька.

— Мне кажется, худшее уже позади, — сказал Стрелок, потирая покрасневшие от бессонницы глаза. — Теперь пузырьки пожелтеют и покроются корочкой. Самое главное — удержать Жаворонка от расчесов, потому что чесаться эти корочки будут немилосердно. А если она сдерет их до того, как они будут готовы отвалиться сами, могут появиться новые пятна или попадет инфекция. К тому же на всю жизнь останутся шрамы.

Несмотря на очень тяжелое течение болезни, Звонкий Жаворонок поправилась полностью. Только три маленьких следа от оспин остались ей как напоминание, по счастью, не на виду. Другим повезло меньше. Пятнадцать жителей деревни умерли от ветрянки, а еще семь от инфекций, последовавших за ветряной оспой. Многие не смогли удержаться от расчесов и теперь были покрыты шрамами. Поэтому некоторые матери крепко связывали детей или обвязывали их маленькие ладошки кожей или мехом.

Когда заболела Пугливая Олениха, Стрелок озаботился вдвойне. Он точно не знал, как отразится болезнь на будущем ребенке. Как студент-медик он понимал, что беременность в ее возрасте опасна сама по себе, не говоря уже о таком осложнении, как серьезная болезнь. По счастью, ветрянка у Пугливой Оленихи протекала в легкой форме, она отделалась всего дюжиной пузырьков. И чувствовала себя сравнительно неплохо. Стрелок был рад этому небольшому облегчению среди повальной болезни. Этому и еще тому, что некоторые шайенны, среди них и Зимний Медведь, не заболели вовсе.

В конце первой недели Вольный Ветер пришел на окраину деревни, чтобы узнать новости. С расстояния разделявших их тридцати шагов он и Гроза обменялись жадными взглядами. Молодая женщина машинально поправила растрепанные волосы и одернула мятую одежду, понимая, что являет собой ужасное зрелище. Единственным утешением служило то, что в настоящее время все в деревне выглядели подобным образом. Даже Ветер, который не был болен, казался уставшим от тревоги.

— Ты не должен подходить ближе, любовь моя, — крикнула ему Гроза. — Это еще опасно.

— Как моя сестра? — спросил он. — А родители?

— Звонкого Жаворонка больше не лихорадит. Она выздоровеет, но теперь, кажется, заболела твоя мать. Еще четыре человека умерли, но многие поправляются. Остальные только что заболели.

— Как там Две Стрелы и Поющая Вода?

— Они уже почти поправились, их сын тоже. Белоснежный Цветок очень плоха, но Серая Скала еще пока не заболел, твой отец тоже.

— Ты выглядишь усталой, — сказал Ветер. — Ты не больна?

— Нет, просто устала. Стрелок тоже. Он работает как проклятый. Ты тоже выглядишь усталым.

— Я все время беспокоюсь за всех вас.

— Идущее Облако здоров?

Вольный Ветер приподнял младенца, чтобы Гроза его разглядела.

— Он чувствует себя отлично, но скучает по своей маме, и я тоже.

— Я тоже скучаю по тебе, мой милый, но вы оба должны держаться отсюда подальше, чтобы не заболеть.

— Как долго все это продлится?

Гроза тяжело вздохнула.

— Стрелок говорит, что по меньшей мере две недели, а может, и больше.

Наконец спустя какое-то время, показавшееся вечностью, а на самом деле не прошло и месяца, вспышка болезни угасла. Когда Гроза убедилась, что ее последний пациент выживет, она вернулась в свой вигвам и заснула мертвым сном. Она проспала целых два дня, а когда открыла глаза, то, к своей радости, увидела рядом Ветра и сынишку.

Чтобы отблагодарить духов за окончание эпидемии и за то, что они пощадили большую часть людей, вождь Зимний Медведь устроил празднество. Во время церемонии Грозе и Стрелку были возданы особые почести за их самоотверженную работу, так же как и знахарке, которая без устали врачевала своих соплеменников, как только сама оправилась от болезни.

Потом, к большому удивлению Грозы, во время праздника состоялась еще одна, особая, церемония. Молодой женщине велели встать перед вождем Зимним Медведем, который украсил ее волосы ценным орлиным пером, символом принадлежности к воинам-шайеннам.

Гроза была не до конца уверена, что правильно понимает смысл происходящего, но слова Зимнего Медведя рассеяли ее сомнения:

— Ты, Летняя Гроза, участвовала в походе отмщения, который возглавил твой отец. Ты сразилась и повергла своего белого врага. Сделав это, ты завершила свое обучение и заслужила новое положение — обрела ранг воина-шайенна.

Почти столь же смущенного Стрелка тоже возвели в этот почетный ранг. Вольный Ветер уже был воином, но и он получил еще одно орлиное перо на свой военный головной убор. Охотника за его заслуги тоже стали считать воином, хотя его не вызвали перед всем племенем, чтобы вручить заслуженную награду. Это был вечер Летней Грозы и ее семьи, хотя она и сожалела, что поводом для всех этих чествований послужило нападение на Утреннюю Зарю.

Жизнь быстро вернулась в обычное русло. Стремительно приближалась зима, и еще многое предстояло сделать до того, как племя должно было перебраться на зимнюю стоянку. Часть скота забили, мясо закоптили или высушили и оставили в запас на предстоящие долгие месяцы. Группы охотников постоянно охотились на дичь, а женщины собирали орехи, убирали кукурузу, сушили осенние ягоды и ходили за медом. Чинилась зимняя одежда и, если необходимо, шилась новая. Из-за эпидемии все работы задержались, а закончить их было необходимо до первого снега, чтобы он не застал племя врасплох.

Тем летом белые люди принесли в лагерь не только эту болезнь. Они также принесли сюда и спиртные напитки, которые индейцы называли «огненной водой» из-за жжения внутри, когда их пили. Все чаще можно было увидеть кого-то из мужчин и даже воина, как он, покачиваясь и запинаясь, шел по деревне. Обычно сдержанные люди внезапно становились буйными, гордые воины делались крикливыми и похотливыми, в мирных семьях разражались скандалы с руганью и дракой, любящие мужья ни с того ни с сего били жен и детей — и все это происходило из-за толкающих на путь деградации напитков, привнесенных в жизнь индейцев белыми людьми. Это было недостойно и унизительно для всего племени. Проблема была новой, она разрасталась, и никто не знал, как ее решить.

Еще одно, очень неприятное осложнение было связано с женщинами. Оказалось, что белые гости с удовольствием пользовались услугами распутных женщин и с удивительным постоянством посещали их вигвам. И теперь некоторые из этих женщин ожидали детей от белых. Когда эта новость распространилась по деревне, все возмутились. Надо было что-то сделать!

Собрался совет, на котором выяснилось, что некоторые солдаты посмели сделать грязные предложения девушкам племени и молодым женам. В своем высокомерии и невежестве они полагали, что все индианки распутны и только и мечтают улечься в постель с белым мужчиной. Получившие отказ солдаты разозлились. Не желая наносить урон чести семьи, женщины ничего об этом не рассказывали, но вскоре в целях безопасности стали выходить за пределы лагеря только группами по двое и больше.

— Мы тоже об этом говорили, — припомнила Поющая Вода.

— Да, несколько раз я видела, как белые мужчины выходили из вигвама дурных женщин, — добавила Белоснежный Цветок. — Они не таились. И я думала, что все остальные тоже знают об этом, но подобные вещи никогда не обсуждались вслух.

В ходе дальнейшего расследования выяснилось, что две девушки и одна замужняя женщина тоже беременны от белых мужчин. Девушки признались, что они уступили под страхом избиения. Они очень испугались, когда мужчины обозлились и стали угрожать им. Потом они уже никогда не ходили по одиночке и скрыли свой позор от семьи. Одна из девушек сказала, что солдат заставил ее уступить его домогательствам, сказав, что иначе застрелит ее отца. Вторая молчала от стыда и страха, что отец может убить солдата, а это, в свою очередь, может привести к тяжелым последствиям для всего племени.

Молодая жена утверждала, что ее изнасиловал один из миссионеров. Многие в племени поверили ей, потому что знали ее как честную женщину. Кроме того, они с мужем были очень счастливы вместе и у них был сын.

Вся эта история окончилась трагически. Муж, без сомнения, очень любил свою жену и очень тяжело воспринял происшедшее. Но любил он ее или нет, молодой воин не смог вынести того, что у его жены будет ребенок от белого мужчины. В конце концов, он отказался от нее и вышвырнул ее из своего жилища и из своей жизни. Согласно обычаю племени, если никто другой не соглашался взять ее, она должна была либо пойти в вигвам к падшим женщинам, либо навсегда покинуть деревню — как решат старейшины.

Принятие решения пугало вождей племени, потому что они понимали, что в будущем им еще не раз придется столкнуться с подобными случаями. Белые люди пятнали все, к чему прикасались, но полностью избежать их влияния на жизнь индейцев было невозможно. С каждым годом их проникновение становилось все заметнее, а различные неприятности происходили все чаще.

Вожди шайеннов не знали, как положить этому конец. Привязанные к резервации, жестоко ограниченные в правах и возможностях, они мало что могли сделать, чтобы оградить свой народ. Хотя по договору земли резервации принадлежали племени, было хорошо известно, что у индейцев нет на нее реальных прав и, конечно, нет достаточно прав, чтобы открыто обвинить или наказать белого человека, какое бы тяжкое преступление он ни совершил.

В конце концов беременных женщин легкого поведения и молодую жену изгнали из деревни. Для них это означало верную гибель, потому что ни одно племя не приняло бы их и не помогло бы им. Не имея пищи, жилья и никаких средств к существованию, женщины должны были вскоре умереть. Они могли оставаться на территории резервации, но это служило слабым утешением. Придет зима, и в течение нескольких недель они погибнут от голода и холода.

Но и покинувших резервацию, их ждала та же участь. Только если бы им необыкновенно повезло и они нашли каких-нибудь белых, которые приютили их, женщины спаслись бы. Но даже и тогда была бы велика вероятность того, что несчастных ждали побои и плохое обращение, потому что белые всегда считали любого индейца ниже себя. Собаке жилось бы у белого лучше, чем индейцу.

Девушек из племени не изгнали, а отправили в вигвам «дурных» женщин. Там им предстояло провести всю жизнь, мучаясь от стыда, потому что ни один из шайеннов не взял бы их в жены. Для их семей они как бы умерли, их имена даже не вспоминали. Невинных младенцев, когда они родятся, усыновят другие семьи и вырастят их, как любых других детей племени, со всеми их правами и возможностями. В день вынесения приговора изгнанных женщин в присутствии всего племени отвели на край деревни и прогнали. Это был самый неприятный обычай племени, и Гроза с радостью осталась бы у себя, но она должна была присутствовать, как и любой другой житель деревни, за исключением падших женщин.

Никто из членов племени не смотрел в лицо изгоняемым, потому что их уже не считали за людей. По понятиям шайеннов, их уже словно не было в живых. Гроза мельком увидела залитое слезами лицо отвергнутой жены, и у нее сжалось сердце при мысли о том, что молодую женщину вынудили оставить маленького сына, всех и все, что она всегда знала и любила. Это казалось слишком высокой ценой за уступку необузданной похоти белого мужчины.

Глава 17

Уютно устроившись в объятиях мужа, прижавшись к нему всем своим гибким телом, Гроза спросила:

— Ты никогда не выгонишь меня, как выгнал свою жену Скользкий Бобер?

Ветер посмотрел в грустные янтарные глаза.

— Если ты будешь мне неверна, у меня не будет иного выбора, Летняя Гроза. Это будет единственный способ сохранить честь в глазах нашего народа, хотя я бы скорее вырвал свое сердце, чем потерял тебя. А почему ты задала такой вопрос?

— Сегодня мне до слез было жалко эту женщину, Вольный Ветер. Это не ее вина. Ее и так жестоко изнасиловали, а теперь еще и это наказание.

Ветер кивнул.

— Знаю, но никто ничего не мог сделать. Она была женой Скользкого Бобра, и решение принял он. Для него это тоже было нелегко.

— А если меня тоже изнасилуют? Ты поступишь так же? Ты заставишь меня покинуть сына, откажешься от меня?

Ветер убрал со щеки Грозы шелковистую прядь черных волос и с изумлением обнаружил, что она мокра от тихих слез.

— Я люблю тебя больше жизни, Летняя Гроза, до самозабвения. Если другой мужчина силой возьмет то, что принадлежит только мне одному, я воспылаю ненавистью, но не к тебе. Я не смогу ранить тебя больше, чем ты уже будешь обижена.

Гроза поцеловала его ладонь, лаская ее прикосновением губ.

— И что ты со мной сделаешь?

— Если должен будет родиться ребенок, я отошлю тебя прочь, до тех пор пока он не родится, потому что я не смогу видеть, как ты округляешься от семени другого мужчины. Когда ребенок родится, ты сможешь вернуться ко мне, но принять ребенка я не смогу. Пусть его усыновит другая семья, а с тебя я возьму клятву никогда не признавать его своим. Это покажется тебе слишком жестоким?

— Нет, Вольный Ветер. Это кажется мне очень справедливым. А если ребенка не будет, что тогда?

Ветер провел ладонью по прекрасному обнаженному телу своей жены.

— Я буду любить тебя, Летняя Гроза, потому что я не могу представить, что можно не любить тебя.

Гроза вздохнула, с удовольствием принимая ласки Ветра.

— И ты не станешь считать меня запятнанной?

— Никогда! — пообещал он и провел языком по чувствительной коже ее плеча. — Для меня ты всегда будешь совершенной.

Язык Ветра нашел маленькое ухо Грозы, и она вздрогнула от наслаждения.

— А ты будешь любить меня, если я растолстею и потеряю зубы? — хихикнула она, отталкивая мужа, чтобы он перестал щекотать ей ухо.

— Даже тогда, — пробормотал он.

— Даже если у меня на лице вырастут ужасные бородавки и раздадутся бедра? — дразнила она, соблазняюще покусывая мужа за нижнюю губу.

Ветер спас губу от острых зубов Грозы.

— Я буду любить тебя, даже если на лбу у тебя вырастет рог, — усмехнулся он.

Гроза довольно засмеялась.

— Может, он мне и понадобится, чтобы поддерживать мой нимб.

— Что такое «нимб»? — рассеянно спросил Ветер в перерывах между поцелуями, которыми он покрывал лицо Грозы, пальцы его теребили напрягшийся розовый сосок.

Чуть не задохнувшись от накатившего желания, Гроза еле слышно ответила:

— Это сияющее кольцо света вокруг головы ангела. Христиане верят в добрых духов, которых называют ангелами и которые защищают смертных от зла. Это совершенно непорочные бесплотные существа.

— Хм, мне нравится мысль обзавестись собственным ангелом, к тому же ты совершенна, как любой из них.

Пальцы Ветра заскользили по коже Грозы, и она выгнулась ему навстречу. Глухой стон необузданного желания вырвался у Грозы, ее руки ласкали Ветра, заставляя его как можно теснее прижаться к ней. Она покусывала мужа в ключицу, смягчая укусы поцелуями.

— Возьми меня, Вольный Ветер. Люби меня.

— А ангелы занимаются любовью? — спросил он, опускаясь на горячее, жаждущее тело.

— Этот занимается.

Потом они уже больше не разговаривали, потому что Гроза приняла Ветра со стоном радости. Они любили друг друга, возносясь все выше, к сияющим высотам, пока не достигли вершин экстаза в своем собственном небесном царстве.

Через несколько дней племя перебралось на зимнюю стоянку, снова в поросших лесом горах, но в другом месте. Не успели люди устроиться, как прибыла делегация из Вашингтона, чтобы снова обсуждать Закон о распределении земли. Когда вожди племени снова отказались подписать договор, глава делегации сообщил им, что из Вашингтона едут авторы этого закона, чтобы встретиться с индейцами в Сент-Луисе, штат Миссури. Президент Кливленд сам выбрал самых важных людей для этой делегации. Вожди шайеннов должны были сделать то же самое и послать своих представителей на переговоры. Сначала им предстояло проехать две сотни миль верхом. Потом недалеко от Талсы они должны были сесть на поезд и преодолеть оставшиеся пятьсот миль до Сент-Луиса.

Для правительственных чиновников было обычным делом не обратить внимания на то, что скоро всю окрестную территорию покроет глубокий снег. Добраться до Сент-Луиса не так и трудно, если поспешить, но возвращение окажется под вопросом. Когда закончатся переговоры, индейцы застрянут в городе, потому что не смогут попасть домой из-за снегопадов и морозов.

У них было три дня, чтобы подготовиться к невообразимо далекому путешествию. Гроза однажды была в Сент-Луисе с родителями и знала, что это процветающий и шумный город. Она также знала, что общество там самое изысканное. Если эти важные чины остановятся там, Гроза была уверена, что они не будут водить компанию со всякими подонками, и ее с Вольным Ветром наверняка пригласят в самые аристократические дома. Собираясь в дорогу, Гроза упаковала их самую лучшую одежду, чтобы они с мужем не выглядели посмешищем.

Через десять тяжких дней верхом они добрались до железнодорожной станции, чтобы сесть там на поезд до Сент-Луиса. Гроза порадовалась, что они с Ветром ехали не на своих лошадях, потому что животные, на которых они приехали, должны были остаться на станции до их возвращения. А Дымка была слишком дорога Грозе, чтобы доверять ее чужому человеку.

Поезд оказался грязным, шумным и переполненным. Пассажирский вагон пах угольной пылью и потом. От резкой вони, исходившей из закутка, где находился туалет, Гроза чуть не задохнулась. Садясь напротив двух человек, присланных сопровождать их, она и Ветер обменялась презрительным взглядом.

Они представляли собой странное зрелище — эти двое хорошо одетых джентльменов и двое индейцев, сидящие вместе. Многие с любопытством повернулись в их сторону. Мужчины пытались заставить Ветра надеть костюм из тонкого черного сукна, но он отказался. Провожатым и в голову не могло прийти, что вторым представителем от шайеннов окажется женщина. У них не только не было одежды, чтобы предложить ей, от которой она, конечно, отказалась бы, но они не знали и как обращаться с ней. Их попытки проявить внимание были в лучшем случае неуклюжими. А облегчение, когда выяснилось, что индейские гости свободно говорят по-английски, выглядело просто смешным. — Пожалуйста, не бойтесь шума, когда поезд тронется, мэм, — произнес, наклоняясь к Грозе, один из мужчин, назвавшийся Свенсоном.

Гроза лишь слабо улыбнулась ему в ответ и поудобнее устроила на коленях колыбель с Идущим Облаком. Какой смысл объяснять этому человеку, что он заблуждается, лучше поберечь силы.

В полдень второй мужчина, мистер Уилк, достал из корзинки с крышкой сэндвичи с сыром, которые он купил в городе перед отъездом. Это, а также чашка теплого чая и яблоко составили обед, после которого Гроза покормила грудью Идущее Облако, предварительно накинув на плечи небольшое одеяло.

В набитом людьми вонючем вагоне время тянулось бесконечно. Сигарный дым плотным облаком повис у них над головами и нещадно ел глаза. Гроза была рада, что ребенок большей частью спал. От духоты и дыма ее и саму потянуло в сон, и она вздремнула, положив голову на твердое плечо Ветра. За весь день они не сказали друг другу и двух слов.

Рано утром на следующий день поезд наконец-то прибыл в Сент-Луис. Свенсон нанял экипаж, и они поехали в гостиницу. Гроза не помнила, когда в последний раз была так измучена, разве что во время эпидемии ветряной оспы, поэтому у нее не было сил противостоять воинственному дежурному за стойкой, который, задрав маленький носик, высокомерно оглядел их, когда они вошли.

— У вас зарезервированы две комнаты на имя Свенсона, — сказал ему делегат.

Дежурный покачал головой.

— Мы не пускаем сюда индейцев.

— Послушай, приятель, мы внесли деньги заранее, так что давай нам ключи.

Угрюмое лицо дежурного искривилось усмешкой.

— Сначала они должны расписаться в книге регистрации. Правила есть правила.

Ветер шагнул вперед с выражением угрозы на лице. Когда противный человечек в испуге отступил, Ветер просто взял ручку и быстро написал свое имя. Потом передал ее Грозе, которая тоже молча расписалась.

Ветер протянул руку.

— Ключи, — произнес он.

Дежурный поколебался, потом схватил висевшие на крючке ключи и швырнул их через стол.

— Завтрак не входит в стоимость номера, ванна тоже. Хотя я не думаю, что вы знаете, как ею пользоваться.

Одним быстрым движением Вольный Ветер дотянулся до дежурного и сгреб его за грудки, почти приподняв над полом.

— Маленький человечек с большим ртом, ты мне не нравишься. Ты поступишь мудро, если не станешь меня больше сердить, иначе я могу разозлиться по-настоящему.

Ветер резким движением отпустил дежурного, отчего тот пошатнулся. Не дожидаясь ответа, Ветер взял ключи и повел Грозу вверх по лестнице в их комнату. Они без сил упали на кровать, размышляя, не является ли оказанный им в гостинице нелюбезный прием указанием на то, что и миссия окажется неудачной.

Но положение улучшилось, правда, ненамного. Для Сент-Луиса индейцы были не в диковинку, но когда поступило разъяснение, что Вольный Ветер сын вождя, а Летняя Гроза — дочь вождя, интерес не заставил себя ждать. Для жителей города это было нечто новое. Ветру и это не слишком-то нравилось, он ощущал себя дрессированным медведем и чувствовал неприязнь за старательными улыбками на лицах людей, с которыми они встречались в последующие дни. Гроза тоже не обманывалась на этот счет. Она уже сталкивалась со снобизмом и предубеждением, а жители этого города были такими же, как и везде. Лица другие — отношение такое же.

Почти с самого начала все пошло не так, как планировалось. Хотя Ветер и Гроза встретились с некоторыми официальными лицами и представителями других племен, которые тоже не хотели подписывать новый договор, многие индейские делегаты еще не приехали, и переговоры откладывались. Потом подошел День Благодарения.

Поскольку у одного из белых, который отвечал за переговоры, в городе были родственники, всех представителей от индейцев пригласили на праздник в дом Хайрема и Мэри Уильямсов. Когда индейцы прибыли, их уже ожидали, по меньшей мере, сорок белых гостей, нарядно одетых и ожидающих необычных участников праздника с плохо скрываемым любопытством.

Мэри Уильямс встретила их в дверях своего прекрасного дома.

— О, проходите! — с чувством произнесла она. — Я только что говорила нашим гостям, как чудесно, что в этом году вы будете праздновать День Благодарения с нами. Словно вернулся самый первый День Благодарения, и индейцы и белые празднуют его вместе!

Гроза едва не застонала, услышав наивные восторги женщины. Бросив взгляд на мужа, заметила, что он не знает, как отнестись к этим речам — то ли с презрением, то ли со смехом.

Один из делегатов, ездивший в резервации, выступал в роли переводчика, потому что большинство индейцев не понимали английского языка. Оглядевшись, Гроза с огорчением увидела, что некоторых вождей племен уговорили надеть одежду белых. Они выглядели смешно и чувствовали себя неловко в накрахмаленных сорочках и строгой вечерней одежде в сочетании с длинными волосами и цветными головными повязками. Те, кто пришел на прием в своей обычной одежде, тоже казались не на месте, но держались гордо и независимо, что всегда так восхищало Грозу.

Чувствуя себя свободно в любой ситуации, Гроза тем не менее выбрала платье из оленьей кожи, потому что они с Ветром представляли здесь свое племя. Вольный Ветер выглядел особенно красивым в своих лучших кожаных штанах и рубахе. Богато украшенная бахромой и затейливым узором из бусин, его одежда была так же хороша, как и одежда белых мужчин. Прошлой зимой Гроза сшила мужу шубу из шкуры убитого им медведя, и теперь заметила несколько восторженных взглядов, когда он снял шубу и передал ее ожидавшему слуге.

Гроза тоже получила свою долю оценивающих взглядов. На лицах некоторых белых женщин она увидела неприкрытую зависть, когда Ветер помог ей снять длинную шубу из лисьих шкур. Никакое шелковое или атласное платье не оттенило бы так красоту Грозы, как ее свадебное платье из оленьей кожи кремового цвета, которое она выбрала для этого вечера. Только в день своей свадьбы Гроза выглядела лучше. И вот теперь она гордо стояла перед незнакомыми людьми — распущенные волосы черным шелком рассыпались по плечам, золотистые глаза сияли под причудливо расшитой головной повязкой. Блестящие серебряные диски весело заплясали, когда Гроза откинула волосы назад и переложила Идущее Облако с одной руки на другую.

Когда Гроза открыла личико своего сына, несколько белых женщин с интересом подошли, чтобы взглянуть на младенца, и напряженность разрядилась сама собой. Ветер с удивлением увидел, как его жену усадили на ближайший диван, и она оказалась в окружении оживленно разговаривавших дам. Присоединившись к группе мужчин, он усмехнулся про себя. Мужчины, может, и отличаются друг от друга, но женщины все одинаковы. Покажи им младенца, красивое платье или новый рецепт — и успех обеспечен.

— О дорогая! Где же этот переводчик! — причитала Мэри Уильямс. — Мне нужно задать вам столько вопросов!

Гроза усмехнулась.

— Так спрашивайте, миссис Уильямс. Я вас прекрасно понимаю. — Она с наслаждением увидела потрясенные лица окружавших ее женщин.

— О Боже мой! — воскликнула Мэри. — Прошу прощения! Я представления не имела, что вы говорите по-английски. Ведь большинство индейцев не говорят, не так ли? — Маленькая женщина в смущении подняла брови.

— Не всегда, — спокойно ответила Гроза.

Гостьи были представлены друг другу, хотя Гроза поняла, что вряд ли запомнит правильно все имена.

— Где вы так прекрасно научились говорить по-английски, дорогая? — спросила ее пожилая дама.

— Меня научили мои родители, когда я была маленькой, — просто ответила Гроза, не желая вдаваться в подробности своего происхождения.

Молодая женщина по имени Джин спросила:

— А этот высокий индеец, который помог вам снять пальто… Вы его скво?

Гроза знала, что вопрос совершенно невинен и никто не хочет ее обидеть, но ее раздражение нарастало. Подавив его, она объяснила:

— Вольный Ветер — мой муж. Я его жена, а не скво. Белые люди плохо поняли и перевели это слово. Так обычно называют женщину, которая живет с мужчиной, который не является ее мужем.

Некоторые женщины покраснели от смущения, а Джин поспешила извиниться:

— Я совсем не хотела вас обидеть.

Обед чуть было не потерпел провал, но все старались изо всех сил. Воины обычно ели отдельно от женщин, но ради такого случая смирились с обычаем белых, хотя многие были этим очень недовольны. Для большинства присутствовавших индейцев стол, стулья, скатерти, приборы и фарфоровая посуда — все было непривычным. Если ложку и нож они узнали, то вилка оказалась для них загадкой.

Чтобы индейцы не стали посмешищем и не чувствовали себя совсем уж скованно, Гроза быстро объяснила им на языке шайеннов обычаи белых и как вести себя за столом. Те, кто понял Грозу, быстро перевели ее слова представителям своих племен с помощью жестов. Хотя некоторые расценили помощь женщины как оскорбление, большинство были благодарны за стремление помочь достойно предстать перед белыми и не дать им повод для насмешек. Часть салфеток и вилок выскользнула из неловких пальцев, но в целом все прошло замечательно. Сердце Грозы переполняла гордость за свой народ.

Еда была очень вкусной, и многие блюда оказались знакомы гостям-индейцам. Подавали копченую индейку, куропаток, запеченную кукурузу и сладкий ямс. Все это щедро поливалось каштановой подливой и сопровождалось картофельным пюре, свежим сливочным маслом и слоеными хлебцами. Такое угощение очень понравилось воинам, хотя некоторые из них отдали предпочтение жареной ветчине, яйцам, приготовленным со специями, и пирогам с клюквой. На десерт подали сливовый пудинг, пирожки с начинкой из изюма, миндаля и сахара и тыквенный пирог со взбитыми сливками. Но гвоздем угощения стало свежеприготовленное мороженое. Индейцы никогда не видели и не ели ничего подобного этому холодному, сливочному лакомству и восторженно восклицали над угощением. Совершенно покоренные, они широко улыбались, их суровые лица смягчились. Они, как дети пробовали мороженое, причмокивая языком и облизывая губы. Кое-кто отложил ложки и трогал мороженое пальцами. Остальные старательно поглощали его ложками, наслаждаясь тем, как оно тает во рту. И прежде чем трапеза была окончена, по многим благородным подбородкам текли сладкие струйки. Обед закончился ко всеобщему удовольствию смехом и шутками. По правде говоря, никто и не ожидал такого успеха от этого необычного собрания.

* * *

День Благодарения прошел и начались переговоры, но не слишком успешно. Представители правительства со всей серьезностью спорили, убеждали, отстаивали свою позицию. Вожди племен в целом столь же твердо продолжали отказываться. Шли дни, недели, и ни одна из сторон не преуспела. Всем было ясно, что переговоры зашли в тупик, но, тем не менее, они продолжали встречаться и разговаривать.

Вольный Ветер разочаровался очень скоро. Несмотря на свои страстные выступления, он не смог убедить белых представителей, что деление земель резервации на отдельные фермерские хозяйства окажется пагубным для его народа. Он пытался заставить их понять, что таким образом правительство отнимет у индейцев драгоценную землю, что это погубит охотничьи угодья, но не произвел впечатления на этих людей. Хотя они, казалось, сочувствовали индейцам, но продолжали утверждать, что, если воины научатся фермерствовать, они смогут прекрасно прожить и на небольших участках земли. Белые поселенцы живут именно так и преуспевают. Они просто не понимали, что индейцы вообще не принимают идею фермерства. Две разные культуры стояли между двумя народами непреодолимым барьером, и ни одна из сторон не хотела до конца понять другую и как-то облегчить положение.

Время шло, терпение истощалось. К Рождеству его почти не осталось. Многие из вождей хотели прекратить бесполезные переговоры и разъехаться по домам, но представители правительства попросили их остаться до начала нового года. Они предложили отдохнуть на праздник и снова собраться в первую неделю 1889 года.

Гроза поначалу посещала эти встречи, но проходили дни, и никакого видимого продвижения не происходило. Тогда Ветер предложил ей посещать дамские собрания, слушать, о чем там говорят, собирать мнения и высказывания. Мужчины часто обсуждают с женами важные вопросы, особенно в непринужденной обстановке спальни. Задачей Грозы стало собирать информацию и передавать ее Ветру.

Гроза много времени проводила с Мэри Уильямс, чей муж пользовался глубоким доверием Томаса Брауна, и с Джин Доувер, муж которой был одним из ответственных лиц. Обе женщины с готовностью взяли Грозу под свое крыло, частью из интереса к образу жизни индейцев, а частью желая вызвать зависть других дам. Покровительницы Грозы заявляли, что это большая честь — принимать настоящую принцессу шайеннов, и вскоре убедили в этом всех остальных, которые действительно стали им завидовать.

Бесконечные обеды и чаепития, по которым две женщины таскали Грозу, были в лучшем случае скучны и очень часто испытывали ее терпение. Глупость и беспредельное любопытство этих белых женщин были удивительны и крайне раздражали. Гроза презирала их сборища, где ее терзали самыми нелепыми и грубыми расспросами. Она бы ни за что не стала задавать таких вопросов!

— Если вы действительно замужем за этим человеком, где ваше обручальное кольцо? — чуть ли не обвиняющим тоном спросила ее одна не слишком сообразительная женщина.

Гроза пронзила ее взглядом янтарных глаз.

— У нас не совсем такие обычаи, как у белых, — сказала она, стараясь подавить нараставшее раздражение. — Вот мои свадебные браслеты.

И подчеркнуто церемонным движением продемонстрировала широкие сияющие браслеты. Покрытая сложной гравировкой медь смотрелась впечатляюще.

— Это правда, что в одном вигваме часто живут две или больше семей? — поинтересовалась другая дама.

Гроза кивнула. Женщина, не до конца удовлетворенная таким ответом, недовольно изогнула бровь и продолжила:

— Тогда каким образом вы соблюдаете хотя бы самые необходимые приличия, милочка? Разве неверно, что индейцы спят без одежды?

С поистине королевским высокомерием Гроза глянула женщине прямо в глаза.

— Разве я спрашиваю вас, какого цвета ночная рубаха вашего мужа и надевает ли он ее вообще?

Женщина надулась и с оскорбленным видом поскорее отошла от Грозы. Та даже не взглянула в ее сторону. Она была по горло сыта нескончаемыми идиотскими вопросами. Спрашивали, сколько в среднем детей в семье и едят ли индейцы скунсов и змей. С нездоровым любопытством просили рассказать о пытках, о которых столько слышали, на что Гроза рассмеялась и сказала, что никогда не была свидетелем сожжения заживо или сдирания заживо кожи. Все эти слухи изрядно преувеличены, заверила она. Ни за какое золото мира Гроза не рассказала бы своим слушательницам о пытках, которые видела ее мать или о своем собственном участии в исполнении приговора вождя племени.

Когда Гроза сказала, что невесты у них девственницы, а верность не только подразумевается, но и требуется, женщины удивились и явно ей не поверили. Эти белые женщины, как и мужчины, считали индианок по природе распутными и полагали, что это было распространено в племени. Одна из женщин даже слышала, что индейцы не заботятся о брачных узах и не придерживаются моногамии, спят с кем угодно, и поэтому никто толком не знает кто чей ребенок. Грозе стало просто плохо от такой вопиющей, словно нарочно придуманной лжи. У кого-то были поистине больное воображение и злой язык!

Если бы не добываемые по крупицам необходимые сведения, Гроза давно бы отказалась от всех приглашений. Правда, на самом деле она ничего не имела против Мэри и Джин, потому что они были женщины добросердечные. От всей души старались помочь Грозе, не задавали бестактных вопросов и не отпускали презрительных замечаний, как некоторые другие.

Пожалуй, труднее всего было выдержать повышенный интерес женщин к Вольному Ветру. При любом удобном случае они строили ему глазки и посылали приглашения. Даже замужние женщины открыто пожирали его взглядами и флиртовали с ним за спинами своих мужей.

Надо отдать должное Ветру, он не обращал на женщин никакого внимания, но его холодное презрение лишь подогревало их интерес к нему. В тот день, когда Гроза случайно услышала разговор двух самых распутных женщин, она поняла, что с нее хватит. Летняя Гроза была на обеде вместе с Мэри. Входя в дамскую комнату, она услышала имя своего мужа и остановилась.

— Да, — говорила одна из женщин, — он самый красивый мужчина из тех, что я встречала. Клянусь небом, я без ума от его мускулов! Никогда раньше не видела у мужчины таких рук. Я все время пытаюсь представить, каково было бы оказаться в его объятиях, почувствовать прикосновение этих длинных, сильных пальцев!

— О-о! Бетси, молчи! Я просто умираю, когда представляю себя в постели с ним! Он только посмотрит на меня своими черными, как агаты, глазами, и я сразу таю! Какой великолепный дикарь!

Первая женщина рассмеялась.

— И ты полна решимости узнать, насколько он дик в постели. Сэйди, ты просто проститутка, но я ни в чем не могу тебя винить, когда дело касается этого человека. Он поистине прекрасный жеребец, и не удивительно, что все женщины вешаются ему на шею.

Терпение Грозы лопнуло. Разъярившись, она с такой силой распахнула дверь, что та чуть не ударилась о стену, женщины вздрогнули. Глаза Грозы метали молнии, сквозь зубы она прошипела:

— Вы — самые низкие и презренные шлюхи! Вы недостойны даже произносить имя моего мужа!

— Дорогая, не надо так распаляться! — сказала первая женщина. — Никто не собирается отнимать твоего мужчину у его верной скво и младенца. Мы лишь немного помечтали. Это никому не причинит вреда.

Но Гроза уже разошлась не на шутку.

— Будет очень много вреда, я уж постараюсь, если еще хоть раз увижу вас поблизости от своего мужа. Только попробуйте даже посмотреть в его сторону, и вы на себе испытаете мой гнев, это я вам обещаю!

Заговорила женщина по имени Сэйди:

— Милая девочка, это был только разговор. Ты раздуваешь из мухи слона, а ревность — очень неприятное зрелище.

— Оно будет просто прекрасным по сравнению с вашим отражением в зеркале, если вы посмеете подойти к моему мужу со своими бесстыжими улыбками и льстивыми взглядами, — с презрительной усмешкой проговорила Гроза. — И больше ни один мужчина не взглянет на вас по собственной воле, разве что пожелает вызвать рвоту с помощью вашего вида.

При этих словах обе женщины побледнели, но попытались скрыть свой страх.

— Ты не посмеешь причинить нам вред. Ты прекрасно знаешь, что это лишь пустая угроза.

На полных губах Грозы заиграла холодная, уверенная улыбка, от которой женщины похолодели. Гроза не отрывала пристального взгляда от их глаз.

— Вы хотите поспорить на свою жизнь — вернее, на свою красоту? — насмешливо спросила она.

Неуловимым движением Гроза выхватила из висевших на поясе ножен маленький нож и швырнула его в сторону женщин. Он пролетел меж их головами, расстояние между которыми не превышало нескольких дюймов, и вонзился в стену. Не обращая внимания на судорожный вздох женщин, Гроза сказала:

— Оглянитесь, дамы. Отнюдь не случайно каждая из вас найдет на лезвии свой волос.

Пугливо оглядываясь на Грозу, они осторожно осмотрели нож, который все еще дрожал в стене. Острый клинок совершенно недвусмысленно пригвоздил к стене светлый и рыжий волос.

— Как следует запомните мое предостережение, потому что повторять его я не стану, — посоветовала Гроза. — Можете также предупредить своих распущенных подруг. Мне надоело смотреть, как женщины бросаются на моего мужа, как собаки на кусок сырого мяса.

С этими словами она спокойно вытащила нож и удалилась.

Вернувшись в тот вечер в гостиницу, Ветер застал свою жену в слезах. Он сразу же встревожился, потому что Гроза никогда не плакала.

— Что случилось, моя голубка? Почему слезы пятнают твое милое лицо?

Он озабоченно ждал, пока она кончит всхлипывать.

— О Вольный Ветер, я хочу домой! Мне так ненавистны эти люди, эти женщины ведут себя безобразно, открыто бегают за тобой, словно у меня нет глаз! Сегодня мне пришлось напугать двух из них, потому что ты не поверишь, с каким бесстыдством они говорили о своем вожделении к тебе! Пожалуйста! Давай уедем!

От молящего взгляда Грозы сердце Ветра сжалось.

— Потерпи, Золотистые Глаза. Я дал слово, что мы останемся до Нового года, когда возобновятся переговоры, и я должен сдержать его. А потом мы уедем, как только сможем. Я никому не позволю снова затуманивать слезами твои прекрасные золотистые глаза. Никакой бесполезный договор с правительством Соединенных Штатов не стоит этого.

Глава 18

Гроза ужасно не хотела оставаться в Сент-Луисе, в то же время Мэри Уильямс обещала ей чудесное Рождество, и похоже было, что добросердечная женщина искренне хочет порадовать свою гостью. Когда рассказ о стычке Грозы с двумя белыми женщинами, обросший всевозможными подробностями, дошел до ушей Мэри, та пришла в ярость. Джин была полностью с нею согласна. Они так старались наладить хорошие отношения между Грозой и другими дамами! И вот все их усилия пошли прахом из-за двух распущенных болтливых особ! Мэри созвала нечто вроде чрезвычайной конференции, пригласив на нее женщин своего круга, и дала свою собственную оценку происшедшему. Когда в тот день собравшиеся покидали дом Уильямсов, у них не оставалось никаких сомнений насчет чувств Мэри. Она не потерпит, чтобы кто-нибудь еще обидел ее подругу-индианку злобными сплетнями, назойливыми вопросами или неподобающим флиртом. Тот, кто не послушается этого предупреждения, может забыть дорогу в ее дом, а надо заметить, что Мэри была весьма влиятельной особой в обществе Сент-Луиса. Не стоило сердить ее.

После того как был улажен этот скандал, новых инцидентов не было. Те дамы, кто не одобрял всего этого, держали свое мнение при себе, те же, кто хотел наладить с Грозой дружеские отношения, просто из кожи вон лезли. Быстро приближалось Рождество, а приготовлений еще оставалось много. Нужно было испечь печенье, приготовить сладости, развесить украшения в зале, найти и нарядить рождественское дерево. А еще купить и красиво упаковать подарки.

У Грозы не было своих денег для покупки подарков, и она не рассчитывала на чью-то милость. Не попросила бы она их и у Вольного Ветра — даже будь они у него, она не стала бы покупать ему подарок на его же деньги.

В конце концов выход из положения подсказала Джин.

— Как бы мне хотелось заполучить такое же, как у тебя, платье из оленьей кожи. Я бы увезла его в Вашингтон, чтобы показать подругам, — как-то сказала она.

— Если бы у меня были шкуры, я сшила бы, но, боюсь, в Сент-Луисе трудно достать такой материал, — высказала свои сомнения Гроза.

— Не так трудно, как вы думаете, — сказала им Мэри. — В городе по-прежнему бывает много охотников. Я знаю, куда надо пойти.

Она отвела их в маленький невзрачный магазин у самого порта — этот район города пользовался сомнительной репутацией. Здесь женщины нашли именно то, что требовалось. Гроза копалась в стопках шкур, выискивая самые лучшие, и их вид и запах вызвал у нее острый приступ тоски по дому. Она покинула магазин с необходимым для работы материалом и непреодолимым желанием увидеть родных и друзей.

За оставшееся до праздника время Гроза успела сшить платье и для Джин, и для Мэри. Мэри решила, что ей тоже нужно настоящее индейское платье. Она наденет его на Рождество в честь своей новой подруги. Не такие роскошные, как свадебное платье Грозы, оба наряда получились, тем не менее, очень милыми. Помогло то, что шкуры были должным образом очищены, размяты и продублены, чтобы не сморщиваться. Грозе оставалось лишь раскроить их и сшить. Потом она украсила платья вышивкой из бусин и длинной, тяжелой бахромой. На деньги, полученные от Джин и Мэри за работу, Гроза отправилась делать покупки. Ей доставило огромное удовольствие купить маленькие подарки для нескольких женщин, с которыми она здесь подружилась. Для них она купила саше и носовые платки. А для Мэри и Джин Гроза сделала причудливо украшенные головные повязки в дополнение к их индейским платьям.

С особой тщательностью Гроза выбрала игрушки для Идущего Облака. Ему было уже шесть месяцев, он сидел и хватался за все, до чего могли дотянуться его пухленькие пальчики. Для своего возраста он был очень крепким и живым ребенком и уже пытался ползать. Малыш не довольствовался своей колыбелькой, и когда его выпускали на волю, то приходилось следить за ним неусыпно. Гроза никогда не оставляла его без присмотра на кровати или диване, потом что проворный карапуз тут же оказывался на краю и мог упасть, а мать боялась, что он расшибется или что-нибудь себе повредит. Все яркое и блестящее привлекало взгляд сияющих черных глаз, а все, что оказывалось в руках, сразу же отправлялось в рот. Гроза уже сделала для сынишки кольцо из мягкой кожи, чтобы он жевал его, потому что обнаружила два режущихся нижних зубика.

Из остатков кожи она сшила ему новые штанишки, рубашку и крохотные мокасины, потому что он уже вырос из того, что было взято в дорогу. А теперь нашла ярко раскрашенные деревянные игрушки и погремушки, чтобы развлечь своего милого, симпатичного малыша. Для Идущего Облака это было первое Рождество, и Гроза хотела, чтобы оно запомнилось мальчику, потому что, вернувшись в резервацию, они могли уже никогда больше не отметить этот праздник.

Грозе пришлось походить, прежде чем она нашла то, что хотела бы подарить Ветру. Увидев же этот предмет, она сразу поняла, что это именно то, что нужно. Она отдала все до последнего цента за великолепно сделанный охотничий нож с острым, как бритва, лезвием и покрытой изящной резьбой костяной рукояткой кожаный пояс ручной работы и ножны. Ей не терпелось увидеть выражение лица мужа, когда она вручит ему свой подарок.

У Вольного Ветра тоже были свои заботы в преддверии Рождества среди белых. Для Хайрема Уильямса, Билла Доувера и Томаса Брауна он выбрал красивые кисеты, а для нескольких других новых знакомых изготовил плетеные поводья, которые, похоже, им очень нравились. Потом, поскольку ему требовались деньги и для других подарков, Ветер решил и выиграть, обучив кое-кого из белых мужчин самым популярным у шайеннов азартным играм. С выигрышем на руках Ветер отправился покупать подарок для своей любимой жены.

Как и раньше, праздничный обед давали в доме Уильямсов. Затем начались развлечения. На пианино сыграли несколько традиционных рождественских гимнов. Гости-индейцы пришли в восторг и принялись подпевать на свой лад, иногда даже попадая в мелодию. Присутствующих обнесли пончиками и необычным для индейцев напитком, состоящим из растертых с сахаром яичных желтков с добавлением сливок, а затем зажгли свечи на большом рождественском дереве. Индейцы встали и с благоговением взирали на необыкновенное зрелище. Даже подаренный им табак не произвел такого впечатления, как нарядно убранная сосна, изящные очертания которой подчеркивались веселыми огоньками.

Вольный Ветер получил в подарок от своих белых друзей табак и украшенную резьбой трубку. Для Грозы были приготовлены ленты для волос, пакетик булавок и душистое мыло. Многие женщины принесли небольшие подарки для Идущего Облака или испекли для него печенье. Гроза растрогалась до слез.

Только вернувшись в их комнату в гостинице, Гроза вручила мужу свой подарок. Она оказалась сполна вознагражденной за долгие поиски потрясенным выражением лица Ветра, когда он пробовал лезвие изумительного ножа и рассматривал пояс и ножны.

В ответ Ветер преподнес ей два пакетика, завернутых в цветную бумагу. Нетерпеливо развернув один, Гроза извлекала из него свои любимые духи.

— Как ты узнал? — спросила удивленная и довольная женщина.

Ветер улыбнулся ее радости.

— Никакого секрета. Когда мы были на ранчо у твоих родителей, я заметил на твоем комоде почти пустой флакон. Я запомнил название и подумал, что тебе будет приятно получить такой в подарок. А теперь разверни второй.

Сняв обертку, Гроза открыла маленькую коробочку. Никогда, даже в самых дерзких своих мечтах она и помыслить не могла о таком подарке! Дрожащими пальцами она вынула топазовую подвеску в форме слезки и такие же серьги. Гроза не могла вымолвить ни слова, на глазах у нее выступили слезы, сверкая, как и камешки у нее на ладони.

— О Вольный Ветер! — наконец выговорила она. — Какая красота!

— Когда я увидел, как они подходят к твоим глазам, я понял, что должен подарить их тебе, — сказал Ветер. — Надень их, я хочу посмотреть.

Гроза поспешила выполнить его просьбу, руки у нее дрожали, она едва справилась с крохотными застежками.

Для полного впечатления она подушилась подаренными духами — за ушами и впадинку над ключицей. Потом повернулась к мужу, с нетерпением ожидая его мнения.

— Драгоценности хороши, — сказал он, — но твои глаза все равно превосходят их. Моя очаровательная жена, ты прекраснее всех драгоценностей и во много раз дороже.

Не говоря больше ни слова, Ветер подошел к ней. Предмет за предметом снял с Грозы всю одежду, не отводя взгляда от ее глаз. Когда на Грозе остались только оттеняющие ее красоту топазы и свадебные браслеты, он взял ее на руки и отнес на кровать.

Прикосновениями рук и губ Ветер выразил красоте Грозы свой восторг. Каждый кусочек ее тела удостоился особой ласки. Кожу Грозы словно покалывало иголочками, она горела под руками и поцелуями Ветра. Желание Грозы росло, она выгибалась навстречу Ветру, отвечая на его движения, с ее губ слетали приглушенные стоны. Она казалась Ветру пламенем, все ярче разгоравшимся в его руках, которое разжигало и его, заставляя все теснее сливаться с животворящим огнем Грозы.

А потом раскаленная добела страсть взорвалась внутри их обоих, ослепив, заставив на мгновенье задохнуться и унестись в бесконечность и вернуться, исчерпав себя до дна, когда не осталось уже ничего, кроме тихо тлеющих и поблескивающих в ночи угольков.

Они уехали из Сент-Луиса в середине января, когда стало ясно, что переговоры провалились и прийти к какому-либо решению не удастся. Все устали, были разочарованы и раздражены. Белые по-прежнему настаивали на применении Закона о распределении земли, племена по-прежнему наотрез отказывались. Терпение истощилось, и к концу стороны наговорили друг другу много злых слов. Садясь в поезд, который должен был отвезти их домой, Ветер подумал, что правительство все равно поступит так, как хочет, а переговоры были не только бесплодными, но и совершенно бесполезными.

Когда поезд привез Ветра и Грозу в Талсу, обнаружилось, что они попали в непростую ситуацию. Попытавшись получить своих лошадей, они сначала долго ждали на конюшне, а потом ее хозяин заявил, что с месяц назад их лошадей забрали солдаты.

Положение было отчаянным. Оставшись чуть ли не в чистом поле, без пищи и лошадей, всего с несколькими долларами в кармане, Ветер и Гроза не имели никакой возможности попасть домой. В разгар суровой зимы нечего было и думать пройти пешком двести миль. Не могли они остаться и тут, потому что денег хватило бы разве что один раз как следует поесть.

Ветер подумал было украсть лошадей, но, кроме этого, нужно было раздобыть хоть какой-нибудь еды, а жители городка и так уже поглядывали на них с подозрением. Они тут же бросились бы в погоню и повесили бы их. Кроме того, кое-кто из мужчин уже не стесняясь с вожделением поглядывал на Грозу, так что нужно было убираться из этого места как можно скорее.

Способов оставалось мало и решать надо было быстро. А ведь у них еще был Идущее Облако, поэтому укрытие требовалось немедленно. Нужно было или переждать здесь зиму, найдя какие-то средства к существованию, или изыскать способ выбраться из негостеприимного городка.

Уже темнело, когда Грозе внезапно пришла в голову одна мысль.

— Давай вернемся на станцию, Вольный Ветер Я хочу кое-что проверить.

Оказавшись снова на вокзале, она решительно подошла к билетной кассе.

— Ходят ли поезда до Пуэбло? — спросила она.

Мужчина едва взглянул на нее.

— Да. Поезд уходит в десять утра, — пробурчал он.

Его желание побыстрее отделаться от нее задело Грозу.

— А есть в этом забытом Богом городишке телеграф и банк? — раздраженно бросила она.

Мужчина мрачно глянул на нее. Ткнул большим пальцем в направлении главной улицы.

— Иди за своим носом, Покахонтас. Не ошибешься.

Телеграфист оказался ничуть не любезнее билетного кассира.

— Я бы хотела послать телеграмму в Пуэбло, штат Колорадо, мистеру Адаму Сэвиджу, — сказала она.

— Сэвиджу? — фыркнул парень, окидывая взглядом их троих. — Шутите, что ли?

— Мистер, я устала, голодна, у меня замерзли ноги. У меня нет никакого настроения шутить. Я всего лишь хочу послать телеграмму.

Он взглянул повнимательнее, заметил золотистые глаза Грозы.

— Скажите, а вы белая? — спросил он.

— Нет, китаянка.

— Да ладно, не кипятитесь, — проворчал он. — Покажите деньги, и я отправлю телеграмму.

Телеграмму отправили, они ждали в маленьком помещении ответа.

— Возможно, ждать придется долго, — предупредил телеграфист.

— Мы подождем, — кратко ответил Ветер. Им было некуда идти, и каким бы тесным и неудобным ни было маленькое помещение, здесь было тепло и сухо.

— Послушайте, я обычно закрываюсь в шесть и ухожу домой. Ответ придет только утром. Мне очень неприятно, но вам придется уйти.

Ветер кивнул.

— Мы подождем до закрытия.

Через несколько минут, отряхивая с себя снег, вошел местный шериф. Увидев индейцев, он сощурился. Ветер, по своему обыкновению, стоял прямо, а прижимавшая к себе ребенка Гроза привалилась к стене. Глаза ее были закрыты, и каждая черточка лица выражала усталость.

— Какие-то сложности, Амос?

— Да нет, — последовал ответ. — Эти люди только что послали телеграмму и надеются до шести получить ответ. Я, правда, сказал, что ответа скорее всего не будет до утра.

При звуках голосов Гроза открыла глаза и увидела, что шериф пристально смотрит прямо на нее.

— Откуда вы оба? — бесцеремонно спросил он. В том состоянии, в котором она находилась, Гроза была готова сказать, что из Нью-Йорка или из какого-нибудь другого столь же неподходящего места, но промолчала, давая ответить Ветру.

— С территории Оклахома.

— Из индейской резервации?

— Для шайеннов.

— Что-то вы далеко от дома, а?

Это было настолько очевидно, что не требовало ответа.

— Кому они послали телеграмму, Амос? — спросил он у телеграфиста.

— Какому-то парню в Пуэбло по фамилии Сэвидж. Как вам это нравится? — хмыкнул Амос.

Шериф нахмурился.

— Ладно, в чем дело? Что вы тут затеваете?

Гроза взорвалась.

— Да ради Бога! Как только мы выехали из Сент-Луиса, все пошло наперекосяк! Застряли в этом убогом городишке, и я уже не имею права послать телеграмму своему собственному отцу! — Пламя золотистых глаз обожгло пораженного шерифа. — Давайте! Арестуйте меня! Арестуйте нас всех! По крайней мере у нас будет ночлег! — И обратилась к ухмылявшемуся Амосу: — Проследите только, чтобы телеграмма дошла! А то старый Чарли Плаггер становится забывчивым.

— Вы — белая! — с удивлением воскликнул шериф.

— Не-а. Она китаянка, — хихикнув, вставил Амос.

— К черту, Амос, помолчи! — Грозе он сказал: — Хорошо, леди, я слушаю вас.

Гроза враждебно посмотрела на него, не собираясь открывать рта. Ветра тоже внезапно поразила немота, а у Идущего Облака шериф при всем своем желании не мог ничего узнать.

Несколько мгновений прошли в напряженном ожидании, наконец шериф рявкнул:

— Амос! Пошли телеграмму в Пуэбло и узнай, существует ли этот Сэвидж. Я хочу ответ от шерифа Тома Миддлтона лично, и немедленно!

— Но я хотел пойти домой и поужинать, — пожаловался было Амос.

— Ничего не знаю. С меня хватит! Ты просидишь здесь, пока не придет ответ, даже если придется ждать всю ночь. Ты слышишь? — проревел шериф.

— Да вас полгорода слышит, — раздраженно пробормотал Амос.

— А вы двое, — сказал шериф Грозе и Ветру, — прогуляетесь со мной до моей конторы, и попробуйте только выкинуть какой-нибудь фокус.

— У меня нет никаких сил на фокусы, — исподлобья глянув на шерифа, ответила Гроза.

Шериф довел их до своей конторы, которая располагалась через несколько домов от телеграфа, и надежно запер Грозу, Ветра и малыша в одной из двух камер. Здание конторы состояло из одной комнаты, поэтому, сев за свой стол, шериф уставился на задержанных, которых отделяли от него прутья решетки.

— Скажете, когда будете готовы говорить.

— Надеюсь, мы не пропустили вечернюю кормежку?

На лице шерифа отразилось раздражение.

— Леди, закройте свой ротик, а я подумаю насчет ужина для вас.

Через полчаса они уже ели потрясающе вкусную курицу с клецками из кафе напротив. Кофе, оказавшийся крепким и горячим, помог им взбодриться, а яблочный пирог показался просто божественным.

— По крайней мере я раздобыла нам еду и ночлег, — как бы невзначай заметила Гроза, смущенная тем, что не Ветер, а она руководила ситуацией.

— В тюрьме, — сухо заметил Ветер. — Я не сержусь только потому, что знаю: Том Миддлтон и твой отец подтвердят, что ты их родственница, и нас скоро освободят.

Гроза кивнула.

— Как только отец переведет телеграфом деньги, мы поедем в Пуэбло. Надеюсь, ты не возражаешь, потому что это был единственный выход.

Вольный Ветер пожал плечами.

— Все что угодно, лишь бы не застрять тут на всю зиму. А так, пока погода не улучшится, мы поживем у твоих родных, а не у чужих людей.

Была уже почти полночь, когда шериф буквально ворвался в свою контору.

— Почему вы не сказали мне, что вы внучка шерифа Миддлтона? — заорал он. — И с чего это вы вырядились в индейское платье?

— Потому что я индианка! — выкрикнула в ответ Гроза.

Шериф застонал.

— И слышать больше об этом не хочу. — Он тяжело вздохнул. — У меня телеграмма от Тома Миддлтона и от вашего отца. Том просит, чтобы вы больше ни во что не встревали, пока не доберетесь до дома, ваш отец перевел деньги. Оставайтесь здесь на ночь. А утром я сопровожу вас в банк, чтобы вы не устроили скандал и там, а потом лично посажу вас на десятичасовой поезд до Пуэбло. И, если есть Бог на небе, больше никогда в жизни вас не увижу!

— Уже опять вернулась? — поддел Грозу Охотник, когда путешественники наконец-то добрались до ранчо. — А вроде только что уехали.

— Не шуми, милый братец. После всего, через что мы прошли, это совсем не смешно.

— Как я рада видеть тебя, Гроза, — сказала Таня, подходя, чтобы поцеловать дочь. — И тебя, Вольный Ветер.

Застенчивая Утренняя Заря, как всегда, пряталась за спинами родных, но, увидев Идущее Облако, вышла вперед.

— Дай я возьму его, Гроза, — попросила она. — Вы с Вольным Ветром должна поесть, вы, наверное, ужасно проголодались.

Когда Заря ушла с малышом, Гроза спросила:

— Как она, мама?

— Гораздо лучше. К весне она полностью оправится. То, что из-за снегов нас практически отрезало от мира, очень ей помогло, но она не может бесконечно сидеть взаперти.

— Она говорит что-нибудь о церкви? — нерешительно спросила Гроза, не зная, известно ли родителям о намерениях сестры.

Таня недовольно поджала губы.

— Да. Я сказала ей, что мы поговорим об этом потом. Она еще слишком молода для принятия такого решения.

— Ей пятнадцать, мама. В твоем возрасте вы уже были помолвлены с Джеффри Янгом.

— Да, и какое же это было ужасное решение! Я и думать боюсь, во что превратилась бы моя жизнь, стань я женой этого ненормального.

Хотя Гроза очень радовалась возможности побыть с родными, она всей душой стремилась вернуться к своей жизни в деревне. И когда в первую неделю февраля случилась оттепель, они с Ветром решили воспользоваться ею, чтобы пересечь равнины Оклахомы. Предприятие, конечно, рискованное, но, если им повезет, через две недели они будут дома.

Запасшись провизией, они отправились в путь на лошадях Адама. Неделю они шли за оттепелью — или это она шла за ними. Так или иначе, погода стояла мягкая, облегчая путешествие. В течение нескольких следующих дней температура постепенно падала, и в горах позади путников собирались тучи. И когда до дома оставалось всего два дня пути, разразилась буря.

Она началась с леденящего дождя и порывистого северо-западного ветра, пробиравшего до костей. Еще когда буря только надвигалась, Гроза вынула Идущее Облако из колыбели, прикрепленной к луке седла, и крепко привязала малыша к себе, закутав предварительно в свою меховую накидку. Сначала он возился, протестуя против темноты, но потом пригрелся и уснул. Гроза понимала, что ребенку там душновато, но зато гораздо безопаснее. Кроме того, ее живот оставался единственным теплым местом, все остальное тело Грозы покрылось гусиной кожей.

Вскоре дождь перешел в снег, валивший так густо, что ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Как только началась буря, резко упала температура.

— Надо поскорее найти укрытие, — прокричал Ветер, — но сначала надо перейти реку, пока еще день.

Это была последняя река, которая отделяла их от лагеря шайеннов.

Ветер охотился здесь и хорошо знал местность. Он выбрал более широкий участок реки, но зато здесь, он знал, было мелко, без опасных подводных течений.

Как только Ветер показал Грозе на переправу, она сразу же подтянула ноги кверху и сложила их крест-накрест, обеспечивая защиту сына и предохраняя свою одежду от ледяной воды. А потом дала своей лошади полную свободу действий, направив ее вслед за Ветром. Гроза затаила дыхание и молилась, потому что именно этой части путешествия она боялась больше всего. Если лошадь споткнется, они с Идущим Облаком сразу же утонут или подхватят воспаление легких после такого купания.

Три четверти пути были уже позади, когда лошадь Грозы поскользнулось. Животное пыталось удержать равновесие, Гроза тоже, инстинктивно наклонившись вперед и обхватив лошадь за шею. Женщина издала сдавленный крик, даже Идущее Облако удивленно взвизгнул, потому что его сдавило между матери и лошадью. А та продолжала скользить, Гроза опасно наклонилась, одну ногу она еще держала высоко, а вторую опустила, ища стремя. Но тут подоспел Ветер и осторожно вывел ее лошадь на твердое дно и вверх по берегу на другую сторону реки.

Гроза с облегчением перевела дух и быстро проверила сына. Идущее Облако одарил ее кислым взглядом, выражая свое недовольство матери. Он выпятил нижнюю губу, но не заплакал. Она как могла успокоила малыша и снова укутала его в меховую накидку.

Перебравшись через реку, Ветер быстро нашел укрытие — небольшую рощицу, состоявшую из невысоких сосенок, которая как нельзя лучше подходила для его цели. Быстро действуя с помощью Грозы, Ветер нагнул верхушки деревьев и связал их вместе — получилось нечто вроде шалаша. Расседлав лошадей, Ветер и Гроза поставили их поблизости. Потом, спасаясь от ветра и снега, протиснулись в свой шалашик. Внутри хватало места для небольшого костра, и, немного отогревшись, Ветер пошел искать достаточно сухого хвороста.

Буря продолжалась всю ночь и все утро следующего дня, но путникам было тепло и сухо. К полудню они двинулись вперед и на следующий день вечером въехали в лагерь шайеннов. Наконец они были дома.

Глава 19

Как хорошо было вернуться домой, в свой вигвам, к привычной жизни. Несколько дней Ветер и Гроза провели в разговорах с родными и друзьями, рассказали о своих приключениях, узнали последние новости в лагере.

Белоснежный Цветок ждала своего первого ребенка. Она уже немного округлилась. По сравнению с бывшей на сносях Пугливой Оленихой, живот у нее был небольшой, но молодая женщина была рада поделиться радостной новостью с Грозой.

Несмотря на то, что Пугливая Олениха стала неуклюжа и неспособна к работе, она сохранила присущие ей спокойствие и приветливость, которые так ценились окружающими. Она терпеливо ждала дня, когда на свет появится ее малыш.

Все было хорошо и у Поющей Воды и Двух Стрел и их новорожденного сына. Звонкий Жаворонок с нетерпением ждала новостей о Стрелке. Гроза могла лишь сообщить ей, что письма от брата приходят бодрые, у него все в порядке, он очень занят и постоянно спрашивает о Звонком Жаворонке. Летом Стрелок собирался приехать в лагерь.

В следующем месяце, которые индейцы назвали Луной, Когда Набухают Почки, Пугливая Олениха родила своего второго сына. Роды были долгими и трудными, но мать и младенец чувствовали себя прекрасно. Мальчик оказался красивый, черноволосый, с пухлыми ручками и ножками. Когда счастливый отец услышал его первый резкий крик, то дал ему имя Кричащий Орел, сравнивая пронзительный плач сына с криком величественной птицы.

Вечером барабаны разнесли новость по всему лагерю. У вождя Зимнего Медведя родился второй сын. Предстоял большой праздник.

Пока Пугливая Олениха отдыхала, а вся деревня готовилась к празднеству, Летняя Гроза вернулась в свой вигвам. Гроза помогала при родах, а с мальчиком оставалась Звонкий Жаворонок.

Едва Гроза, пригнувшись, нырнула в вигвам, она почувствовала по спине у нее пробежал нехороший холодок. Звонкий Жаворонок лежала у очага, будто спала, но что-то подсказало Грозе, что это не так. Женщина обежала взглядом жилище, и ее тревога возросла, потому что ее сына нигде не было.

Гроза быстро наклонилась над Звонким Жаворонком и осторожно перевернула девушку на спину. Та застонала, потянувшись рукой к голове. Легко коснувшись затылка Жаворонка, Гроза обнаружила там шишку.

— Звонкий Жаворонок, — тихо позвала она. — Звонкий Жаворонок, что случилось? Где Идущее Облако?

Девушка медленно открыла глаза, постанывая от боли.

— Его нет? — пробормотала она.

— Нет. Что произошло? Кто это с тобой сделал?

Звонкий Жаворонок осторожно сжала голову руками.

— Я не знаю. Я помню только, что сидела здесь и готовила еду. Потом я почувствовала сильную боль. Наверное, меня ударили сзади по голове, но я никого не слышала.

— Звонкий Жаворонок, ты посидишь дома? Я боюсь, что кто-то унес Идущее Облако, я должна найти его. Я должна найти Вольного Ветра.

— Да-да, иди. Не волнуйся за меня. Звонкий Жаворонок выглядела очень плохо, но у Грозы не было выбора — надо найти ребенка.

— Я пришлю кого-нибудь приглядеть за тобой, — пообещала она и выбежала из вигвама.

Несмотря на спешку, Гроза помедлила у выхода, чтобы изучить следы вокруг своего жилища, но ничего не обнаружила. Последний снег в деревне растаял, повсюду стояли лужи. Многочисленные следы шли во всех направлениях, перепутываясь и находя одни на другие.

Гроза побежала к вигваму советов, где, она знала, найдет Ветра. Торопливо, глотая слезы, Гроза рассказала ему об исчезновении из вигвама Идущего Облака.

— Его кто-то похитил, Вольный Ветер! — со страхом воскликнула она. — Зачем кому-то понадобилось красть нашего ребенка?

Ветер встревожился, но постарался успокоить жену — и себя.

— Может, все объяснится очень просто. Кто-то мог увидеть, что Звонкий Жаворонок ранена, и уйти за помощью, взяв Идущее Облако с собой.

— Нет! — покачала головой Гроза. — Нет, кто-то ударил твою сестру по голове. Этот человек украл моего ребенка. О Вольный Ветер, что нам делать? Мы должны найти нашего сына!

— Где Боевые Перья? — поинтересовался Ветер. — Он обычно охраняет Идущее Облако, когда Когтистая Лапа уходит на промысел.

— Не знаю. Все это время я была у твоей матери. Может, Боевые Перья охотится. Раз с ребенком была Звонкий Жаворонок, он решил ненадолго отлучиться.

Быстро посовещавшись, старейшины отправили на поиски всю деревню. Идущее Облако не нашли, не обнаружили отсутствия и кого-нибудь еще из жителей.

— Мог это быть кто-нибудь из другой деревни, может, кто-то затаил на нас злобу? — высказал предположение Две Стрелы.

Ветер пожал плечами.

— Это возможно, но сомнительно. Надо обыскать местность вокруг лагеря. Скоро стемнеет, и мы не сможем прочитать следы.

Поисковые партии разделились на группы и разошлись в разных направлениях, ища хоть какие-нибудь следы ребенка.

Обезумевшая от тревоги Гроза, спотыкаясь, брела следом за мужем. Она сдерживала рыдания, паника грозила захлестнуть несчастную женщину. Солнце начало клониться к закату, похолодало. Ночь обещала быть ясной и морозной, а ее малыш где-то здесь — во власти холода и диких зверей.

— Почему он не плачет? — пробормотала она, напрягая слух. — Ну почему же он не плачет, чтобы мы могли найти его?

Вольный Ветер сочувственно поглядел на жену. Его тоже не на шутку беспокоила безопасность Идущего Облака, но он старался сохранять хладнокровие, потому что Гроза была не в состоянии мыслить трезво. Ведь их сын, как и все дети шайеннов, с первых дней своей жизни был приучен не плакать. В прежние времена плачущий ребенок мог привлечь внимание врагов племени и обнаружить лагерь. И хотя теперь индейцы мирно жили в резервации, традиция воспитывать детей тихими и спокойными сохранилась.

Поиски продолжались два часа, тянувшихся бесконечно, отчаянно долго, и Гроза чуть не лишилась разума, когда внезапно над ними, над самыми верхушками деревьев, появился Боевые Перья. Орел кружил над головами людей, и его резкий крик раздавался снова и снова. Потом птица снизилась, на мгновение присела на плечо Грозы и тут же взмыла вверх, снова сделала круг, опять подлетела к людям и снова поднялась в небо.

Гроза глянула на Ветра, и на ее лице затеплился отблеск слабый надежды.

— Может, он зовет нас? Может, Боевые Перья нашел нашего сына?

Ветер практически не надеялся на это, но в голову ему пришла та же мысль.

— Острое зрение орлов хорошо известно. Ночь надвигается очень быстро, и сейчас это наша единственная возможность.

Хотя это и казалось невероятным, случались и более невозможные вещи. Гроза, Ветер и их помощники пошли за птицей, не теряя ее из виду и пробираясь между деревьев. Наконец они вышли к небольшому ручейку. Немного прошли вдоль него, и тут увидела мальчика. Он лежал на холодной земле в нескольких шагах от воды. Над ребенком, почти придавив его, навис большой кугуар. На мгновенье у Грозы сдавило сердце, но тут она узнала Когтистую Лапу. Огромная кошка охраняла и согревала ее сына, и когда Идущее Облако неожиданно повернулся в сторону ручья, кугуар носом мягко вернул его в прежнее положение.

Две Стрелы нахмурился.

— Твоя кошка украла твоего сына? — с недоумением спросил он.

— Нет, — ответила Гроза. — Тот, кто это сделал, раздел моего ребенка, потому что я оставила его одетым. Когтистая Лапа не мог этого сделать.

Она взяла мальчика на руки и прижала к груди. Он замерз, замерз настолько, что маленькие пальчики рук и ног одеревенели и покраснели, а губы и лицо от холода были серо-голубого цвета.

— Я отдам свою душу, чтобы узнать, кто это сделал, — произнесла Гроза.

Глаза Ветра полыхали гневом.

— Мы узнаем, кто это сделал. Даю тебе слово. — Снял с себя рубаху и бережно закутал в нее сына. — Идем. Мы должны вернуться в лагерь и согреть его, пока он не заболел. Когтистая Лапа, возможно, спас ему жизнь, а теперь мы должны побыстрее принести его домой и как следует прогреть.

Ветер дал остальным сигнал, что ребенок найден, и люди двинулись в лагерь. Обратная дорога в темноте была долгой, но прижимавшая к себе сына Гроза ничего не замечала. Она возносила молчаливые молитвы благодарности за то, что ребенок найден целым и относительно невредимым.

Оказавшись в вигваме, Гроза завернула Идущее Облако в теплые меха и положила как можно ближе к огню. Потом в котле с водой она нагрела над огнем несколько камней, обернула их и обложила ими завернутого малыша. Постепенно маленькое личико обрело свой обычный цвет, губы перестали дрожать.

Пока жена хлопотала вокруг ребенка, Ветер расспрашивал свою сестру. Она ничего не помнила. Никаких других ран, кроме шишки на голове, у нее не было.

Тогда Ветер медленно обошел вигвам, внимательно разглядывая каждый предмет знакомой обстановки, ничто не ускользало от его взгляда. Вдруг он остановился, нахмурившись. Нагнулся и поднял что-то со шкуры, которая лежала рядом с колыбелью Идущего Облака. Это был амулет — особый амулет, который всегда носила на шее Утренняя Луна. Во всей деревне ни у кого такого не было, только у нее.

Гроза подняла глаза и увидела, что муж разглядывает какой-то предмет.

— Что это, Вольный Ветер? Что ты нашел?

Лицо Ветра застыло, взгляд сделался мрачным.

— Это особый амулет Утренней Луны, — гневно сказал он. И решительно пошел из вигвама, прихватив несколько длинных ремней. — Присмотри за нашим сыном как следует, Летняя Гроза, а я займусь Утренней Луной. — И ушел, прежде чем она успела спросить, что он собирается делать.

Вернулся он довольно скоро, но Грозе уже не было никакого дела до окружающих. Дыхание Идущего Облако сделалось хриплым, его начало лихорадить. Быстро посоветовавшись со знахаркой, она раздобыла сосновой и кедровой стружки и бросила ее в котел с кипящей водой. Потом укрепила над котлом одеяло, чтобы не выпускать целебный пар и направлять его на больного ребенка. Всю ночь она хлопотала над малышом, а Ветер и Когтистая Лапа стерегли их.

К рассвету дыхание смягчилось, лихорадка отступила. Гроза с облегчением опустилась на постель. Но, прежде чем забыться благословенным сном, она спросила:

— А что ты сделал с Утренней Луной?

— Религиозная книга белых людей, которая называется Библией, говорит: «Око за око, зуб за зуб», — таинственно ответил Ветер. — Я так и поступил.

Сон сморил Грозу, и она больше ничего не спросила, успев подумать, что все равно узнает днем.

Несколько дней у Идущего Облака болели горло и голова, но это было лишь незначительное последствие его пребывания на холоде мартовским днем. Гроза была безумна рада, что его украли не к ночи, потому что тогда он наверняка умер бы от переохлаждения. В ту ночь температура упала до заморозков, подул резкий западный ветер, наутро заклубились облака, и к полудню пошел снег.

Когда Гроза снова спросила у Ветра, как он наказал Утреннюю Луну, ни один мускул ни дрогнул на его лице.

— Если ты пойдешь к ручью, где она оставила Идущее Облако, то найдешь ее там.

— Она умерла?

Ветер безразлично пожал плечами.

— Может быть… а может, еще не совсем, но скоро умрет.

Его неопределенный ответ пробудил в Грозе любопытство.

— Что ты с ней сделал?

— Только то, что она собиралась сделать с нашим сыном. Она оставила его беспомощного на холоде, он не мог вернуться в тепло. Так же, как Идущее Облако, она раздета, но, в отличие от Идущего Облака, она висит на ветке над рекой, ее ноги опущены в ледяную воду. Именно такой участи она желала нашему сыну. За одним исключением. Я стегал ее, пока кровь ручьями не побежала по ее телу, потому что хотел, чтобы до того, как ее тело онемеет от холода, она испытала боль. А если запах крови и ее страха привлечет диких зверей, что ж, так тому и быть.

— Только справедливо, что она получила то, что заслуживала, — заметила Гроза. — Я рада, что она больше не сможет вредить нам.

Почти целую луну их жизнь протекала спокойно. Ветер занимался своими лошадьми, Гроза хлопотала по хозяйству. В воздухе носился запах весны, и с каждым днем солнце все дольше задерживалось на небе, дарило все больше тепла, прогревая землю и готовя ее весеннее возрождение. Близилось время переезда в летний лагерь. И скоро, как и каждый год, на лето должна была приехать семья Грозы.

Поэтому появление Джереми и Охотника в середине апреля оказалось неожиданностью. Как и до этого, Джереми привез плохие новости. Мужчины привезли отпечатанную типографским способом бумагу, выпущенную правительством Соединенных Штатов.

— Посмотрите на это! — восклицал Охотник, готовый взорваться от гнева. — Вот как белые держат слово, данное племенам! — Он помахал бумагой перед носом Ветра.

Взяв листок, Ветер прочел его с возрастающим гневом и яростью. Бесконечные часы переговоров в Сент-Луисе были потрачены совершенно напрасно. Время и слова были выброшены на ветер! В руках Ветра был документ, в котором говорилось, что часть индейских земель на территории Оклахома отдавалась белым поселенцам. Первый из нескольких «дней переселения» был намечен на двадцать второе апреля, всего через несколько дней.

— Что это значит, Вольный Ветер? — спросила Гроза, тоже прочтя бумагу.

На виске Ветра дернулась жилка, лицо помрачнело, но он спокойно ответил:

— Это значит, что наши прекрасные «друзья» в Вашингтоне еще раз предали своих «индейских братьев». Это значит, что, несмотря на все наши возражения и отказы, Закон о распределении земли вступил в силу, и земли, которые белые определили своими, открыты для белых поселенцев. Земля в середине Индейских территорий теперь отдана белым, а нас загоняют еще дальше. — Темные глаза его сверкали от негодования.

— А «дни переселения»? Что это такое?

Джереми объяснил:

— То же, что «земельная лихорадка» и «захват земель» в других территориях. Власти устанавливают определенное время для заявок на землю. Все желающие участвовать собираются, раздается выстрел, дающий начало гонке за землей. Участники торопятся заявить свои права на тот участок, которым хотят владеть. Обычно им приходится согласиться как-то облагородить землю, чтобы удержать ее: построить дом, выращивать кукурузу и тому подобное.

— Что-то вроде расселения на государственной земле с целью получения титула — было такое, — проворчал Охотник.

— Только они хотят поселиться на нашей земле с радостного одобрения правительства, — добавила Гроза. — И мы ничего не можем сделать, чтобы остановить их?

— Пожалуй, нет, — безнадежно произнес Джереми. — Все уже решено, их не остановить. Через неделю в самом сердце Индейских территорий появятся белые поселенцы.

— Через неделю они очень пожалеют о своей алчности, — бросил Ветер. — Время переговоров и мирных ожиданий прошло.

— Что ты собираешься делать? — спросил Охотник.

Вольный Ветер гордо выпрямился.

— Слишком долго я смотрел, как белые черви поедают нашу землю и нашу гордость, и беспомощно стоял в стороне. Хватит! На этот раз я поднимусь и буду сражаться как воин.

Охотник согласно кивнул. Как и многие другие молодые воины, он уже давно хотел выступить против притеснений белых, которым все было мало и которые теперь готовы были отнять у индейцев даже жалкие земли резерваций. Их отцы и деды храбро сражались против белых завоевателей, хотя, в конце концов, и проиграли войну. У поколения Охотника никогда не было такой возможности — до сего дня. И вот теперь — победят они или потерпят поражение — они тоже дадут выход своему гневу, заставив петь свои луки и затмив свет тучей стрел.

— Я присоединяюсь к тебе, мой брат, — сказал Охотник, сверкнув золотистыми глазами. — И многие из нашего и других племен пойдут за тобой.

— Это ничего не решит, — озабоченно вставил Джереми. — Вы только создадите трудности и призовете на свои головы правительственные войска. Вы погибнете из-за своей горячности, если станете нападать на поселенцев.

— Значит, мы умрем как подобает гордым воинам-шайеннам, а не слабовольным старухам! — мстительно провозгласил Ветер. — Я не желаю умереть беззубым стариком в своей постели. Пасть в битве с врагом — это не бесчестье. Напротив, это приносит почет и славу имени воина и его семье. Когда я умру, пусть это произойдет на поле боя, я буду с оружием в руках, и мой боевой клич эхом разнесется по всей земле.

— А как же твои жена и сын? — спросил Джереми. — Что они будут делать, пока ты будешь воевать?

Не успел Джереми закончить свой вопрос, как Гроза ответила:

— Мы будем рядом с ним, конечно.

Вольный Ветер бросил на нее взгляд, исполненный гордости, а Джереми воскликнул:

— Гроза, ты не можешь! Боже мой, девочка! Кавалерия накинется на них, как рой разъяренных пчел! Ты каждую минуту будешь рисковать своей жизнью!

— По-твоему, я должна отсиживаться в кустах, как трус, Джереми? — спросила Гроза, и на ее красивом лице отразилось презрение. — Я воин-шайенн, как и моя мать. Это не просто почетный титул, я его заслужила. И ты думаешь, что при первой же возможности доказать это я не стану защищать то, во что верю, что я не должна сражаться за правое дело?

— Ты подвергаешь своего сына опасности, — пытался урезонить ее Джереми.

— За свою короткую жизнь он уже видел много опасностей, и еще много увидит, пока станет взрослым, — твердо сказал Ветер. — Такова здешняя жизнь.

— Мы должны делать то, что считаем верным, Джереми, — сказала Гроза.

Ветер кивнул.

— Настало время защитить то, во что веришь, с гордостью и не на коленях, а встав перед врагом во весь рост. Время пришло!

— Он прав. Слишком долго воины жили, связанные по рукам и ногам ограничениями, не зная гордости. Пришел срок показать себя на деле и нанести ответный удар. Нарушено слишком много договоров, мы устали от того, что с нами обращаются, как с собаками! — поддержал своего шурина Охотник.

Джереми согласился.

— Я знаю, что вы разозлены, я признаю, что действия правительства несправедливы. Когда вы поехали в Сент-Луис, вы от всего сердца хотели договориться мирно.

— А белые снова нанесли нам удар в спину. Они показывают нам одно лицо, когда ведут переговоры, и другое — когда мы поворачиваемся к Ним спиной.

— Но разве это лучший способ разрешить проблему? — настаивал Джереми.

— А у тебя есть предложения получше? — просто спросил Ветер.

— Нет, нету, — беспомощно признал Джереми. — Мне просто невыносимо видеть, как вы подвергаете себя опасности, бросаясь в бой против превосходящих вас сил.

— Мы не приобретем ничего, кроме нашей гордости, но разве этого мало?

Вечером Охотник нашел сестру и обратился к ней с совершенно невинным выражением лица.

— Я совсем забыл рассказать тебе последние новости из дома, — извиняющимся тоном сказал он.

— Я понимаю, Охотник. В тот момент самой важной новостью было переселение. Как все? Как Утренняя Заря?

— Все чувствуют себя хорошо. Заря согласилась отложить пострижение в монахини. Стрелок скоро приедет на каникулы. Марла шлет тебе приветы.

Последние слова заставили Грозу оторваться от шитья.

— Ты все еще ухаживаешь за ней?

Гроза никогда не видела, чтобы ее старший брат краснел, и поэтому с изумлением смотрела, как румянец заливает его лицо.

— Я… э… мы с Марлой поженились в прошлом месяце. Кажется, я забыл сообщить тебе и об этом! — признался он в полном смущении.

Опомнившись от неожиданности, Гроза рассмеялась. Охотник смотрел на нее с недоумением, а она хохотала все сильнее, пока у нее не заболели бока и из глаз не покатились слезы. Наконец она выдохнула:

— Так ты, попался на пироги и скот, милый братец?

— О чем ты говоришь? Ерунду какую-то несешь!

Уже отсмеявшаяся Гроза сказала:

— Для тебя — возможно, но Марла прекрасно поняла бы. Поздравляю, Охотник, ты получил в жены прекрасную женщину, даже если тебе потребуется некоторое время, чтобы понять это.

— Я знаю. — Охотник удивленно покачал головой. — Кто бы мог подумать, что прелестная малышка Марла Деннинг так интересуется скотоводством? Она же всю жизнь прожила в городе.

Гроза едва сдержала новый приступ смеха. Охотник нахмурился, ничего не понимая.

— Что в этом смешного? — фыркнул он.

— Ничего, — выдавила Гроза, — ровным счетом ничего.

Намерение Вольного Ветра нападать на белых поселенцев поддержали многие молодые воины. Они устали жить под давлением белых, постоянно испытывая унижения. Ради чести и славы они были готовы пожертвовать в бою своими жизнями. Ветра они выбрали своим предводителем.

По решению совета племени Ветру было присвоено звание вождя. Во время особой церемонии у Грозы навернулись на глаза слезы гордости. Со времени ухода из племени Пумы военный вождь не требовался. Вождь Зимний Медведь вел от имени племени переговоры, принимал решения, разрешал споры между жителями деревни — он был правителем в мирное время. Вождь Крадущийся Как Пума был военным вождем, вел племя в бой, планировал походы и первым шел в атаку вместе с воинами. Теперь его место занял Вольный Ветер. То, что молодой человек был зятем Пумы и сыном Зимнего Медведя, подходило как нельзя лучше. Теперь он должен был продолжить легендарную славу Пумы.

Кое-кто из старших воинов отказался присоединиться к отряду, хотя они с уважением отнеслись к намерениям Ветра отомстить за последнее унижение.

— Мы завоевали свою славу, наши битвы остались позади, — сказал один. — Идите и совершайте то, что должны. Покройте славой себя и племя шайеннов. Пусть белые узнают, как жалят наши стрелы. А мы будем с гордостью следить за вами.

Гроза подумала, что за этими словами стоит и кое-что другое, но придержала язык. Она подозревала, что некоторые из старших воинов считают, что поход будет напрасным, что кавалерия быстро покончит с индейцами и белые поселенцы, так или иначе, получат землю. Возможно, они и правы, но она и в битве последует за мужем — она пойдет за ним на край света, если понадобится.

Состоялась еще одна особая и очень редкая церемония, на которой ни Гроза, ни любая другая женщина присутствовать не могла. Это была священная церемония очищения и обновления священных магических стрел. На четыре дня воины уединились в церемониальном вигваме. За это время четыре священных магических стрелы с каменными наконечниками, которые охраняли воинов в бою, были аккуратно обвязаны новыми сухожилиями, старые перья заменены на новые. Возносились молитвы и песнопения за благополучное возвращение молодых воинов, пусть добрые духи направят и защитят их в бою.

На следующий день после «дня переселения» едва порозовел восток, воины и их семьи выехали из деревни. Пройдет много дней, прежде чем они вернутся, потому что отряд встанет лагерем в другом месте, не желая навлекать злобу солдат на тех, кто оставался в деревне.

Гроза распрощалась с Зимнем Медведем и Пугливой Оленихой., поцеловала Звонкого Жаворонка и в последний раз подержала на руках малыша Кричащего Орла. Потом села на свою серую кобылу, проверила, надежно ли прикреплена к луке ее седла колыбель Идущего Облака, и присоединилась к отряду.

Женщины и дети находились в середине группы, со всех сторон охраняемые воинами. Женщины вели лошадей, нагруженных разобранными вигвамами и припасами. Отряд найдет подходящий участок и встанет лагерем. Оттуда они будут совершать набеги, а потом перейдут на новое место.

В бою Гроза будет рядом с мужем, пока она едет с Идущим Облаком и Белоснежным Цветком, которая уже значительно округлилась, нося своего первого малыша, но была полна решимости следовать за мужем. И обе они думали о том, что ждет их впереди, что готовит им новый день. С легким вздохом Гроза устремила взгляд вперед и, улыбнувшись золотистыми глазами, нашла своего мужа во главе группы. Новый вождь Вольный Ветер вел свой отряд непокорных воинов сражаться за славу шайеннов.

Глава 20

Итак, в постоянно меняющейся жизни Летней Грозы началась новая полоса. К этому времени их маленький отряд начал совершать свои первые набеги на жителей, недавно поселившихся на Индейских территориях. Несмотря на предупреждения об опасности, эти жадные до земли фермеры были плохо защищены. Они выбегали из своих фургонов, наскоро установленных палаток и убогих приютов, пытаясь хоть где-нибудь найти спасение. Но им было некуда бежать, негде скрыться. Многие из них сгорали заживо, поскольку воины-индейцы поджигали их хлипкие дома и парусиновые фургоны.

Маленький отряд редко брал пленников, так как от них было мало проку. Набеги были молниеносны и точны. Они нападали неожиданно, жгли, убивали, разоряли и исчезали так же быстро, как и появлялись. Те переселенцы, которым удавалось выжить, рассказывали о размалеванных дьяволах, устремлявшихся на них с адской яростью, причем их дикие боевые вопли были не менее страшны, чем их пылающие стрелы. Множество свежих скальпов болтались на поясах индейцев-шайеннов, и множество лошадей, захваченных в качестве трофея, следовали за ними в день удачного набега.

Вскоре молва о возобновившихся набегах и о новом дерзком предводителе индейцев распространилась по всей территории. Слухи об этих молниеносных и неожиданных нападениях передавались как белыми, так и индейцами. После нескольких лет относительного затишья в действие вновь была приведена кавалерия, но, несмотря на все усилия, участников предательских нападений так и не удалось обнаружить. Казалось, они всегда нападали в самый неожиданный момент, а затем бесследно исчезали. В различные поселения были посланы войска, но никто из жителей не знал, откуда взялся этот отряд мстителей, не знал или просто не хотел сказать.

Ходили слухи, что среди нападавших видели сына вождя шайеннов Зимнего Медведя. Но когда к нему с целью расследования были посланы кавалерийские войска, тот с негодованием предъявил им своего новорожденного сына, чем привел их в полное замешательство.

— Я искренне сомневаюсь, что мой сын способен на такие подвиги, — насмешливо сказал он. — Но если это правда, я бы с удовольствием на это посмотрел, и моя гордость была бы безгранична.

— Так, значит, вам ничего неизвестно об их предводителе по кличке «Вольный Ветер»? — смущенно спросил лейтенант.

— Я слышал о нем, так же как и вы, но в нашем лагере нет такого человека, — уклончиво ответил Зимний Медведь.

Тем временем набеги продолжались, причем не на оживленные места, а на маленькие уединенные фермы. Индейцы нападали и исчезали, как назойливые москиты, оставляя за собой вереницу пылающих ферм и убитых или насмерть перепуганных переселенцев.

В каждом последующем донесении говорилось о неуклонном росте численности воинов и все более значительных разрушениях. Зная, насколько преувеличены могут быть слухи, кавалерия пыталась делать на это скидку.

На самом же деле отряд Вольного Ветра действительно разрастался. Наслушавшись рассказов об этих дерзких набегах, молодые воины из других племен примыкали к основному отряду. Однако Вольный Ветер тщательно отбирал вновь прибывших, с самого начала давая им понять, что не потерпит ни малейшего вызова своей власти, так что пожелавшие остаться вынуждены были признавать его лидерство.

С каждым новым набегом слава Вольного Ветра росла, впрочем, как и слава Летней Грозы. Единственная в отряде женщина-воин, она привлекала особое внимание. Припоминая рассказы о другой воительнице с золотыми глазами, многие думали, что это одно и то же лицо. Другие же отрицали на том основании, что у первой женщины были черные как смоль волосы, в то время как другая была белокура. К тому же та, другая, сражалась около двадцати лет назад, а, по всем сообщениям, эта женщина была молодая.

Начали распространяться слухи, что обеих женщин видели скачущими вместе с отрядом мстителей, и солдаты в недоумении качали головами. Нелегко было пытаться поймать этих неуловимых воинов, не оставлявших после своих дерзких нападений никаких следов. После каждого набега они, казалось, испарялись в воздухе, не оставляя ни малейшего указания на то, куда они исчезли и откуда могли появиться в следующий раз. В довершение ко всему поползли слухи, что к отряду присоединился известный индейский вождь Крадущийся Как Пума и что якобы его видели скачущим бок о бок с Вольным Ветром во главе отряда. Но все это было слишком запутанно и таинственно, чтобы быть правдой. В последний раз о вожде Пуме слышали около двенадцати лет назад. Вне всякого сомнения, он уже давно убит и похоронен в каком-нибудь тайном месте.

Этот слух основывался на факте, неведомом сбитой с толку кавалерии. К лету Таня и Адам тоже примкнули к отряду Вольного Ветра, за ними последовал и Охотник. Даже Стрелок время от времени присоединялся к ним. Заря осталась в шайеннской деревне и жила там с Зимним Медведем и его семьей, но новая жена Охотника Марла повсюду бесстрашно сопровождала мужа.

Хотя ей почти ничего не было известно об образе жизни шайеннов, она с упорством старалась его перенять.

— Если ты смогла это сделать, Гроза, то смогу и я, — говорила она своей подруге. — Я не хочу, чтобы Охотник оставлял меня у своих шайеннских родственников.

— Да, но я провела среди шайеннов первые семь лет своей жизни, — напомнила ей Летняя Гроза. — С детских лет я знаю их язык и обычаи. К тому же сейчас шайеннская деревня сильно изменилась. А здесь тебя постоянно подстерегает опасность. Мы должны все время передвигаться, чтобы не попасть в руки кавалерии.

Марла поморщилась.

— Я выдержу.

Летняя Гроза в очередной раз восхитилась мужеством своей подруги и невестки. Она искренне надеялась, что Охотник по достоинству оценит сокровище, которое ему досталось.

К этому времени Идущему Облаку исполнился год, и он уже начал ковылять на своих пухленьких ножках. С тех пор как он понял, что ноги нужны ему вовсе не для игры, его невозможно было остановить. Он походил на маленький ураган, пытаясь двигаться во всех направлениях сразу. Часто его природная любознательность доставляла сильное беспокойство его матери.

— Какой же он негодник! — говорила Летняя Гроза Тане, которая только смеялась в ответ и вспоминала о детских шалостях Грозы и ее братьев.

— Если бы не Когтистая Лапа и Боевые Перья, этот постреленок мог серьезно пострадать. Только вчера Боевые Перья схватил его за волосы и не дал ему упасть головой прямо в огонь. Идущее Облако потянулся за кроликом, которого я жарила. Сейчас у него немного болит кожа на голове, но зато он не обжегся.

Выслушав рассказ о предательстве Утренней Луны, Марла спросила:

— Непонятно, почему в тот день ни одно из животных не защищало вас и вигвам, почему они только разыскали ребенка и сторожили до тех пор, пока вы не пришли.

Летняя Гроза пожала плечами.

— Думаю, это произошло потому, что Утренняя Луна сняла с него одежду. Возможно, им не за что было ухватиться, не навредив ему. Я действительно не знаю. Я очень рада, что они нашли его и отвели нас туда. Он бы не пережил эту ночь.

— Вам очень повезло, что вы нашли его вовремя, — сказала Таня, содрогаясь при мысли о том, что могло бы случиться.

— Я знаю, — согласилась с ней Гроза, оттаскивая своего маленького сына от отцовского колчана со стрелами. — Теперь бы ему еще пережить младенчество.

Идущее Облако улыбнулся матери, показав свои белые сверкающие зубки.

— Ма-ма, — пролепетал он, тыча пальцем ей в глаз.

— Постреленок, — сказала она с улыбкой и бережно посадила к себе на колени. — Тебя надо было назвать «Беспокойством».

Сын Поющей Воды не уступал Идущему Облаку в развитии и в шалостях. Оба мальчика часто играли вместе. В конце июля Белоснежный Цветок подарила маленькому племени еще одного ребенка. Она родила крошечную изящную девочку. Летняя Гроза никогда не видела более очаровательной малышки.

— Она прелестна! — с восхищением воскликнула Летняя Гроза. — Когда-нибудь она будет такой же прекрасной, как и ее мать.

— Может быть, поженим наших детей, когда они подрастут? — поддразнивая ее, спросила Белоснежный Цветок.

— О нет! Хоть я и счастлива в замужестве за Вольным Ветром, я никогда не поступлю так со своими собственными детьми, — поклялась она. — Пусть они сами выберут себе спутников жизни.

Выйдя замуж за Вольного Ветра и поселившись в лагере шайеннов, Летняя Гроза сильно изменилась, но ее постоянно мучили сомнения по поводу продолжавшихся набегов. На каждом шагу их жизни угрожала опасность. Хотя она полностью полагалась на Ветра в качестве предводителя и верила в свои собственные воинские способности, она все же беспокоилась за их безопасность. К тому же временами ее сильно мучили угрызения совести. Ведь эти набеги приносили не только славу и возбуждение — льющаяся рекой кровь и агонизирующие крики раненых в значительной мере омрачали восторг победы. Часто жертвами этой войны становились невинные женщины и дети, а теперь ей это было совсем не безразлично. Эти картины разрывали сердце Летней Грозы, но это была военная неизбежность, которую она не в силах была изменить.

К их чести, шайенны всегда благосклонно относились к детям, и если во время этих неистовых набегов они могли пощадить жизнь ребенка, то они делали это. Иногда они забирали ребенка с собой, чтобы не дать ему погибнуть от голода или страха. Часто такого ребенка отдавали бездетной паре, чтобы та растила его как своего собственного. Однако так поступали только с маленькими детьми, способными забыть своих белых родителей и те ужасы, которыми они были свидетелями. К сожалению, очень часто, когда белые понимали, что битва проиграна, они сами убивали своих женщин и детей, чтобы те не подверглись нечеловеческим пыткам в руках краснокожих дикарей. Они даже представить себе не могли, что их младенцев не убьют, а примут в племя и воспитают как индейских детей.

Еще одна вещь вызывала у Летней Грозы сильное отвращение: скальпы и охота за ними. Здесь она полностью разделяла чувства своей матери — Таня всегда ненавидела этот отвратительный обычай. При малейшей возможности обе женщины старались этого избежать, оставляя эту сомнительную награду мужчинам.

До поздней осени отряд совершал набеги на маленькие фермы и поселения, удачно избегая встречи с солдатами. И вот во время одного из таких набегов Летняя Гроза случайно нашла Анжелу.

Воины напали на три маленькие хижины, расположенные на берегу реки. За хижинами виднелись уже убранные и вновь засеянные сельскохозяйственными культурами поля. Весь урожай был собран вовремя. В то роковое утро отряд Вольного Ветра совершил свое нападение на заре. Когда они подъехали к ферме, перед ними предстала мирная картина. Еще не слышно было бодрых криков петуха, и молочные коровы все еще дремали в сарае, пристроенном к дальней хижине. Ничего не подозревавшие семьи беззаботно спали в своих постелях, не ведая о роке, уже готовом обрушиться на них.

Никто не предупредил их. С минуту все было спокойно. Но в следующее мгновение индейцы с гиканьем ворвались в три хижины одновременно, и в жемчужном свете зари засверкали их ножи и томагавки. Создалось впечатление, будто ад кромешный вырвался наружу, а затем все было кончено. Четыре мужчины, два подростка и одна молодая женщина лежали мертвыми. В живых осталась только пожилая женщина из первой хижины.

В то примечательное утро Летней Грозе выпал жребий сторожить лошадей, в то время как остальные воины бесшумно подкрадывались к хижинам. После условного сигнала она присоединилась к отряду, чтобы обыскать хижины и надворные постройки на предмет провизии и других нужных вещей, прежде чем запалить их.

Едва войдя в третью хижину, она увидела мертвого фермера, наполовину свесившегося из своей кровати, как будто он пытался выпрыгнуть оттуда при первых же сигналах тревоги. Вероятно, он был недостаточно быстр. Так же, как и его соседи. Его молодая жена, должно быть, тоже успела выскочить из кровати, однако и ее тело лежало около колыбели рядом с очагом, и в руке ее все еще была зажата кочерга. Пыталась ли она разжечь огонь или защититься, Летней Грозе оставалось только догадываться.

Несколько секунд Летняя Гроза с жалостью смотрела на бездыханное тело молодой женщины примерно одного с нею возраста. Затем она решительно шагнула вперед, чтобы обследовать оставшуюся часть маленькой хижины. Внезапно она чуть не упала, поскольку носок ее мокасина запутался в нитях мягкой пряжи, свисавших из корзины на пол. Проклиная собственную неуклюжесть, Гроза наклонилась, чтобы распутать пряжу. И вдруг под кучей ярких ниток, лежавших в корзине, она заметила крошечную ножку.

Она мгновенно отбросила пряжу и увидела спрятанного под нею младенца. Вскрикнув от страха, Летняя Гроза увидела, что крошечный ребенок, которому было едва несколько недель от роду, запутался в длинных нитях пряжи, причем так туго, что его маленькое личико было почти синим от перерезавших его горло веревок.

«Неудивительно, что он не кричал», — подумала Гроза, в то время как ее пальцы уже начали лихорадочно распутывать задыхавшегося ребенка. Наконец после нескольких минут, показавшихся ей вечностью, она сумела сделать это, но в крошечной грудной клетке младенца, увы, не было видно никакого движения.

— О крошка, только не умирай! — Гроза выхватила ребенка из корзины и быстро положила его на свои согнутые колени. Осторожно стуча его по хрупкой спинке, она всхлипывала. — Дыши, пожалуйста, дыши!

За спиной она услышала голов Ветра:

— С кем это ты разговариваешь, Летняя Гроза? — Взглянув через ее плечо, он увидел сам.

— Дай ребенка мне, — приказал он, протягивая к нему руки.

Гроза передала ребенка.

— О Ветер! — закричала она с безумным выражением лица. — Ребенок удушился, и я не могу вернуть его к жизни!

Видя ее беспокойство, Ветер обхватил своими длинными пальцами крошечные лодыжки ребенка и принялся трясти его головой вниз. В первое мгновение она с ужасом подумала, что он собирается бросить младенца головой в горящий очаг. Но затем с облегчением увидела, что он резко шлепает его своей большой рукой по попке и по спинке. В груди младенца раздался сдавленный хрип. Продолжая похлопывать ребенка по спинке, Ветер положил его на свою широкую ладонь лицом вниз и накрыл его тельце другой ладонью. Осторожно начал сжимать руки и маленькую грудную клетку между ними.

Вскоре ребенок начал слабо кричать. Затем внезапно выплеснул содержимое своего желудка на пол и на мокасины Ветра. С кислой ухмылкой он передал орущего младенца в протянутые руки Летней Грозы. Посмотрев на свои облитые молоком мокасины, он сказал с притворным сожалением:

— Я должен был предвидеть, что это случится.

Летняя Гроза восторженно засмеялась, покачивая ребенка и прижимая его к своей груди. Она с нежностью и благодарностью посмотрела на мужа, затем перевела взгляд на ребенка.

— Ты только посмотри на нее, Ветер! — с трепетом сказала она. Теперь, когда ребенок успокоился, и лицо его обрело нормальный оттенок, Летняя Гроза пришла в восторг от нежного бело-розового личика. Посреди двух пухленьких щечек красовался маленький вздернутый носик, а ниже шевелился очаровательный, похожий на розовый бутон ротик. Большие круглые голубые глазки были обрамлены темными ресницами, а крошечная головка покрыта нежными мягкими волосками, настолько светлыми, что они казались почти белыми.

— Она прелестна!

Смотря на выражение ее золотистых глаз, когда Гроза ласкала ребенка, Ветер уже больше не сомневался, что она жаждет заполучить себе этого младенца. Он тотчас же примирился с этим фактом.

— Ну что ж, жена, теперь у нас появилась новая дочь? — спросил он, заранее зная ее ответ.

— Да, пожалуйста! — Затем, чтобы проверить, что она не ошиблась, Летняя Гроза быстро развязала пеленки и полная страстного восторга подтвердила: — Да, дочь! Какой драгоценный сверток! Она напоминает мне ангела, которого тетя Элизабет каждый год помещала на вершину рождественской елки, такая же розовая и нежная! Маленький ангелочек!

Анжела, именно так и назвали ребенка, была единственной, кто остался в живых после нападения в тот день, поскольку душа пожилой женщины вскоре отлетела. Она умерла у порога собственного дома еще до того, как Гроза с Ветром вышли из последней хижины с ребенком. Таким образом, не осталось никого, кто бы мог назвать имя ребенка, а Библии с указанием имен этой семьи найти не удалось. Теперь некому было требовать ребенка назад, и никто уже не мог оторвать его от сердца Летней Грозы, уже начавшей любить его.

Жизнь Летней Грозы была полна если не спокойствия, то внутреннего умиротворения, которое испытывает человек, который любит и любим. Покажется невероятным, но она стала еще прекраснее в своем новом материнстве. Приехавший ранней осенью Джереми был ошеломлен глубиной нахлынувших на него чувств. Однако, как обычно, его срочные новости вытеснили все остальное.

— Несколько фортов объединяются, чтобы полностью захватить территорию, — зловеще предостерег он. — Мне удалось узнать, что они собираются наступать со всех четырех сторон одновременно, постепенно сжимая кольцо, пока вы не окажетесь в ловушке. Хотя им неизвестно ваше местонахождение, они совершенно точно рассчитали время наступления, — мрачно сообщил он. — Они решили схватить вас до первого снега и уже начали свою кампанию. От своего отца я также узнал, что они прочесывают те деревни, откуда, как они полагают, ты набираешь своих воинов, — обратился он к Ветру. — Они ищут тебя. Они знают, как ты выглядишь со слов некоторых оставшихся в живых свидетелей. Они также охотятся за твоей женой, которую они называют «Золотистые Глаза». — Джереми тревожно вздохнул. — Хорошо еще, что им неизвестно ее настоящее имя, но если они ее увидят, то сразу же узнают ее… и тебя. Вам нельзя возвращаться в отцовскую деревню этой зимой.

— Спасибо, что снова предупредил нас, Джереми, — задумчиво произнес Ветер. — Вскоре наступит зима. Возможно, нам лучше рассеяться до будущего лета. У многих моих воинов есть семьи, и они только и мечтают воссоединиться с ними. Остальные же могут разбиться на маленькие группы и разойтись кто в северном, кто в южном направлениях. Мы можем снова встретиться, когда начнут таять снега.

Пума, который должен был вскоре вернуться на ранчо, согласился. Он дал дополнительный совет:

— Поскольку наши группы будут находиться вне территории, по которой рыщет кавалерия, нам следует иногда совершать неожиданные нападения в самых различных местах. Это окончательно запутает солдат: они не будут знать, куда им идти и где нас искать.

— Вы с Летней Грозой могли бы пожить этой зимой у нас, — с надеждой предложила Таня. — Солдатам никогда не придет в голову искать вас там.

Вольный Ветер с благодарностью отверг это предложение.

— Нет, моя вторая мать, однако я благодарю тебя за это. У вас прекрасное ранчо, но моя душа будет тосковать там взаперти.

Таня не могла на него обижаться: она понимала его чувства и уважала их.

— Тогда будьте осторожны, и мы встретимся с вами весной.

Джереми сразу же привязался к маленькой Анжеле, хотя был несколько обижен.

— Гроза, почему ты не хочешь отправить малышку в Колорадо со своей матерью? Там ей было бы гораздо лучше.

Рассвирепев от негодования, Гроза надменно спросила:

— Ты считаешь, что я не могу обеспечить ей надлежащий уход, Джереми? Она одета, сыта и любима.

— Я не это имел в виду, Гроза. Всем известно, что ты прекрасная мать. — Его сердце пронзила боль при мысли о том, что она никогда не будет держать у своей груди его собственного ребенка, как это она делала с Идущим Облаком и Анжелой.

— А что же? — спросила она, и в ее золотистых глазах появился опасный блеск.

— Твоя жизнь теперь так сильно изменилась, — попытался объяснить он. — Ты находишься в постоянном движении. Опасность подстерегает тебя на каждом шагу.

— Многочисленные поколения шайеннов росли и процветали, ведя такой образ жизни, — упрямо возразила она.

— Возможно, но Анжела не шайеннка. Что будет, если кавалерийский отряд схватит тебя и обнаружит, что ты украла белого ребенка?

Плечи Грозы напряглись от гнева.

— Я ее не крала! Ее мать погибла, так же как и все остальные белые. Анжела тоже погибла бы, если б мы не взяли ее. Мы с Ветром спасли ее от удушья, найдя в корзине с пряжей, в которой ее спрятала мать.

— Она белая, — продолжал настаивать Джереми. — Надо чтобы она воспитывалась среди собственного народа. Если бы у меня была жена, я бы сам удочерил ее.

— Даже если бы у тебя было десять жен, я бы все равно не отдала ее тебе! — резко возразила Гроза.

Беглый взгляд на лицо Джереми заставил ее прервать свою тираду. Из всех людей она меньше всего хотела причинить боль Джереми и очень огорчилась.

— О Джереми! Прости меня!

Он посмотрел на нее, и в его печальных зеленых глазах отразилась вся сердечная боль, которую он испытывал.

— Разве ты не знаешь, что я скорее умру, чем позволю причинить вред тебе или кому-нибудь из твоих близких? — нежно спросил он. — Я люблю все, что связано с тобой, и твоих детей, разумеется, даже если они приемные. Я уважаю и восхищаюсь человеком, которого ты выбрала себе в спутники жизни. В моем сердце нет к тебе злобы, Гроза, только любовь.

Она нежно зажала ему рот рукой.

— Не говори больше ничего, Джереми, — мягко настояла она. — Не надо, чтобы эти слова встали между нами и разрушили нашу дружбу.

В ответ последовал долгий вздох.

— Ты права, Гроза. Я не должен был так говорить. Прости меня.

— А ты меня. Я не хотела так глубоко ранить тебя своими необдуманными словами, но теперь Анжела моя дочь. Я к ней очень привязалась и ни за что не отдам ее даже собственной матери.

— Я понимаю, но все же хочу попросить тебя об одной вещи.

Отвечая на ее пытливый взгляд, он пояснил:

— Если тебе когда-нибудь будет плохо или ты будешь нуждаться в помощи, обещай, что ты вернешься ко мне. Я всегда буду здесь, Гроза, чтобы в любую минуту помочь тебе.

— Даю тебе слово, Джереми. — Затем лукаво улыбнулась. — В обмен на это ты должен обещать мне, что не будешь привозить дурные новости в каждый свой приезд. А то уже начинает казаться, что ты приносишь несчастье.

Вскоре после этого маленький лагерь быстро распался. Пума, Таня, Охотник, Марла, Джереми и Стрелок вернулись на ранчо в Пуэбло. Несколько семей уехали в северном направлении. Остальные присоединились к своим племенам. Ветер же решил перезимовать вместе с оставшейся маленькой группой в Черных горах, уверенный, что кавалерия не рискнет преследовать их по заснеженной местности. Там они будут в безопасности до весенней оттепели.

Как и было запланировано, каждая отколовшаяся группа по пути изредка совершала нападения. Эти неожиданные атаки с разных сторон окончательно запутали военных начальников. Они не понимали, что происходит и какое из этих нападений совершил отряд Вольного Ветра, а живых свидетелей на этот раз им найти не удавалось. Их планы загнать отряд в угол рухнули, и они были вынуждены вернуться в свои форты, обозленные, но окрепшие в своем решении схватить его весной.

Однажды после очередного набега Ветер вернулся домой с пленницей. На этот раз Гроза оставалась в лагере, готовя провизию с остальными женщинами. У нее теперь было столько забот, что временами она не принимала участия в боевых действиях, а занималась домашним хозяйством.

Выйдя навстречу мужу, она была неприятно удивлена, увидев, что тот везет за спиной молодую пленницу. Черные брови Грозы сошлись у переносицы. За спиной Ветра сидела юная девушка, и ее руки крепко обвили его талию. На вид ей можно было дать лет шестнадцать. У нее были большие темные глаза и золотистые волосы. О чем только думал Ветер, привозя эту молодую девушку с собой в лагерь?

Ветер подскакал прямо к своему вигваму, у которого его ждала Гроза. На ее лице читалось смятение. Легким движением руки он развязал ремни, которыми к нему была привязана пленница, и швырнул испуганную девушку наземь к ногам Грозы.

— Приветствую тебя, Жена Моего Сердца. Я привез тебе рабыню, чтобы она помогала тебе по хозяйству.

Здравый смысл удержал Грозу от желания тут же сказать ему, что она не нуждается в помощи, и она на некоторое время прикусила язык. Такие вещи лучше обсуждать наедине.

— Приветствую тебя, муж мой, — как можно спокойнее сказала она, придавая своему лицу безмятежное выражение. — Я с нетерпением ждала твоего возвращения и рада, что ты вернулся целым и невредимым. Трапеза ждет тебя, как только ты пожелаешь.

Хотя слова ее были приветливыми, в голосе ее все же прозвучали ледяные нотки, которые она не смогла скрыть от его острого слуха. Он понял, что она расстроена, и со свойственной ему проницательностью догадался, что причиной тому была пленница, которую он привез в лагерь. Уж не приревновала ли его жена к этой тощей белой девчонке? Эта мысль раньше не приходила ему в голову.

— Если она тебе не нужна, я могу заставить ее ухаживать за лошадьми, — сказал он. — Мы с тобой потом об этом поговорим.

— Как прикажешь, — сказала Гроза, сдержанно кивнув.

Взяв девушку за руку, она повела ее в вигвам. Там посадила ее подальше от выхода и от развешенного оружия. Усевшись напротив, осмотрела девушку критическим взглядом. Несмотря на испуг, девушка тоже смотрела на Грозу, и в ее взгляде читался страх и любопытство.

— Го… говорите ли вы по-английски? — наконец, заикаясь, спросила девушка. Получив вместо ответа лишь пристальный взгляд пугающих золотистых глаз, девушка снова замолчала. Несколько минут спустя она опять заговорила:

— Меня зовут Дора. Что… Что вы собираетесь со мной сделать? — Ее начали сотрясать неистовые рыдания. — Вы собираетесь меня убить? Убить? Почему вы не отвечаете? — почти прокричала она.

Хотя Гроза понимала страхи девушки, она считала излишним показывать, что понимает ее речь. С помощью резких движений и шайеннских слов она приказал девушке замолчать. И они продолжали сидеть и смотреть друг на друга в напряженной тишине.

В таком виде их и застал вошедший в вигвам Ветер. Не обращая внимания на девушку, он сказал своей жене:

— Чем ты недовольна, Летняя Гроза? Я надеялся, что девушка тебе понравится.

— По-моему, она нравится тебе, Вольный Ветер, — с раздражением ответила Гроза.

В ответ он криво усмехнулся.

— Нет, Летняя Гроза, она мне не нравится. Я хотел лишь, чтобы она помогала тебе по хозяйству.

— От нее будет больше беспокойств, чем помощи. Мне придется потратить много времени, чтобы чему-нибудь ее научить, к тому же я должна буду постоянно следить, чтобы она не убежала.

В ответ Ветер лишь безразлично пожал плечами.

— Тогда продай ее или обменяй на кого-нибудь другого, если она тебе не нужна. Я лишь хотел облегчить твои заботы, когда брал ее в плен, а не добавлять тебе новых.

Гроза настороженно посмотрела на него.

— Ты правда не находишь ее привлекательной, Ветер? — спросила она. — Если она останется, ты не захочешь разделить с нею ложе?

В ответ Ветер громко рассмеялся, и его белые зубы сверкнули на красивом бронзовом лице.

— Зачем мне нужно ее тощее тело, если у меня есть ты, Мое Сердце? Я едва могу удовлетворить твои ненасытные желания. Ты можешь дать немного отдохнуть своему воображению, а то твои чудесные золотистые глаза просто позеленели от ревности. Мне не нужна твоя рабыня. Она в полном твоем распоряжении, делай с ней что хочешь.

По лицу Грозы пробежала удовлетворенная улыбка.

— Тогда спасибо за подарок, Вольный Ветер. Пожалуй, я оставлю ее на время, но если она будет причинять мне больше беспокойства, чем пользы, я тут же избавлюсь от нее.

Глава 21

Зима 1889–1890 гг. выдалась гораздо более суровой, чем ожидалось. Она принесла с собой новые трудности и опасности. Людям приходилось прилагать большие усилия, чтобы противостоять снегу, ветру и низким температурам. Единственным спасением воинов было мясо, которое они добывали упорной охотой. Тем не менее к 1 февраля — Месяцу, Когда Дети Плачут И Просят Есть — скудные запасы почти истощились. Месяц, похоже, в полной мере грозил оправдать свое название. Несмотря на жестокий ветер, мужчины уходили по глубокому снегу все дальше и дальше от лагеря, пытаясь добыть еду для голодного племени.

Опасность подстерегла их как раз в момент одной из таких длительных охот. Внезапно на воинов с ревом обрушилась снежная буря. Поскольку они находились на большом расстоянии от лагеря, их единственным спасением было найти убежище. Снежные вихри слепили глаза, видимость ограничивалась несколькими шагами. Все вокруг превратилось в сплошное белое пятно. Температура упала до такой степени, что, казалось, стыли кости. Через несколько минут никто из охотников уже не чувствовал пальцев на руках и ногах.

Казалось, провидение вывело их к пещере в скале, на которую они наткнулись по чистой случайности, когда уже считали, что обречены на верную гибель в снежной могиле. Вход в пещеру был достаточно широк, туда могли поместиться даже лошади. Внутри мог бы расположиться средних размеров вигвам — примерно десять шагов в ширину. Затем пещера переходила в узкий туннель, прочный каменный потолок которого, казалось, резко обрывался прямо вниз. Несколько воинов исследовали темную пещеру. Теперь их единственной заботой было раздобыть огонь и переждать, когда закончится снежная буря. По крайней мере туши лося и оленя, которых им удалось подстрелить, не испортятся на морозе, и они смогут доставить их своим голодным семьям.

С подветренной стороны выступа, в котором была высечена пещера, Две Стрелы нашел достаточно сухих веток и сучьев, чтобы разжечь небольшой костер. Сырая древесина удушливо чадила, но основная масса дыма уходила по темному туннелю, который действовал, как вытяжная труба. Серая Скала занялся лошадьми, а Ветер с Бурым Шершнем начали отрезать куски мяса с туши убитого оленя, чтобы приготовить еду. Вскоре все уже были сыты и наслаждались теплом.

Стоя на коленях на полу пещеры, Ветер продолжал трудиться над тушей оленя. Выход из пещеры был у него за спиной. Держа в своих еще не окончательно отогревшихся руках острый нож, он разрезал мороженое мясо.

— Даже непрожаренное мясо покажется нам очень вкусным сегодня ночью, — сказал он Бурому Шершню.

Воин согласился.

— И недоваренное мясо заполнит наши пустые желудки, но если развести костер побольше, мы бы…

Конец его фразы потонул в страшном реве, который раздался так близко от Ветра, что пол под его коленями задрожал. Этот рев да еще выражение дикого ужаса на лице Бурого Шершня явились единственным предупреждением Вольному Ветру. Повернувшись, он увидел прямо перед собой медведя гризли, такого огромного, что Ветер о таком даже и не слышал. Гигантское животное было больше девяти футов высотой и надвигалось на него со скоростью стрелы и яростью, которая возможна лишь у внезапно разбуженного гризли.

Ветру едва удалось расслышать крики своих товарищей-воинов, как огромный зверь снова издал оглушительный рев, и тысячефунтовая мохнатая туша с яростью набросилась на него. Острые белые зубы пытались вцепиться в Ветра мертвой хваткой, а когти были готовы исполосовать его тело. Ветра спасла лишь быстрая реакция. Он сжал свой нож и откатился в сторону, но медведь уже снова был над ним. Своей гигантской лапой, которая была величиной с голову Ветра, он нанес такой мощный удар, что Ветер отлетел и со страшным грохотом ударился о стену пещеры. Оглушенный, он едва успел поднять нож, как зверь снова настиг его. Ветер услышал, что его плечо захрустело, как сухое дерево, под тяжестью огромной лапы медведя, и сквозь кровавую пелену боли услышал свой собственный агонизирующий крик. Видя перед собой два ярко горящих глаза и надвигающуюся раскрытую пасть с острыми белыми зубами, он успел лишь подумать, что уже больше никогда не увидит Летнюю Грозу. Смерть смотрела ему в лицо.

Гроза как раз кончила свежевать тушку единственного кролика, которого ей удалось поймать в ловушку, чтобы приготовить ужин. Дора угрюмо подбрасывала хворост в огонь, на котором разогревался котел для приготовления пищи, а оба малыша спали на циновках, свернувшись калачиком под теплыми меховыми одеждами. Когтистая Лапа наблюдал за спящими детьми и одновременно не сводил настороженного взгляда своих желтых глаз с Доры, которую кугуар сразу же невзлюбил. Боевые Перья тоже был от нее не в восторге. В тот день он устал от охоты после двух дней вынужденного бездействия во время снежной бури. Когтистая Лапа ждал, когда ему дадут его долю, и нетерпеливо помахивал длинным хвостом.

Внезапно его острые кошачьи уши встали торчком, и он повернул голову к входу в вигвам, напряженно прислушиваясь. Обеспокоенная поведением кугуара, Летняя Гроза тоже прислушалась, зная, что у Когтистой Лапы гораздо более острый слух, чем ее собственный. Затем и она услышала топот конских копыт, приглушенный лежащим на земле снегом. Когда наконец ее слух уловил гортанные звуки шайеннской речи, она поняла, что воины возвращаются с охоты. Со счастливой улыбкой она выхватила из корзины меховой плащ и бросилась встречать мужа.

Когда Гроза выбежала из вигвама, открывшаяся ее глазам картина была отнюдь не радостной. Две Стрелы и Бурый Шершень несли к ней обмякшее тело ее мужа, а Когтистая Лапа нервно вертелся у них в ногах. У Грозы оборвалось сердце. Глаза ее застлал туман, а в ушах неприятно загудело. Только невероятным усилием воли Грозе удалось удержаться на ногах. Переведя испуганный взгляд с прикрытого мехом тела мужа на суровое лицо Двух Стрел, она прошептала непослушными губами:

— Он жив?

На несколько мгновений у нее остановилось дыхание, и лишь когда воин ответил: «Он жив!», она снова задышала. Поспешно откинув полог вигвама, Гроза пропустила воинов внутрь.

Они положили Ветра на циновку около огня и осторожно сняли одежду с его истерзанного тела.

Летняя Гроза не смогла удержаться от крика при виде искалеченного и окровавленного тела мужа. Она упала перед ним на колени и даже не замечала, что из глаз ее текли слезы. Дрожащей рукой она дотронулась до рваной раны на его щеке.

— Что случилось? — едва выговорила Гроза.

— На него напал медведь гризли и сильно искалечил.

До ее затуманенного сознания едва дошло то, что оба мужчины тоже были в рваной одежде и с ужасными ранами на плечах и руках.

Боясь расспрашивать дальше, Гроза со страхом спросила:

— Насколько опасно он ранен, Две Стрелы? Будет ли он жить?

Две Стрелы покачал головой.

— Очень опасно, ты сама видишь. Боюсь что он может умереть. С момента нападения он не шевелился и не приходил в сознание. Его мозг и тело скованы сном, который ведет к смерти.

Дрожащими губами Гроза прошептала:

— Спасибо, что вернули мне его, Две Стрелы. Если моя любовь способна его исцелить, он выживет. А теперь я должна использовать свои немногочисленные познания в области медицины, чтобы спасти ему жизнь. Идите, и пусть ваши жены обработают ваши собственные раны.

— Я пошлю сюда Поющую Воду, чтобы помочь тебе ухаживать за нашим предводителем, — сумрачно произнес Две Стрелы.

Серая Скала добавил:

— Белоснежный Цветок тоже скоро придет сюда.

В ответ Летняя Гроза лишь кивнула, ее внимание уже было целиком поглощено израненным мужем. Осторожно она начала снимать пропитанную кровью шкуру оленя, прикрывавшую его тело, содрогаясь от того, что вместе со шкурой отдирались клочья одежды и кожи.

— Разожги огонь и вскипяти воду, — приказала она молча смотревшей на все это Доре.

— Что? — в изумлении уставилась на нее девушка, отведя взгляд больших темных глаз от истерзанного тела Ветра.

Больше не скрывая от Доры своего знания английского языка, Гроза тут же повторила приказ на чистейшем английском:

— Живее, глупая девчонка! Что ты стоишь и смотришь? Делай быстрее, что я тебе говорю!

Дора подавила свое изумление и поспешила подбросить в очаг дров, чтобы усилить пламя. Позднее она обдумает неожиданное открытие, что ее строгая хозяйка со сверкающими золотистыми глазами прекрасно говорит по-английски. А теперь она должна делать то, что ей говорят, потому что Летняя Гроза не выносит неповиновения. Она не сомневалась, что жена главаря может жестоко ее побить, если она будет бездельничать, в то время как жизнь Ветра висит на волоске.

С помощью теплой кипяченой воды Летняя Гроза осторожно удалила с тела мужа разорванную и окровавленную одежду. Она осторожно смывала кровь с его тела, стараясь рассмотреть, насколько опасны раны. За это время Ветер ни разу не очнулся от своего глубокого сна. Ни один мускул не дрогнул, ни один стон не вырвался из его груди, пока она обрабатывала раны. Кожа была сухой и горячей от лихорадки, и попавшая на нее вода сразу же высыхала.

Ужасный стон сорвался с ее собственных губ, когда она увидела, насколько велики его раны. На левую сторону пришлась наибольшая часть удара. Несколько ребер с этой стороны были сдавлены и сломаны. Грозе оставалось только надеяться, что внутренние органы не пострадали так же серьезно.

Левое бедро Ветра было вывихнуто, и пять глубоких борозд спускались по нему почти до колена. Левое плечо было сломано, а из руки чуть повыше локтя был вырван кусок мяса. Рваный след от когтей тянулся от плеча до середины груди. Меньше всего пострадало лицо. Тем не менее и там три ужасные кровавые полосы шли через переносицу от левого глаза к правой скуле. Они ярко вырисовывались на мертвенно-бледном лице, однако лишь одна из ран была достаточно глубока, чтобы в дальнейшем оставить шрам на этом красивом лице.

Гроза, казалось, была создана для этой работы и прекрасно понимала, что ей надо действовать быстро, чтобы спасти жизнь своего возлюбленного. Преодолев страх и печаль, она решила положиться на свою природную силу, которая, как она знала, поможет ей преодолеть это страшное испытание. Позднее, когда Ветер будет жив и здоров, она сможет дать выход переполняющим ее чувствам. Теперь же она не могла позволить себе такой роскоши: Ветер ждать не мог. Его жизнь в настоящий момент зависела от ее хладнокровия и быстроты действий.

К большому облегчению Грозы, вскоре помочь ей пришли Поющая Вода и Белоснежный Цветок. В то время как они, согласно ее указаниям, обрабатывали истерзанное тело Ветра, Гроза старалась призвать все свои ветеринарные и медицинские знания, чтобы соединить сломанные кости и вправить вывихнутое бедро. Вместе они забинтовали ребра, промыли открытые раны и положили на них мазь, чтобы уменьшить возможность инфекции. Глубокие раны после обработки они стянули и забинтовали чистой тканью, а наиболее глубокие раны были с осторожностью зашиты и тоже тщательно забинтованы.

В течение всего этого времени Ветер был погружен в глубокий сон, и ни один мускул, ни одна ресница его не дрогнули. С одной стороны, Гроза была довольна, что он не чувствует боли, которую, несмотря на всю их осторожность, причиняли ему исцеляющие руки. С другой стороны, этот глубокий сон очень беспокоил ее, потому что был не обычным сном, а глубоким шоком, который отключает сознание человека, чтобы тот не испытывал боли. Летняя Гроза знала, что такой сон может окончиться смертью.

Теперь оставалось только ждать, и это время, пожалуй, было для нее самым трудным. Снова и снова омывала она его горящее от лихорадки тело, постоянно проверяя раны на предмет кровотечения или начинающейся инфекции. Там где надо, она меняла повязки, заменяя испачканные бинты свежими. С помощью своих подруг Грозе удавалось влить ему в горло воду и мясной бульон. Она осторожно массировала Ветру горло, чтобы заставить его проглотить эту дающую силу жидкость, в которой так нуждалось израненное тело мужа.

В течение трех кошмарных дней Гроза не покидала свой пост. Поющая Вода и Белоснежный Цветок забрали ее детей в свои вигвамы и постоянно навещали ее, принося еду, до которой она едва дотрагивалась, будучи целиком поглощена заботами о своем муже. Под присмотром двух этих женщин Дора выполняла всю необходимую домашнюю работу: пополняла запасы дров, приносила свежую воду, поддерживала огонь в очаге. На нее не обращали особого внимания, поскольку Гроза полностью сосредоточилась на муже, и все остальное ее не интересовало. Все это время она обрабатывала его раны и молилась. Она почти не спала, редко ела и почти не сводила с него глаз, терзаемая подсознательным страхом, что он может умереть, если она прекратит свое постоянное бдение у его ложа.

На третий день вечером Вольный Ветер зашевелился. Затуманенное сознание Грозы отреагировало на это новое изменение лишь после того, как он судорожно застонал во сне. Она мгновенно встрепенулась, и ее рука устремилась к его лбу. Все еще горячий на ощупь, он был все же значительно холоднее, чем раньше. Всю оставшуюся ночь она ухаживала за ним, омывала его водой, говорила нежные и ободряющие слова, осторожно гладила его, вкладывая в эту ласку всю свою душу и сердце.

На рассвете Ветер проснулся. Выражение ужаса от недавно перенесенной боли и от того, что он не знает, где находится, промелькнуло в его темных воспаленных глазах. Но, увидев Грозу, он тут же успокоился. Его губы и язык пытались шевельнуться, но вместо слов раздались глубокие хриплые стоны, которые разрывали сердце Грозы.

— Не пытайся говорить, любимый. И не двигайся. Я здесь, и ты в безопасности. Спи, мой храбрый воин. Спи и выздоравливай. Я буду за тобой ухаживать, и моя любовь исцелит тебя. — Она прильнула губами к его губам в нежном поцелуе. — Спи и знай, что я люблю тебя.

Через несколько мгновений она поняла, что его сознание снова отключилось, но теперь это был глубокий исцеляющий сон. Примостившись около него, чутко реагируя на каждое его движение, Летняя Гроза тоже уснула. Два дня спустя мучительный жар наконец спал, и Гроза возликовала, проливая слезы радости и облегчения.

Раны Вольного Ветра были настолько серьезны, что прошло достаточно много времени, прежде чем они затянулись. Все это время Гроза продолжала ухаживать за ним, и постепенно их жизнь вошла в обычное русло. Поскольку теперь Ветер мог сидеть и есть самостоятельно, Гроза решила, что его на некоторое время можно доверить заботам других женщин.

— Я пойду на охоту, — твердо заявила она однажды. — Поющая Вода сказала, что приглядит за детьми, а Белоснежный Цветок позаботится о тебе. Дора сможет приготовить тебе еду и сделать всю необходимую домашнюю работу, до того как я вернусь.

Лицо Ветра помрачнело.

— Мужчины обеспечат нас провизией. Они охотно поделятся своими запасами с семьей их вождя. Тебе незачем идти с ними на охоту.

Гроза только улыбнулась в ответ.

— Муж мой, мне кажется, за последнее время я тебя сильно избаловала. Теперь ты постоянно требуешь моего внимания.

Привычным движением она проверила лезвие своего охотничьего ножа, прежде чем вложить его в ножны, прикрепленные на ремне.

— Воины добудут мясо для нашего вигвама, — строго повторил Ветер.

— Я ведь тоже воин, — напомнила она, затем добавила: — Снег очень глубокий, и звери спрятались в убежище от ледяного ветра. Сейчас очень трудно поймать какое-нибудь животное, Ветер. Воины приносят слишком мало драгоценного мяса, чтобы накормить наш народ. Я тоже хочу участвовать в добывании пищи для нашего голодного отряда.

Поскольку раны сковывали движения Ветра, он бросил на Грозу лишь мрачный взгляд, чем очень напомнил ей Идущее Облако, когда тот не мог сделать того, что хотел.

— Мне не нравится, что ты поедешь с мужчинами, а я не смогу сопровождать тебя, — сказал он.

— Ты можешь приберечь свою ревность, мой дорогой, — рассмеялась она. — Я не собираюсь охотиться вместе с другими воинами.

— Ты не можешь ехать одна. Это слишком опасно. Как твой муж и вождь, я запрещаю тебе это.

Уже одетая в тяжелый меховой плащ, Гроза пожала плечами.

— Тогда я возьму с собой Когтистую Лапу и Боевые Перья, и с моей стороны это не будет ослушанием.

Она подошла к Ветру и нежно поцеловала в сжатые губы, гладя пальцами по его лицу.

— И почему только мне раньше не пришло в голову использовать их охотничий инстинкт, я не знаю. — И прежде чем Ветер успел что-либо ответить, она вышла из вигвама и отправилась в путь.

Два необычных спутника Летней Грозы на славу поработали, помогая добывать пищу для их маленькой семьи. Боевые Перья мог легко обнаруживать добычу с высоты, а Когтистая Лапа помогал ей выслеживать и ловить зверя. Часто он сам его убивал. Отдав своим помощникам их честно заработанную долю, Гроза собрала остатки мяса, чтобы отвезти домой, где Дора поможет их приготовить.

Итак, по большей части дела шли очень хорошо, и орел и кугуар служили ей надежной охраной во время ее рискованной охоты. Другое дело — Дора. Помогая Грозе по хозяйству, девушка была угрюма и молчалива. Она готовила пищу, которую теперь добывала Летняя Гроза, и поддерживала чистоту в вигваме. Она также присматривала за детьми и ухаживала за Ветром, пока тот еще недостаточно хорошо двигался. О том, насколько хорошо и охотно выполняла девушка эту последнюю работу, Гроза не подозревала до того момента, пока однажды случайно не вошла в вигвам и не увидела, что Дора низко склонилась над ложем Ветра.

Летняя Гроза молча стояла несколько долгих секунд, наблюдая эту интимную сцену. Она была слишком шокирована, чтобы пошевелиться. Одетый всего лишь в набедренную повязку, Ветер лежал на своей циновке, и его израненное, но все еще прекрасное тело было открыто жадному взору Доры. Девушка склонилась над ним, и на губах ее играла нежная улыбка. Ее распущенные волосы падали прямо на него, в то время как она меняла повязку на его раненом предплечье. Шнуровка на ее платье была наполовину распущена, что позволяло Ветру прекрасно видеть с бесстыдством выставленную грудь.

Летняя Гроза стояла и смотрела, как Дора снимала старую повязку, и руки ее нежно ласкали плечо Ветра.

— Я могу поцеловать, и это сразу заживет, — ласково сказала Дора, пристально глядя на него своими темными глазами. — Ты хочешь этого, Вольный Ветер? — прошептала она, и ее свободная рука скользнула вниз к его обнаженным бедрам.

Гроза еще не успела опомниться, как Ветер схватил Дору за запястья своими сильными руками и сжал их до боли.

— Ты превышаешь свои обязанности, рабыня, — холодно сказал он, и в его черных глазах можно было прочесть гнев и презрение.

— Действительно. — Теперь Летняя Гроза шагнула вперед, обнаружив свое присутствие.

Оттолкнув Ветра, Дора упала Летней Грозе в ноги, чудесные золотистые глаза которой на этот раз метали громы и молнии. Девушка с ужасом ждала ее реакции.

В течение довольно долгого времени Гроза молчала, с презрением глядя на Дору. И когда наконец она заговорила, слова ее звучали по-английски, чтобы та поняла.

— Кажется, тебе больше нравится прислуживать хозяину, чем хозяйке, — с едкой насмешкой сказала Летняя Гроза. — Я думаю, это придется по душе Скользкому Бобру. С тех пор как он прогнал свою жену, у него нет женщины, которая бы о нем позаботилась. За свои многочисленные подвиги он заслуживает награды, а ты будешь послушной, я надеюсь. Пойдем, рабыня! Я отведу тебя к твоему новому хозяину. — Схватив Дору за волосы, Гроза подняла ее с колен.

— Нет! — хрипло закричала Дора. — Ты не можешь этого сделать!

Летняя Гроза злорадно засмеялась.

— Я могу делать с тобой все, что мне заблагорассудится, девчонка! Я могу убить тебя, если захочу, и никто мне даже слова не скажет в твою защиту. Ты — моя рабыня!

Глядя на нее расширенными от ужаса глазами, Дора воскликнула:

— Я рабыня Вольного Ветра, а не твоя! Это он взял меня в плен и привез меня сюда!

— И подарил мне в первый же день, — уточнила Гроза, с ненавистью сверкнув на нее глазами. — А теперь я, в свою очередь, подарю тебя Скользкому Бобру. На твоем месте я бы поосторожнее обращалась с твоим новым хозяином. У него буйный нрав и гораздо меньше терпения, чем у меня. И если ты будешь слишком много себе позволять, как это ты делала здесь, боюсь, это плохо для тебя кончится.

С большим облегчением Гроза передала Дору Скользкому Бобру.

— Обращайся с ней хорошо, — сказала она на прощание, выходя из вигвама с застывшей на губах улыбкой.

Дора осталась единственной недовольной этой сделкой, все же остальные были очень рады, а больше всех — Гроза, которая давно хотела от нее отделаться.

* * *

Несколько дней спустя в лагерь неожиданно приехал Джереми, ведя перед собой трех основательно нагруженных мулов.

— Какие еще ужасные новости ты привез на этот раз? — шутя, сказала Гроза вместо приветствия, глядя, как Джереми слезает с лошади.

Джереми широко улыбнулся в ответ, и его изумрудные глаза приветливо засверкали на обветренном лице.

— Слава Богу, никаких! Я привез подарки. — Он жестом указал на нагруженных мулов. Войдя за нею в вигвам, продолжил объяснения: — Твои родители подумали, что ваши запасы уже истощились, и решили послать вам провизию. Как преданный друг, я вызвался доставить ее. — Усмехнувшись, добавил: — Правда, чуть не отморозил себе задницу во время этой поездки. Чертовски неудобное время для путешествия, скажу я вам.

Лежа на своей циновке, Вольный Ветер рассмеялся в ответ на колоритную речь друга.

— Добро пожаловать, Джереми! Садись погрейся у огня и расскажи мне о своей жизни.

Потрясенный зрелищем забинтованного воина, Джереми воскликнул:

— Что, черт возьми, с тобой случилось?!

— Вы тут с Ветром поговорите, — предложила Гроза, — а я пока позабочусь о твоих лошадях. И если среди твоих сокровищ найдется еще и кофе, я сварю всем нам по чашечке, когда вернусь.

Джереми с большим интересом и сочувствием выслушал рассказ Ветра о его встрече с гигантским медведем гризли, однако очень мало рассказал о своем собственном недавнем путешествии. Джереми не шутил, когда сказал, что чуть не замерз, пытаясь доставить им подарки. Он отправился в путь сразу же после праздников, зная, что предстоит нелегкий путь по глубокому снегу. К тому же он уже несколько месяцев не видел Летнюю Грозу и хотел убедиться, что в это тяжелейшее время года с ней все в порядке. Он охотно согласился доставить продукты в их лагерь.

Путь был унылым, но Джереми, все мысли которого были поглощены Грозой, этого не замечал. К первым числам февраля он уже почти добрался до Черных гор, как вдруг неожиданно разразилась жестокая снежная буря. Позднее из рассказов Ветра Джереми понял, что был застигнут врасплох тем же самым ураганом, что и охотившиеся воины.

Никогда в своей жизни Джереми не видел ничего подобного и надеялся никогда больше не увидеть, хотя ему часто приходилось сталкиваться с подобными природными явлениями.

Леденящий северный ветер гнал снег с такой силой, что Джереми не мог видеть даже впереди идущего мула. Да что там мул, он не мог различить даже голову собственной лошади! Когда через несколько минут Джереми почувствовал, что его лицо и руки онемели от холода, он понял, что должен срочно найти убежище. Ослепленный белым колючим снегом, окоченевший от холода, не слыша ничего, кроме дикого завывания ветра, уже не он сам, а его лошадь нашла спасительную поляну. Это были всего лишь заросли ежевики, заслоненные нависающими сверху соснами, но Джереми в ту минуту это показалось просто райским местом! Протолкнув свою лошадь и упирающихся мулов сквозь тугие прутья, окружавшие маленькое пространство, он увел их прочь от бушующей непогоды. Разгрузив мулов и сняв с лошади седло, он расстелил свои походные постельные принадлежности посреди четырех животных и накрыл лошадей попонами, одеялами и всем тем, что сумел разыскать, соединив их таким образом в одно целое. Затем сел на землю, чтобы ждать, и молиться, и думать о Грозе, постоянно гадая, сможет ли он выжить, чтобы снова увидеть ее дорогие черты.

Дрожа так, что у него стучали зубы, Джереми мрачно наблюдал, как свирепствует буран. Даже защищенный стеной из теплых конских тел, он чувствовал, что промерз до костей. Только мысли о Летней Грозе, казалось, согревали его душу.

В своем воображении он воскрешал все, что было связано с Летней Грозой, особенно то прекрасное время, когда она была еще совсем юной. Было поразительно, как легко мог он представить себе ее облик, золотистые глаза, сверкающие янтарным блеском. Он мог видеть упрямый наклон ее головы и длинные темные ресницы, оттеняющие ее глаза. Он видел черные волосы, но не заплетенные в косы, которые она носила последние два года, а свободно ниспадающие на спину тяжелыми темными волнами, блестящие, как вороново крыло, и нежные, как шелк.

В воспаленном мозгу Джереми возник мягкий, красиво очерченный рот Грозы. О Господи, эти манящие губы! Он смог снова почувствовать их сладость, как когда-то однажды. Джереми испустил стон, когда вспомнил об ее упругой юной груди, сжатой в его ладонях, о манящем покачивании ее бедер, о чудесном румянце на ее лице и о мягкой нежной коже.

Замерзающий Джереми только теперь полностью осознал, как много она для него значит и как сильно он ее любит. С радостью и печалью пополам он выпускал на волю свои самые тайные желания. Каждое ощущение, каждое воспоминание было для него бесценным сокровищем, которые он, как скряга, годами хранил глубоко в душе. Все эти невысказанные чувства теперь переполняли его сердце, и в своем воображении он говорил ей о любви. Она тоже отвечала ему любовью, но, к сожалению, это было только в его мечтах.

Внезапно Джереми очнулся. В первый момент, окруженный со всех сторон слепящей белизной, он подумал, что, наверное, замерз до смерти и отправился на небеса. Затем один из мулов фыркнул и зашевелился, и иллюзия исчезла. К тому же он чувствовал себя слишком замерзшим, чтобы быть мертвым! Коротко усмехнувшись, Джереми огляделся. Хотя по-прежнему стоял трескучий мороз, ветер все же утих. Всюду, словно прекрасная накидка, лежал нетронутый белый снег. Воздух был свежий и бодрящий, но настолько холодный, что почти обжигал легкие. Тем не менее, Джереми глубоко вздохнул. Хорошо еще, что остался жив!

На снег, возможно, было приятно смотреть, но чертовски трудно по нему ехать, в чем Джереми смог вскоре убедиться. Нескончаемыми часами он брел пешком, таща за собой спотыкающихся животных. Снег часто доходил ему до пояса, а сугробы могли укрыть всадника. Очень часто Джереми по-настоящему сомневался, сможет ли добраться до шайеннского лагеря или куда-нибудь еще в этой заснеженной пустыне. В самые тяжелые моменты, когда в нем начинало подниматься чувство жалости к самому себе, он спрашивал себя, будет ли Гроза оплакивать его смерть. И одна лишь мысль о ней заставляла его, преодолев отчаяние, идти дальше.

И вот однажды, когда Джереми уже окончательно выбился из сил, он вдруг заметил, что почти добрался до цели своего путешествия. Его охватило такое сильное чувство облегчения, что он оседлал лошадь и зарыдал. Он снова сможет увидеть свою тайную любовь. Он благодарил Господа за то, что он оставил его в живых!

* * *

Джереми остался, чтобы ухаживать за медленно выздоравливавшим Ветром. Гроза была очень благодарна ему за помощь. Теперь ей уже не нужно было охотиться самой, поскольку Джереми ездил на поиски пищи вместе с другими воинами. Кода Гроза была занята работой в деревне, Джереми часто помогал Ветру присматривать за детьми. Оставляя своего мужа беседовать с Джереми, Гроза теперь могла снова навещать своих подруг — удовольствие, которое она с недавних пор была лишена.

С помощью Джереми Ветер быстро встал на ноги. Хотя Джереми и хвалил Грозу за то, что она прекрасно врачевала раны Ветра, его собственные, более обширные знания в области медицины сейчас очень пригодились. Привыкший лечить животных, которым часто приходилось восстанавливать подвижность конечностей и мышц, он долго и упорно занимался с Ветром, когда кости воина достаточно хорошо срослись. Джереми придумывал специальные упражнения, чтобы разработать суставы и укрепить кости, не причиняя им вреда.

Под его руководством и наблюдением Ветер стал быстро восстанавливаться и вскоре уже мог ходить, лишь немного прихрамывая. Через некоторое время после снятия швов он снова смог пользоваться левой рукой, которую Гроза считала безнадежно искалеченной. Хотя рука немела и очень болела к концу дня, она вскоре почти полностью восстановила прежнюю подвижность. Возможно, она никогда не станет такой же красивой и сильной, как когда-то, но Ветер был рад и тому, что у него нормально действуют обе руки. По мере выздоровления Ветра многочисленные рубцы на его теле начали бледнеть, и через некоторое время остался всего лишь один заметный шрам, который немного испортил его красивое лицо.

— Теперь у тебя появилась особая примета, — сказала ему Гроза. — К тому же этот шрам делает тебя более свирепым, что замечательно для воина.

— Я не хочу выглядеть слишком свирепым, — сказал он, увлекая ее с собой на циновку, — иначе я могу напугать свою любимую молодую жену, и она больше не захочет делить со мной ложе.

Когда их губы встретились, она прошептала:

— Я всегда буду рада сделать это, Вольный Ветер. — Полная страстного желания, Гроза начала отвечать на его горячие ласки и через некоторое время позабыла обо всем на свете.

Внезапно она вспомнила, что Джереми нет в их вигваме. Немного отстранившись, она спросила прерывающимся от страсти голосом:

— Ветер, а где Джереми? Я не хочу, чтобы он вошел, когда мы будем заниматься любовью.

— Джереми сегодня переночует у Двух Стрел. Я сказал ему, что хочу побыть наедине со своей застенчивой женой.

Яркий румянец вспыхнул на щеках Грозы, и она зарылась лицом в плечо мужа.

— Он же догадается, чем мы тут занимаемся, — стыдливо простонала она.

Грудь Ветра под ней начала сотрясаться от смеха:

— Только дурак не догадается.

Он потянул Грозу к себе, заставив лечь на него.

— Сегодня ночью, пока я еще полностью не набрался сил, тебе придется потрудиться. — Его темные глаза лукаво засверкали, а краска на ее лице стала еще гуще от этих слов.

— Ты уверен, что уже достаточно здоров? — колеблясь, спросила она. — Я не хочу причинить тебе боль.

— Золотистые Глаза, я уж точно умру от боли, если ты не займешься со мной любовью сегодня ночью, — успокоил ее Ветер. — Доставь мне удовольствие, любовь моя, — прошептал он, наклоняя ее к себе и приникая к ее груди горячими губами. — Доставь мне такое же удовольствие, которое я постараюсь доставить тебе.

Это была великолепная ночь. Прикосновения языка Грозы словно дразнили Ветра, ее влажные губы нежно целовали каждый дюйм его бронзового тела. Затем она начала покрывать его кожу страстными поцелуями, опаляя его раны горячим дыханием, как будто хотела излечить их одной лишь своей любовью. Легкими прикосновениями кончиков пальцев она возбуждающе ласкала мужа.

Ветер осторожно расплел ее косы, и шелковистые волны упали на них, как ночное покрывало, отгораживая от всего остального, кроме всепоглощающей страсти. Длинные волнистые волосы тихонько щекотали бедра и живот Ветра, в то время как губы Грозы продолжали соблазнять его. В его горле раздался звук, подобный довольному урчанию какой-нибудь большой кошки. Быстрым движением Ветер снова притянул Грозу на себя, обвив ее длинные ноги своими ногами. Держа руки на ее бедрах, он приподнял ее над собой.

— А ну-ка оседлай дикого жеребца, которого ты пробудила, — попросил он, глядя сверкающими глазами в ее глаза. — Посмотрим, сумеешь ли ты укротить его своим нежным теплом.

Одно быстрое погружение, и они соединились. Крик удовольствия сорвался с губ Грозы, ее сразу же начали сотрясать толчки, как будто в ней находился эпицентр большого землетрясения. Когда спазмы прекратились, она начала двигаться, а Ветер, держа руки на ее бедрах, задавал нужный ритм ее движениям. Затем чудесное желание начало возникать вновь, становясь все сильнее и сильнее, ускоряя ритм их неистовой любовной схватки. Прильнув к Ветру, Гроза шептала его имя и бесчисленные похвалы, потом в экстазе откинулась назад, полностью отдавшись страсти, которую он в ней пробудил.

Вместе они познали волшебное великолепие блаженства, окутавшего их пылающим жаром разделенного восторга.

В последующие дни поведение Джереми сильно изменилось. Вечерами он сидел в их вигваме, угрюмо глядя в огонь и почти не разговаривая. Он не был грубым, но теперь мало участвовал в общей беседе, и тесные дружеские отношения между ними тремя, казалось, были разрушены. По крайней мере со стороны Джереми.

Однажды вечером, когда Гроза дружески разговаривала с обоими мужчинами, Джереми внезапно вскочил на ноги и стремительно вышел из вигвама, не сказав ни слова. Гроза в недоумении посмотрела на Ветра.

— Что это с ним происходит в последнее время? — размышляя вслух, спросила она.

В ответ Ветер лишь покачал головой. Он подозревал о том, что волновало его друга, но, если это было правдой, Джереми должен был справиться с этим сам. В данном случае Ветер ничем не мог ему помочь. Это было делом чести, гордости, дружбы и любви. Все эти чувства боролись сейчас в сердце Джереми, но Ветер мог этому только посочувствовать. Он достаточно хорошо знал Джереми и был уверен, что честь и дружба в очередной раз одержат победу в этой нелегкой борьбе.

Гроза встала и пошла к выходу из вигвама.

— Думаю, мне надо пойти за ним и узнать, что его тревожит. В последнее время он так странно ведет себя.

Ветер взглянул на обеспокоенное лицо жены. В первое мгновение он хотел сказать ей, чтобы она не ходила за Джереми, но затем передумал, решив, что так будет лучше. Возможно, разговор с Грозой прояснит ситуацию и затуманенное сознание Джереми.

— Возьми накидку, — посоветовал он. — Ночной воздух очень холодный.

Гроза нашла Джереми на краю опушки. Он стоял, прислонившись к стволу дерева, курил сигару и угрюмо смотрел на голые ветви деревьев. При появлении Грозы мрачно взглянул на нее и проворчал:

— Чего ты хочешь, Гроза, я пришел сюда, чтобы побыть в одиночестве.

Гроза нахмурила брови.

— Я хотела поговорить с тобой, Джереми, о том, что тебя волнует, узнать, не могу ли я тебе чем-то помочь. В последние дни ты стал колючим, как дикобраз. Почему?

Это было, как если бы Джереми держал в руке кусок динамита, а Гроза поднесла бы к нему фитиль! Даже в темноте она увидела, как гневно сверкнули его зеленые глаза, когда Джереми взглянул на нее.

— Бога ради, женщина, как можно быть такой глупой? — процедил он сквозь зубы. — Разве ты не понимаешь, что у меня разрывается сердце каждый раз, когда ты с нежностью улыбаешься своему мужу или смотришь на него с таким обожанием? Разве ты не понимаешь, каково мне видеть, как он прикасается к тебе, а ты с радостью разделяешь его любовь?

Гроза ошеломленно смотрела на него.

— Джереми, ты же наш друг! Как ты можешь говорить мне такие вещи?

— Может быть, я в последний раз говорю тебе о своих чувствах, Гроза. О, не смотри на меня такими расширенными от ужаса глазами, как будто видишь перед собой чудовище! Вольный Ветер уже давно догадался о том, чего ты предпочитала не замечать. Я не собираюсь предавать его, или тебя, или самого себя. Я восхищаюсь Ветром и уважаю его и ваш брак. Я не собираюсь терять честь и гордость, чтобы пытаться разбить его.

— Джереми, я не хочу об этом слышать!

— Очень плохо, принцесса! — Он смотрел на нее сверху вниз, свирепо сверкая глазами. — Ты пришла сюда, чтобы узнать, какие проблемы меня волнуют, и сейчас ты это выслушаешь, нравится тебе это или нет. Одному Богу известно, какой ад ты мне создала, исполняя свои супружеские обязанности прямо у меня перед носом! Я замечал обольстительные взгляды, которыми вы с Ветром обменивались, когда думали, что я на вас не смотрю. Я видел предательский румянец на твоем лице, я помню смущенный взгляд, который ты бросила на меня, когда я неожиданно вошел в тот момент, когда вы обнимались! Как я проклинал себя за это!

— Ночью за ночью я сидел здесь и смотрел, как ты расплетаешь косы и расчесываешь волосы, и это было все, что я мог себе позволить. Я едва мог удержаться, чтобы не погрузить свои пальцы в твои черные шелковистые волосы. Я не мог заснуть, зная, что ты лежишь в его объятиях, а мне остается лишь грезить о тебе.

— Перестань! — сердито попросила Гроза. — Не говори больше ничего! Ты не имеешь права говорить такие вещи, не имеешь права…

— Хотеть тебя? — подсказал он. — Я мужчина, Гроза, не камень и не святой! У меня в жилах течет такая же горячая кровь, как и у вас с Ветром. А ты исключительно привлекательная женщина. К тому же не забывай, что я всегда любил тебя.

Подбородок Грозы густо покраснел.

— Тебе лучше вернуться обратно в Пуэбло, Джереми, — сказала она сдавленным голосом, — пока ты не наговорил еще чего-нибудь и окончательно не уничтожил нашу дружбу.

Джереми сделал усталый жест и прикрыл глаза.

— О Гроза, Гроза! Как ты не поймешь! Я ведь все время испытывал эти чувства и тем не менее продолжал оставаться вашим другом. Я тебе никогда раньше об этом не говорил, но Ветер все знал, и я уверен, что и ты в глубине души догадывалась об этом. Если бы ты не пришла сюда сегодня ночью, я бы ничего не сказал, и ты бы не была сейчас так сердита. Вероятно, мне не следовало говорить сегодня о своих чувствах, но в сущности от этого ничего не изменилось. Мы можем снова оставаться друзьями на долгие годы. Я не преуменьшаю вашей с Ветром любви и не пытаюсь ее разрушить. Иногда я стараюсь смотреть на все это философски, иногда меня душат сожаления, а временами я даже немного зеленею от зависти. — Эта последняя фраза была сказана с тоскливой улыбкой. — Я — человек, Гроза, всего лишь человек.

Гроза кивнула. Ее сердце разрывалось от сочувствия к нему. Ей было больно смотреть на то, как он страдает, и она очень хотела сохранить его дружбу. Она верила ему, когда он сказал, что любит и уважает Ветра. Она знала, что обоих мужчин связывают крепкие дружеские узы, и не хотела, чтобы они были разрушены единственно из-за того, что ей вздумалось сунуть нос в личные переживания Джереми.

— Я попытаюсь забыть то, что ты мне сказал сегодня ночью, Джереми, так будет лучше для всех нас, — сказала она наконец. — Я постараюсь по-прежнему быть тебе другом, если ты обещаешь мне никогда больше об этом не говорить.

Джереми выдохнул воздух, который он инстинктивно задержал.

— Я буду хранить свои чувства при себе, как я это делал до сих пор.

— Тогда нам пора возвращаться. Вольный Ветер ждет нас.

— Иди вперед, — сказал ей Джереми — а я вернусь попозже. Завтра я перенесу свои вещи в вигвам Двух Стрел и поживу там оставшееся время. Судя по обстоятельствам, так будет лучше.

Гроза не протестовала.

Джереми оставался в лагере до тех пор, пока Вольный Ветер полностью не поправился. В течение некоторого времени после сердечного признания Джереми отношения между тремя друзьями были немного натянутыми. Но постепенно все возвратилось в прежнее русло, хотя Джереми уже больше не вернулся в их вигвам. Через некоторое время Джереми уехал в Пуэбло, и создалось впечатление, что этого странного разговора как будто и не бывало. По всеобщему молчаливому соглашению они решили похоронить этот эпизод глубоко в душе.

Глава 22

Когда наступила весна, раскинув по земле зеленое покрывало, Вольный Ветер повел свой маленький отряд еще дальше на юг, в прерии. Поскольку со времени их последних набегов прошло уже достаточно много времени, Ветер посчитал благоразумным вернуться на короткое время в их деревню. Его воины с ним согласились, так как они очень скучали по дому и мечтали увидеться со своими семьями. К тому же другие воины всегда смогут найти их там, если будет принято решение возобновить набеги на вторгающихся на их территорию белых.

Гроза находилась в радостном возбуждении от новой встречи с Пугливой Оленихой и Звонким Жаворонком. Она едва узнала Кричащего Орла, которому теперь исполнилось четырнадцать лун, и который теперь бойко ковылял на своих пухленьких ножках. В то время как Гроза умилялась на него, Пугливая Олениха делала то же самое с Идущим Облаком, который скоро должен был встретить свой второй день рождения.

Грядущее лето должно было стать последним летом ухаживания Стрелка за Звонким Жаворонком. На следующий год к этому времени он закончит учебу и сможет назвать ее своей невестой. Сейчас Звонкому Жаворонку было около шестнадцати лет, и она все расцветала, превращаясь в прекрасную юную женщину.

Поскольку новых набегов не последовало, солдаты, казалось, забыли о существовании отряда Вольного Ветра, по крайней мере на некоторое время. Это очень радовало Грозу, она наслаждалась наступившим миром и покоем. Если бы им никогда больше не пришлось вступить на тропу войны, Гроза была бы просто счастлива, но если Вольный Ветер вдруг решит возобновить набеги, она последует за ним хоть на край света. А пока она радовалась, что может спокойно жить, растить детей, засевать поля вместе с другими женщинами племени.

И вот настал двадцатый день ее рождения. В этот день, как и тогда, разразилась очень сильная гроза, которая долго не утихала. Как только одно грозовое облако уходило, на смену ему наплывало другое. Сильные ветры дули с юго-запада, принося с собой дожди, которые яростно обрушивались на землю. Еще вчера дул легкий теплый ветерок, помогая солнцу прогреть землю, а сейчас было так промозгло и холодно, что Гроза была вынуждена плотно закрыть вход в вигвам.

— Погода, похоже, не решила, что ей делать в этом году, — сказала она Ветру, который плел новую уздечку для одной из своих лошадей. — Сначала было жарко до духоты, а теперь надо разводить огонь, чтобы не замерзнуть.

Ветер кивнул.

— Да, странно. Даже животные сегодня ведут себя как-то беспокойно, как будто чувствуют что-то необычное.

Гроза и сама заметила, что Когтистая Лапа целый день нервно мечется, но решила, что он ждет встречи со своей горной подругой. Но после слов Вольного Ветра поняла, что и Боевые Перья тоже вел себя очень странно в течение всего дня.

Внезапно сильный порыв ветра сотряс вигвам, и дождь забарабанил по его стенам. Затем звук изменился: удары стали сильнее и тяжелее, и вскоре дождь так заколотил по упругой коже вигвама, что создалось впечатление, будто они находятся внутри гигантского барабана. Из любопытства Гроза откинула краешек шкуры, прикрывающей вход в вигвам, и ее глаза расширились от удивления.

— Вольный Ветер, ты только посмотри! — воскликнула она. — Я никогда не видела град в это время года, тем более таких огромных горошин. Некоторые из них с ноготь твоего большого пальца!

Ветер подошел к выходу и озабоченно нахмурил брови. Схватив покрывало из оленьей шкуры, сказал:

— Я должен проверить лошадей. Они, наверное, обезумели от этих жалящих укусов падающих на них сверху больших кусков льда.

И он вышел наружу. Но через несколько минут град прекратился так же внезапно, как и начался. Вслед за ним кончился и дождь. Стало невероятно тихо, как будто небо в ожидании затаило дыхание. Гроза никогда не видела такого странного дня. Она в недоумении покачала головой и снова пошла открывать шкуру на входе в вигвам.

Вдруг она заметила, что небо приобрело какой-то странный желтоватый оттенок, что придавало окружающему пейзажу жуткий вид. Это очень встревожило Грозу. Пока она смотрела, ветер снова начал дуть, и она в отчаянии вздохнула, гадая, сколько еще раз ей сегодня придется открывать и закрывать полог вигвама. Похоже, этим ей придется заниматься весь день!

Только она успела в очередной раз отвязать шкуру, как в вигвам стремительно вошел Ветер.

— Возьми детей и иди за мной! — пронзительно прокричал он. — Быстрее! — После этих слов схватил с пола Облако и крепко прижал к себе. — Летняя Гроза, быстрее! — снова закричал он, таща ее за собой вместе с прильнувшей к ее груди Анжелой.

Гроза никогда не видела своего обычно спокойного мужа в таком неистовом состоянии. Она бежала за ним, спотыкаясь. Сильный ветер бил ей в лицо, грозя свалить с ног. Она прокричала, задыхаясь:

— Что случилось? Куда мы бежим?

Не останавливаясь, Вольный Ветер жестом указал на юго-восток, где темное вихревое облако спускалось с неба на землю в виде вращающейся воронки. Облако быстро приближалось, частички грязи и песчинки больно секли лицо, забивали глаза. Гроза еще крепче прижала к себе Анжелу, пытаясь защитить ребенка своим телом.

Они бежали к реке, борясь с жестокими порывами ветра. Гроза шаталась и почти падала, но Вольный Ветер тащил ее за собой. Когда они наконец достигли пологого берега, Ветер почти что швырнул ее и детей на грязный склон. Сам он бросился следом и, накрыв своим телом, крепко прижал их к земле. Его тяжелое дыхание громко раздавалось в ушах Грозы.

— Не шевелись и крепче держи детей! — задыхаясь, выкрикнул он.

Анжела начала хныкать под ней, а Идущее Облако прижался к матери так плотно, как будто это была ее вторая кожа. Гроза чувствовала, как дрожит под ней маленькое тельце, однако он больше ничем не выдал страх, который, несомненно, чувствовал.

А вокруг выл и стонал ветер. Порывы его были настолько сильными, что создавалось впечатление, будто чья-то могущественная рука пытается схватить их и стащить с места. Гулкий рев сотрясал воздух, и неведомая сила трясла землю со всей яростью. Даже под тяжестью тела своего мужа Гроза чувствовала страшную тягу ветра, как будто он пытался стащить кожу с ее костей. Она могла только догадываться, насколько тяжелее было сейчас Ветру, который прикрывал свою маленькую семью собственным телом. Его пальцы вцепились в ее руку, как будто он пытался найти что-нибудь твердое, чтобы удержаться на земле.

В нескольких футах от них сильный порыв ветра с корнем вырвал огромное дерево, и оно с грохотом упало на землю. Гроза пронзительно закричала от страха, когда его зеленые ветви накрыли их, создав вокруг страшную зеленую атмосферу. Руки Вольного Ветра обняли ее еще крепче.

— Все в порядке, Летняя Гроза! — прокричал он ей в ухо, и звук его голоса явился единственным утешением среди этого жуткого грохота.

Внезапно все кончилось. В течение нескольких мгновений стояла тишина. Затем дождь начал накрапывать на их зеленое прикрытие. Со вздохом облегчения Вольный Ветер ослабил свою железную хватку.

— Все прошло, — задыхающимся голосом произнес он.

Сев на землю и убирая с лица спутанные волосы и лезшую в глаза листву дерева, Гроза спросила дрожащим голосом:

— Что это было?

— Крутящийся ветер, — ответил он, выглядывая из ветвей, чтобы убедиться, что действительно можно покинуть их зеленое убежище. — Белые люди называют это циклоном, или торнадо. В любом случае это убийца. — Отстранив ветви, Ветер освободил дорогу Грозе и двум малышам. — Пойдем. Нам надо посмотреть, насколько сильно пострадал наш лагерь и всем ли удалось выжить.

Когда она начала карабкаться на берег, Гроза увидела, что и остальные делают то же самое.

Многие другие, как и они, тоже решили скрыться здесь от бушующего урагана. Они были настолько заляпаны грязью, что едва могли различить друг друга, но Гроза все же узнала некоторых из своих подруг. С большим облегчением она увидела вождя Зимнего Медведя со своей семьей — всех целых и невредимых.

Гроза никогда в жизни не видела таких ужасных разрушений. Не веря своим глазам, она с изумлением смотрела на то, что осталось от шайеннской деревни. Почти каждый вигвам был разрушен, а некоторые буквально разнесены на куски. Эти обломки были разбросаны примерно на милю вокруг вперемешку с остатками домашнего скарба. Все лежало в руинах, открытое для дождя, который не переставая лил все это время.

— Что же нам теперь делать, Вольный Ветер? — несчастным голосом спросила Гроза, в отчаянии оглядывая все вокруг.

— Мы должны поискать среди обломков все то, что еще можно спасти, а затем поставить новые вигвамы и быть благодарными за то, что остались живы. Нам предстоит тяжелая работа, но наш народ сталкивался и не с такими испытаниями и тем не менее выжил.

Стыдясь своей слабости, Гроза расправила опущенные плечи и решительно направилась разбирать лежавшие перед ней груды. Ветер был прав. От сожаления было мало толку. Только упорный труд и решительность помогут восстановить их разрушенное хозяйство. Примерно половину жердей, служивших каркасом для вигвамов, еще можно было использовать, остальные же были пущены на дрова. Многие шкуры были настолько порваны, что уже не годились для использования в качестве покрытия. К счастью, большой вигвам советов не очень сильно пострадал, и его можно было быстро восстановить. На некоторое время он приютил несколько семей. Другие семьи построили еще один вигвам из пригодных частей нескольких разрушенных вигвамов. Таким образом, каждый нашел себе приют на ночь. В течение ближайших дней женщины смогут заменить сломанные шесты для вигвамов новыми, сделав их из тонких тополей, растущих вдоль берега реки. Однако найти шкуры для стен будет не так-то легко.

Племя считало, что ему исключительно повезло. Во время бури погибли всего лишь три человека: младенец, старая женщина и юноша. Остальные же отделались шишками, синяками и переломанными костями. Один из воинов был серьезно ранен в голову, и ему для выздоровления требовалось длительное время, но больше таких тяжелых повреждений ни у кого не было, что казалось невероятным, принимая во внимание тот огромный ущерб, который был причинен самому лагерю.

Имущество жителей деревни было разбросано на многие мили вокруг. Они подобрали, что могли, и немедленно принялись восполнять утраченные орудия труда и оружие. У Грозы не было времени ни оплакивать свое уничтоженное хозяйство. В этом она была не одинока. Весь лагерь был полностью разрушен, и требовались многие месяцы, чтобы жизнь вошла в нормальное русло.

Некоторые лошади погибли во время урагана, а многие из оставшихся в живых в страхе разбежались. Хотя теперь у них была свежая конина для пропитания, самым важным на ближайший момент было найти потерянных лошадей, чтобы мужчины снова могли охотиться.

На следующий день рано утром Вольный Ветер и остальные воины отправились на поиски животных.

— Я попытаюсь найти твою Дымку, — пообещал он, целуя на прощание Грозу.

— А я постараюсь разыскать наши вещи в этом беспорядке, — сказала она, указывая на лежащие под ногами обломки. Раздобыв новые шесты для вигвама, Гроза была уверена, что найдет достаточно шкур, чтобы восстановить их жилище. А пока в течение нескольких дней они могут пожить в вигваме ее родителей, который не пострадал, поскольку был разобран и связан в ожидании их приезда. Даже меховые одежды, которые ее мать положила внутрь, по-прежнему были на месте. Гроза была уверена, что при худшем стечении обстоятельств они смогут пользоваться всем необходимым, сколько пожелают. И действительно, на время каждый разделил утварь и орудия труда с другими членами племени. Таков был закон шайеннов.

Через неделю после торнадо приехала семья Летней Грозы. И хотя большая часть обломков уже была разобрана, было совершенно очевидно, что здесь произошло стихийное бедствие. Узнав о том, что случилось, родные Грозы немедленно принялись за работу.

Пока Пума с Таней помогали обустраивать деревню, Охотник и Стрелок по приказу отца отправились обратно в Пуэбло.

— Привезите столько парусины, сколько сможете найти, — сказал он им. — Она прекрасно подойдет для обшивки вигвамов. Возможно, она не так хороша, как шкуры, но на время и это сгодится. Передайте бабушкам и дедушке и дяде Джорджу, чтобы они прислали все шерстяные одеяла, которые смогут купить. Они помогут восполнить нехватку теплой одежды для грядущей зимы. Нам также нужны ножи, топоры и металл, чтобы сделать наконечники для стрел.

Таня послала с ними свой собственный список, который включал такие пункты, как чугунные котлы для приготовления пищи, ложки и чашки, иглы для шитья и спицы для вязания, мотыги и рыболовные крючки и еще многое другое, в чем, по ее мнению, нуждались для ведения хозяйства женщины.

— Просто стыдно, что нам негде купить шкуры, необходимые для пошива одежды, — сокрушенно вздыхала она. — Ведь невозможно сшить добротную одежду для каждого члена племени из того малого количества шкур, которое мужчины приносят домой с охоты перед началом зимы.

— В Сент-Луисе есть магазин, меня водила туда Мэри Уильямс. Мы купили там оленью шкуру, чтобы сшить ей платье, — сказала матери Летняя Гроза. — Это там охотники и торговцы продают свои товары. Ты даже не поверишь, сколько шкур выставлено там на продажу. — Гроза удрученно вздохнула. — Конечно, даже если бы это не было так далеко, у нас все равно не хватило бы денег, чтобы купить шкуры, хотя цены там умеренные.

Когда Таня услышала эту новость, у нее загорелись глаза.

— Я поговорю с твоим отцом. Когда Охотник со Стрелком вернутся из Пуэбло, мы, возможно, пошлем их туда. Мы наверняка сможем купить там некоторые вещи, в которых так отчаянно нуждаемся.

Гроза была поражена таким великодушием своих родителей. Хотя они были удачливыми фермерами, Гроза знала, что они не очень богаты. Ко всему прочему ее отец поручил Охотнику купить запасы еды для племени и распорядился пригнать в резервацию крупный рогатый скот из своего собственного стада. А также доставить в деревню его лучших малорослых лошадей, чтобы заменить тех, которые погибли во время циклона.

— Мама, как вы с отцом можете позволить себе делать все это? — спросила Гроза.

Таня ответила с серьезным спокойствием:

— Это наш народ, Гроза, и мы делаем все что в наших силах, чтобы помочь ему. Будучи вождем, твой отец по-прежнему несет ответственность перед своим племенем, хотя уже долгое время не живет с ним, несмотря на то, что нам очень бы этого хотелось.

Как и предлагала Таня, Охотник отправился в Сент-Луис сразу же после своего приезда в деревню. Джереми тоже приехал, сопровождая фургоны и домашний скот, а затем также отправился в Сент-Луис, в то время как Стрелок остался в лагере вместе с другими воинами.

— Никогда еще у нас не было такого друга, — сказал про Джереми Вольный Ветер. — Нам выпала удача узнать этого человека, у которого такое доброе сердце. В душе он точно шайенн.

Поскольку ураган нанес лагерю значительный ущерб, и надо было восстанавливать разрушенное хозяйство, планы Вольного Ветра относительно набора нового отряда с целью совершения набегов на белых переселенцев были отложены. Ведь этим летом едва хватало времени на охоту. Большая часть времени и сил воинов уходила на поимку разбежавшихся лошадей и на восстановление деревни. Жизнь еще не успела вернуться в привычное русло, как задули осенние ветры. Теперь уже поздно было планировать набеги.

Охотник и Джереми привезли гораздо больше шкур, чем ожидали восхищенные этим событием женщины.

— Как вам удалось раздобыть их в таком количестве? — с удивлением спросила Таня, зная, что Пума дал им не так уж много денег.

Джереми усмехнулся, в то время как Охотник объяснял:

— Во время нашего пребывания в Сент-Луисе мы заглянули к подруге Летней Грозы Мэри Уильяме. Когда она узнала о постигшем вас бедствии и о причинах, заставивших нас прибыть в город, она созвала всех своих друзей. Все они сделали пожертвования, назвав это «Фондом торнадо для Летней Грозы и Вольного Ветра». Удалось собрать достаточно денег, чтобы купить необходимое количество шкур для пошива зимней одежды, а еще хватило на мех для подкладки.

Охотник рассказывал, и глаза Летней Грозы наполнялись слезами. Оказалось, что в Сент-Луисе у нее и у Вольного Ветра нашлось много друзей, несмотря на политику правительства Соединенных Штатов и этот проклятый Закон о распределении земли.

С началом осени среди шайеннских племен начала распространяться молва о новой религии. С большим воодушевлением люди передавали друг другу слух о явлении Христа индейским племенам. Чудесный мессия спустился на землю, чтобы принести индейцам мир и благодать. Индейцы пайюте называли его Вовокой, другие — Большим Белым Духом, хотя говорили, что он совершенно не похож на белого человека. Напротив, он выглядел, как индеец, и говорил на их языках, так что всякий мог понять его слова. Некоторые же называли его Великим Духом.

По слухам, мессия нес племенам послание мира и надежды. Он хотел обучить всех индейцев песням и Танцу Духа. Он говорил о том времени, когда он снова явится им, если они с верой отнесутся к его словам и правильно разучат Танец Духа. Когда он явится вновь, он отдаст им обратно их земли. На равнины вернется дичь и крупный зверь, а большие стада бизонов и диких лошадей будут снова принадлежать им. Их земля будет новой и прекрасной, и на ней не будет белого человека.

Великий Дух вернет обратно всех мертвых индейцев и снова оживит их. И старые вновь будут молодыми. Слепые будут видеть, хромые ходить, немые говорить, а глухие слышать. Жизнь и земля снова станут прекрасными, и на ней будут жить только их племена, но для этого они должны верить и танцевать Танец Духа, ожидая его возвращения на землю.

Молва распространялась от племени к племени, как пожар в прерии. Вскоре почти в каждой резервации как мужчины, так и женщины горели желанием разучить этот Танец Духа, надеясь таким образом встретиться со своими воскресшими предками и возлюбленными. Это, а также обещание вернуть их землю обновленной, заставляло каждого индейца стремиться разучить особый танец мессии.

Этот ритуальный танец должен будет показать шайеннам и арапахо один человек, который якобы видел Великого Духа и слышал, как он говорил у озера Уолкер. Он должен будет рассказать им обо всем, что слышал от Великого Духа и обучить их священному танцу. Собрание должно проводиться в горах между двумя резервациями, в месте, почитаемом обоими народами.

Известие о предстоящей церемонии очень встревожило белых, хотя их предупредили, что празднество будет носить мирный, религиозный характер и что у индейцев нет ни малейшего намерения воевать или совершать набеги.

— Мы должны участвовать в этом празднестве, — сказал Зимний Медведь. — Мы пойдем туда и выучим эти песни и священный танец, и тогда мы не будем забыты, когда Великий Дух явится, чтобы вернуть нам нашу землю и наших великих предков.

Итак, решение было принято. Грозе очень хотелось, чтобы ее семья тоже узнала об этом, но несколько недель назад ее родные уехали обратно на ранчо. Тем удивительнее было то, что за несколько дней до отправки на церемонию в их лагерь неожиданно вернулся Джереми. Уже почти готовый двинуться в четырехдневное путешествие, ему навстречу вышел Вольный Ветер.

— Что заставило тебя вернуться так быстро, мой друг? — спросил он.

— По дороге в Пуэбло мы услышали рассказы о Великом Духе, который явился племенам, и о Танце Духа. Военные послали войска, чтобы воспрепятствовать проведению празднества, поскольку белые боятся объединения племен и большой смуты. Вы еще не слышали об этом? Пума послал меня обратно узнать о ваших намерениях и предупредить, чтобы вы остерегались солдат.

Вольный Ветер кивнул.

— Еще раз благодарим тебя за предупреждение, но нам известно все, что ты сказал. Мой отец и совет решили, что мы пойдем туда и выучим этот Танец Духа.

— Так это туда вы сейчас направляетесь? — спросил Джереми, увидев, что вигвамы разобраны. — А я думал, что вы собираетесь перебраться на зимнюю стоянку.

— Сначала мы посетим эту торжественную церемонию вместе с другими племенами, — ответил ему Ветер. — Мы тебя тоже туда приглашаем. Ты сам сможешь услышать его рассказ.

— Возможно, так будет лучше, — согласился Джереми. — Тогда я смогу рассказать Пуме все, что услышу, из первых уст. А вы уверены, что остальные не будут против? Я слышал, что это собрание только для индейцев.

— Если ты приедешь с нами, они ничего не скажут.

Доехав до места сбора, женщины начали ставить вигвамы, а мужчины принялись бродить по округе и разыскивать старых друзей из других племен. Они приехали вечером накануне празднества. Было начало ноября — Месяца Опадающих Листьев, когда ночи становятся холодными, но снега еще нет.

Уложив детей спать, Гроза села к очагу и стала ждать возвращения Вольного Ветра. Он и другие воины могли часами сидеть и разговаривать, рассказывая друг другу о своих военных приключениях, об удачных походах, обмениваясь новостями. Она хотела его дождаться, потому что чувствовала какое-то внутреннее беспокойство. Она пыталась убедить себя, что это вызвано возбуждением от встречи с другими племенами для разучивания Танца Духа, но не могла отделаться от давившей на нее тяжести. Какое-то мрачное предчувствие словно предупреждало ее об опасности. Она еще никогда не чувствовала себя такой нервной и подавленной.

Когда наконец в вигвам вошел Вольный Ветер, он застал Грозу в состоянии какой-то полудремы. Она смотрела в огонь, полностью отрешившись от действительности. Ей понадобилось несколько секунд, прежде чем она осознала, что вернулся муж, и улыбнулась, но это была горькая улыбка.

— Что случилось, мои Золотистые Глаза? — спросил он, усаживаясь рядом с ней и крепко ее обнимая. — Почему ты такая грустная?

— Я не знаю, Вольный Ветер, — сказала она, беспомощно пожимая плечами. — Я даже не могу тебе это объяснить. Но у меня никогда раньше не было такого чувства.

— Может быть, ты снова ждешь ребенка? — нежно предположил он.

Гроза покачала головой:

— Нет. Я уверена, что нет, но мне хочется избавиться от этого неприятного ощущения.

— Ляг со мной на циновку, и я прогоню мрачные мысли из твоей головы и наполню твое сердце радостью и весельем.

Гроза громко рассмеялась:

— Какое же волшебство ты применишь, прекрасный чародей?

— Я прикоснусь к твоему восхитительному телу и использую все премудрости любви.

Гроза покраснела до корней волос. Она молча смотрела на него, и ее золотистые глаза горели любовью и желанием. Она приспустила свое одеяние, и оно упало к ее ногам, открыв тело Грозы обожающему взору мужа. В свете огня ее кожа сверкала, как отполированная медь. Гроза быстро расплела свои косы и пальцами расправила освободившиеся пряди, которые упали длинными черными волнами. Ее тело дразняще поблескивало сквозь темное покрывало ее волос, когда она шагнула, протягивая к мужу руки.

— Ну, тогда покажи мне свое волшебство, любовь моя, — прошептала Гроза.

Быстрыми движениями она сняла с него рубашку и штаны. Ее пальцы отыскали шнурок его набедренной повязки, и через мгновение она упала на пол. Вольный Ветер стряхнул с ног мокасины, которые быстро расшнуровала Гроза.

Затем они встали на колени друг перед другом, глядя друг на друга обожающим взглядом.

— Скажи мне, что ты видишь, когда смотришь на мое израненное тело таким нежным взглядом? — мягко спросил он.

— Я смотрю особым зрением, любимый. Я вижу не рубцы и шрамы, а силу и красоту твоего тела. — Ее руки ласкали его, в то время как она продолжала говорить то, что страстно хотела ему высказать. — Твои плечи такие широкие, такие мощные, а руки твои такие сильные. — Подняв его руку, она начала целовать каждый его палец. — Эти руки кормят нашу маленькую семью, а эти пальцы, которые так умело держат оружие, теперь ласкают меня с такой нежностью. — Она прижалась щекой к его ладони, а потом поцеловала ее в самую середину.

Руки Грозы любовно гладили красивое лицо Ветра. Она нежно провела пальцами по его широкому лбу.

— А здесь я вижу ум великого человека, предводителя своего народа. А здесь, — она провела рукой по его гордому прямому носу и высоким скулам, — я вижу гордость и благородство. Твой рот свидетельствует об упрямстве, но я обожаю твои твердые губы, особенно когда они улыбаются мне. Но больше всего, — сказала она, глядя на него, — я люблю твои глаза. Иногда они сверкают от гнева или от смеха, а иногда в них светится желание. В твоих глазах я вижу мир таким, каким бы я хотела его видеть, и вся любовь, в которой я нуждаюсь, сияет в их темных глубинах. О мой дорогой, я бы хотела найти слова, чтобы лучше выразить, как глубоко я тебя люблю!

— Я тоже не нахожу слов, — нежно признался он, — чтобы выразить, что ты значишь для меня. Ты — самая яркая звезда, которая светит в моей жизни. Ты — самое большое мое счастье, моя единственная любовь, мое драгоценное сокровище.

Их губы встретились в таком нежном поцелуе, что на глазах у Летней Грозы выступили слезы. Его руки обвили ее так крепко, что она почувствовала себя полностью защищенной. Вместе они плавно опустились на циновку. Своим телом он пытался рассказать ей то, что нельзя передать словами. Его руки красноречиво говорили о ее совершенстве, когда они нежно касались изгибов ее женского тела. Его губы рассказывали о его верной любви, задерживаясь то тут, то там, чтобы ощутить вкус, свойственный только ее коже. Постепенно поцелуи Ветра становились все более страстными, а его горячее тело все теснее прижималось к телу Грозы, и ей стало понятно бесконечное желание, которое внушала ему только она одна.

Это была страсть, равная по силе ее страсти. Всей душой и телом Гроза отвечала ему, покорившись желанию, которое ее переполняло. И когда он вошел в нее, она растаяла, как теплый воск, притянув его еще ближе, пока не убедилась, что он полностью овладел ею. Это было подобно смерти и возрождению, намного совершеннее и чудеснее, чем обычно. Тело Грозы пело от бесконечной радости и трепетало от дивного наслаждения. Вместе они странствовали по неизведанным просторам прекрасного, где царили лишь они одни и их разделенная любовь.

Когда наконец они успокоились и тихо лежали в объятиях друг друга, они долгое время не могли уснуть. Утолив страсть, они просто лежали вместе, нежно лаская друг друга, чтобы в очередной раз рассказать о своей любви. Это были чудесные моменты полного единения, слишком редкие и ценные, чтобы посвящать их сну.

Еще долго после того, как наконец по его дыханию Гроза поняла, что Ветер уснул, она любовно смотрела на его лицо, как будто хотела запомнить каждую черточку. Она испытывала непреодолимое желание вновь и вновь ласкать его бронзовую кожу, такую гладкую и теплую на ощупь. Вытянувшись рядом с ним, она положила голову Ветру на грудь. Под ее ухом спокойно билось его сердце, убаюкивая своими размеренными ударами, и Гроза погрузилась в сон, чувствуя себя полностью защищенной.

Глава 23

На следующий день чувство беспокойства у Грозы продолжало возрастать, хотя она не могла сказать почему. Она находилась среди своих друзей, ее дети мирно спали под теплыми меховыми одеялами у нее под боком. Она убеждала себя, что это просто глупость. Вероятно, она слишком перевозбудилась от разговоров и от ожидания начала церемонии. Хотя ей не терпелось увидеть этот Танец Духа, она была сейчас довольна, что собралось так много народу и толпа отодвинула ее далеко назад. Вольный Ветер сел поблизости от нее, хотя его ранг вождя позволял ему занять более удобное для обозрения место. Джереми, Серая Скала и некоторые другие воины расположились вокруг.

После того как почтенный гость закончил свой рассказ о Великом Духе и о его наказах, все сидели под впечатлением от услышанного. Уже наступила темнота, и горели костры. Рассказчик начал говорить им о песнях, которые они должны будут исполнять во время танца, и наконец пришло время разучивать сам этот танец. Барабаны начали выбивать равномерный ритм, и рассказчик приступил к показу движений танца. Шаги должны были демонстрироваться с особой тщательностью, поскольку это был священный танец, переданный самим Великим Духом, и его надо было исполнять верно. Обучающий выбрал несколько человек, с тем чтобы они повторяли за ним сложные движения танца, в то время как остальные должны были смотреть и петь сопровождающие танец песни.

По очереди они все должны были выучить этот Танец Духа.

Вдруг сквозь пение и барабанный бой Летняя Гроза услышала резкий звук, который мог быть только выстрелом из винтовки. Она начала крутить головой во все стороны. Через несколько секунд снова раздались выстрелы. И тут ее глаза расширились от ужаса — она увидела войска в кавалерийской форме, во весь опор несущиеся прямо на толпу. Мгновенно все превратилось в хаос, поскольку каждый пытался спастись.

Инстинктивно Гроза бросилась бежать к своему вигваму, плотно зажав под рукой Идущее Облако и прижав к груди Анжелу. Прямо за спиной она услышала, как пронзительно вскрикнула от боли какая-то незнакомая женщина. Отпрыгнув в сторону, Гроза увернулась как раз вовремя, чтобы избежать удара копыт кавалерийской лошади. Та проскакала так близко от нее, что Гроза могла бы дотронуться рукой до обтянутой полосатыми рейтузами ноги солдата.

Затем чудесным образом рядом вдруг возник Вольный Ветер со своими лошадьми. Выхватив у нее Идущее Облако, он буквально швырнул Грозу на спину Дымки вместе с находившейся у нее на руках Анжелой. Она лишь мельком успела взглянуть на царящий вокруг разгром. Многие индейцы лежали мертвые или раненые, в то время как другие подобно им вскакивали на лошадей или хватались за оружие. В ночном воздухе раздавались выстрелы, в ответ на которые в разных направлениях летел град стрел. Гроза пустила лошадь галопом, скача прочь из этого ада и пытаясь скрыться под покровом темноты.

В тусклом свете она едва могла различить светлые волосы Джереми, который скакал рядом с ней. За ней следовал Вольный Ветер и некоторые другие воины и женщины. Отряд солдат гнался за ними по пятам.

Внезапно раздалось множество выстрелов. Лошадь Грозы споткнулась, сбросив ее и малышку на землю. Хотя Дымка сразу же поднялась, драгоценные секунды были потеряны. Гроза отстала от остальных индейцев. Быстро обернувшись, она поняла, что солдаты вот-вот настигнут ее. Неожиданно рядом вновь возник Вольный Ветер. Он буквально швырнул Идущее Облако прямо ей в подол, и тот обхватил мать за талию, как испуганная обезьянка. Затем рука Ветра резко опустилась на круп Дымки, посылая резвую кобылу еще быстрее скакать за другими.

Сосредоточив все усилия на том, чтобы удержать обоих детей и самой удержаться в седле при этой бешеной скачке, Летняя Гроза не сразу поняла, что Вольного Ветра нет в непосредственной близости от нее. Он отстал, чтобы противостоять врагу, защищая свое маленькое семейство. Он великодушно дал ей дополнительное время для бегства, рискуя своей собственной безопасностью.

Грозу охватил безумный страх, и она хотела крикнуть ему, чтобы он не рисковал из-за них своей жизнью. Если бы не два малыша, в страхе вцепившиеся в нее, она бы присоединилась к Вольному Ветру. Но не посмела. Она ускорила бег лошади, как того хотел Ветер, и вскоре догнала тех, кто был впереди. При каждом раздававшемся позади нее выстреле она с ужасом вздрагивала, но продолжала скакать. Через некоторое время рядом с ней появился Вольный Ветер, пустив свою лошадь между лошадьми Грозы и Джереми, и Летняя Гроза вздохнула с облегчением.

Не останавливаясь, они скакали во мгле ночи, огибая холмы и встречавшиеся на их пути деревья.

Наконец, очутившись в чаще леса, они оторвались от преследователей. Они еще долго продолжали скакать, пытаясь удлинить до нескольких миль расстояние, отделявшее их от солдат, прежде чем посчитали наконец безопасным остановиться на несколько минут и дать отдохнуть своим загнанным лошадям.

Гроза мгновенно соскочила с кобылы, хотя колени ее все еще дрожали от страха. Она поставила Идущее Облако на его нетвердые ножки и стала искать место, куда бы положить Анжелу. Когда повернулась, то с ужасом увидела, что Вольный Ветер упал с лошади на землю. Гроза мгновенно бросилась к нему. В тусклом свете луны, проникавшем сквозь верхушки деревьев, она увидела темное пятно, расползавшееся у него на груди.

Как только Гроза поняла, что это кровь, ее охватила безумная паника.

— Вольный Ветер! — Вместо крика у нее с губ сорвался шепот, который, однако, отдался в голове Грозы, как похоронный звон.

Она повернула его голову, чтобы поймать взгляд мужа, и Ветер протянул к ней руку.

— Летняя Гроза, — прошептал он, — дай мне в последний раз посмотреть на моего сына, прежде чем я умру.

Слезы хлынули по ее щекам, когда она тесно сжала его руку.

— О Вольный Ветер! — рыдала она. — Мы разобьем здесь лагерь, и я снова вылечу твои раны, как сделала это после того, как на тебя напал медведь. Ты скоро поправишься. Пожалуйста, не говори о смерти. Я не переживу, если потеряю тебя.

Джереми встал на колени с другой стороны от Вольного Ветра, держа на руках Идущее Облако. Скорбное выражение его лица сказало ей больше, чем если бы он выразил это словами.

— Идущее Облако здесь, Вольный Ветер, — сдержанно произнес Джереми.

Предводитель воинов посмотрел на своего сына с гордостью и печалью и сказал, превозмогая боль:

— Воспитывай его хорошо, Летняя Гроза, поскольку меня не будет здесь, чтобы направлять его шаги к зрелости.

— Нет, Вольный Ветер, нет! Пожалуйста, не умирай! Не оставляй меня одну, иначе я тоже захочу умереть вместе с тобой!

Теперь она рыдала, потеряв всякое самообладание, и ее льющиеся слезы смешивались с кровью у него на груди.

— Обещай мне, — очень слабым голосом настаивал он.

— Да, да! Все что угодно! Только не умирай. Мои душа и сердце полностью принадлежат тебе. Как же я смогу жить без них — без тебя?!

Его затуманенные от боли глаза посмотрели на Джереми.

— Я поручаю тебе заботиться о моей жене и детях, Джереми. Теперь ты должен защищать их вместо меня.

Проглотив комок в горле, Джереми поклялся:

— Даю тебе слово!

— Увези Летнюю Грозу обратно к ее собственному народу, где она сможет обрести мир и покой. Я не хочу, чтобы она провела свою жизнь в резервации, где так мало свободы.

Теперь Ветер дышал с трудом, ловя ртом воздух при каждом вдохе, речь его была затруднена, каждое слово давалось ему с большим усилием. Его взгляд задержался на заплаканном лице жены.

— А теперь уходи, Летняя Гроза, пока сюда не пришли солдаты. И знай, что я люблю тебя и всегда буду любить, даже когда начну свое путешествие в другой мир. Не горюй слишком сильно, ведь мы снова встретимся, и я снова смогу назвать тебя своей невестой.

Ее сверкающие глаза с нежностью смотрели в его лицо, а рукою она ласково гладила его по щеке.

— Я люблю тебя, — прошептала содрогаясь от рыданий, Гроза. — Я всегда буду любить тебя всем сердцем. — Нагнув голову, она нежно поцеловала его в губы в последний раз. — Прощай, любовь моя.

Поднявшись на ноги, Гроза, спотыкаясь, побежала к своей лошади. Ее душили рыдания, когда она с трудом пыталась сесть в седло, крепко прижав к себе Анжелу. Кто-то подсадил ее, и когда она взглянула вниз, то увидела печальное лицо Двух Стрел.

— Побудь с ним, Две Стрелы, — взмолилась она. — Вложи ему в руку оружие. Именно так он мечтал умереть.

Две Стрелы торжественно кивнул.

— Мы отвезем его тело в нашу деревню, где он будет погребен со всеми почестями, как вождь и воин, — заверил он. — Мы передадим вождю Зимнему Медведю его последнюю волю, об этом ты не беспокойся.

— Нам надо ехать, Гроза, — мягко вмешался в их разговор Джереми. — Солдаты разыскивают нас. — Он посадил Идущее Облако перед собой на лошадь.

Выхватив нож, Гроза быстро отрезала свои длинные черные косы. Протягивая их Двум Стрелам, сказала:

— Положи их на его тело в знак моей глубокой печали. Я хочу, чтобы у него было что-нибудь от меня, чтобы охранять его во время путешествия в другой мир. Пусть моя любовь сопровождает его везде, где бы он ни был.

Гроза и Джереми уже проскакали несколько минут, когда тишину ночи пронзил леденящий кровь боевой клич. Громкое рыдание вырвалось из груди Грозы, когда она узнала боевой крик Вольного Ветра. Сейчас она в последний раз слышала звук его голоса. Он умер смертью воина, как того и хотел, сжав в руке оружие, и его боевой клич эхом пронесся над землей. Гроза склонила голову и зарыдала.

Они скакали всю ночь, делая лишь краткие привалы, чтобы дать отдохнуть лошадям. Не разговаривая, оба погрузились в глубокую печаль. Гроза скакала, как молчаливый дух, лишь инстинктивно управляя своей лошадью, поскольку следовала за Джереми. На рассвете они завершили скачку, остановившись перед расстилающейся внизу долиной.

Только теперь Гроза вышла из оцепенения. Глядя расширенными от недоверия глазами, она едва осознавала представшую перед нею картину. Внизу, на равнине, единственный в своем великолепии стоял прекрасный белый бизон.

У Грозы захватило дыхание. Она стояла и смотрела как зачарованная.

— Я слышал об этом животном, но никогда его не видел, — тихо прошептал Джереми.

Гроза с трепетом смотрела на священного белого бизона, который, казалось, тоже пристально и спокойно смотрел на нее.

— Это Священный Белый Бизон, его редко кто видит, — с почтением пояснила она. — Считается, что в теле этого животного воплощается могущественная сила Великого Духа, чтобы покровительствовать своему народу, когда наступают тяжелые и смутные времена. Мясо Белого Бизона нельзя есть, а его шкуру никогда не дубила ни одна женщина племени. Только шаман может прикасаться к этому животному, а снятие с него шкуры обычно совершается в качестве жертвоприношения Великому Духу. Считается, что это дает большое могущество.

В то время как она говорила, великолепное животное, казалось, кивало ей головой. Затем повернулось и пошло иноходью, постепенно растворившись в тумане, лежавшем в долине.

— Как ты думаешь, что бы это значило? — спросил Джереми, наполовину обращаясь к самому себе.

Гроза только покачала головой, не желая высказывать вслух свои мысли. Для нее это был знак того, что ее возлюбленный Вольный Ветер снискал благодать Великого Духа. Ей давала утешение мысль о том, что Ветер обрел наконец счастье и свободу в другом мире, где он будет жить в довольстве до тех пор, пока она не присоединится к нему после своей смерти. Из глаз Грозы снова полились слезы, но ее израненное сердце получило теперь хоть чуточку облегчения. Они спустились вниз с холма и поскакали дальше.

Когда они добрались до ранчо, Таня встретила их у входа, недоумевая, кто это мог приехать так неожиданно. Удивление на ее лице сменилось искренней печалью, когда она увидела скорбное лицо и отрезанные волосы своей дочери. Она бросилась с веранды, громко крича:

— Адам, Адам, иди сюда быстрее!

Адам стремительно выбежал из сарая в ответ на призывы жены. Он остановился как вкопанный, увидев Джереми и Грозу, затем поспешил к ним.

Таня обнимала свою дочь и Анжелу, как бы пытаясь защитить их, на глазах у нее стояли слезы.

— Вольный Ветер погиб, — в смятении сказала она своему обеспокоенному мужу, повторяя то единственное, что только и смогла вымолвить Летняя Гроза.

Адам обнял дочь и крепко прижал ее к себе, как будто хотел взять на себя ее огромную боль.

— Дочка, — нежно сказал он, — моя дорогая, любимая Летняя Гроза. — Он убаюкивал ее на своей широкой груди, и слезы хлынули у нее из глаз прямо на его одежду.

— О папочка! — прерывисто прошептала она, дрожа всем телом. Прошло уже много долгих лет с тех пор, как она его так называла, будучи маленькой девочкой, заменив впоследствии это слово словом «отец».

Адам заморгал, пытаясь скрыть подступившие к глазам слезы.

— Мне так плохо! Я тоже хотела бы умереть! — крикнула она.

— Но ты не можешь, Гроза, — тихо проговорил он, нежно гладя ее по остриженным волосам. — Ты должна найти в себе силу, чтобы продолжать жить дальше и растить детей, которым теперь ты нужна еще больше. — Он осторожно повел ее в дом, остальные, взяв детей, последовали за ними.

В то время как Таня утешала плачущую дочь и возилась с детьми, Адам слушал рассказ Джереми.

— Это было так неожиданно и так подло, — сказал Джереми в заключение своего долгого повествования. — У военных не было причин врываться на это мирное собрание. Без предупреждения они начали истреблять всех на месте. Это было ужасное зрелище! Я до сих пор с трудом верю, что они могли так поступить.

— Они поступали так много раз и в прошлом, — хмуро напомнил ему Адам.

— Но это же была всего лишь религиозная церемония! — гневно воскликнул Джереми. — Господи, это был всего лишь танец!

— Вот именно. По иронии судьбы, они напали на индейцев как раз в тот момент, когда те поклонялись тому же Христу, учение которого они с таким трудом пытались распространить среди них все эти годы.

— Но почему? Почему они не могут понять? Как они могут обманываться насчет того, что происходит? — Джереми был вне себя от горя и гнева из-за этих бессмысленных человеческих жертв.

— Им никогда не понять наш образ жизни, — сказал ему Адам. — Они не хотят, да и не смогут. Возможно, здесь когда-нибудь и воцарится мир, но никогда не будет настоящего понимания между белыми и индейцами, по крайней мере, до тех пор, пока правительство будет настаивать, чтобы индейцы отказались от своих жизненно важных интересов.

— Меня удивляет, что Вольный Ветер захотел, чтобы Гроза жила с нами, — сказала Таня, бросив озадаченный взгляд на дочь, которая сидела с отсутствующим видом.

Джереми с недоумением посмотрел на Таню.

— Вы — ее семья. Куда же еще ей идти?

— Он мог бы захотеть, чтобы она жила среди шайеннов, где его родители могли бы помочь ей вырастить его сына.

Это повлекло другой вопрос.

— А что с Зимним Медведем и его семьей? — спросил Адам. — Удалось ли остальным членам семьи Вольного Ветра спастись?

— Думаю, что да. Когда мы скакали прочь, я видел, как вождь и несколько воинов удалялись в противоположном направлении. С ним были его жена, и сын, и Звонкий Жаворонок. Две Стрелы поехал с нашим маленьким отрядом, он должен был отвезти в деревню тело Вольного Ветра и сообщить о случившемся Зимнему Медведю.

— Я должна была присутствовать на погребении Вольного Ветра, чтобы оплакать его и самой положить свои косы на его тело, — пробормотала Гроза со своего стула. — Я должна была сама омыть его тело и одеть его в лучшие ритуальные одежды. Идущее Облако тоже должен был быть там. — Она перевела на мать свои заплаканные глаза. — Как я объясню отсутствие Вольного Ветра его маленькому сыну? Как я смогу сделать так, чтобы он сохранил живую память о нем, ведь он вскоре забудет даже то, как он выглядел.

— Ты найдешь способ, — сказала ей Таня. — Когда твой рассудок прояснится, ты найдешь ответы на многие вопросы, которые тебя сейчас тревожат. — Жизненный опыт подсказывал Тане, что лишь время способно вылечить израненное сердце дочери и облегчить боль от утраты Вольного Ветра.

В последующие дни Гроза была погружена в глубокую печаль. Ее горе было безграничным, и ничто не могло ее утешить. Она как потерянная бродила по дому, и только дети несколько отвлекали ее от тяжких раздумий. Однако каждый раз, когда она смотрела в маленькое, дорогое ее сердцу лицо Идущего Облака, она видела в нем отражение черт Вольного Ветра в миниатюре, и стрела жгучей боли пронзала ее сердце.

Долгие дни и ночи душа ее оплакивала свою утраченную любовь. В ее печальных глазах постоянно стояли слезы. Не проходило ни одной ночи, чтобы Гроза не кричала во сне, прижимая к себе подушку вместо утраченного Вольного Ветра. Даже сморенная сном, она все равно продолжала плакать, и сердце ее разрывалось от горя.

Гроза начала присутствовать на утренних молитвенных песнопениях своего отца, держа на коленях Идущее Облако, чтобы он мог научиться этому ритуалу от Адама. Часто она еще долго оставалась там после того, как Адам уводил Идущее Облако на завтрак, смотрела на восход солнца на востоке, туда, где ее возлюбленный был погребен за сотни миль от нее. Лишь пронизывающий холод заставлял ее возвращаться обратно в дом.

В эти дни Гроза не обращала на свою внешность никакого внимания. Единственный мужчина, для которого она хотела быть красивой, был отнят у нее навсегда. Она мало спала, и у нее совершенно отсутствовал аппетит, она страшно похудела и побледнела. Ее короткие волосы, хотя и начали снова виться, были тусклыми и безжизненными.

— Гроза, ты должна перестать вести себя так, — однажды выговорила ей Таня. — Разве в тебе нет ни капли гордости? Что бы подумал Вольный Ветер, если бы увидел тебя в таком состоянии?

Безразлично пожав плечами, Гроза ответила:

— Он бы понял, что я скучаю по нему и хочу быть с ним.

— Он также подумал бы, что ты сошла с ума, доведя свое тело до такого состояния, — резко сказала Таня. — Когда ты в последний раз смотрелась в зеркало? Ты похожа на жердь. Тебя ветром сдует.

— Мама, в последнее время еда не вызывает у меня никакого аппетита.

— Несмотря на это, ты должна есть, иначе заболеешь и не сможешь воспитывать детей, как хотел Вольный Ветер.

Строгое напоминание матери возымело свое действие. С чувством стыда Гроза вспомнила последнюю волю Ветра и поняла, что не может позволить себе нарушить эту клятву. С этих пор она насильно заставляла себя есть, хотя еда казалась ей безвкусной еще долгое время. Молодое тело Грозы постепенно начало приобретать прежние очертания, а лицо вскоре утратило изможденный вид, одежда перестала висеть на ней, как на скелете. Короткие черные волосы, завитки которых чудесно обрамляли нежное лицо Грозы, снова начали блестеть. Платья опять стали хорошо сидеть на фигуре, выгодно ее подчеркивая, и медленно, но верно темные круги под глазами начали бледнеть.

Ей было очень непривычно снова надевать юбки и блузки из хлопка или шерсти. Хотя Гроза всегда обожала атлас и кружева, ленты и банты, сейчас она с сожалением вспоминала об одеждах из оленьей шкуры. В ее теперешнем состоянии она не могла по достоинству оценить красоту нарядов, которые висели у нее в гардеробе. Она одевала их без комментариев, не волнуясь и не восхищаясь ими, как когда-то во времена юности. Теперь они потеряли для нее всякий смысл и служили лишь прикрытием телу.

Пытаясь вылечить Грозу от бессонницы, Таня посоветовала ей побольше гулять, и, если позволяла погода, они вместе отправлялись на верховую прогулку. Постепенно Гроза начала помогать в работе по дому, но с каждым днем ее все больше начинало тянуть в конюшню: в ней снова проснулась любовь к лошадям. Вскоре кожа молодой женщины обрела прежнюю упругость и здоровый вид, а свежий воздух углубил ее беспокойный, прерывистый сон.

День Благодарения наступил слишком быстро после приезда Грозы на ранчо, чтобы встретить его в подобающем для праздника настроении. В конце концов за что ей было быть благодарной? Ее муж погиб, дети осиротели. Даже когда она находилась в кругу любящей семьи, одиночество давило на нее, как мрачное темное облако. Не доев праздничную еду, Гроза извинилась и пошла к себе в комнату, чтобы уединиться в своей печали.

Каждый изо всех сил старался утешить и поддержать ее. Вскоре на ранчо приехали Марла и Охотник, и хотя ее подруга была на последних неделях беременности, она всегда находила время, чтобы поговорить с Грозой. За последний год Утренняя Заря расцвела и превратилась в темноглазую красавицу, но по-прежнему оставалась такой же милой и застенчивой. В свои семнадцать лет она полностью покорила бедного Стивена Керра, который из кожи вон лез, чтобы добиться ее расположения. И даже несмотря на свою глубокую печаль, Гроза была рада, что ее сестра наконец оправилась от шока после нападения на нее Роджера Уоткинса. Теперь Заря уже больше не собиралась уходить в монастырь, а говорила о Стивене и его планах относительно их будущего.

Стивен был старше Зари на полтора года и хотел стать юристом, как и его отец. На следующую осень он собирался поступить в университет и хотел, чтобы Заря поехала с ним уже как его жена. Происходя из состоятельной семьи, он мог содержать их обоих и говорил, что слишком любит Зарю, чтобы оторваться от нее на время учебы. Хотя до сих пор Заря еще не дала ему окончательного ответа, она была полна решимости принять его предложение.

— Я люблю его, Гроза, — призналась сестре Утренняя Заря.

— Тогда в чем же дело? — спросила Гроза, отвлекаясь от своих мрачных мыслей.

— Я не уверена, что хочу уехать отсюда и жить в чужом городе. Ты же знаешь, какая я робкая.

— Ты найдешь там друзей, Заря. Ведь все, кто тебя встречают, сразу же проникаются к тебе любовью.

— Кроме… — Заря остереглась произнести имя Роджера вслух, но по мрачному выражению, проскользнувшему у нее в глазах, Гроза поняла, кого она имеет в виду.

— Зачем ворошить прошлое? — сказала Гроза. — Ты знаешь Стивена с детства. Он тебя обожает и готов сделать для тебя все, что ты пожелаешь. Он никогда не причинит тебе боль. Вы ведь всегда были друзьями. Разве ты ему не доверяешь?

— Конечно, доверяю, — нахмурила брови Заря, — но я не уверена, что смогу быть такой женой, которая ему нужна. Ведь мужчины придают такое большое значение физической стороне брака, а я боюсь, что не очень для этого подхожу.

Гроза покачала головой, зная, что ее сестра должна преодолеть страхи, которые вселил в нее Уиткинс.

— Роджер, — плохой пример. Ведь любовь — это не боль и страх, а чудо, которое невозможно описать. — Она грустно вздохнула: молодое тело не забыло долгие ночи страсти, проведенные в объятиях Вольного Ветра. Ей не хватало его губ, нежно целовавших ее, и его гибкого тела, тесно прижимавшегося к ее телу.

— Занятие любовью может быть одним из самых прекрасных занятий, которое только знает женщина, а когда от этой любви рождается ребенок, она испытывает полное счастье.

— Надеюсь, что ты права, но ведь тебя никогда не пугал мужчина, как меня.

— Тогда поговори с Мелиссой, — мягко посоветовала ей Гроза. — С матерью Стивена плохо обошелся индеец-шайенн, взявший ее в плен, однако она преодолела свои страхи и вышла замуж за Джастина. Возможно, она лучше, чем кто-либо другой, сможет понять тебя и рассеять твои сомнения. Кажется, она вполне довольна отношением к ней Джастина.

Утренняя Заря хихикнула.

— Ты бы видела, как он схватил ее под омелой в прошлое Рождество! Ты права, я поговорю с Мелиссой.

Омела вскоре вновь появилась над широкой аркой, ведущей в просторную гостиную. Рождество нагрянул прежде, чем Гроза успела мысленно подготовиться к этому событию. Ее преследовали воспоминания о том, как она встречала Рождество с Вольным Ветром в Сент-Луисе. Хотя Гроза понимала, что должна пройтись по магазинам, чтобы купить подарки для своих родных и друзей, ей совсем не хотелось этого делать. В конце концов она заперлась в материнской комнате для шитья и изготовила подарки из хранившегося там материала. Таким образом она избежала необходимости покидать ранчо. Ей вовсе не хотелось ехать в город, так или иначе общаться с кем-то, постоянно при этом сталкиваясь с жалостью или презрением. Хотя Гроза прекрасно понимала, что с ее стороны было трусостью прятаться от любопытных глаз, она ничего не могла с собой поделать. Ее единственным желанием было запереться в одиночестве и предаваться горестным воспоминаниям в мирной тишине ранчо.

В дни, последовавшие за их приездом в Пуэбло, Джереми часто наведывался на ранчо. Иногда Гроза с изумлением отмечала, что ему удавалось преодолевать заснеженные дороги, в то время как никто другой не отваживался сделать это. Он не скрывал, что приезжал проведать ее и детей, которые в нем души не чаяли.

Ведь в ту роковую ночь Идущее Облако вцепился в него, как медвежонок в дерево. И теперь маленький негодник очень привязался к этому высокому белокурому мужчине с блестящими зелеными глазами. Анжела его просто обожала. В свои полтора года она очень разборчиво относилась к тому, к кому идти на руки, а к кому нет. И в данном случае Джереми был ее излюбленным насестом. Она карабкалась к нему на колени, таращила на него свои большие голубые глазенки, засовывала свой большой палец в пухлый ротик и ни за что не хотела слезать. Ее крошечные розовые губки недовольно кривились, когда он отвлекался на что-нибудь другое. Часто он так и сидел, пока она не засыпала, тесно прижавшись к его голове своей белокурой головкой. Было совершенно очевидно, что он нежно любит обоих детей.

Поначалу Джереми очень сочувствовал горю Летней Грозы. Он так же оплакивал потерю своего друга. Но поскольку время шло, а Гроза продолжала оставаться ко всему безучастной, он решился высказать ей свои соображения:

— Тебе надо начинать выезжать в город, Гроза. Ты ни разу не покидала ранчо с тех пор, как мы приехали сюда.

— Мне не хотелось, Джереми.

— А тебе не кажется, что ты прячешься здесь точно так же, как пряталась Утренняя Заря после нападения на нее Уоткинса?

Гроза ощетинилась, но Джереми не обратил на это никакого внимания. Это было единственной бурной эмоцией, которую она проявила с тех пор, как погиб Вольный Ветер. Все что угодно, даже гнев, было лучше, чем эта безжизненная отрешенность, которая завладела ее в последнее время.

— Ты считаешь меня трусихой, Джереми? — гневно спросила она.

— Да, — резко ответил он. — Я понимаю, что ты горюешь по Вольному Ветру, Гроза. Но твои друзья и родные очень беспокоятся о тебе. Ты по крайней мере могла бы навещать их время от времени. Ведь для того, чтобы тебя повидать, им надо совершить довольно долгий путь, а твои бабушки и дедушка да и Джордж с Элизабет не очень-то молоды. Тебе гораздо легче выбраться в город. К тому же, чего ты так боишься? Ведь немного поболтать вовсе не смертельно.

— Меня останавливает не только это. Я думаю о своем сыне. Ты сам знаешь, как обращались с Вольным Ветром, когда он мальчиком ходил там в школу.

— Да, но мне также известно, что Охотник и Стрелок тоже могли бы пострадать от этого предрассудка, но твоих родителей это не остановило.

— О чем это ты говоришь, Джереми?

Он твердо встретил ее взгляд, его изумрудные глаза с вызовом сверкали.

— Когда твоя мать впервые приехала в Пуэбло с двумя маленькими сыновьями, все знали, что она была пленницей шайенна. Они также знали, что Охотник и Стрелок были наполовину шайеннами. Поначалу Тане пришлось нелегко, но она резко давала отпор всякому, кто пытался высмеивать ее или ее сыновей. Она с гордостью провозгласила свою любовь к мужу-шайенну и не пасовала ни перед кем, будь то мужчина или женщина, кто пытался запятнать его или ее честное имя. Она бы плюнула в лицо любому, кто попытался бы это сделать, и защищала своих сыновей, как тигрица. Она ходила по городу с гордо поднятой головой, и никто не отваживался критиковать ее в открытую.

— Очевидно, ты думаешь, что я должна поступить точно так же, — надменно сказала Гроза.

— А разве ты не способна это сделать ради себя и своих детей? — спокойно парировал Джереми.

Это был вызов, прямой и откровенный, от которого Гроза не могла уклониться. С большим опасением она начала совершать короткие поездки в город. Сначала она лишь ненадолго заезжала к бабушкам и деду. Затем к ним прибавились Колин и еще парочка ее старых друзей. Постепенно Гроза начала заходить в магазины за покупками или просто для того, чтобы посмотреть на товары. И наконец она нашла в себе достаточно мужества, чтобы начать ходить на церковную службу вместе со своей семьей, зная, что весь город с любопытством смотрит на нее и на ее детей. Только к весне она освоилась настолько, что стала принимать приглашения на чай или тратить по полдня на хождение по магазинам.

Во время этих робких попыток Джереми всегда был рядом, спокойно подбадривая или подзадоривая ее, делая все, чтобы она начала общаться с людьми. Это произошло не в одно мгновение. Гроза была слишком глубоко погружена в свое горе, чтобы так быстро освободиться от тяготивших ее мыслей. Но мало-помалу она все-таки начала выбираться из скорлупы одиночества.

Рождество явилось для нее очередным испытанием. Весело разукрашенный дом резко контрастировал с подавленным настроением Грозы. В довершение ко всему на все праздники на ранчо приехал Джереми с тетей Элизабет и дядей Джорджем и постоянно донимал ее расспросами по поводу ее мрачного поведения и неулыбчивого лица.

— А чего ты ожидал, Джереми? — с досадой спросила она. — Я все еще скорблю по своему мужу, ведь не прошло и двух месяцев со дня его гибели. По-твоему, я должна пуститься в пляс на крыше?

— Любопытно было бы посмотреть, — усмехнулся он, затем добавил более строго: — Можешь ты по крайней мере хоть один раз улыбнуться ради своих детей?

Рэчел убедила почти всех своих родных встретить сочельник в церкви. Гроза отказалась, как и Марла, которая чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы ехать в город. Охотник решил остаться дома вместе с женой, а Джереми вызвался помочь Грозе присмотреть за детьми.

После того как все уехали, а Гроза и Джереми уложили Идущее Облако и Анжелу в постель, четверо оставшихся взрослых тихо наслаждались покоем, сидя в просторной гостиной, и на этот раз Джереми ничем не досаждал Грозе. Внезапно сидевшая в кресле Марла заметно напряглась, а ее сжатые в кулаки руки с силой прижались к бокам.

Гроза озабоченно нахмурила брови.

— Марла, дорогая, тебе больно? — наконец отважилась спросить она.

Марла начала было отрицать, но затем утвердительно кивнула.

— Да! — едва выговорила она.

Охотник посмотрел на свою жену одновременно со страхом и благоговением.

— О Боже мой! — воскликнул он.

— Нет. О мой ребенок! — поправила его Гроза с несвойственным ей в последнее время радостным смехом. Ей показалось забавным, что такой большой, сильный мужчина дрожит от страха при мысли о том, что у него сейчас родится ребенок.

— Расслабься, Охотник, — сказал ему Джереми, — поверь мне, это дело не быстрое. Паниковать будешь позже.

Марла смущенно улыбнулась.

— Я так и думала. Вот почему я раньше ничего не сказала.

Охотник озабоченно нахмурил брови.

— Когда у тебя начинались первые боли?

— Перед обедом, — робко призналась она.

Услышав ее ответ, Охотник подавил тяжелый вздох, а Марле едва удалось сдержать крик, поскольку резкая боль пронзила ее огромный живот.

Гроза вскочила на ноги.

— Ну что, Джереми, как ты смотришь на то, чтобы принять рождественского ребенка? Или нам с Марлой придется выкручиваться самим?

Джереми усмехнулся.

— Как в былые времена, а, Гроза?

— А мне что делать? — взволнованно спросил Охотник.

— Ты можешь расшнуровать дамские ботинки? — поддразнивая его, спросила Гроза.

— Конечно, нет!

— Тогда сиди и жди или ходи по комнате. Налей себе виски и расслабься.

— Может быть, мне вскипятить воды или еще что-нибудь? — не унимался Охотник.

Гроза рассмеялась — впервые по-настоящему рассмеялась с момента того рокового нападения кавалерии.

— Если только вздумаешь постирать белье. Мама уже все подготовила к этому событию.

— Не беспокойся, дорогой, — утешала его Марла, в то время как Гроза и Джереми помогали ей подняться с кресла, — я не думаю, что тебе придется долго ждать.

Марла была права: не прошло и двух часов, как Джереми и Гроза помогли ей освободиться от ребенка. Джереми передал орущего новорожденного Грозе, затем перерезал пуповину и завязал ее. Гроза быстро обтерла скользкое тельце ребенка и нежно положила его на руки матери.

— Твой сын, дорогая сестра, — сказала она немного охрипшим от волнения голосом, сдерживая выступившие на глазах слезы.

Лишь только Джереми собрался пойти и сообщить Охотнику радостную новость, Марла вновь застонала от боли.

— Минуточку, добрый доктор, — остановила его Гроза, — у Марлы продолжаются схватки.

— Это выходит послед, — объяснил он ей с порога. — Ты видела достаточно родов, чтобы знать об этом.

— Нет, Джереми, это определенно роды, — продолжала настаивать Гроза, в то время как Марла тяжело стонала.

Несколько минут спустя Джереми уже держал в своих больших руках крошечную кричащую девочку.

— Ну и дела! — восхищенно сказал он. — Я бы никогда не подумал, что ты вынашиваешь двойню, Марла.

Марла тихо засмеялась:

— Я тоже. А теперь ты уверен, что это все?

Гроза поместила крошечную дочку в другую руку ее матери.

— Дело сделано, — засмеялась она. — А теперь подготовимся к встрече с молодым отцом.

— Пойду подготовлю его, а не то, боюсь, его хватит удар, — галантно предложил Джереми, улыбаясь во весь рот.

Через час после этого, весело распевая рождественские гимны, из церкви вернулись родные Грозы. К их огромному удивлению, их пригласили посетить новорожденных Сэвиджей.

Охотник великодушно предложил своей сестре и Джереми оказать им честь и дать имена близнецам, что очень удивило Грозу, поскольку Охотник всегда придерживался шайеннских традиций.

Посоветовавшись между собой и получив одобрение Марлы, они назвали младенцев Кристофером и Каролиной в честь рождественских гимнов[2], которые их родные пели вскоре после их рождения.

Глава 24

Постепенно Гроза начала выздоравливать. Порою она испытывала чувство вины, когда вдруг забывала о своей сдержанности и смеялась над какой-нибудь детской шалостью или сказанным ее малышами словом. Джереми был на ранчо частым гостем. Он был готов часами разговаривать с нею, пытаясь вытащить ее из скорлупы печали и одиночества. Ей нравились его остроумие и сверкающие изумрудные глаза, которые помогали ей преодолеть уныние. Он играл с детьми, рассказывал ей о своих последних ветеринарных вызовах и не пытался скрыть, что приезжал прежде всего для того, чтобы увидеться с ней, хотя она не делала ничего, чтобы его обнадежить.

Хотя Летняя Гроза никогда не считала себя особо способной к рисунку или живописи, она вскоре почти случайно обнаружила в себе этот талант. Однажды, когда она смотрела на Идущее Облако, самозабвенно игравшего со своими новыми рождественскими игрушками, Гроза в очередной раз поразилась, до чего же он похож на Вольного Ветра, за исключением, разумеется, передавшихся от нее мальчику золотистых глаз. В ней проснулось огромное желание, чтобы Идущее Облако запомнил своего отца таким, каким он был.

Схватив бумагу и карандаш, Летняя Гроза попыталась запечатлеть образ Вольного Ветра. Первые попытки были слабыми и неуклюжими, но каждый следующий рисунок становился все лучше, и наконец получился портрет, который удовлетворил ее. В нем ей удалось передать всю гордость и благородство Вольного Ветра и одновременно его теплоту. Его темные глаза сверкали на красивом лице, подчеркивая его ум, а подбородок намекал на силу и некоторое упрямство, свойственное его характеру. Это был портрет, нарисованный любовью.

После первого портрета Гроза начала рисовать и другие. Она изобразила его скачущим по прерии на лихом коне, с развевающимися по ветру длинными косами. Она нарисовала его укрощающим лошадь и распевающим утренние молитвы перед восходом солнца. Она написала его портрет с сыном на руках и изобразила то, как он охотился и как торжественно смотрел в звездное небо. Она запечатлела его во всех его настроениях: смеющимся, серьезным, надменным, грозным.

Во время работы над этими подарками для их маленького сына Гроза начала постепенно освобождаться от своего горя, хотя вряд ли это четко осознавала. Это происходило постепенно, с каждым новым рисунком — после того как отражала очередную любимую черту, Гроза облегчала частичку своего горя. Хотя она постоянно думала о Вольном Ветре и часто плакала, но теперь, вспомнив о нем, могла и улыбнуться. Новое теплое чувство росло в ее сердце, растапливая тот лед, тот холод, которые завладели им так надолго. Чувство страшного одиночества наконец отступило, и Гроза снова начала смеяться, радоваться лучам солнца, падающим на ее лицо, и ветру, треплющему ее волосы. Она снова начала жить.

Вместе с рисованием в ней еще один старый интерес — любовь к лошадям. Чем больше она находилась среди них, тем больше ей хотелось о них узнать. Ее заветная мечта когда-нибудь завести собственное ранчо и разводить там чистокровных лошадей никогда по-настоящему в ней не умирало. Она была лишь глубоко запрятана во время ее короткого замужества за Вольным Ветром. Теперь же, хотя это и были лошади ее отца, Гроза могла посвятить себя любимому делу. Под руководством Джереми она старалась как можно больше узнать об этих великолепных животных.

Джереми ободряло, что Гроза искала его советов. Это давало ему лишний повод побыть с нею, хотя, надо сказать, он делал это и без всякого повода. Но это давало ему возможность сделать еще один шаг в завоевании ее сердца. С каждой неделей он наблюдал, как она приходила в себя после своей глубокой травмы, и его надежды все больше расцветали. Когда наступила весна, Джереми в голову пришла одна идея, и чем больше он над нею думал, тем правильнее она ему казалась. Надеясь получить желанную награду, он начал приводить свой план в действие, впрочем, никому об этом не говоря. Он очень рассчитывал на то, что элемент неожиданности поможет ему завоевать любовь Летней Грозы.

Окрыленный мечтами и большими надеждами, Джереми испытал настоящий шок, когда узнал, что Гроза вместе со своей семьей собирается вернуться в шайеннскую деревню, куда они ездили летом с ежегодным визитом. Они отправятся в путь сразу же после того, как Стрелок вернется из колледжа. И действительно, Адам и Таня вскоре собирались ехать на Запад, чтобы присутствовать на церемонии присуждения ученой степени Стрелку после окончания им медицинского колледжа. Через несколько недель он одновременно станет молодым доктором и молодым мужем, женившись на Звонком Жаворонке.

Казалось, этот год стал годом свадеб в семье Сэвиджей. Поженившись, Стрелок и Звонкий Жаворонок вернутся в Пуэбло, чтобы присутствовать на бракосочетании Стивена и Утренней Зари, которая наконец прекратила мучить несчастного молодого человека и ответила согласием на его предложение. Они должны будут пожениться до начала осени, прежде чем начнутся занятия в колледже. Теперь, если бы еще и Джереми удалось разжечь в Грозе былую любовь, все было бы просто замечательно. Она ведь любила его когда-то. Наверняка в ее сердце снова найдется для него место.

Когда Джереми услышал о намерении Летней Грозы вернуться в шайеннскую деревню, он решил, что пришло время для серьезного разговора. Без всяких предисловий он заявил напрямик:

— Гроза, я люблю тебя и хочу на тебе жениться.

От этого неожиданного заявления Гроза резко подняла голову. Она как раз показывала ему свой последний рисунок с портретом Вольного Ветра и ожидала комментариев по поводу своего искусства. Собрав мысли, она сказала спокойным голосом:

— Джереми, еще слишком рано говорить об этих вещах.

— Прошло уже шесть месяцев, — напомнил он.

— Я все еще скорблю. Я свыклась со своим ужасным одиночеством и со своей глубокой печалью.

Джереми все это было прекрасно известно. Он сказал с решимостью:

— Я не хочу торопить тебя, Гроза. Я только хотел, чтобы ты узнала о моих намерениях. Но пойми, я не могу ждать вечно. Ведь я не молодею, ты сама знаешь.

В ответ на это Гроза рассмеялась.

— Ты же не старик, Джереми. Тебе всего лишь тридцать четыре года. В ближайшие год или два тебе еще наверняка не понадобятся палка и кресло на колесиках, — поддразнивая, сказала она.

Джереми пожал плечами.

— Мне пора жениться и иметь семью. Ты знаешь, какие чувства я испытывал к тебе на протяжении всех этих лет. Я смирился с тем, что ты вышла замуж за Вольного Ветра, и старался похоронить свою любовь к тебе под видом дружбы, зная, как сильно ты к нему привязана. Я думал, что потерял тебя навсегда. Теперь судьба подарила мне еще один шанс, и я не хочу снова его упустить.

Ее золотистые глаза затуманились, и Джереми понял, что она вспомнила свою совместную жизнь с Вольным Ветром.

— Джереми, я не готова к тому, чтобы снова выйти замуж. Возможно, я никогда не буду к этому готова, — мягко сказала Гроза.

В ответ Джереми лишь коротко рассмеялся.

— Ты не можешь оставаться вдовой всю свою жизнь, Гроза. Это не для тебя. Ты для этого слишком страстная.

— Возможно, такой я была раньше, но страсти угасают, — сказала она ему, и лицо ее приняло упрямое выражение. Маленький вздернутый подбородок и полный вызова взгляд свидетельствовали о ее решимости заставить его отказаться от этой мысли.

— У тебя не угасли. Готов поспорить, что ты полна страсти, которая просто кипит у тебя внутри. Проведем эксперимент, принцесса. — Джереми шагнул к ней, и его изумрудные глаза угрожающе блеснули. — Давай посмотрим, насколько быстро эти спящие желания проснутся в тебе.

Глаза Грозы расширились от испуга, и она тихонько отступила назад, поскольку Джереми продолжал приближаться.

— Нет, Джереми! Предупреждаю тебя, не смей до меня дотрагиваться!

— Но я же дотрагивался до тебя раньше, и тебе это нравилось. Разве не помнишь, Гроза, как ты просила меня не останавливаться? Разве ты забыла, как клялась в своей вечной любви ко мне? Я не забыл. Бог свидетель, я ничего не забыл!

Он схватил ее за запястья и крепко прижал к себе. Затем без дальнейших слов завладел ее губами. Рассерженный крик Грозы замер, не родившись, поскольку натиск его губ вынудил ее раскрыть свои. Она ерзала в его объятиях, пытаясь высвободиться, но сильные руки Джереми крепко держали ее. Неистовые рыдания, клокотавшие у нее в горле, пока она боролась с Джереми, звучали, как хныканье.

Этот звук, казалось, вызвал в нем покровительственную нежность. Он все еще продолжал удерживать ее губы у своих губ, но поцелуи его сделались мягче. Когда сопротивление Грозы было сломлено, наступило сладостное успокоение, которое являлось ее погибелью. Она не могла устоять перед мягким соблазном его губ и его ласкающего языка.

Желание начало просыпаться в ней, как медленно разгорающийся огонь. О Господи, как же давно это было! Как долго ее вот так не держали, как давно твердые губы не прижимались к ее губам с таким теплым и сладким убеждением! Вся трепеща от нахлынувших чувств, Гроза сдалась. Ее губы смягчились и стали отвечать на его поцелуи. Ее тело, которое еще недавно пыталось освободиться, теперь плотно прижалось к его телу, а руки, которые упирались ему в грудь и отталкивали его, теперь обвили его шею и ласкали густые золотистые волосы у него на затылке.

И только когда сильная рука Джереми, надавив на поясницу Грозы, прижала женщину к возбужденной мужской плоти, Гроза пришла в чувство. Удвоенным усилием она высвободила свои губы и оттолкнула Джереми.

— Как ты смеешь?! — закричала она, изо всех сил дав ему пощечину.

— Как я смею — что, принцесса? Как я смею любить тебя? Как я смею хотеть тебя? Как я смею заставлять тебя хотеть меня?

Злые слезы засверкали в ее золотистых глазах.

— Ты не имеешь права! — воскликнула она.

— У меня есть все права. Моя любовь дает мне право нуждаться в тебе. Вольный Ветер дал мне право заботиться о тебе и о твоих детях.

— А ты злоупотребил его доверием, — обвинила его Гроза.

Джереми покачал головой, торжественно глядя на нее.

— Нет, Гроза, ты обманываешь сама себя, если думаешь, что Вольный Ветер не знал о моей любви к тебе. Он прекрасно знал, что делает, когда поручил мне заботиться о тебе. Как ты думаешь, почему он поступил именно так, а не отправил тебя и Идущее Облако обратно в шайеннскую деревню?

— Ты ведешь себя так, будто он завещал меня тебе после своей смерти.

— Он именно так и сделал, Гроза. Неужели ты до сих пор этого не поняла? Единственная причина, по которой я сдерживался, — это уважение к твоему горю и к памяти Вольного Ветра. Он был моим другом так же, как и твоим мужем. Я не предаю его, предъявляя на тебя свои права, а наоборот, выполняю его волю. Вольный Ветер хотел, чтобы ты снова была счастлива, и считал, что ты можешь обрести это счастье со мной, потому что мы однажды уже любили друг друга. Он забрал тебя у меня, но после своей смерти вернул мне тебя обратно.

— Ты, кажется, сошел с ума, Джереми Филд! — Теперь Гроза сердито всхлипывала. — Я ведь не ваза и не лошадь, чтобы передавать меня от одного хозяина к другому!

— Я это знаю, любовь моя, — вздохнул Джереми. Все вышло наперекосяк, а ведь он только хотел сообщить ей о своих чувствах! — Я готов ждать до тех пор, пока ты будешь в состоянии полюбить меня снова. Но когда этот момент настанет, я буду первым претендентом. Только не изгоняй меня из своей жизни, потому что никакую другую женщину я не любил так, как тебя. Прошедшие четыре года, в течение которых я любил тебя и знал, что ты принадлежишь другому, были для меня сущим адом. Я признаю, что потерял над собой контроль, но не жалею, что поцеловал тебя. Я долго ждал этого момента. Я ценю каждое это мгновение, и, если ты будешь откровенна сама с собой, ты признаешь, что тебе это тоже было приятно.

Уже готовая все отрицать, Гроза поняла, что не сможет ему солгать. Ей понравился его поцелуй, несмотря на ее страх и смущение. Отказавшись от мысли что-либо подтверждать или опровергать, Гроза развернулась и сердито зашагала прочь от него, но на кого она злилась больше — на него или на себя, — она сказать не могла.

— Почему все мужчины такие самонадеянные дураки? — разъяренно бормотала она, ходя взад и вперед по кухне.

— Извини, я не поняла. — Таня, резавшая овощи в кастрюлю, бросила на нее лукавый взгляд.

— Я сказала, почему все мужчины такие…

— Я слышала, что ты сказала, — перебила ее Таня. — Меня интересует, почему ты это сказала. На кого ты сердишься на этот раз?

— На Джереми.

— Почему? — повторила свой вопрос Таня.

— Потому что он любит меня! — абсолютно нелогично воскликнула Гроза.

— Джереми дурак, потому что тебя любит? — спросила Таня. — Разве это не лестно для тебя? Ты что-то не очень последовательна.

— Я не хочу, чтобы он любил меня.

— А почему?

Гроза подавила рыдание, на глазах у нее заблестели слезы.

— Потому что я боюсь, что снова его полюблю. Ведь я любила его до того, как встретила Вольного Ветра, и мне очень легко снова в него влюбиться.

— Разве это так ужасно, Гроза? — мягко спросила Таня, начиная наконец понимать.

— Ведь я любила Вольного Ветра! О мама, я так его любила!

— Ты боишься, что тоже потеряешь Джереми, если позволишь себе полюбить его, или ты думаешь, что это будет изменой Вольному Ветру?

— И то и другое.

Таня понимающе кивнула.

— Вольный Ветер погиб, Гроза, — сказала она мягко. — Он был прекрасным человеком. Он любил тебя так же сильно, как и ты его. Насколько я его знала, он не стал бы противиться, чтобы ты начала новую жизнь и обрела новую любовь. Он любил и уважал Джереми. И если бы ты обнаружила в своем сердце любовь к этому человеку, я думаю, Вольный Ветер одобрил бы это и пожелал тебе счастья.

Гроза вздохнула.

— Я много об этом думала, мама. Но внезапно все так запуталось.

— Джереми хороший человек, — продолжала Таня. — Я знаю его с тех пор, как ему было двенадцать лет. Он честный и надежный, он будет хорошим мужем и отцом. К тому же он любит твоих детей, что просто замечательно. Ведь многие мужчины не могут принять детей, у которых другой отец, как своих собственных, к тому же если ребенок наполовину шайенн.

— Он слишком любит командовать.

— Он еще и очень красивый, — убеждала ее Таня.

— Это не дает ему права считать меня своей собственностью.

— Он тебя очень, очень любит, — успокоила дочь Таня.

Джереми приехал повидать Грозу перед ее отъездом в резервацию.

— Я надеюсь, что эта поездка не пробудит в тебе слишком много горестных воспоминаний, Гроза, — сказал он. — Ты и так уже много пережила.

Гроза пристально посмотрела ему в глаза.

— Я думала, что ты тоже поедешь с нами, чтобы навестить недавно поженившихся Стрелка и Звонкого Жаворонка. Шайеннская церемония бракосочетания между сыновьями и дочерями вождей — большое торжество. — Гроза вспомнила свою собственную свадьбу, и острая боль пронзила ей сердце.

— Нет, — ответил Джереми, — тебе надо поехать туда одной. К тому же я сейчас занят одним очень важным делом и не могу от него оторваться.

— Каким это делом? — спросила она, не подозревая, что у него могут быть еще какие-то особые дела. Он никогда ничего ей об этом не говорил.

— Увидишь, когда вернешься, — пообещал он. — Только возвращайся поскорее. — Джереми боялся, что ее так захватят воспоминания, что она решит остаться с шайеннами. — Постарайся скучать по мне хоть немного, когда будешь от меня вдали.

— Я передам твой привет Зимнему Медведю и Пугливой Оленихе.

— Да, сделай это и сделай для меня кое-что еще.

— Что именно? — спросила Гроза.

Его руки нежно прикоснулись к ее лицу, а глаза с любовью вглядывались в ее черты.

— Когда ты будешь воскрешать в памяти все моменты твоего замужества за Вольным Ветром, подумай немного и обо мне и помни, что я тебя люблю. А также вспомни и об этом.

Джереми притянул ее к себе и нежно поцеловал, вложив в этот поцелуй всю свою любовь и страсть. Совсем не ожидавшая этого Гроза почувствовала, как по ее телу разливается тепло и ее охватывает волна желания.

Когда наконец он отпустил ее и отступил назад, лицо ее было красным от смущения.

— Тебе действительно не следовало делать этого, Джереми, — прошептала она дрожащим голосом.

От его проницательного взгляда не могло ускользнуть смятение, написанное у нее на лице, и вздымающаяся грудь, говорившие о бушевавшем в ней желании. Усмехнувшись, Джереми сказал:

— Думаю, мне надо делать это почаще, принцесса. — Притянув ее к себе и еще раз крепко поцеловав, он добавил: — Подумай об этом, когда будешь от меня вдали, Гроза. Вспомни, как хорошо тебе в моих объятиях, вспомни, как быстро ты воспламеняешься при малейшем моем прикосновении.

Он спустился с крыльца и, обернувшись, добавил напоследок:

— Постарайся увидеть меня во сне, принцесса.

Приехав в шайеннскую деревню, Гроза была сильно удивлена, увидев свой вигвам стоящим на прежнем месте, как будто она никогда его и не покидала. Ее вдруг охватило странное чувство, и сердце бешено заколотилось у нее в груди. На одно мгновение Грозе показалось, что сейчас она увидит Вольного Ветра, выходящего из вигвама, чтобы приветствовать ее. Но иллюзия быстро рассеялась, и ее вновь охватило горе.

Навстречу ей из вигвама вышла Пугливая Олениха; она обняла Грозу и взяла на руки Идущее Облако. Звонкий Жаворонок застенчиво смотрела на Стрелка, который глаз не мог оторвать от своей невесты.

Пума тут же приветствовал Зимнего Медведя, выражая ему свою скорбь по поводу гибели его сына.

Навстречу Летней Грозе вышли Поющая Вода и Белоснежный Цветок. Одно мгновение Гроза и две другие женщины стояли, молча глядя друг на друга, затем бросились друг другу в объятия и разрыдались.

— О Летняя Гроза! Как нам выразить тебе свою печаль? — причитала Поющая Вода.

— Мы скучали и беспокоились о тебе, — всхлипывала Белоснежный Цветок.

— Мне тоже очень вас недоставало, — плача, отвечала Гроза.

Позднее из рассказов Гроза узнала, что в ту роковую ночь многие их соплеменники были убиты. Ей принесло большое облегчение известие о том, что остальным ее родственникам и друзьям удалось спастись, хотя Серая Скала получил пулю в бедро и очень долго не мог оправиться от этого ранения.

Когда Пугливая Олениха прерывающимся голосом начала описывать похороны Вольного Ветра, из глаз Летней Грозы хлынули слезы, и она начала тихо рыдать. Некоторое время обе женщины сидели обнявшись: одна оплакивала своего любимого мужа, а другая — молодого красивого сына.

Поздно вечером, оставшись одна вместе с детьми в своем вигваме, Гроза долго не могла заснуть. Вновь и вновь рассматривала она предметы, напоминавшие ей о ее почти трехлетней совместной жизни с Вольным Ветром. Вон там, около входа, висели кожаные уздечки, которые Вольный Ветер изготовил своими руками. Рядом стояла красивая колыбель, которую Вольный Ветер с любовью смастерил перед рождением Идущего Облака. На деревянном колышке висела его шуба из медвежьей шкуры, на другом — рубаха и штаны.

Один колышек около двери был вызывающе пуст: именно здесь Вольный Ветер всегда вешал свое оружие — лук с колчаном для стрел и томагавк, а рядом ставил украшенное перьями копье; здесь же висел и нож, который Гроза подарила ему на Рождество. Одетый в свои лучшие одежды, в головной повязке со всеми боевыми перьями, Ветер был погребен вместе со своим оружием, потому что оно могло пригодиться ему для охоты на щедрых землях другого мира, в который он совершал свое путешествие.

Гроза поднялась и с трепетом подошла туда, где висела его украшенная бахромой рубашка, которую она ему сшила. Было ли это лишь в воображении или рубашка действительно сохранила запах, свойственный только ему одному? Плотно прижав ее к себе, Гроза заплакала, и когда потом наконец заснула, ее руки все продолжали сжимать одежду мужа, пытаясь обрести хоть малую его частичку.

Затем начались сны — странные, обрывочные. Сначала она скакала на Дымке. Они летели над землей вместе с Вольным Ветром, который сопровождал ее на своей лошади. Его темные глаза светились от счастья, и она разделяла его радость. Они скакали на лошадях и смеялись, а ветер развевал их одежды и волосы. Когда затем она обернулась, то увидела, что за ней уже скачет не Вольный Ветер, а Джереми. Он улыбался, а его глаза блестели, как свежие весенние листья. Гроза увидела, что тоже улыбается ему в ответ, и они поскакали дальше вместе.

Сон изменился, и на туманном лугу она вновь увидела Вольного Ветра. Он стоял один — гордый и красивый. Она позвала его, и он улыбнулся в ответ. Но как только она захотела к нему приблизиться, его образ начал таять. Она пристально вглядывалась в туман, пытаясь снова его отыскать, и наконец ей удалось уловить его плывущий силуэт: он медленно уходил вдаль, прочь от нее. Хотя она снова начала звать его, он все продолжал удаляться, пока не исчез в плотном облаке тумана.

Потом она лежала на покрытой мхом земле под тенью широкого дерева. Вольный Ветер лежал рядом с ней, щекоча ее голую грудь кончиками своих длинных черных волос и смеясь над тем, как она извивалась и хихикала. Он склонился над ней и приник к ее губам долгим и нежным поцелуем. Когда наконец она открыла глаза, то увидела над собой улыбающееся лицо Джереми. Он припал губами к ее губам, и она почувствовала, как в ней начало просыпаться сладкое желание.

Внезапно Гроза проснулась, гадая, что бы это могло ее разбудить. Быстро оглядевшись вокруг, она не заметила ничего необычного. Дети спокойно спали на своих циновках, и полог вигвама по-прежнему был закрыт. Она все еще продолжала находиться под впечатлением от своих снов, и сердце ее тяжело билось. Гроза решила, что именно эти сны и стали причиной ее внезапного пробуждения. Затем ее взгляд остановился на блестящих металлических предметах, лежащих около циновки. Испуганный крик сорвался с ее губ, когда она узнала свои собственные медные браслеты. Она никогда не снимала их с тех пор, как Вольный Ветер надел их ей в день свадьбы. Теперь вместо ее запястий они были нанизаны на длинное орлиное перо.

Вскрикнув от страха, Гроза бросилась снова надевать их. Как они могли исчезнуть с ее рук?! Браслеты сидели очень плотно и не могли соскользнуть сами по себе. Сначала Гроза подумала, что, возможно, сняла их во сне, но тогда откуда взялось орлиное перо?

Затем она узнала его, и дрожь пробежала у нее по спине, как от прикосновения ледяных пальцев. Это было одно из перьев Вольного Ветра! Она была в этом уверена, она узнала его по зарубке. На перьях воинов существовали особые метки, по которым можно было узнать, кому оно принадлежит и за какой подвиг его владелец был им награжден. Это было перо Вольного Ветра, полученное им за один из набегов. Отец Грозы наградил его этим пером, и он был вместе с ним похоронен.

Хотя Гроза понимала, что не сможет больше ничего увидеть, она продолжала вглядываться в темноту вигвама. Дрожащими пальцами она ласкала перо.

— Вольный Ветер? — тихо окликнула она.

Ответа не последовало. Но Гроза знала, что он находится здесь, рядом. Он пришел и снял обручальные браслеты с ее запястий, продев в них, как свой знак, перо. Это было его послание к ней. Таким способом он хотел сообщить ей, что теперь она свободна и может соединиться с Джереми с его благословения. Гроза сидела в тишине вигвама, задумчиво глядя на перо и на медные браслеты. Наконец, когда начал брезжить рассвет, она встала и нашла маленькую кожаную сумочку, в которой хранила свои украшения. В ней лежали ее свадебные серьги, браслеты и серебряные диски, которыми украшали волосы, а также амулет, означавший, что она является дочерью вождя. На дне сумки лежал маленькая коробочка с серьгами и подвеской из топаза. Это был подарок Вольного Ветра. С большим сожалением Гроза положила медные браслеты в сумочку и закрыла ее. С печальным смирением она повернулась и вышла из вигвама. Вольный Ветер надел эти браслеты ей на запястья, и он же снял их. Гроза знала, что уже никогда не наденет их снова, по крайней мере не в этой жизни.

С этого утра в душе Грозы воцарился покой. Теперь, когда она думала о Вольном Ветре, ее глаза больше не увлажнялись слезами, наоборот, ее переполняла радость от того, что она знала и любила этого человека. Лишь только раз после этого ее сердце вновь сжалось от боли. Когда Гроза увидела Звонкого Жаворонка и Стрелка, стоящими в брачных одеждах из оленьей кожи, на нее вновь нахлынули воспоминания о своей собственной свадьбе с Вольным Ветром.

Летнюю Грозу очень огорчало то, что ей не удалось увидеть Когтистую Лапу и Боевые Перья. Оба животных исчезли сразу же после смерти Вольного Ветра.

Гроза проводила время в приятном обществе своих друзей и близких. Она не знала, когда теперь увидится с ними вновь. Она часто думала о Джереми, и он постоянно снился ей по ночам, в то время как Вольный Ветер уже больше никогда не посещал ее во сне.

Джереми занимал все больше места в ее сердце, и когда Гроза в последний раз разбирала свой вигвам, она уже знала, что по-настоящему любит его. Он заполнил ту ужасающую пустоту, которая осталась в ее душе после смерти Вольного Ветра.

Когда Гроза вместе со своей семьей покидала шайеннскую деревню, сердце выпрыгивало у нее из груди. С радостью и нетерпением она повернула свою лошадь назад к дому — и к Джереми!

Глава 25

Домой они приехали лишь 1 августа. Через три недели должна была состояться свадьба Утренней Зари и Стивена Керра, а надо было сделать еще столько приготовлений. Звонкий Жаворонок и Стрелок вернулись обратно на ранчо, чтобы пожить здесь некоторое время, пока Стрелок не подыщет себе работу в городе. Тогда они присмотрят себе дом для покупки или, возможно, построят сами. Поскольку они устали от долгой поездки в Пуэбло, тетя Элизабет предложила им погостить немного в ее большом старом доме.

Гроза с нетерпением ждала появления Джереми, так как решила при первой же возможности сообщить ему о своем решении выйти за него замуж. Однако пока она держала свои планы при себе, не желая отвлекать всеобщее внимание от приготовлений к свадьбе Утренней Зари. Она хотела, чтобы у ее сестры была потрясающая свадьба, чудесная и радостная, которую та по-настоящему заслужила.

Стрелок также решил провести на ранчо тихую семейную церемонию, которая должна была соединить его и Звонкого Жаворонка согласно закону белых. Хотя Стрелок и считал себя уже по-настоящему женившимся на своей невесте, Адам все же убедил его, что желательно провести еще и второй обряд, чтобы в дальнейшем не возникло никаких проблем с законом и никто бы не смог критиковать Стрелка и его молодую жену.

Прошло уже более двух недель, а от Джереми не поступало никаких известий, и Гроза начала сильно нервничать. Куда делся этот человек? Как он посмел скрыться после того, как донимал ее своими предложениями? Тем более сейчас, когда ей так не терпелось сообщить ему хорошие новости.

Между тем настал день свадьбы Утренней Зари, а Джереми так и не появился. Гроза была вне себя. Может быть, он заболел и лежит где-нибудь в больнице? А может, и того хуже, с ним случился несчастный случай в каком-нибудь пустынном месте или его убили? А может быть, он просто передумал жениться на ней?

Гроза места себе не находила от беспокойства, но больше всего ее возмущало, что никто, кроме нее, казалось, этим не интересовался. Когда она спросила о местонахождении Джереми у тети Элизабет, та спокойно ей ответила:

— Он уже большой мальчик, Гроза. Он появится, когда сочтет нужным.

От дяди Джорджа и Грендеда Мартина она тоже не смогла ничего добиться.

— Он только сказал, что уедет на некоторое время, чтобы заняться какими-то делами, и просил, чтобы мы не беспокоились.

— Какими делами?

— Мы не знаем. Сам он не сказал, а мы не стали спрашивать. Ведь у мужчины могут быть свои секреты.

— Тоже мне — мужчина! — гневно выпалила Гроза.

Гроза была главной подружкой невесты на свадьбе своей сестры. Чрезвычайно занятая утром и захваченная суматохой перед входом в церковь, она смогла заметить Джереми лишь когда пошла впереди сестры к алтарю. Пока длится церемония, она, конечно же, не сможет с ним поговорить и будет вынуждена ждать окончания венчания. Гроза украдкой бросила на него взгляд. Этот человек, о котором она так беспокоилась, выглядел на редкость здоровым и возмутительно привлекательным в своем красивом костюме и галстуке. Где его носило все это время? Чем он там занимался?

Джереми перехватил хмурый взгляд Грозы, портивший ее прекрасное лицо. Он насмешливо улыбнулся, зная, что она сердится на него из-за его долгого отсутствия. Он воспринял это как хороший знак и еще шире расплылся в улыбке.

У Грозы не было времени больше думать о Джереми. Утренняя Заря шла под руку со своим отцом вдоль рядов в церкви. Одетая в восхитительное белое платье из атласа и кружев, она просто сияла от счастья. При виде ее глаза у Стивена загорелись, и гул всеобщего одобрения пронесся среди собравшихся гостей. Гроза никогда не видела свою сестру такой красивой и от всего сердца пожелала ей и ее жениху всяческих благ.

Когда жених и невеста произнесли слова священной клятвы, Гроза вновь обратила внимание на Джереми. Она и не подозревала, сколько обещания и любви светилось сейчас в ее собственных глазах и как это заставляло сердце Джереми буквально выпрыгивать из груди. Она поняла только, что не может оторваться от его изумрудных глаз, которые полностью завладели ею. Она увидела обожание, написанное на его лице, и в ее сердце вновь проснулась надежда.

Дальнейшее торжество должно было происходить у тети Элизабет, и у Грозы опять не было возможности поговорить с Джереми, поскольку гости расселись по экипажам, которые должны были доставить их к месту торжества. Ей оставалось лишь надеяться, что Джереми тоже туда приедет.

И наконец она очутилась с ним лицом к лицу.

— Ты нарочно избегаешь меня, Джереми? — выпалила она вместо обычного приветствия.

— Ну, можно сказать и так, — подтвердил он кивком головы.

Гроза недовольно выпятила нижнюю губу. Эта черта осталась у нее с раннего детства.

— Почему? — спросила она, не в состоянии скрыть обиду.

Джереми подавил усмешку, готовую сорваться с губ.

— Я был занят.

— Это я уже слышала, — огрызнулась в ответ Гроза. — И что же ты делал, можно тебя спросить?

Джереми мягко улыбнулся.

— Нет, нельзя. Ты и все остальные узнают об этом, когда придет время.

Вежливо поставленная на место, Гроза ощетинилась.

— Я хотела поговорить с тобой, Джереми, — холодно сказала она.

— О чем? — спросил он с опаской.

— О нас.

— И что же ты хотела о нас сказать?

— Джереми, с тобой очень трудно разговаривать. Так ты хочешь или уже не хочешь жениться на мне? — Грозе понадобилось собрать все свое мужество, чтобы задать этот последний вопрос.

— Это зависит от обстоятельств, — последовал ответ.

Гроза не знала, кричать ей или плакать.

— От каких? — спросила она упавшим голосом.

— От твоих чувств ко мне, разумеется, — ответил он.

Гроза облегченно вздохнула и улыбнулась.

— Я люблю тебя, Джереми. Думаю, что надо начать с этого.

Джереми этим не удовлетворился.

— Как друга или как возлюбленного?

Гроза смутилась.

— Как того и другого, — тихо сказала она. — Иначе я бы не согласилась выйти за тебя замуж.

— Значит, ты согласна, Гроза? Ведь ты мне об этом еще не сказала.

Гроза отважилась улыбнуться, глядя на стоявшего перед ней упрямца.

— Да, я окончательно решила принять ваше предложение, доктор Филд.

Широкая улыбка наконец осветила его лицо, и он заключил ее в свои объятия, не обращая внимания на то, что их могут увидеть.

— Долго же ты думала! — добродушно проворчал он. Затем поцеловал Грозу, и земля поплыла у нее под ногами.

Остаток дня Гроза провела в полном блаженстве. Единственное, что она могла вспомнить, было всеобщее удивление, когда она поймала букет невесты. Гроза была безумно счастлива!

Гроза была несколько удивлена тем, что Джереми настаивает на венчании в церкви.

— Джереми, зачем нам это? Ведь ни ты, ни я регулярно не посещаем церковь.

— Я собираюсь жениться единственный раз в своей жизни, Гроза, и хочу, чтобы все было должным образом. И еще я хочу, чтобы у тебя была свадьба, о которой бы ты с радостью вспоминала все оставшиеся годы, — с платьем, цветами и музыкой. О такой свадьбе мечтает каждая девушка.

— Но ты же понимаешь, что это займет довольно много времени, — сказала она.

— Тогда тебе лучше начать готовиться к этому прямо сейчас, принцесса. Даю тебе месяц. А я тем временем закончу свою собственную работу.

— Это и есть твоя тайна? — угадала она.

— Да, но только больше меня об этом не спрашивай, я тебе ничего не скажу. Это мой сюрприз.

Немного отклонившись от темы, она сказала:

— Джереми, я не могу выйти за тебя в белом платье.

— Все в порядке, я никогда и не собирался его надевать, — сказал он с абсолютно серьезным лицом, и только его изумрудные глаза лукаво сверкнули.

Гроза расхохоталась. Перестав наконец смеяться, она сказала:

— Я имею в виду себя, и ты это прекрасно знаешь. Ведь я уже была замужем, и у меня двое детей. Я не могу надеть белое платье, как Утренняя Заря сегодня.

— Одевайся в какое угодно платье, любимая, кроме, разумеется, черного. Ты будешь прекрасно выглядеть в любом наряде.

— Я все-таки до сих пор не могу понять, почему ты так настаиваешь на венчании в церкви, — я бы ограничилась маленькой гражданской церемонией. Многие мужчины хотели бы избежать всей этой суеты.

— Да, но я старше и мудрее многих женихов, — лукаво сказал он. — Видишь ли, я хочу иметь побольше свидетелей, когда ты будешь давать клятву любить меня, уважать и повиноваться мне. В особенности меня интересует последний пункт.

Месяц спустя Гроза снова прошла к алтарю, но на этот раз под руку со своим отцом в качестве невесты. Радостно улыбавшаяся мать невесты сидела в окружении Идущего Облака и Анжелы. С порозовевшими от волнения личиками они смотрели на то, как их красивая мама ведет их нового папу к алтарю. Джереми уже начал процедуру по усыновлению обоих детей. И после короткого медового месяца, который проведут их родители, они станут счастливой семьей из четырех человек.

Гроза выбрала платье бледно-желтого цвета, которое гармонировало с ее кожей и заставляло ее глаза блестеть, как горящие свечи. Ее иссиня-черные волосы, зачесанные наверх, были украшены венком из осенних маргариток. Джереми она казалась прекраснейшей женщиной на свете, и он с трудом мог поверить, что настал наконец день, когда он смог назвать ее своей.

Гроза едва могла оторвать взгляд от высокого красивого мужчины, чье имя она вскоре будет носить как свое собственное.

Величественная церемония была трогательно прекрасна, и Гроза старалась насладиться каждым ее мгновением, понимая, что это будет одним из наиболее ярких ее воспоминаний на всю жизнь. И лишь когда она увидела лукавый блеск в глазах Джереми в тот момент, когда она торжественно обещала повиноваться ему, она чуть не потеряла хладнокровие и не рассмеялась. Нежный поцелуй, который он подарил ей в заключение церемонии, был обещанием чего-то большего.

Им обоим казалось, что продолжение торжества дома длится бесконечно долго. Гроза чувствовала растущее нетерпение Джереми. И все-таки прошло довольно много времени, прежде чем им удалось наконец ускользнуть от гостей. Джереми не сказал ей, куда они поедут проводить свой медовый месяц.

— Поверь мне, — сказал он, — тебе понравится.

Очевидно, ее родители были заранее предупреждены об этом строгом секрете, поскольку ее вещи были уже упакованы и отосланы.

Они проскакали несколько миль в северо-западном направлении, а затем остановились в пустынном месте, где она раньше никогда не бывала.

— Передай мне поводья твоей лошади и закрой глаза, — таинственно сказал ей Джереми. — Только не подглядывай, а то все испортишь.

Чувствуя себя в высшей степени глупо, Гроза однако, сделала то, о чем ее просили. Даже с плотно закрытыми глазами она могла сказать, что они взбираются на пологий склон.

Когда они снова остановились, Джереми сказал:

— А теперь, любимая, открой глаза и посмотри на свой новый дом.

Когда она открыла глаза, у нее от восторга перехватило дыхание. Перед ними лежала маленькая долина, и там стоял недавно построенный домик, свежий слой белой краски на котором светился как маяк. За домом находилась конюшня, а дальше были огорожены пастбище и загон для скота. Тихая и безмятежная картина радовала глаз.

— Как красиво, — восторженно прошептала Гроза, не в силах оторвать глаз от этого зрелища.

— Так тебе нравится? — с беспокойством спросил Джереми.

— О да! Ты сказал, что мы будем здесь жить?

— Да. Я купил эту землю вскоре после того, как ты вернулась к родителям.

Гроза оценила, как деликатно старался Джереми избежать упоминания о смерти Вольного Ветра.

— Все в порядке, Джереми, — мягко сказала она. — Ты можешь произносить имя Вольного Ветра без страха вызвать во мне болезненные воспоминания. Мои раны зарубцевались. Хотя я всегда буду помнить и любить его, теперь мое сердце полностью принадлежит тебе. Я говорю тебе это в день нашей свадьбы.

Джереми нежно дотронулся пальцами до ее щеки.

— Спасибо, прекрасная принцесса. О лучшем свадебном подарке я и не мечтал.

В то время как они спускались вниз к их новому дому, Джереми объяснял:

— Это и было делом, которое меня так занимало все последние месяцы. Я едва успел завершить его ко дню нашей свадьбы. Здесь еще надо кое-что доделать, но для этого нужны женские руки.

— А что именно? — заинтересовалась Гроза.

— Добавить последние штрихи: выбрать занавески, постельные принадлежности, ковры. Я думаю, мы можем сделать это вместе.

Гроза на секунду задумалась, внезапно осознав, что не хватает еще чего-то.

— А почему на пастбище, которое я вижу, нет скота? — спросила она. — Или он тоже прибудет позже?

— Я скоро тебе все объясню. — Теперь они подъехали к дому, и Джереми помог Грозе слезть с лошади. Но поскольку он не опустил ее на землю, а продолжал держать на руках, Гроза спросила:

— А теперь что ты делаешь?

— Эх, миссис Филд, неужели в твоей душе нет ни капли романтизма? — засмеялся он. — Я переношу тебя через порог твоего нового дома, как кто полагается делать каждому жениху.

После долгого поцелуя, от которого у нее закипела кровь, Джереми опустил Грозу за порогом на пол. Стоя у нее за спиной, он с гордостью наблюдал за ее реакцией, пока она осматривала их новый дом. Сейчас в нем было пять комнат: гостиная, столовая, кухня и две спальни. Все они находились на одном этаже и были тщательно отделаны и покрашены свежей краской.

— Позже, когда наша семья разрастется, мы добавим еще комнат, — сказал ей Джереми, лукаво глядя на нее своими зелеными глазами.

— Ты рассчитываешь иметь большую семью? — поддразнивая его, спросила она.

— Только если наши дети будут такими же милыми и прекрасными, как ты.

— Я постараюсь, — сказала она, улыбаясь. — Но я не могу этого гарантировать. Возможно, они будут такими же красивыми и упрямыми, как ты.

— А теперь тебя ждет еще один сюрприз, — внезапно заявил Джереми.

Гроза подняла брови.

— А я все думала, когда же ты перейдешь к этому?

Джереми рассмеялся:

— Это будет попозже. Сначала мне надо показать тебе еще кое-что.

Взяв ее за руку, он вывел ее через черный ход и провел через двор к конюшне. Внутри Джереми обратил ее внимание на пять стойл.

— Ну-ка, взгляни.

Заинтересованная Гроза заглянула в первое стойло и замерла от восхищения. Там стояла великолепная чистокровная кобыла. Не успела она выразить свой восторг, как Джереми повел ее дальше. В трех других стойлах тоже находились кобылы, такие же красивые, как и в первом стойле. В последнем же, расположенном чуть подальше остальных, стоял такой прекрасный жеребец, о котором можно было только мечтать.

Повернувшись к Джереми, Гроза восхищенно прошептала:

— О Джереми, они великолепны! Неужели они наши?

Он кивнул.

— Насколько я помню, ты всегда выражала желание иметь собственное ранчо и разводить на нем породистых лошадей. Это мой тебе свадебный подарок. Я благодарен тебе за то, что ты сделала меня счастливейшим человеком в мире.

Гроза все еще не могла прийти в себя от восторга.

— Это была моя заветная мечта, с тех пор как я себя помню, и теперь ты сделал ее явью. Спасибо, любовь моя. Я благодарю тебя от всего сердца.

Он обнял ее, страстно глядя в ее сияющие от счастья глаза.

— Вместе мы осуществим все наши мечты, моя принцесса.

— Почему ты всегда называешь меня принцессой? — спросила Гроза.

— Так я подумал, когда впервые увидел тебя, и это слишком давняя привычка, чтобы от нее отказываться.

Поцелуй, который за этим последовал, казалось, мог спалить всю конюшню.

— Давай пойдем в дом, — со страстным нетерпением предложил Джереми. — Мне не хочется начинать брачные отношения на колючей соломе, когда нас ожидает роскошная кровать. Но если в самое ближайшее время мы туда не ляжем, я уверен, что возьму тебя прямо здесь.

Пока Гроза готовилась к встрече с мужем, Джереми расседлал и поставил в конюшню лошадей, на которых они прискакали из города. Быстро помывшись на кухне, он вошел в спальню, где перед его глазами предстала обольстительная картина. Опираясь на подушки большой кровати, Гроза сидела в прозрачном голубом неглиже. Ее черные волосы были распущены и ниспадали мягкими волнами на обнаженные плечи. На губах ее играла нежная улыбка, такая же древняя, как улыбка Евы, и предназначавшаяся только ему одному.

Сбросив одежду, он быстро лег к ней в постель.

— Ты так хороша, что у меня просто дух захватывает, — восхищенно сказал он.

— Я люблю тебя, Джереми. Ты даже не представляешь себе, как я тебя люблю!

Гроза тесно прижалась к нему, ловя губами его губы и сливаясь с ним в зовущем поцелуе. Их языки между тем исполняли свой собственный танец как прелюдию разгоравшейся страсти. Его губы расстались с ее губами лишь для того, чтобы пройтись по ее лицу, как бы желая запомнить каждую черточку с помощью любовного прикосновения.

— О небо, как ты прекрасна! — прошептал Джереми, обжигая Грозу своим горячим дыханием. Он начал нежно покусывать ее в плечо, постепенно спускаясь все ниже и ниже.

Дрожащими пальцами он развязал тонкие завязки ее обольстительного наряда, и лиф неглиже упал ей на талию, обнажив перед его жадным взором прекрасную точеную грудь. Не способный остановиться, он начал ласкать губами розовое острие ее соска.

Стрела горячего желания пронзила тело Грозы. Со страстным стоном она выгнулась навстречу ему, коснувшись своими бедрами его восставшей плоти, которая красноречиво свидетельствовала о его желании. Она с наслаждением подставила ему свою вторую грудь, а ее пальцы погрузились в золотистые волосы Джереми, чтобы направить его к цели.

Прикосновение его длинных сильных пальцев было подобно обжигающей лаве, все более воспламенявшей ее тело. Он медленно спускался все дальше вниз, лаская ее живот и бедра, и наконец дошел до заветной шелковистой кожи ее бедер. Повинуясь его немому приказу, Гроза раздвинула ноги и получила желанную награду, в то время как его пальцы продолжали возбуждать ее, прикасаясь к самым чувствительным участкам ее тела.

— Да, да, любовь моя! — простонала она, захлестываемая волной наслаждения.

Ее плоть была жаркой и влажной, как летний день. Джереми проник в нее одним движением, сильным и уверенным, и она в наслаждении содрогнулась под ним. Сначала он двигался медленно, глубоко входя в нее и как бы становясь с ней одним целым. Постепенно его движения стали ускоряться, и они оба погрузились в водоворот страсти, неистово стремясь друг к другу. Наконец она издала крик, и начала сотрясаться в сладких конвульсиях. Его крик эхом отозвался в ответ, и оба они постигли райское блаженство разделенной любви. Они заснули, убаюканные нежными словами и обещаниями, которые еще долго шептали друг другу.

Проснувшись через некоторое время, Гроза увидела, что Джереми стоит у раскрытого окна рядом с их постелью. Она поднялась и подошла к нему, заключая его в свои объятия.

— Если бы я знала, как это будет чудесно, я не стала бы так долго мучить тебя, — тихо призналась она, затем еще теснее прижалась к нему и положила голову ему на плечо. — Я хочу иметь от тебя детей, Джереми, и я буду долго-долго любить тебя.

Они молча стояли обнявшись, глядя на звездное небо и на луну, освещавшую мирный ландшафт. Внезапно тишину ночи пронзил резкий крик орла, и его гордый силуэт возник на желтом фоне луны. Этот знак наполнил благодатью сердце Грозы. Тихо вздохнув, она беззвучно прошептала:

— Прощай, Вольный Ветер! — Затем, повернувшись к мужу, взяла его за руку. — Пойдем обратно в постель, любимый. Я покажу тебе, чем мы будем заниматься в ближайшие сто лет.

И ее улыбка сулила столько наслаждения, что Джереми без слов подхватил Грозу на руки и опустил на кровать.

1

Savage— дикий (англ.).

2

Кристофер от Christmas (Рождество); Каролина — от «carol» (гимн) {англ.).

Content

Кэтрин Харт
Летняя гроза

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

1