Бенжамен Констан

Адольф

Предисловие к третьему изданию

Не без колебаний согласился я вновь напечатать это небольшое сочинение, впервые изданное десять лет назад. Не будь я почти уверен в том, что его намереваются без моего согласия издать в Бельгии и что в этой подделке, как и в большинстве такого рода бельгийских изданий, распространяемых в Германии и ввозимых во Францию, окажутся добавления и вставки, к которым я буду непричастен, я никогда не занялся бы вновь этой повестью, написанной с единственной целью убедить двух-трех друзей, собравшихся в деревне, что можно придать некоторую увлекательность роману, где всего два действующих лица и где ситуация остается неизменной.

Однажды взявшись за эту работу, я захотел развить некоторые другие мысли, пришедшие мне в голову и показавшиеся мне не совсем бесполезными. Я решил изобразить страдания, порождаемые в сердцах даже самых черствых людей теми горестями, которые они причиняют, и заблуждение, заставляющее их считать себя более ветреными или более развращенными, нежели они есть. С течением времени образ печали, нами вызванной, становится смутным и неясным, подобно облаку, сквозь которое легко пройти; нас поощряет одобрение общества, насквозь лицемерного, заменяющего принципы бездушными правилами, а чувства — благопристойностью и ненавидящего всяческий скандал не за его безнравственность, а за его неудобства, — ведь оно довольно снисходительно к пороку, если ему не сопутствует огласка; нам кажется нетрудным расторгнуть узы, которые мы наложили на себя необдуманно. Но когда мы видим скорбь, проистекающую из такого разрыва, видим горестное изумление обманутой души, видим, как на смену прежнему безраздельному доверию приходит недоверие, которое, поневоле обратись против существа, казавшегося единственным в мире, отныне распространяется на весь мир, видим отвергнутое преклонение, не знающее теперь, на что ему излиться, тогда мы чувствуем — есть нечто священное в сердце, страдающем потому, что любит; тогда нам становится ясно, сколь глубоки корни привязанности, которую, мнилось нам, мы внушали, но не разделяли; и если нам удается превозмочь то, что мы называем слабостью, — мы достигаем этого, лишь разрушая все, что в нас есть великодушного, попирая в себе всю верность, на какую мы способны, жертвуя всем, что в нас есть благородного и доброго. Из этой победы, которой рукоплещут равнодушные и друзья, мы выходим, умертвив часть своей души, отбросив сострадание, надругавшись над слабостью, оскорбив нравственность тем, что взяли ее предлогом для жестокости; и, пристыженные или развращенные этим жалким успехом, мы продолжаем жить, утратив лучшую часть своего существа.

Такова картина, которую я хотел нарисовать в «Адольфе». Не знаю, удалось ли это; но в моем рассказе, думается мне, есть по меньшей мере доля истины, ибо все те читатели, с которыми я встречался, говорили мне, что сами находились в положении моего героя. Правда, в раскаянии, которое они выражали по поводу причиненных ими горестей, сквозило какое-то тщеславное удовлетворение; им нравилось уверять, будто в прошлом, подобно Адольфу, их преследовали столь же сильные привязанности, ими внушенные, будто и они стали жертвами той великой любви, которую к ним питали. Я полагаю, что в большинстве случаев они клеветали на себя и что, если бы их не донимало тщеславие, совесть у них могла бы быть спокойна.

Как бы там ни было, все относящееся к «Адольфу» стало для меня весьма безразлично; я не придаю этому роману никакого значения, и повторяю — моим единственным побуждением, когда я решился вновь представить его публике, по всей вероятности забывшей его, если она вообще когда-либо его знала, было объявить, что всякое издание, текст которого не совпадает с данным текстом, исходит не от меня и я за него не отвечаю.

От издателя

Несколько лет назад я путешествовал по Италии. Разлив реки Нето задержал меня в калабрийской деревне Черенца. Я остановился в гостинице, где нашел другого иностранца, застрявшего там по той же причине. Он был очень молчалив и казался грустным, он не выражал ни малейшего нетерпения. Ему, единственному, с кем я мог беседовать в этом захолустье, я иногда жаловался на задержку в пути. «Мне все равно, — отвечал он, — здесь ли я нахожусь или в другом месте». Хозяин гостиницы, разговаривавший с лакеем-неаполитанцем, который служил у этого приезжего, но не знал его имени, сказал мне, что незнакомец путешествует не из любопытства, ибо его не занимают ни развалины, ни достопримечательные места, ни памятники, ни люди. Он много читал, но беспорядочно; по вечерам он ходил гулять, всегда в одиночестве, и порою целыми днями сидел неподвижно, подперев голову руками.

Когда сообщение возобновилось и мы могли уехать, незнакомец опасно заболел. Человеколюбие обязывало меня продлить свое пребывание, чтобы ухаживать за ним. В Черенце имелся только деревенский фельдшер; я хотел было послать в Козенцу за врачом более сведущим. «Не стоит труда, — сказал мне незнакомец, — это именно тот человек, который мне нужен». Он был прав, возможно, даже более, чем думал, ибо этот человек вылечил его. «Я не предполагал, что вы так искусны», — досадливо сказал незнакомец, прощаясь с ним; затем он поблагодарил меня за мои заботы и отбыл.

Спустя несколько месяцев я в Неаполе получил от хозяина той гостиницы письмо и шкатулку, найденную по дороге в Стронголи; оба мы, незнакомец и я, ехали этой дорогой, но порознь. Приславший шкатулку трактирщик не сомневался в том, что она принадлежит одному из нас. В ней было множество старых писем, без адресов или со стертыми адресами и подписями, портрет женщины и тетрадь, содержавшая тот рассказ, или эпизод, который здесь приведен. Уезжая, иностранец, которому принадлежали эти вещи, не указал мне никакого способа снестись с ним: я хранил их в течение десяти лет, не зная, что с ними делать, и как-то раз, в одном немецком городе, случайно упомянул о них в беседе со знакомыми. Один из присутствующих настоятельно просил меня доверить ему рукопись, хранителем которой я себя считал. Спустя неделю мне вернули рукопись, приложив к ней письмо, которое я поместил в самом конце этой повести, потому что оно было бы непонятно, если бы его прочли, не ознакомившись с ней.

Это письмо и побудило меня напечатать данную повесть, так как я проникся уверенностью, что она никого не может оскорбить и никому не повредит. Я не изменил в подлиннике ни одного слова; даже сокрытие собственных имен исходит не от меня: они, как и здесь, были обозначены одними заглавными буквами.

Адольф

Рукопись, найденная в бумагах неизвестного

Глава первая

В двадцать два года я закончил курс наук в Геттингенском университете. Мой отец, министр курфюрста X., хотел, чтобы я объездил наиболее примечательные страны Европы. Затем он намеревался призвать меня к себе, определить на службу в ведомство, которое возглавлял, и подготовить к тому, чтобы я впоследствии мог заменить его.

Ведя жизнь весьма рассеянную, я все же довольно упорным трудом достиг успехов, благодаря которым выделился среди моих товарищей по занятиям и возбудил в отце моем надежды, по всей вероятности, сильно преувеличенные.

Эти надежды внушили ему крайнюю снисходительность к моей ветрености. Он никогда не давал мне страдать от ее последствий; он всегда исполнял, а иной раз и предупреждал те мои просьбы, которые были с ней связаны.

К несчастью, в его отношении ко мне было больше благородства и великодушия, чем нежности. Я сознавал, что он имеет все права на признательность и уважение с моей стороны, но между нами никогда не существовало душевной близости. В его уме было нечто насмешливое, не соответствовавшее моему характеру. В ту пору я жаждал лишь одного — отдаваться тем непосредственным сильным впечатлениям, которые возвышают душу над обыденностью и вселяют в нее пренебрежение к предметам, ее окружающим. В отце я находил не сурового наставника, но холодного, язвительного наблюдателя, который покровительственно улыбался в начале разговора — и вслед за тем нетерпеливо обрывал его. Я не припомню за первые восемнадцать лет моей жизни ни одной беседы с ним, которая длилась хотя бы час. Его письма были ласковы, полны разумных, сердечных советов; но как только мы встречались друг с другом, в его обращении со мной сказывалась какая-то непонятная мне принужденность, весьма тягостно на меня действовавшая. Я тогда не знал, что застенчивость — это душевный недуг, который преследует нас до самых преклонных лет, заставляет таить в себе самые глубокие впечатления, леденит наши речи, искажает в устах наших все, что мы пытаемся высказать, и позволяет нам изъясняться лишь туманно или с иронией более или менее горькой, как будто мы на своих же чувствах хотим выместить ту боль, которую нам причиняет невозможность их выразить. Я не догадывался, что мой отец был застенчив даже с собственным сыном и что нередко, не дождавшись от меня изъявлений нежности, которым препятствовала его внешняя холодность, он покидал меня со слезами на глазах и жаловался другим, что я его не люблю.

Постоянная стесненность в общении с отцом сильно влияла на мой характер. Столь же застенчивый, как отец, но по молодости лет более беспокойный, я приучился таить в себе все свои чувства, в одиночестве строить свои планы на будущее, рассчитывать для их осуществления только на самого себя и смотреть на советы, участие, помощь и даже присутствие других людей как на обузу и помеху. Я усвоил привычку никогда не говорить о том, что меня подлинно занимало, и, принимая светский разговор как докучную необходимость, оживлял его постоянными шутками, которые делали его не столь утомительным для меня и помогали мне скрывать свои подлинные мысли. Отсюда — нелюбовь к душевным излияниям, которую мои друзья и ныне ставят мне в упрек, и тягостное затруднение, испытываемое мною, когда приходится вести серьезный разговор. Следствием сего было также пылкое стремление к независимости, нетерпеливое желание освободиться от стеснявших меня уз и неодолимый страх перед возможным возникновением новых. Хорошо мне было только в одиночестве; эта склонность и посейчас еще так сильна во мне, что даже самых маловажных обстоятельствах, когда мне нужно выбирать между двумя решениями, присутствие другого человека смущает меня и первое мое побуждение — бежать от него, дабы спокойно поразмыслить. Однако же но мне не было того закоренелого себялюбия, которое обычно свойственно людям такого склада. Занимаясь только самим собой, я все же собой занимался довольно мало. В глубине моего сердца жила потребность в искреннем чувстве; я не отдавал себе отчета в ней, но, оставаясь неудовлетворенной, потребность эта постепенно отдаляла меня от всех тех предметов, которые, один за другим, привлекали мое любопытство. Мое безразличие ко всему еще усугублялось мыслью о смерти, мыслью, которая поразила меня в самой ранней молодости, и я никогда не мог понять, как это люди с такой легкостью заглушают ее в себе. Мне было семнадцать лет, когда на моих глазах умерла пожилая женщина, чей замечательный, странный ум значительно содействовал в отрочестве моему духовному развитию. Как многие другие, эта женщина в начале своего жизненного пути, чувствуя в себе огромную душевную силу и способности подлинно выдающиеся, ринулась в большой свет, которого не знала. И, так же как для многих других, нежелание покориться светским условностям, лицемерным, но необходимым, привело к тому, что ее надежды рухнули, молодость протекла безрадостно и наконец старость настигла ее, но не смирила. Она жила в своем замке, по соседству с одним из наших поместий, недовольная и одинокая, прибегая, чтобы коротать время, лишь к своему разуму, исследуя им все без изъятья. В течение почти года мы в наших неисчерпаемых беседах рассматривали жизнь во всех ее видах — и всегда завершением всего нам представала смерть; и вот, после того как я столько раз беседовал с ней о смерти, мне суждено было воочию увидеть, как смерть сразила ее.

Этот удар породил во мне недоверие к судьбе и смутную мечтательность, уже не оставлявшую меня. У йогов я по преимуществу читал все то, что напоминало о быстротечности жизни человеческой. Мне казалось, что нет такой цели, которая была бы достойна малейшего усилия. Довольно странно, что сознание это ослабевало по мере того, как бремя лет становилось тяжелее. Не потому ли это происходит, что к надежде почти всегда примешивается сомнение и что, когда она покидает человека посреди его жизненного пути, этот путь становится болеё суровым, но и более верным? Не потому ли, что жизнь представляется нам тем реальнее, чем больше у нас исчезает иллюзий, так же как горные вершины явственнее обрисовываются на небосклоне тогда, когда рассеиваются облака?

Оставив Геттинген, я отправился в городок Д., резиденцию владетельного князя, который, подобно большинству немецких князей, кротко управлял своей необширною страной, покровительствовал просвещенным людям, в ней обосновавшимся, предоставлял всем полнейшую свободу мнений — но сам, властью стародавнего обычая принуждаемый довольствоваться обществом своих придворных, был по этой причине окружен людьми большею частью ничтожными или посредственными. При его дворе меня встретили с тем любопытством, которое неизбежно вызывает всякий приезжий, вторгающийся в замкнутый круг, где царят однообразие и этикет. В течение нескольких месяцев мне не попадалось ничего, что могло бы овладеть моим вниманием. Я был признателен за любезность, которую мне выказывали, но пользоваться ею мне мешала порою моя застенчивость, временами же утомительность бесцельной суеты побуждала меня предпочесть одиночество тем пустым развлечениям, участвовать в которых меня приглашали. Я ни к кому не испытывал ненависти, но лишь немногие были для меня привлекательны; но ведь люди оскорбляются равнодушием; они приписывают его недоброжелательству или кичливости и отказываются верить, что с ними просто-напросто скучаешь. Иногда я пытался совладать с этой скукой; я искал прибежища в упорном молчании — его принимали за презрение. Иной раз, устав от собственного безмолвия, я ударялся в шутливость, и мое остроумие, однажды пробудившись, увлекло меня далеко за пределы дозволенного. Тогда я в один день выставлял напоказ все смешное, что обнаружил за целый месяц. Поверенные моих внезапных невольных излияний нимало не были признательны мне — и справедливо, ибо меня подстрекало никак не доверие к ним, а потребность говорить. Из бесед с женщиной, которая научила меня мыслить, я вынес неодолимое отвращение ко всем ходячим истинам, ко всем застывшим формулам. Поэтому, когда я слышал, как самодовольная посредственность рассуждает о незыблемых, непреложных правилах морали, приличий и религии — предметах, которые охотно ставятся ею на одну доску, — мне очень хотелось прекословить ей, не потому чтобы я держался противоположных взглядов, а по той причине, что столь твердые, тяжеловесные убеждения меня раздражали. Впрочем, и некий инстинкт подсказывал мне недоверие ко всем этим общим положениям, не допускающим никаких изъятий, лишенным всяких оттенков. Глупцы делают из своей морали нечто целостное, нераздельное, дабы она как можно меньше соприкасалась с их поступками и предоставляла им свободу во всех частностях.

Вскоре я таким поведением стяжал себе славу человека легкомысленного, насмешливого и злобного. Мои язвительные замечания истолковывались как доказательства душевной ожесточенности, мои остроты — как посягательства на все то, что достойно наивысшего уважения. Те, кого я имел неосторожность высмеивать, не нашли ничего лучшего, как объявить себя защитником принципов, которые я, по их словам, подвергал сомнению; из-за того, что я невольно заставил их потешаться друг над другом, все они ополчились на меня. Как будто, обличив их смешные черты, я выдал некую тайну, которою они со мной поделились; как будто, показывая себя мне такими, какими они были на самом деле, они клятвенно обязали меня молчать, — я отнюдь не склонен был думать, что согласился взять на себя такое тягостное обязательство. Им было приятно давать себе полную волю, мне — наблюдать и изображать их; и то, что они называли вероломством, представлялось мне вполне невинным и весьма законным возмещением за испытанную мною в их обществе скуку.

Я не хочу оправдываться здесь: я давно отказался от этого суетного обыкновения, легко доступного уму неискушенному. Я хочу только сказать, на пользу другим, а не себе — ведь я уже в безопасности от света, — что требуется некоторое время для того, чтобы привыкнуть к роду человеческому, каким его сделали своекорыстие, жеманство, тщеславие, страх. Изумление ранней молодости при виде общества столь лицемерного и столь утонченного скорее говорит о простоте сердца, нежели о злобности ума. Впрочем, этому обществу нечего опасаться; оно так подавляет нас, его скрытое влияние настолько могущественно, что оно незамедлительно переделывает нас по единому образцу. Тогда мы уже только дивимся своему былому удивлению и превосходно чувствуем себя в нашей новой личине, так же как в переполненном зрительном зале к концу спектакля свободно дышишь тем воздухом, от которого вначале спирало дыхание.

Те немногие, которым удается избегнуть общей участи, замыкают в себе свое тайное порицание: в большинстве смешных черт они усматривают зачатки пороков и уже не потешаются над ними, потому что насмешка сменилась презрением, а презрение молчаливо.

Итак, в небольшом обществе, меня окружавшем, мой характер стал вызывать смутное беспокойство. Мне не могли приписать никаких предосудительных действий, не могли даже отрицать, что в некоторых моих поступках проявлялись великодушие и самоотвержение, но говорили, что я человек безнравственный, человек ненадежный, — два эпитета, весьма удачно придуманные, чтобы намекать на то, чего никто не знает, и предоставлять угадывать то, что никому не известно.

Глава вторая

Рассеянный, невнимательный, скучающий, я совершенно не замечал впечатления, мною производимого, и делил свое время между занятиями наукой, которые часто прерывал обдумыванием различных проектов, которые никогда не осуществлял, и развлечениями, не доставлявшими мне удовольствия, когда одно, казалось бы, маловажное обстоятельство вызвало значительную перемену во всем течении моей жизни.

Некий молодой человек, с которым я сошелся довольно близко, уже в течение нескольких месяцев искал благосклонности одной из наименее заурядных женщин нашего общества; я был вполне бескорыстным поверенным его намерений. После долгих усилий он достиг взаимности и, не утаив от меня прежде своих неудач и терзаний, счел своей обязанностью сообщить мне и о своих успехах. Ничто не могло сравниться с его ликованием, с его безмерной радостью. Это зрелище пробудило во мне сожаление о том, что я еще не изведал подобного счастья; до того времени у меня не было ни одной связи, лестной для моего самолюбия; теперь моим взорам как бы открылось новое будущее, в глубине сердца вспыхнула новая потребность. В этой потребности, бесспорно, было много тщеславия, но не одно только тщеславие — и, возможно, его было меньше, чем я сам полагал. Чувства человека неясны и разноречивы; они слагаются из множества изменчивых впечатлений, ускользающих от наблюдателя, и слова, всегда слишком грубые и слишком общие, могут, разумеется, их обозначить, но неспособны их определять.

В доме моего отца я усвоил довольно циничное отношение к женщинам. Строго соблюдая внешние приличия, мой отец, однако, зачастую позволял себе легкомысленные суждения о любовных связях: он смотрел на них как на развлечения, если не дозволенные, то, во всяком случае, простительные, и серьезно относился только к супружеству. По его твердому убеждению, молодой человек главным образом должен остерегаться того, что к свете именуют безрассудством, то есть длительного союза с женщиной, которая не была бы совершенно равной ему по богатству, знатности и внешней привлекательности; в остальном ему представлялось, что, пока речь не идет о женитьбе, можно без всякого стеснения сойтись с любой женщиной — а затем бросить ее; и я помню, как он почти что одобрительно улыбнулся, услыхав следующую пародию на одно известное изречение: «Им это доставляет так мало неприятностей, а нам — столько удовольствия!»

Слишком мало думают о том, как глубоко подобные изречения западают в юные души и как сильно недоумевают дети, слыша в том возрасте, когда все суждения еще неясны и нетверды, такие остроты, встречаемые всеобщей похвалой и противоречащие всем тем непреложным правилам, которые им внушают. Тогда в их глазах эти правила становятся всего только банальными формулами, которые родители сговорились повторять им для успокоения собственной совести, а подлинная тайна жизни представляется им сокрытой в этих остротах.

«Я хочу быть любим», — говорил я себе, томясь смутной тревогой, и озирал все вокруг; я не видел ни одного существа, которое могло бы внушить мне любовь, ни одного, которое казалось бы мне способным полюбить меня; я вопрошал свои склонности и обращался к своему сердцу; ни к кому я не чувствовал особого влечения.

В таком беспокойстве я пребывал, когда познакомился с графом П.; ему было лег сорок, его семья была в свойстве с моей. Он пригласил меня к себе. Злосчастное посещение! У него в доме жила его любовница, полька, славившаяся своей красотой, хотя была она уже не первой молодости. Несмотря на свое двусмысленное положение, эта женщина во многих случаях проявляла величие души. Ее семейство, довольно известное в Польше, было разорено во время смут, терзавших эту страну. Отец ее был изгнан, мать отправилась искать убежища во Францию и взяла с собою дочь, которая после ее смерти осталась в полном одиночестве. Граф П. влюбился в нее. Я так и не узнал, каким образом возникла эта связь, в те дни, когда я впервые увидел Элленору, прочная и как бы освященная длительностью. Роковое ли стечение обстоятельств, неопытность ли юных лет бросили Элленору на стезю, одинаково несообразную и ее воспитанию, и ее привычкам, и той гордости, которая была весьма приметной чертой ее характера? Мне, как и всем, было известно только одно — что, когда граф П. потерял почти все свое состояние и ему угрожало лишение свободы, Элленора дала ему доказательства такой преданности, так презрительно отвергала самые блестящие предложения, так самоотверженно и даже радостно разделяла с ним опасности и лишения, что самая придирчивая строгость не могла не воздать должное чистоте ее побуждений и бескорыстию ее поступков. Только ее энергии, неустрашимости, благоразумию и всяческим жертвам, принесенным ею без единой жалобы, ее любовник был обязан тем, что ему возвратили часть его поместий. Они поселились в Д., чтобы вести гам процесс, удачный исход которого мог вернуть графу П. его былое богатство, и думали прожить там года два.

У Элленоры был заурядный ум, но ее меткие суждения и ее речи, всегда безыскусственные, порою обличали чувства поразительно благородные и возвышенные. У нее было множество предрассудков, но все они шли вразрез с ее выгодой. Она чрезвычайно высоко ставила безупречное поведение именно потому, что ее собственное не было безупречно, по общепринятым взглядам. Она была очень религиозна, потому что религия строго осуждала ее образ жизни. В разговоре она сурово отвергала все то, в чем другие женщины усмотрели бы невинные шутки, ибо она всегда опасалась, как бы не подумали, что ее положение дает право обращаться к ней с шутками неуместными. Ей хотелось принимать у себя только мужчин самого высшего круга и примерной нравственности, потому что женщины, сравнения с которыми она так страшилась, обычно окружают себя смешанным обществом и, примирившись с утратой уважения, ищут в своих знакомствах только возможности развлечься. Словом, Элленора непрестанно боролась со своей участью. Каждым своим поступком, каждым своим словом она как бы противопоставляла себя тому разряду женщин, в котором оказалась; а так как она сознавала, что действительность сильнее, чем она, и что все ее усилия ничего не меняют в ее положении, то чувствовала себя очень несчастной. Двух детей, прижитых ею с графом П., она воспитывала крайне строго. Порою можно было думать, что к той более страстной, чем нежной привязанности, которую она им выказывала, примешивается тайное возмущение, из-за которого она несколько тяготится ими. Когда ей с самыми благими намерениями говорили о том, что дети подрастают, говорили об их несомненной одаренности, о поприще, на котором они смогут подвизаться, — она бледнела при мысли, что со временем ей придется открыть им тайну их происхождения. Но малейшей опасности, мимолетной разлуки было достаточно, чтобы она снова устремилась к ним с тревогой, в которой проявлялось и своего рода раскаяние, и желание дать им своими ласками то счастье, которого сама она не находила в общении с ними. Это противоречие между ее чувствами и тем положением, которое она занимала в свете, стало причиной крайней изменчивости ее нрава. Она часто бывала задумчива и молчалива; иногда говорила с жаром. Терзаясь одной неотвязной мыслью, она и посреди самого общего разговора никогда не оставалась совершенно спокойной. Но именно поэтому в ее манере держать себя было нечто порывистое и неожиданное, придававшее ей какую-то особую привлекательность, быть может несвойственную ей от природы. Необычайность ее положения заменяла ей в глазах людей своеобразие мыслей. Ее наблюдали с вниманием к любопытством, словно прекрасную грозу.

Явившись моему взору в минуту, когда сердце мое требовало любви, а тщеславие — успеха в свете, Элленора показалась мне достойной того, чтобы ее домогаться. Ей самой было приятно общество человека, непохожего на всех тех, кого она видела до того времени. Ее круг состоял из нескольких друзей и родственников графа П. и из их жен: пользуясь своим влиянием в свете, он заставил их принимать свою любовницу. Мужья были равно лишены и чувств, и мыслей; жены отличались от своих мужей только тем, что их посредственность была более беспокойной и суетливой, ибо у них не было спокойствия духа, которое дается трудом и размеренным ходом служебных обязанностей. Более утонченное остроумие, большее разнообразие предметов разговора, причудливая смесь грусти и веселости, уныния и оживления, восторженности и насмешливости — все это удивило и привлекло Элленору. Она владела несколькими языками, правда, не в совершенстве, но говорила на них всегда с живостью, а порою — изящно. Казалось, ее мысли пробиваются сквозь препятствия и выходят из этой борьбы более привлекательными, более естественными, более свежими; ведь своеобразие иноязычной речи обновляет мысли и освобождает их от оборотов, накладывающих на них печать либо пошлости, либо вычурности. Мы вместе читали английских поэтов, вместе прогуливались. Я часто бывал у нее по утрам и снова являлся вечером; я беседовал с ней о тысяче предметов.

Я думал, что смогу в роли холодного, беспристрастного наблюдателя изучить ее характер и ее ум; но каждое слово, которое она говорила, казалось мне полным неизъяснимой прелести. Намерение понравиться ей внесло в мою жизнь новый смысл и необычайно оживило все мое существование. Это сходное с волшебством действие я приписывал ее очарованию; я насладился бы им еще полнее, если б не обязательство, которое наложило на меня самолюбие. Это самолюбие постоянно вставало между Элленорой и мной. Я как бы считал своим долгом возможно быстрее идти к той цели, которую я себе поставил, — поэтому я не мог безраздельно отдаваться своим впечатлениям. Мне не терпелось открыться ей, ибо я воображал, что стоит мне только сделать это — и успех обеспечен. Я не думал, что люблю Элленору, но уже не мог бы отказаться от стремления нравиться ей. Я постоянно был занят ею, я строил тысячу планов; одержимый той неискушенной самонадеянностью, которая уверена в успехе, потому что ни в чем еще себя не испытала, я измышлял тысячи способов одержать победу.

Однако меня останавливала какая-то непобедимая робость; слова замирали на моих устах, или мои речи заканчивались совсем не так, как были задуманы. Во мне шла борьба — я возмущался самим собой.

Наконец я обратился к доводам рассудка, дабы выйти из этой борьбы, не роняя себя в собственных глазах. Я сказал себе, что не следует чрезмерно торопиться, что Элленора недостаточно подготовлена к признанию, которое я намеревался ей сделать, и что лучше повременить. Почти всегда, чтобы жить в мире с самим собою, мы выдаем наше бессилие или наши слабости за расчеты и стройные системы — это удовлетворяет ту часть нашего существа, которая, можно сказать, наблюдает за другой.

Неловкое положение затягивалось. Каждый день я окончательно назначал на завтра решительное признание, и каждый день протекал, как предыдущий. Присутствие духа возвращалось ко мне, как только я покидал Элленору; тогда я опять принимался за свои искусные планы и всевозможные ухищрения; но стоило мне только снова очутиться подле нее, и я снова трепетал и терялся. Тот, кто стал бы читать в моем сердце, когда Элленоры не было со мной, счел бы меня холодным, бездушным соблазнителем; тот, кто увидел бы меня рядом с ней, принял бы меня за неопытного, смятенного, страстного обожателя. И то, и другое суждение было бы ошибочно: в человеке нет полного единства, и он почти никогда не бывает ни совершенно искренним, ни совершенно лживым.

С каждым днем все более убеждаясь, что у меня никогда не хватит мужества открыться Элленоре, я решился написать ей. Граф П. был в отъезде. Борьба, которую я так долго вел со своим собственным характером, раздражение, вызванное тем, что мне не удалось его преодолеть, неуверенность в успехе моих домогательств — все это внесло в мое письмо волнение, весьма похожее на любовь. Разгоряченный вдобавок своим же слогом, я, заканчивая письмо, почувствовал в себе крупицу той самой страсти, которую стремился изобразить так красноречиво, как только мог.

Элленора увидела в моем письме то, что естественно было в нем увидеть: мимолетное увлечение человека, бывшего на десять лет моложе ее, человека, чье сердце открылось чувствам, ранее ему неведомым, и который заслуживал скорее жалости, нежели гнева. Она ответила мне ласково, дала благожелательные советы, предложила искреннюю дружбу, но объявила, что до возвращения графа П. не может меня принимать.

Я был потрясен ее ответом. Воображаемое чувство, раздраженное препятствиями, полностью завладело мною. Любовь, которую я час тому назад так искусно изображал, вдруг, казалось мне, охватила меня с подлинным неистовством. Я поспешил к Элленоре. Мне сказали, что ее нет дома. Я написал ей; я умолял ее согласиться на последнюю встречу; в исступленных выражениях говорил ей о моем отчаянии, о тех гибельных замыслах, которые мне внушало ее жестокое решение. Почти весь день я тщетно дожидался ответа. Я пытался облегчить свое неописуемое страдание, повторяя себе, что завтра преодолею все препятствия, проникну к Элленоре и переговорю с нею. Вечером мне принесли от нее записку в несколько слов; они были ласковы. Я уловил в них оттенок сожаления и грусти; но она упорствовала в своем решении и заявляла, что оно непоколебимо. Я снова явился к ней на другой день. Оказалось, что она уехала в какое-то поместье, названия которого ее слуги не знали. Они даже не могли пересылать ей письма.

Я долго стоял у дверей, совершенно не представляя себе, как я мог бы разыскать Элленору. Я сам был удивлен тем, что так страдаю. Память воскрешала передо мной те минуты, когда я говорил себе, что домогаюсь только успеха, что все это не более как попытка, от которой я с легкостью откажусь. Я ничего не понимал в жестокой, неуемной боли, терзавшей мое сердце. Так прошло несколько дней. Мне одинаково претили развлечения и занятия. Я непрестанно блуждал вокруг дома Элленоры; я ходил по всему городу, словно надеясь встретить ее на повороте любой улицы. Как-то утром, во время одной из этих бесцельных прогулок, служивших лишь к тому, что мое волнение сменялось усталостью, я увидел карету графа П., возвращавшегося из своей поездки. Он узнал меня и вышел из кареты. После нескольких ничего не значащих фраз я, тщательно скрывая свое волнение, заговорил с ним о внезапном отъезде Элленоры.

«Да, — сказал он, — у одной из ее приятельниц, живущей в нескольких милях отсюда, произошла какая-то крупная неприятность. Элленора решила, что своими утешениями будет полезна ей, и уехала, не посоветовавшись со мной. Она такова, что чувства в ней преобладают над всем, и ее душа, всегда деятельная, в самопожертвовании находит подобие отдыха. Но ее присутствие здесь мне слишком необходимо; я напишу ей и не сомневаюсь, что она возвратится через несколько дней».

Это уверение успокоило меня; я почувствовал, что моя боль стихает. Впервые со времени отъезда Элленоры мне стало легче. Она приехала не так скоро, как надеялся граф П. Но я все же вернулся к обычному образу жизни, и тоска, угнетавшая меня, начала рассеиваться, как вдруг, около месяца спустя, граф П. дал мне знать, что Элленора прибудет нынче вечером. Чрезвычайно заботясь о том, чтобы утвердить за ней в обществе то место, которого она была достойна по своим нравственным качествам, но, казалось, не могла занимать по своему положению, он пригласил к ужину нескольких дам из числа своих родственниц и близких знакомых, согласившихся бывать у Элленоры.

Воспоминания снова явились мне, сначала смутно, затем более отчетливо. К тому же во мне заговорило самолюбие. Я был смущен, унижен тем, что встретил женщину, которая обошлась со мной, как с ребенком. Мне мерещилось, будто, увидев меня, она улыбнется при мысли, что кратковременная разлука охладила пылкую юную голову, и в этой улыбке я распознал презрение ко мне. Постепенно мои чувства ожили вновь. В это утро я встал, не думая больше об Элленоре. Спустя час после того, как я получил известие о ее возвращении, ее образ витал предо мной, властвовал над моей душой, и меня лихорадило от страха, что я не увижу ее.

Весь этот день я пробыл дома — можно сказать, скрывался там: я трепетал при мысли, что какой-нибудь пустяк помешает нашей встрече. Однако ничто не могло быть естественнее и вероятнее; но я так страстно желал этой встречи, что она казалась мне неосуществимой. Меня снедало нетерпение, я поминутно смотрел на часы; мне пришлось открыть окно — я задыхался; кровь обжигала меня, струясь в моих жилах.

Наконец бой часов возвестил мне, что пора отправиться к графу. Мое нетерпение внезапно сменилось робостью; я одевался медленно, я уже не торопился ехать. Меня так страшила мысль, что мои надежды будут обмануты, я так живо ощущал ту боль, которую мог вскоре испытать, что охотно согласился бы на любое промедление.

Было уже довольно поздно, когда я вошел в гостиную графа П. Я увидел Элленору — она сидела в глубине комнаты; я не смел приблизиться к ней: мне чудилось, что все взгляды устремлены на меня. Я приютился в углу гостиной, позади нескольких мужчин, оживленно беседовавших. Оттуда я неотрывно смотрел на Элленору; мне почудилась в ней какая-то перемена, она была бледнее обычного. Граф отыскал меня в том убежище, где я скрывался, подошел ко мне, взял за руку и подвел к Элленоре. «Представляю вам, — сказал он, смеясь, — одного из тех наших друзей, которые были особенно изумлены вашим неожиданным отъездом». Элленора говорила с дамой, сидевшей возле нее. Когда она увидела меня, слова замерли у нее на устах; она совершенно растерялась; я сам был очень смущен.

Нас могли услышать, — я обратился к Элленоре с малозначащими вопросами. И она, и я снова обрели внешнее спокойствие. Объявили, что ужин подан; я предложил Элленоре руку, от которой она не могла отказаться. «Если вы не обещаете мне, — сказал я, ведя ее к столу, — принять меня у себя завтра в одиннадцать часов, я немедленно уеду, покину свое отечество, семью и отца; я расторгну все узы, отрекусь от всех обязанностей и убегу куда глаза глядят, чтобы как можно скорее положить конец жизни, которую вам угодно отравлять». — «Адольф!» — ответила она и запнулась. Я жестом показал, что намерен удалиться. Не знаю, что выражали мои черты, но я никогда еще не испытывал такого страдания.

Элленора взглянула на меня. На ее лице отразился ужас, смешанный с нежностью. «Я приму вас завтра, — молвила она, — но заклинаю вас…» — За нами шло много людей, она не могла договорить. Я прижал ее руку к себе; мы подошли к столу.

Мне хотелось сесть рядом с Элленорой, но хозяин дома распорядился иначе: меня посадили наискосок от нее. В начале ужина она была задумчива. Когда к ней обращались, она отвечала приветливо, но вскоре опять становилась рассеянной. Одна приятельница, пораженная молчанием и грустью Элленоры, спросила, не больна ли она. «Мне нездоровилось последнее время, — был ответ, — да и сейчас еще я плохо себя чувствую».

Я старался произвести на Элленору приятное впечатление; я поставил себе целью, выказывая любезность и остроумие, расположить ее в свою пользу и таким образом подготовить к свиданию, которое она мне обещала. Поэтому я пытался всеми способами привлечь ее внимание. Я завел речь о предметах, которые, как я знал, были для нее занимательны; наши соседи приняли участие в разговоре; присутствие Элленоры вдохновляло меня; я добился того, что она стала меня слушать, и вскоре я увидел на ее лице улыбку: это доставило мне такую радость, в моем взгляде выразилась такая признательность, что Элленора помимо своей воли была растрогана. Ее печаль и задумчивость рассеялись — она уже не противилась тайному блаженству, охватившему ее душу при виде того счастья, которым я был ей обязан; и когда мы вышли из-за стола, сердца наши были так согласны, словно мы никогда не существовали отдельно друг от друга. «Вы видите, — сказал я, подавая Элленоре руку, чтобы вести ее обратно в гостиную, — моя жизнь всецело принадлежит вам; за какую же вину вы с таким наслаждением терзаете ее?»

Глава третья

Я провел ночь без сна. В моей душе уже не было места ни для расчетов, ни для планов; я совершенно искренне верил, что по-настоящему люблю. Теперь мною руководило не стремление к успеху — всем моим существом владела потребность видеть ту, кого я любил, наслаждаться ее присутствием. Часы пробили одиннадцать, я предстал перед Элленорой; она ждала меня. Она хотела было заговорить — я попросил ее выслушать меня. Я сел возле нее, так как едва держался на ногах, и, помимо своей воли запинаясь, начал: «Я пришел не для того, чтобы оспаривать приговор, вами вынесенный; не для того, чтобы отречься от признания, которое, быть может, оскорбило вас; я этого не мог бы, даже если бы хотел. Любовь, которую вы отвергаете, — несокрушима: уже то усилие, которое я сейчас делаю над собой, чтобы говорить с вами хоть сколько-нибудь спокойно, свидетельствует о силе чувства, которое вас оскорбляет. Но выслушать меня я просил вас не для того, чтобы рассказывать вам об этом чувстве; напротив, я хочу просить вас забыть о нем, принимать меня, как прежде, изгладить из вашей памяти мое минутное безумство, не карать меня за то, что вам известна тайна, которую я должен был похоронить в глубине души своей. Вы знаете мое положение, мой характер, который считают нелюдимым и странным, мое сердце, чуждое всем треволнениям света, одинокое среди людей — и все же страдающее от одиночества, на которое оно обречено. Ваша дружба была мне опорой, без этой дружбы я не могу жить. Видеть вас стало для меня привычкой; вы дали этой блаженной привычке зародиться и окрепнуть: чем я заслужил, что лишаюсь единственного утешения, скрашивавшего мне жизнь столь горестную и мрачную? Я несказанно несчастен, у меня уже нет мужества переносить столь длительное страдание; я ни на что не надеюсь, ни о чем не прошу, я хочу только одного — видеть вас; и мне необходимо видеть вас, если я должен жить» Элленора молчала. «Чего вы боитесь? — продолжал я. — Чего я требую? Того, что вы даруете всем равно душным. Свет ли страшит вас? Этот свет, поглощенный своей чванной суетой, не станет читать в сердце, подобном моему. Да и как мне не быть осторожным? Разве дело идет не о моей жизни? Элленора, внемлите моей мольбе; она даст вам некоторую усладу. Вы найдете своего рода прелесть в том, что столь нежно любимы, что будете видеть меня возле вас, видеть, что я занят одною вами, живу для вас одной, вам обязан всеми теми блаженными чувствованиями, которые еще способен испытать, присутствием вашим избавлен от страданий и отчаяния!»

Я долго продолжал в том же духе, опровергая все возражения, представляя все доводы, говорившие в мою пользу. Я был так смиренен, так безответен, я просил столь немногого и был бы так несчастлив, получив отказ!

Элленора была растрогана. Она поставила мне несколько условий. Она позволила мне бывать у нее, но лишь изредка, в большом обществе, с обязательством никогда не говорить ей о любви. Я обещал все, чего она хотела. Мы оба были довольны: я — тем, что вновь обрел благо, едва мною не утраченное; она — тем, что выказала великодушие, чувствительность и осторожность, одновременно.

На другой же день я воспользовался данным мне позволением, так же я поступал и в следующие дни. Элленора уже не вспоминала о необходимости принимать меня лишь изредка — вскоре ей представилось совершенно естественным видеть меня ежедневно. Десять лет преданности внушили графу П. безграничное доверие, он давал Элленоре полную свободу. Поскольку ему в свое время пришлось выдержать борьбу с общественным мнением, намеревавшимся исключить его возлюбленную из того круга, в котором сам он был призван вращаться, ему нравилось, что число ее знакомых увеличивалось: дом, полный гостей, утверждал в его глазах победу, одержанную им над общественным мнением.

Каждый раз, входя к Элленоре, я улавливал в ее взгляде выражение удовольствия. Когда разговор казался ей занимательным, ее взор невольно обращался ко мне. Если рассказывали что-нибудь интересное, она всегда подзывала меня послушать. Но она никогда не бывала одна: часто мне за целый вечер удавалось сказать ей наедине лишь несколько незначительных фраз, вдобавок часто прерываемых. Вскоре эти стеснения начали меня раздражать. Я стал мрачен, молчалив, неровен в обхождении, язвителен в речах своих. Мне трудно было сдерживать себя, когда кто-нибудь, отделясь от других гостей, разговаривал с Элленорой, и я резко прерывал эти беседы. Мне не было дела до того, что люди могли этим оскорбиться, и не всегда меня останавливала боязнь скомпрометировать Элленору. Она упрекала меня за эту перемену. «Чего вы хотите? — раздраженно отвечал я, — Вы, очевидно, думаете, что много для меня сделали; я вынужден сказать вам, что вы заблуждаетесь. Я совершенно не понимаю вашей новой манеры держать себя. Раньше вы жили замкнуто; вы избегали докучного светского общества; вы уклонялись от участия в разговорах, которые бесконечны именно потому, что никогда не должны были бы затеваться. Сейчас ваш дом открыт для всех. Можно подумать, что, упросив вас принимать меня, я удостоился этой милости не для себя одного, а для всей нашей вселенной. Признаюсь, видя вас прежде столь осторожной, я не ожидал, что вы окажетесь столь легкомысленной».

Я уловил в чертах Элленоры тень неудовольствия и грусти. «Дорогая Элленора, — сказал я ей, внезапно смягчившись, — разве я не заслуживаю, чтобы вы отличили меня среди тысячи назойливых людей, которые вас осаждают? Разве дружба не имеет своих тайн? Разве она не становится недоверчивой и робкой среди шума толпы?»

Элленора боялась, что непреклонностью снова побудит меня к тем опрометчивым поступкам, которые могли быть опасны и для нее, и для меня. Ее сердце уже не допускало мысли о разрыве — она согласилась иногда принимать меня наедине.

Тогда суровые правила, недавно ею предписанные, быстро смягчились. Она позволила говорить ей о моей любви, постепенно она свыклась с этими речами: вскоре она призналась, что любит меня.

Я провел несколько часов у ее ног, называя себя счастливейшим из смертных, расточая ей уверения в любви, преданности и вечном уважении. Она рассказала мне все, что выстрадала, пытаясь отдалиться от меня; как горячо она надеялась, что я разгадаю ее, несмотря на все ее уловки; как малейший шорох, доносившийся до ее слуха, казался ей предвестником моего появления; какое смятение, какую радость, какой страх она испытала, увидев меня снова; как, боясь самой себя, она решила обуздать сердечное влечение, предалась светским удовольствиям и искала толпу, которой прежде чуждалась. Я заставлял ее повторять мельчайшие подробности, и этот рассказ о нескольких неделях казался нам повестью о целой жизни. Любовь некоим чародейством заменяет нам длительные воспоминания. Всем другим привязанностям необходимо прошлое — любовь, словно по волшебству, создает прошлое, которым обволакивает нас. Она как бы дарует нам сознание, что мы уже годами живем одной жизнью с существом, еще недавно почти чуждым нам. Любовь — всего лишь светящаяся точка, и, однако же, нам мнится, что время подвластно ей. Немного дней назад ее еще не было, вскоре ее уже не будет; но пока она живет в нас, она озаряет своим сиянием и те годы, что предшествовали ей, и те, что последуют.

Однако это затишье длилось недолго. Элленора тем более остерегалась проявить слабость, что ее преследовало воспоминание о ее ошибках, — а мое воображение, мои желания, некая, основанная на фатовстве, теория успеха, в которой я даже не отдавал себе ясного отчета, восставали во мне против такой любви. Всегда несмелый, часто раздражительный, я жаловался, терял самообладание, осыпал Элленору упреками. Не раз она выражала намерение расторгнуть узы, вносившие в ее жизнь одно лишь беспокойство и смятение, и не раз мне удавалось смягчить ее мольбами, обещаниями смириться, слезами.

«Элленора, — писал я ей однажды, — вы не ведаете, как жестоко я страдаю. Возле вас, вдали от вас — я равно несчастен. В те часы, когда мы разлучены, я брожу без цели, согбенный под бременем существования, ставшего непереносимым для меня. Общество докучает мне, одиночество гнетет меня. Равнодушные, которые наблюдают за мной, не ведая, чем я поглощен, глядят на меня с любопытством, чуждым участия, с удивлением, чуждым жалости; эти люди, осмеливающиеся говорить мне не о вас, вселяют в мою душу смертельную тоску. Я бегу от них; но, уединясь, я тщетно пытаюсь вздохнуть полной грудью. Я бросаюсь на землю, которая должна была бы разверзнуться, чтобы навек поглотить меня; я склоняю голову на холодный камень в надежде умерить лихорадку, сжигающую меня. Я бреду на пригорок, с которого виден ваш дом; я подолгу стою, неотрывно глядя на эту обитель, где никогда не суждено мне жить с вами вместе. О! Если бы я ранее встретил вас, вы могли быть моею! Я заключил бы в свои объятия единственное существо, которое природа создала для моего сердца, для этого сердца, столько перестрадавшего, потому что оно искало вас — и нашло слишком поздно! Когда наконец эти порывы беспамятства проходят и наступает час желанного свидания с вами — я трепещу, вступая на дорогу, ведущую к вашему дому. Меня страшит мысль, что те, кого я встречу в пути, могут угадать сокрытые во мне чувства; я останавливаюсь; я замедляю шаг — я отдаляю минуту счастья, того счастья, которое, мнится мне, вот-вот ускользнет от меня; счастья неполного и тревожного, против которого, быть может, непрестанно злоумышляют гибельные события, ревнивые взгляды, тиранические причуды и ваша собственная воля! Когда я переступаю порог вашей двери, когда я приоткрываю ее, меня обуревает иного рода страх: я иду, словно преступник, я прошу пощады у всех предметов, попадающихся мне на глаза, словно все они враждебны мне, словно все они завидуют тому мимолетному блаженству, которое мне еще только предстоит вкусить. Малейшее колебание воздуха пугает меня, малейший шорох приводит в ужас; шум собственных шагов заставляет меня отпрянуть. Находясь уже совсем близко от вас, я все еще опасаюсь, как бы неожиданное препятствие не встало между вами и мною. Наконец — я вижу вас, вижу вас и перевожу дух, смотрю на вас и останавливаюсь, словно беглец, достигший благодатной земли, прикосновение к которой должно спасти его от смерти. И тут, когда я всем своим существом рвусь к вам, когда я так жажду найти отдохновение от стольких терзаний, склонить голову вам на колени, дать волю слезам, — и тут я должен ценою крайнего напряжения смирять себя, должен и возле вас жить жизнью, непосильной для меня: ни минуты сердечных излияний! Ни минуты задушевного общения! Ваши взгляды зорко следят за мной. Вы смущены, почти что оскорблены моим волнением. Какое-то непостижимое стеснение заменило те сладостные часы, когда вы по крайней мере признавались мне в своей любви. Время летит, новые светские обязанности призывают вас — вы никогда не забываете о них; вы никогда не отдаляете мгновения, когда мне положено уйти. Являются посторонние, мне уже нельзя более глядеть на вас; я чувствую, что должен поскорее скрыться из виду, чтобы снять с себя подозрения, которыми я окружен. Я расстаюсь с вами еще более взволнованный, более истерзанный, более безрассудный, чем прежде; я расстаюсь с вами, меня снова объемлет ужасающее одиночество, и я задыхаюсь в нем, не находя ни единого существа, которое меня бы поддержало, с кем я мог бы на минуту забыться».

Элленора никогда еще не была так любима. Граф П. питал к ней искреннейшую привязанность, был весьма признателен ей за ее преданность, глубоко уважал ее душевные качества; но в его обращении с ней всегда был оттенок превосходства над женщиной, отдавшейся ему, не будучи его женой. По общему мнению, он мог заключить более достойный союз; он не говорил ей этого, может быть и сам себе в этом не признавался; но то, о чем умалчивают, однако же существует, а все, что существует, угадывается. До того времени Элленора ничего не ведала о том страстном чувстве, о том слиянии другого бытия с ее собственным, самыми непреложными доказательствами которых были и моя ярость, и моя несправедливость, и мои ей упреки. Упорство Элленоры распалило все мои чувствования, все помыслы; вновь и вновь неистовство, внушавшее ей ужас, сменялось покорностью, нежностью, благоговением, близким к идолопоклонству. В моих глазах она была небесным созданием. Безмерно любя, я преклонялся перед ней, и эта любовь была тем более пленительна для Элленоры, что она постоянно боялась быть униженной пренебрежительным к ней отношением. Наконец она отдалась мне.

Горе тому, кто в первые мгновения любовной связи не верит, что эта связь будет вечной! Горе тому, кто в объятиях возлюбленной, которая только что отдалась ему, сохраняет гибельную зоркость и предвидит, что сможет расстаться с нею! Есть в эту минуту нечто трогательное и священное в женщине, последовавшей влечению сердца. Не наслаждения, не природа, не чувственность развращают нас, а расчеты, к которым нас приучает общество, и рассудительность, внушаемая опытом. Я стал неизмеримо более любить и уважать Элленору с тех пор, как она отдалась мне. Я с гордым видом ходил среди людей, я озирал их взглядом победителя. Самый воздух, которым я дышал, был для меня радостью. Я устремлялся к природе, чтобы возблагодарить ее за то нежданное, то огромное благодеяние, которое она мне ниспослала.

Глава четвертая

Очарование любви! Кто может тебя изобразить! Убежденность в том, что мы нашли существо, самой природой нам предназначенное; свет, внезапно озаривший жизнь и как бы раскрывший нам ее тайну; небывалое значение, придаваемое самым ничтожным обстоятельствам; быстротечные часы, столь сладостные, что все подробности ускользают от воспоминания и в душе нашей запечатлевается лишь единый долгий след блаженства; ребяческая веселость, иной раз без причины примешивающаяся к обычному умилению; столько радости, когда любящие вместе, — и столько надежд, когда они в разлуке! Отрешенность от всех будничных забот; чувство превосходства над всем окружающим; уверенность, что отныне общество не может вторгаться в нашу жизнь; взаимное понимание, угадывающее каждую мысль и отвечающее на каждый порыв души; очарование любви — тот, кто тебя испытал, бессилен тебя живописать!

Граф П. вынужден был уехать на полтора месяца по неотложным делам. Я почти все это время провел у Элленоры. Казалось, ее привязанность еще усилилась той жертвой, которую она мне принесла. Она никогда не отпускала меня, не попытавшись удержать. Когда я уходил, она спрашивала, надолго ли я отлучаюсь. Два часа разлуки были для нее невыносимы. Она с точностью, в которой сквозила мучительная тревога, назначала время моего возвращения. Я радостно подчинялся этому, я был признателен ей, был счастлив тем чувством, которое она выказывала мне. Однако нельзя произвольно подчинять нашим прихотям те обязательства, которые налагаются жизнью в обществе. Я порою тяготился тем, что каждый мой шаг определен заранее и что, таким образом, все мое время рассчитано по минутам. Я был вынужден чрезмерно спешить во всех своих делах, мне пришлось порвать с большинством моих знакомых. Я не знал, что ответить, когда кто-нибудь из них приглашал меня на загородную прогулку, от участия в которой, у меня, будь я в ином положении, не было бы оснований отказаться. Наедине с Элленорой я не сожалел об этих удовольствиях светской жизни, которые никогда меня особенно не прельщали, но мне хотелось, чтобы она оставляла свободу выбора за мной. Мне было бы куда приятнее возвращаться к ней по собственной воле, не говоря себе, что условленный час настал, что она ждет меня, терзаясь беспокойством; было бы приятнее, если бы мысль о блаженстве, которое я изведаю, возвратясь к ней, не омрачалась мыслью о ее тоске. Несомненно, Элленора была величайшей радостью моей жизни, но ее любовь перестала быть недосягаемой целью, она превратилась в оковы. К тому же я боялся повредить ее репутации. Мое постоянное присутствие должно было удивлять ее слуг, ее детей, которые, возможно, наблюдали за мной. Я трепетал при мысли, что могу расстроить ее жизнь. Я понимал, что мы не можем соединиться навеки и что мой священный долг беречь ее покой; поэтому, уверяя Элленору в своей любви, я все же советовал ей соблюдать осторожность. Но чем больше я ей давал таких советов, тем менее она следовала им. В то же время я несказанно боялся ее огорчить. Как только я подмечал на ее лице печаль, ее настроение передавалось мне, я чувствовал себя хорошо только если она была довольна. Когда, убедив ее, что мне необходимо отлучиться на самый короткий срок, я расставался с ней, мысль о причиненном мною страдании преследовала меня повсюду. Меня обуревала лихорадка раскаяния, усиливавшаяся с каждой минутой и наконец становившаяся необоримой; я летел к Элленоре, я ликовал при мысли, что успокою ее. Но по мере приближения к ее дому в мои чувства закрадывалась досада, вызванная этим странным владычеством. Элленора была необузданна по природе. Ко мне она, так я думаю, питала чувство, которого никто никогда не вызывал в ней. В прежней ее связи она страдала от тягостной зависимости; со мной она чувствовала себя совершенно свободно, потому что между нами было полное равенство; она возвысилась в собственных глазах, познав любовь, чуждую всяких расчетов, всякой корысти; Элленора знала, что у меня нет сомнений в том, что она любит меня только ради меня самого. Ее самозабвенная преданность мне привела к тому, что она не скрывала от меня ни одного движения своей души; и когда я входил к ней, досадуя, что возвращаюсь раньше, нежели мне хотелось бы, я заставал ее грустной или раздраженной. Вдали от нее я страдал два часа при мысли, что она тоскует по мне; возле нее я страдал два часа, прежде чем мне удавалось ее умиротворить.

Однако я не был несчастлив; я говорил себе, как сладостно быть любимым, даже если эта любовь требовательна; я чувствовал, что моя любовь благотворна для Элленоры, — ее счастье было необходимо для меня, и я сознавал, что необходим для ее счастья.

Вдобавок смутная мысль, что по самой природе вещей эта связь не может быть длительной, — мысль, во многих отношениях скорбная, все же несколько успокаивала меня во время приступов усталости или раздражения. Давняя связь Элленоры с графом П., несоответствие в летах между нею и мной, различие положений, мой неизбежный отъезд, не раз откладывавшийся по всяким обстоятельствам, но теперь уже близкий, — все эти соображения побуждали меня дарить ей и получать от нее как можно больше счастья: уверенный, что грядущие годы в моем распоряжении, я старался не омрачать оставшиеся дни.

Граф П. возвратился. Он вскоре заподозрил неладное в моих отношениях с Элленорой; день ото дня лицо его при моем появлении становилось все более холодным и мрачным. Я с тревогой говорил Элленоре о тех опасностях, которым она подвергается; я умолял ее позволить мне прервать на несколько дней мои посещения; я доказывал ей, что дело идет о ее добром имени, ее благосостоянии, ее детях. Она долго слушала меня в молчании, бледная как смерть. «Так или иначе, — сказала он наконец, — вы скоро уедете; не будем упреждать эту минуту; обо мне не печальтесь. Будем выгадывать дни, будем выгадывать часы; дни, часы — вот все, что мне нужно. Тайное предчувствие говорит мне, что я умру в ваших объятиях, Адольф».

Итак, мы продолжали жить по-прежнему: я всегда был неспокоен, Элленора — всегда грустна, граф П. — угрюм и озабочен. Наконец письмо, которого я дожидался, пришло: отец предписывал мне вернуться домой Я принес это письмо Элленоре. «Уже! — воскликнула она, прочитав его, — я не думала, что это будет так скоро». Обливаясь слезами, она взяла меня за руку и сказала: «Адольф! Ты видишь, я не могу жить без тебя; не знаю, что станется со мной потом, но я заклинаю тебя — не уезжай сейчас: найди предлог, чтобы остаться. Попроси отца позволить тебе прожить здесь еще шесть месяцев. Шесть месяцев, так ли уж это долго?» Я пытался спорить против ее решения; но она так безутешно плакала, так трепетала, в ее чертах выражалась такая мучительная горесть, что я не в силах был продолжить разговор. Я бросился к ее ногам, я заключил ее в свои объятия, я уверил ее в своей любви и ушел, чтобы написать ответ отцу. Мое письмо дышало волнением, вызванным печалью Элленоры. Я привел тысячу доводов в пользу отсрочки отъезда: подчеркнул необходимость прослушать в Д. лекции по нескольким наукам, которыми не успел заняться в Геттингене, — и, отправляя письмо на почту, я горячо желал получить согласие отца.

Вечером я опять пришел к Элленоре. Она сидела на софе; граф П. стоял поодаль у камина; дети находились в глубине комнаты; они не играли, их лица выражали изумление, обычное в этом возрасте при виде сцены, смысл которой им непонятен. Я жестом дал Элленоре понять, что исполнил ее желание. Луч радости блеснул в ее глазах и тотчас потух. Мы не говорили ни слова. Молчание становилось тягостным для всех троих. «Меня уверяют, сударь, — сказал наконец граф, — что вы уезжаете». Я ответил, что мне об этом неизвестно. «Мне кажется, — возразил граф, — что в ваши годы следует без промедления избрать себе поприще; впрочем, — прибавил он, глядя на Элленору, — возможно, не все здесь разделяют мое мнение».

Ответ отца недолго заставил себя ждать. Распечатывая письмо, я трепетал при мысли о той боли, которую возможный отказ причинит Элленоре. Мне казалось даже, что я ощутил бы такую же боль; но, прочитав, что он согласен удовлетворить мою просьбу, я тотчас представил себе все неудобства дальнейшего моего пребывания в Д. «Еще шесть месяцев стеснения и принужденности! — воскликнул я, — Еще шесть месяцев я буду оскорблять человека, который выказывал мне дружеское расположение, буду подвергать опасности женщину, которая меня любит; буду, возможно, повинен в том, что она лишится единственного положения, обеспечивающего ей спокойствие и почет; буду обманывать отца — и ради чего? Ради того, чтобы не очутиться на один миг перед лицом страдания, рано или поздно неминуемого? Но разве нас уже теперь не терзает это страдание, не истомляет нас день за днем, капля по капле? Я причиняю Элленоре только зло; мое чувство, такое, какое оно есть, не может ее удовлетворить. Я напрасно жертвую собой во имя ее счастья, а сам живу здесь без всякой пользы, в полной зависимости, не располагая свободно ни одной минутой, не имея возможности хоть час дышать спокойно». Я пришел к Элленоре весь погруженный в эти размышления. Я застал ее одну. «Я остаюсь еще на шесть месяцев», — сказал я ей. «Вы сообщаете мне эту новость очень сухо», — «Потому что, должен признаться, я очень боюсь для нас обоих последствий этой отсрочки». — «Мне думается, для вас они, во всяком случае, не могут быть очень неприятны», — «Вы отлично знаете, Элленора, что не о себе я забочусь больше всего». — «Но и не так уж ревностно вы заботитесь о счастье других».

Разговор принял бурный характер. Элленора была уязвлена сомнениями, высказанными мною в момент, когда она считала, что я должен радоваться вместе с ней; я был раздражен ее победой над прежними моими решениями. Произошла резкая сцена. Мы осыпали друг друга упреками. Элленора обвиняла меня в том, что я обманул ее, что мое чувство к ней было мимолетным, что я отвратил от нее привязанность графа П. и снова поставил ее в глазах света в то двусмысленное положение, из которого она всю свою жизнь стремилась выйти. А я злился, видя, как она обращает против меня все то, что я делал только из покорности ей и из опасения ее огорчить. Я стал жаловаться на жизнь, полную принуждения, на томительное бездействие, в котором проходит моя молодость, на ее деспотическое вмешательство во все мои поступки. Говоря это, я взглянул на Элленору — ее лицо было залито слезами; я остановился, я пошел на попятный, я стал отрицать все, что сказал, давать новые объяснения. Мы обнялись; но первый удар был нанесен, первая преграда сметена. Мы оба произнесли неизгладимые слова; мы могли умолкнуть — забыть их было не в нашей власти. Есть вещи, которых долго не говоришь друг другу, но, однажды высказав их, не перестаешь твердить все то же.

Так мы прожили еще четыре месяца в отношениях напряженных, иногда сладостных, но никогда не ощущая полной свободы; мы еще находили в них наслаждение, но волшебной прелести уже не было. Однако привязанность Элленоры ко мне не ослабевала. После жесточайших ссор она все так же стремилась снова встретиться со мной, так же неукоснительно назначала час свиданий, как если бы наш союз был совершенно безмятежен и счастлив. Я часто думал, что мое собственное поведение виной тому, что Элленора пребывает в таком состоянии. Если бы я любил ее так, как она меня любила, она была бы спокойнее; она, в свою очередь, думала бы о тех опасностях, которыми дерзостно пренебрегала. Но всякая осторожность была ей ненавистна, потому что я постоянно призывал ее к осторожности; она не вела счет жертвам, ею приносимым, так как была поглощена заботой о том, чтобы я их принимал; она не имела времени охладеть ко мне, потому что все свое время и все свои силы тратила на то, чтобы удержать меня. Срок, вновь назначенный для моего отъезда, приближался; при мысли об этом мною овладевало смешанное чувство радости и огорчения, сходное с тем, что испытывает человек, которому болезненная операция сулит верное исцеление.

Однажды утром Элленора прислала мне записку с просьбой немедленно прийти к ней. «Граф, — сказала она, — запрещает мне принимать тебя; я не согласна повиноваться этому тираническому приказу. Я последовала за этим человеком в изгнание; я спасла его имущество; я помогала ему во всем, что он предпринимал. Теперь он может обойтись без меня; я не могу жить без тебя». Легко угадать, как настойчиво я старался отвратить ее от замысла, которому не мог сочувствовать. Я говорил ей о мнении света. «Это мнение, — ответила она, — никогда не было справедливо ко мне. В течение десяти лет я исполняла свои обязанности лучше, нежели любая другая жена, и все же оно не удостоило меня того положения, которого я заслуживала». Я напомнил ей о детях. «Мои дети — дети графа П. Он признал их: он будет заботиться о них. Для них будет счастьем забыть мать, с которой они могут разделить только ее позор». Я с удвоенной силой стал ее убеждать. «Послушай, — сказала она, — если я порву с графом, ты откажешься встречаться со мной? Откажешься?» — повторила она, схватив меня за руку с горячностью, от которой меня бросило в дрожь. «Разумеется, нет, — ответил я, — и чем ты будешь несчастнее, тем более я буду предан тебе. Но обдумай…» — «Все обдумано, — прервала она меня. — Граф должен скоро прийти, теперь уходи и уже не возвращайся».

Остаток дня я провел в неописуемой тревоге. Так прошло двое суток; от Элленоры не было никаких известий. Меня мучило неведение ее участи; мучила даже разлука с ней, и я поражался тому, что это так сильно меня печалит. Однако я очень желал, чтобы она отказалась от того решения, которого я так страшился для нее, и я уже тешил себя этой надеждой, когда незнакомая женщина принесла мне записку, в которой Элленора просила меня посетить ее на такой-то улице, в четвертом этаже такого-то дома. Я поспешил туда, я все еще надеялся, что, не имея более возможности принять меня в доме графа П., она пожелала увидеться со мной в последний раз в другом месте. Я застал ее в хлопотах, свидетельствовавших, что она здесь устраивается на длительный срок. Она подошла ко мне с видом одновременно радостным и робким, пытаясь прочесть в моих глазах мое впечатление. «Разрыв произошел, — сказала она мне, — я совершенно свободна. Мое собственное небольшое состояние дает мне семьдесят пять луидоров ежегодной ренты; этого мне достаточно. Ты пробудешь здесь еще полтора месяца. Когда ты уедешь, я смогу, быть может, поселиться поближе к тебе; быть может, ты возвратишься, чтобы повидаться со мной». И, словно страшась ответа, она начала подробнейшим образом рассказывать мне о своих планах. Она всеми способами старалась внушить мне, что будет счастлива, что ничем не пожертвовала ради меня, что это решение благотворно для нее независимо от наших отношений. Было ясно, что она делала большое усилие над собой и лишь наполовину верила тому, что говорила. Она дурманила себя своими словами из страха услышать мои; она нарочито продлевала свою речь, чтобы отдалить минуту, когда мои возражения снова повергнут ее в отчаяние. Я не мог найти в себе мужества привести хотя бы один противный довод. Я принял жертву Элленоры, благодарил ее, сказал, что счастлив ее поступком; я сказал еще гораздо больше: я уверил ее, будто всегда желал, чтобы какое-либо непоправимое решение наложило на меня обязанность никогда ее не покидать; я приписал свои колебания щепетильности, якобы не позволявшей мне согласиться на то, что должно было перевернуть всю ее жизнь. Словом, у меня тогда была лишь одна мысль — отвратить от нее всякое горе, всякий страх, всякое сожаление, всякую неуверенность в моем чувстве. Говоря с ней, я не заглядывал дальше этой цели, и я был искренен в своих обещаниях.

Глава пятая

Разрыв Элленоры с графом П. произвел в свете впечатление, которое нетрудно было предвидеть. Элленора в один миг лишилась плодов десятилетней преданности и постоянства: ее приравняли ко всем женщинам ее разряда, которые без колебаний переходят от одного увлечения к другому. Тем, что она покинула своих детей, она создала себе славу бездушной матери, и женщины с безупречной репутацией злорадно твердили, что забвение самой необходимой для слабого пола добродетели вскоре приводит к небрежению всеми остальными. В то же время ее жалели, чтобы не лишиться удовольствия осуждать меня. О моем поведении судили как о действиях соблазнителя, о действиях человека неблагодарного, надругавшегося над гостеприимством и пожертвовавшего ради удовлетворения мимолетной прихоти спокойствием двух лиц, одно из которых он обязан был почитать, а другое — щадить. Некоторые друзья моего отца строго увещевали меня; другие, державшие себя со мной менее свободно, выражали свое порицание туманными намеками. Напротив, молодые люди восхищались ловкостью, с которой я вытеснил графа; наперебой отпуская остроты, которые я тщетно пытался пресечь, они поздравляли меня с победой и обещали подражать мне. Не могу передать, какие душевные муки мне причиняло и это суровое осуждение, и эти позорные похвалы. Но я убежден: если бы я любил Элленору, я сумел бы обратить общественное мнение в нашу пользу. Такова сила подлинного чувства, что стоит только ему возвестить о себе — и все кривотолки мгновенно умолкают, все светские условности теряют значение. Но я быт всего лишь человек слабый, признательный Элленоре и порабощенный ею; меня не поддерживало никакое побуждение, исходившее от сердца. Поэтому я выражался нескладно, старался поскорее кончить разговор, а если он затягивался — обрывал его несколькими резкими словами, давая этим понять собеседникам, что готов затеять ссору. Действительно, мне куда приятнее было бы драться с ними, нежели отвечать им.

Элленора вскоре заметила, что общественное мнение восстает против нее. Две родственницы графа П., которых он, пользуясь своим большим влиянием, заставил в свое время сблизиться с ней, позаботились ныне о том, чтобы их разрыв с ней получил самую широкую огласку; они были счастливы, что могли наконец дать волю той неприязни, которую им долго приходилось сдерживать вопреки суровым правилам нравственности. Мужчины продолжали бывать у Элленоры, но в их обращении с ней появилась какая-то развязность, вызванная тем, что она лишилась сильного покровителя и что ей теперь не служила оправданием ее прежняя, почти узаконенная связь. Одни говорили, что посещают ее потому, что давно с ней знакомы; другие — что она все еще хороша собой и что ее недавний легкомысленный поступок вновь пробудил в них чаяния, которых они не пытались скрывать от нее. Каждый старался объяснить свои отношения с ней — иначе говоря, каждый полагал, что должен найти извинение для них. Словом, несчастная Элленора увидела себя навсегда низведенной в то положение, из которого всю жизнь стремилась выйти. Все вокруг ранило ее душу и уязвляло ее гордость. В забвении одними она усматривала свидетельство их презрения, в частых посещениях других — оскорбительные надежды. В уединении она страдала, в обществе — краснела от стыда. О! Разумеется, мне следовало утешить ее, прижать к своему сердцу, сказать: «Будем жить друг для друга, уйдем от людей, которые нас не понимают, и будем счастливы только взаимным нашим уважением, нашей любовью». Я попытался так поступать. Но разве может решение, принятое по обязанности, оживить угасающее чувство?

Элленора и я, мы притворялись друг перед другом. Она не смела поверить мне свои печали — плод жертвы, которую, она это прекрасно знала, я ее не просил принести. Я принял эту жертву: я не смел сетовать на несчастье, которое предвидел и не в силах был отвратить. Так оба мы таили в себе единственную мысль, беспрерывно нас занимавшую. Мы расточали друг другу ласки, говорили о любви, но говорили о ней из страха заговорить о чем-либо ином.

Как только между двумя любящими сердцами возникает тайна, как только одно из них решается скрыть от другого хотя бы одну мысль — очарование исчезает, счастье более не существует. Вспышку гнева, несправедливость, даже мимолетную измену можно искупить, все это поправимо; но притворство вносит в любовь нечто чуждое ей, и это искажает и позорит ее в собственных глазах.

По странной непоследовательности я, с негодованием отвергая малейший намек, бросавший тень на Элленору, сам своими разговорами в свете способствовал дурным суждениям о ней. Я покорился ее воле, но возненавидел господство женщин. Я постоянно страстно обличал их слабости, их требовательность, деспотизм их чувств. Я объявлял себя сторонником самых строгих правил и — тот самый человек, который не мог устоять против единой слезы, который уступал безмолвной скорби и в разлуке терзался картиной страдания, им причиненного, — во всех своих речах обнаруживал презрение и неумолимость. Все те похвалы, которые непосредственно относились к Элленоре, не могли уничтожить впечатления, производимого такими разговорами. Меня ненавидели, ее жалели, но не уважали. Ее упрекали в том, что она не сумела внушить своему любовнику большей почтительности к ее полу и большего уважения к сердечным влечениям.

Некий господин, часто бывавший у Элленоры и со времени ее разрыва с графом П. изъявлявший ей самое пылкое чувство, своими нескромными домогательствами вынудил ее отказать ему от дома, после чего он позволил себе на ее счет оскорбительные насмешки, снести которые я не мог. Мы дрались; я тяжело ранил его и сам был ранен. Не могу описать смятения, ужаса, признательности и любви, выразившихся в чертах Элленоры, когда она увидела меня после этого происшествия. Вопреки моей воле она поселилась у меня; она не оставляла меня ни на минуту до полного моего выздоровления. Днем она читала мне вслух, ночи едва ли не напролет бодрствовала возле меня; она следила за малейшими моими движениями, предупреждала каждое мое желание. Чуткая доброта Элленоры изощряла ее способности и удваивала ее силы. Она постоянно твердила мне, что не пережила бы меня. Я был исполнен признательности, терзаем раскаянием. Я жаждал ощутить в себе чувство, которое вознаградило бы привязанность столь постоянную и столь нежную; я призывал себе на помощь воспоминания, воображение, чувство долга и даже рассудок — тщетные усилия! Затруднительность нашего положения, уверенность в том, что будущее должно нас разлучить, быть может и какое-то безотчетное возмущение против оков, которых я не мог разбить, — все это истязало мое сердце. Я упрекал себя в той неблагодарности, которую силился скрыть от нее. Я огорчался, когда она явно сомневалась в любви, столь ей необходимой, но огорчался ничуть не меньше, когда она по видимости верила ей. Я сознавал, что она лучше меня; я презирал себя за то, что недостоин ее. Жестокое несчастье не внушать любовь, когда сам любишь; но еще ужаснее — быть страстно любимым, когда сам перестал любить. Свою жизнь, которую я совсем недавно подверг смертельной опасности ради Элленоры, я тысячу раз отдал бы ради того, чтобы она была счастлива без меня.

Шесть месяцев, дарованные мне отцом, истекли; нужно было решиться уехать. Элленора не противилась моему отъезду, даже не пыталась его отсрочить; но она взяла с меня слово, что через два месяца я либо возвращусь к ней, либо позволю ей приехать ко мне, — я торжественно поклялся ей в этом. Какого только обязательства я не взял бы на себя в минуту, когда видел, что она борется сама с собой, и сдерживает свою скорбь? Она могла бы потребовать от меня, чтобы я остался с ней; в глубине души я сознавал, что не в силах был бы восстать против ее слез. Я был признателен ей за то, что она не прибегла к своей власти; мне казалось, что она стала мне дороже благодаря этому. Вдобавок я сам испытывал живейшее сожаление, расставаясь с существом, беззаветно преданным мне. Есть нечто сокровенное в длительных связях! Неведомо для нас они становятся неотъемлемой частью нашего бытия! На расстоянии мы спокойно, твердо решаем порвать их; нам мнится, что мы с нетерпением ждем дня, который назначили себе для разрыва, — но когда этот день настает, нас проницает ужас; и таковы причуды жалкого нашего сердца, что мы жестоко страдаем, покидая тех, возле кого пребывали без радости.

Во время нашей разлуки я часто писал Элленоре. — Страх огорчить ее моими письмами боролся во мне с желанием изъявлять ей лишь то чувство, которое я подлинно испытывал. Мне хотелось, чтобы она угадала все, что происходило в моем сердце, но, угадав, не опечалилась этим. Я радовался, когда мне удавалось словами «привязанность», «дружба», «преданность» заменить слово «любовь»; но вдруг мне представлялась бедняжка Элленора, тоскующая, одинокая, находящая отраду только в моих письмах, — и в конце двух холодных, тщательно продуманных страниц я торопливо приписывал несколько страстных или нежных фраз, способных снова ее обмануть. Таким образом, никогда не изъясняясь так полно, чтобы ее удовлетворить, я всегда говорил достаточно, чтобы ввести ее в заблуждение. Странный вид лживости, самый успех которой обращался против меня, длил мое страдание и был непереносим мне.

Я тревожно вел счет быстро уходившим дням, часам; мысленно стремясь замедлить ход времени, я трепетал при мысли, что срок исполнения моей клятвы близится. Я не мог измыслить никакой причины уехать. Не мог найти никакого предлога, пользуясь которым Элленора могла бы поселиться в одном со мной городе. Быть может, говоря чистосердечно, я и не желал этого. Я сравнивал свою независимую и спокойную жизнь с той неровной, полной беспокойства и терзаний жизнью, на которую меня обрекала ее страсть. Мне было так приятно чувствовать себя свободным, уходить, приходить, отлучаться, возвращаться, зная, что это никого не касается! Никем не замечаемый, я, можно сказать, отдыхал от треволнений, связанных с ее любовью.

Я не смел, однако, дать Элленоре повод заподозрить меня в желании отказаться от наших планов. Из моих писем она заключила, что мне было бы трудно оставить отца; она написала мне, что ввиду этого начинает готовиться к отъезду. Я долгое время не возражал против ее решения, не сообщал ей ничего определенного по этому поводу. Я поспешно отвечал, что всегда буду рад видеть, затем добавлял — сделать ее счастливой: жалкие недомолвки, запутанные речи, туманность которых заставляла меня страдать, но написать яснее мне было страшно! Наконец я решился говорить с ней откровенно; я сказал себе, что обязан это сделать; стараясь победить свою слабость, я обратился к своей совести; мыслью о покое Элленоры я закалял себя для зрелища ее скорби. Я крупными шагами ходил по комнате, вслух произнося все то, что намерен был написать ей. Но едва я набросал несколько строк, как мое настроение изменилось; я стал судить о своих словах уже не по тому смыслу, который я хотел им придать, но по тому действию, которое они неминуемо должны были произвести, и, повинуясь некоей сверхъестественной силе, которая, как бы вопреки мне самому, водила моей рукой, я ограничился тем, что посоветовал ей на несколько месяцев отложить свой приезд. Я не высказал того, что думал. В моем письме не было и следа искренности. Приведенные мною доводы не были убедительны, потому что суть была не в них.

Ответ Элленоры был гневен; она возмущалась моим нежеланием увидеться с ней. Чего она просила? Возможности безвестно жить подле меня. Чем могло угрожать мне ее присутствие в сокрытом от всех прибежище, посреди большого города, где никто ее не знал? Ради меня она принесла в жертву все — состояние, детей, доброе имя; единственным возмещением, на которое она притязала за все эти жертвы, было ждать меня, подобно смиренной рабыне, проводить со мной несколько минут в сутки, наслаждаться теми мгновениями, которые я мог бы ей уделить. Она покорно согласилась на двухмесячную разлуку не потому, чтобы эта разлука представлялась ей необходимой, а потому, что я, видимо, желал этого; и теперь, когда она, мучительно отсчитывая день за днем, дождалась срока, который я сам назначил, — я предлагаю ей снова претерпеть эту длительную пытку! Она могла ошибиться, могла отдать свою жизнь человеку жестокому и черствому; я волен распоряжаться своими поступками, но не волен заставить ее страдать — ее, покинутую тем, ради кого она всем пожертвовала.

Вскоре после того как я получил письмо, Элленора приехала; она известила меня о своем приезде. Я отправился к ней с твердым намерением выказать живейшую радость; мне не терпелось успокоить ее сердце и, пусть хоть ненадолго, дать ей счастье и покой. Но она была глубоко оскорблена; она смотрела на меня с недоверием, — она вскоре распознала мою принужденность своими упреками она уязвляла мою гордость; она оскорбительно отзывалась о моих нравственных устоях; она изобразила меня столь жалким в моей слабости, что; я стал возмущаться ею еще сильнее, чем самим собою! Нас обуяла безумная ярость; всякие условности были отброшены, всякая бережность — забыта. Казалось, фурии натравляли нас друг на друга. Мы взаимно попрекали себя всем тем, что измыслила против нас самая лютая ненависть, и два несчастных существа, которые одни во всем мире познали друг друга, одни лишь могли друг друга понять, оценить и утешить, — казались лютыми врагами, с остервенением обоюдно себя терзавшими.

Мы расстались после сцены, длившейся три часа; в первый раз в жизни расстались, не объяснившись, не помирившись. Едва я ушел от Элленоры, как мой гнев сменился глубокой скорбью. Ошеломленный всем, что произошло, я как бы впал в оцепенение. Я изумленно повторял себе мои собственные слова, я не понимал своих действий; я вопрошал себя, что именно могло привести меня в такое неистовство.

Было уже очень поздно, я не посмел вернуться к Элленоре. Я дал себе слово пойти к ней пораньше на другой день и отправился домой, к отцу. У него собралось много гостей; в большом обществе мне нетрудно было уединиться и скрыть свое смятение. Когда мы остались одни, отец сказал: «Мне с достоверностью сообщили, что бывшая любовница графа П. здесь, в городе. Я всегда предоставлял тебе большую свободу и никогда ничего не хотел знать о твоих похождениях; но в твоем возрасте не подобает открыто иметь любовницу, и предупреждаю тебя — я принял меры к тому, чтобы ей пришлось уехать отсюда». Затем он вышел.

Я последовал за ним в его спальню; он знаком приказал мне уйти. «Отец, — сказал я ему, — бог свидетель, что я желаю ей счастья, и, если б она могла обрести его ценою нашей разлуки, я согласился бы никогда больше не видеться с ней. Но обдумайте то, что вы намерены предпринять. Замыслив разлучить меня с нею, вы можете ненароком привязать меня к ней навсегда».

Я тотчас позвал к себе слугу, сопровождавшего меня во всех путешествиях и знавшего о моей связи с Элленорой. Я поручил ему немедленно разведать по возможности, каковы те меры, о которых говорил отец. Он вернулся через два часа. Секретарь отца в строжайшей тайне доверил ему, что Элленора на следующий день поучит предписание выехать. «Элленора будет изгнана, — воскликнул я, — изгнана с позором! Она, приехавшая сюда только ради меня, она, чье сердце я истерзал, чьи слезы видел без жалости! Где же она преклонит голову, несчастная, гонимая, одинокая в обществе, уважения которого она лишилась по моей вине? Кому поведает свою печаль?» Я быстро принял решение. Я подкупил слугу, расточая ему золото и посулы. Я заказал почтовую карету на шесть часов утра к городской заставе. Я строил бесчисленные планы нерасторжимого союза с Элленорой: я любил ее так, как никогда; снова мое сердце безраздельно принадлежало ей; я гордился тем, что буду ее защитником. Я жаждал заключить ее в свои объятия; любовь снова заполонила мою душу; разум, сердце, чувство были охвачены лихорадкой, потрясавшей все мое существо. Если б в эту минуту Элленора решила порвать со мной, я бы умер у ее ног, пытаясь удержать ее.

Забрезжило угро; я помчался к Элленоре. Она еще лежала в постели, так как всю ночь проплакала; глаза у нее были влажны, волосы неприбраны; она изумилась, увидев меня. «Вставай, — сказал я, — едем!» Она хотела что-то возразить. «Едем, — повторил я, — Разве есть у тебя на всем свете защитник, друг, кроме меня? Разве мои объятия не единственное твое прибежище?» Она упорствовала. «У меня важные причины, — прибавил я, — причины личного свойства. Бога ради, следуй за мной». И я насильно увлек ее.

В пути я осыпал ее ласками, прижимал к сердцу, на все вопросы отвечал поцелуями. Наконец я сказал ей, что, заметив намерение отца разлучить нас, я почувствовал, что не могу быть счастлив без нее, решил посвятить ей всю свою жизнь и соединиться с ней всеми узами, какие только возможны. Сначала ее признательность была беспредельна; но вскоре она в моем рассказе уловила противоречия. Упорно настаивая, она выпытала у меня правду, — ее радость исчезла, на лице залегла мрачная тень. «Адольф, — сказала она, — ты сам себя обманываешь. Ты великодушен, ты жертвуешь собой для меня, потому что меня преследуют; ты думаешь, что тобою движет любовь, меж тем тобою движет единственно жалость». Зачем она произнесла эти роковые слова? Зачем открыла мне тайну, которую я не хотел знать? Я всячески старался разубедить ее, возможно, достиг цели, но истина проникла в мою душу, порыв иссяк; я был тверд в своем решении, но счастливее я от этого не стал; и снова во мне зародилась мысль, которую я вынужден был таить.

Глава шестая

Когда мы доехали до границы, я написал отцу. Мое письмо было почтительно, но в нем сказывалась затаенная горечь. Я был в обиде на отца за то, что он, стремясь разорвать мои оковы, закрепил их. Я заявил ему, что не оставлю Элленору, покуда она не будет надлежащим образом устроена и я уже не буду ей необходим. Я умолял отца не преследовать ее более, иначе мне придется навек связать себя с ней. Я хотел дождаться ответа, прежде чем принять то или иное решение. «Тебе двадцать четыре года, — ответил он мне, — и я не применю к тебе власть, которая недолго уже продлится и которою я ни разу еще не воспользовался; я даже буду по мере возможности скрывать твой странный поступок: я распущу слух, будто ты уехал, выполняя мои приказания, по моим делам. Я буду щедро отпускать тебе деньги. Вскоре ты сам почувствуешь, что жизнь, которую ты ведешь, недостойна тебя. Твое происхождение, твои способности, твое состояние предуказывали тебе в обществе иное место, нежели роль спутника женщины, не имеющей ни родины, ни доброго имени. Самое твое письмо показывает мне, что ты недоволен собой. Помни, что человек ничего не выигрывает, оставаясь в положении, от которого краснеет. Ты понапрасну растрачиваешь лучшие годы своей молодости, и этот ущерб невозместим».

Письмо отца словно пронзило меня кинжалом. Я сам сотни раз твердил себе все то, что он мне сказал; сотни раз стыдился своей жизни, протекавшей в безвестности и бездействии. Я предпочел бы упреки, угрозы, — сопротивление им я вменил бы себе в некоторую заслугу и ощутил бы необходимость собрать все свои силы, чтобы оградить Элленору от тех опасностей, с которыми ей пришлось бы столкнуться. Но никаких опасностей не было; отец предоставлял мне полнейшую свободу, и эта свобода приводила лишь к тому, что я еще более тяготился игом, которое, казалось, избрал по своей воле.

Мы поселились в Кадене, небольшом городке Богемии. Я твердил себе, что, взяв на себя ответственность а судьбу Элленоры, я обязан оберегать ее от страданий. Я сумел пересилить себя; я затаил в себе даже самые незначительные признаки недовольства, направил свою волю на то, чтобы казаться веселым и ничем не выдавать свою глубокую печаль. Эти старания оказали на меня неожиданное действие. Все в нас так зыбко, что в конце концов мы проникаемся чувствами, которые сперва только изображали. Я забыл часть тех горестей, которые скрывал. Непрерывно шутя, я этим рассеивал свою собственную тоску, и уверения в нежности, которые я расточал Элленоре, порождали в моем сердце сладостное умиление, похожее на любовь.

Порою меня навязчиво обступали воспоминания. В одиночестве я томился приступами смутной тревоги. Я строил множество нелепых планов, чтобы поскорее вырваться из той жизни, где мне было не место. Но я отгонял все это от себя, словно тяжкое сновидение. Элленора казалась счастливой, — разве я мог разбить ее счастье? Так мы прожили около пяти месяцев.

Однажды я заметил, что Элленора взволнована и старается скрыть от меня мысли, которыми поглощена. После долгих просьб она, взяв с меня слово, что я не буду спорить против принятого ею решения, призналась мне, что получила письмо от графа П.: он выиграл процесс; с глубокой признательностью он вспоминал услуги, ею оказанные, и связь, длившуюся десять лет. Он предлагал ей половину своего состояния, не с тем, чтобы соединиться с ней — это было уже невозможно, — но под условием, что она покинет неблагодарного, вероломного человека, который разлучил их обоих. «Я ответила ему, — сказала она мне, — и ты, конечно, догадался, что я отвергаю его предложение». Особой прозорливости тут не требовалось. Новая жертва, принесенная мне Элленорой, растрогала меня, но и привела в отчаяние. Однако я ничего не смел возразить ей; все мои попытки в этом смысле неизменно оставались безуспешными. Я удалился, чтобы обдумать дальнейшее свое поведение. Мне было ясно, что узы, соединяющие нас, необходимо разорвать. Для меня они были тягостны, для нее — становились губительными. Я был единственным препятствием к тому, чтобы она вновь обрела подобающее ей места в обществе и то уважение, которое рано или поздно еле; дует там за богатством; я был единственной преградой между нею и ее детьми, — я не имел более оправданий в моих собственных глазах. Уступить ей в данном случае означало бы уже не великодушие, а преступную слабость. Ведь я обещал отцу стать свободным, как только! Элленора сможет обойтись без меня. Наконец, для меня давно уже настало время избрать себе поприще, начать деятельную жизнь, приобрести некоторые права на уважение людей, найти надлежащее применение своим способностям. Немного погодя я снова пришел к Элленоре, уверив себя, что я незыблемо решил заставить ее принять предложение графа П. и, если потребуется, скажу ей, что уже не люблю ее. «Мой друг, — так я начал, — можно некоторое время бороться со своей судьбой, но в конце концов ей всегда покоряешься. Законы общества сильнее желаний человеческих; самые властные чувства разбиваются о роковую мощь обстоятельств! Тщетное упрямство — следовать велениям своего сердца: рано или поздно приходится внять голосу рассудка. Я не могу дольше удерживать тебя в положении, недостойном обоих нас; не могу мириться с этим ни для тебя, ни для самого себя».

Я говорил, не глядя при этом на Элленору, и чувствовал, как мысли мои постепенно становились все менее ясными, а решимость ослабевала. Я постарался овладеть собой и прерывающимся голосом продолжал: «Я всегда буду твоим другом; всегда сохраню к тебе самую глубокую привязанность. Два года нашего союза никогда не изгладятся из моей памяти; они навсегда останутся самой прекрасной порой моей жизни. Но любовь, этот восторг чувств, это невольное опьянение, это полное забвение всех личных дел, всех обязанностей, — это, Элленора, во мне уже угасло». — Я долго ждал ответа, не поднимая глаз. Наконец я взглянул на Элленору; недвижная, она смотрела на окружавшие ее предметы, как бы не различая ни одного из них; я взял ее за руку, рука была холодна. Элленора оттолкнула меня. «Что тебе нужно? — опросила она. — Разве я не одна, одна во всем мире, не имея никого, кто бы внимал мне? Что еще ты хочешь мне сказать? Разве ты уже не сказал все? Разве не кончено все, не кончено безвозвратно? Оставь меня, покинь меня; разве не этого ты желаешь?» Она хотела было удалиться, но пошатнулась; я попытался поддержать ее, она без чувств рухнула к моим ногам; я поднял ее, обнял, привел в чувство. «Элленора, — вскричал я, — вернись ко мне! Я люблю тебя, люблю нежнейшей любовью; я обманул тебя для того, чтобы ты могла свободно сделать выбор». Доверчивость сердца, ты необъяснима! Эти немногие слова, опровергавшиеся всем гем, что я говорил раньше, вернули Элленоре жизнь и уверенность во мне; она заставила меня повторить их несколько раз — казалось, она жадно вдыхала их. Она поверила мне; она упивалась своей любовью, которую полагала взаимной; она подтвердила графу П. свое решение, и я увидел себя связанным еще более прежнего.

Спустя три месяца в судьбе Элленоры появилась возможность новой перемены. В результате политических превратностей, обычных для государств, раздираемых партиями, ее отец был возвращен в Польшу и восстановлен во владении своими поместьями. Хотя он почти не знал дочь, которую мать увезла во Францию в трехлетием возрасте, он все же захотел призвать ее к себе. Слухи о романах Элленоры лишь смутно доходили до него в России, где он безотлучно жил во время своего изгнания. Элленора была его единственным ребенком — он боялся одиночества, тосковал по дочерней заботе; он приложил все усилия к тому, чтобы разыскать ее, и, узнав, где она находится, тотчас принялся настоятельно приглашать ее к себе. Элленора не могла чувствовать подлинной привязанности к отцу, которого не помнила. Однако она сознавала, что ее долг — повиноваться. Поступив так, она обеспечила бы своим детям огромные богатства, а себе вернула бы то достоинство, которого лишилась из-за своих бедствий и своего поведения; но она весьма решительно заявила мне, что поедет в Польшу только в том случае, если я соглашусь сопровождать. «Я вышла из того возраста, — сказала она мне, — когда душа восприимчива к новым впечатлениям. Отца своего я совершенно не знаю. Если я останусь здесь, возле него охотно водворятся другие, и он будет не менее счастлив.

Мои дети получат состояние графа П. Я знаю, все меня осудят, сочтут неблагодарной дочерью и бесчувственной матерью, но я слишком много выстрадала, и я уже не настолько молода, чтобы мнение света имело надо мной большую власть. Если в моем решении есть доля жестокости — виною этому ты, Адольф. Будь я способна обманывать себя на твой счет, я, возможно, согласилась бы на разлуку, горечь которой умерялась бы надеждой на сладостное, длительное соединение; но тебе было бы весьма не по вкусу полагать, что я довольна и спокойна, находясь в двухстах лье от тебя, в кругу своей семьи, посреди роскоши. Ты писал бы мне по этому поводу благоразумные письма, которые я заранее вижу перед собой:; они истерзали бы мое сердце; я не хочу подвергнуть себя этому. Я лишена отрады сказать себе, что, пожертвовав всей своей жизнью, сумела внушить тебе то чувство, которого достойна; но ведь ты принял эту жертву. Я уже достаточно страдаю от сухости твоего обращения и натянутости наших отношений; я покоряюсь этим страданиям, которые ты мне причиняешь, но не хочу сама навлечь на себя новые муки».

В голосе Элленоры и ее манере говорить было нечто горькое и резкое, свидетельствовавшее скорее о твердой решимости, нежели о глубоком или трогательном волнении. С некоторых пор она, прося меня о чем-нибудь, заранее проявляла раздражение, словно я уже отказал ей. Она распоряжалась моими поступками, но знала, что мой рассудок отвергает их. Ей хотелось проникнуть в святая святых моей мысли, чтобы сломить там глухое сопротивление, ожесточавшее ее против меня. Я стал говорить ей о моем положении, о воле отца, о моих собственных желаниях; наконец я вспылил. Элленора была непоколебима. Я пытался пробудить ее великодушие, как будто любовь не самое эгоистичное из всех чувств и поэтому, когда оно уязвлено, наименее великодушное. Я сделал нелепую попытку растрогать Элленору уверением, что буду чувствовать себя несчастным, если останусь возле нее; этим я только вывел ее из себя. Я обещал навестить ее в Польше, но в моих обещаниях, звучавших холодно и неискренне, она усмотрела лишь нетерпеливое желание расстаться с ней.

Первый год нашего пребывания в Кадене был на исходе, и ничто еще не изменилось в нашем положении. Когда Элленора замечала, что я мрачен или подавлен, она сначала огорчалась, затем оскорблялась и своими упреками вынуждала меня признаться в той усталости, которую мне хотелось скрыть. В свою очередь, когда Элленора казалась довольной, я раздражался, видя, что ей нравится положение, лишившее меня счастья, и я омрачал эту мимолетную радость колкостями, выдававшими мое душевное состояние. Так мы сперва поочередно нападали друг на друга косвенными намеками, затем укрывались за неопределенными уверениями и туманными оправданиями — и наконец возвращались к молчанию. Ибо каждый из нас слишком хорошо знал, что ему скажет другой, и мы молчали, чтобы не услышать этого. Случалось, что один из нас был готов уступить, но мы упускали благоприятную для нашего сближения минуту. Наши недоверчивые, уязвленные сердца уже не рвались друг к другу.

Я часто спрашивал себя, чего ради я пребываю в этом мучительном положении, и мысленно отвечал, что в случае, если я покину Элленору, она ведь последует за мной, и таким образом окажется, что я обрек ее на новую жертву. Наконец я сказал себе, что нужно в последний раз покориться ее воле, — она ничего уже не сможет требовать, после того как будет возвращена мною в свою семью. Я готов был предложить Элленоре сопровождать ее в Польшу, когда получилось известие, что ее отец скоропостижно умер. Он назначил ее своей единственной наследницей, но его завещанию противоречили более поздние письма, которыми грозили воспользоваться дальние родственники. Хотя Элленора почти не знала своего отца, она все же была сильно огорчена его смертью, — она упрекала себя в том, что оставила его в одиночестве. Вскоре она заявила, что повинен в этом я. «Ты отвратил меня, — так она сказала, — от исполнения священной обязанности. Теперь дело касается только моего имущества: я с еще большей легкостью пожертвую им ради тебя. Но, разумеется, я не поеду одна в страну, где встречу одних только врагов».

«Я и не помышлял, — ответил я, — отвратить тебя от исполнения твоего долга; признаюсь, я желал бы, чтобы ты соизволила подумать о том, что и для меня тягостно не исполнять своих обязанностей; мне не удалось добиться от тебя этого изъявления справедливости. Я сдаюсь, Элленора; твое благо одержало верх над всеми другими соображениями. Мы уедем вместе, когда тебе будет угодно».

Мы действительно отправились в Польшу. Путевые впечатления, новизна всего, усилия, которые оба мы делали над собой, — все это порою вновь создавало между нами подобие близости. Давняя наша привычка друг к другу и многообразные события, нами пережитые вместе, были причиной того, что каждое слово, едва ли не каждый жест пробуждали воспоминания, мгновенно возвращавшие нас к прошлому и вызывавшие невольное умиление; так молнии пронизывают мрак, но не рассеивают его. Мы как бы жили памятью сердца, достаточно могущественной, чтобы мысль о разрыве была горестной для нас, и слишком слабой, чтобы мы нашли счастье в длительном союзе. Я отдавался этим ощущениям, чтобы отдохнуть от обычной стесненности. Мне хотелось дать Элленоре доказательства нежности, которые могли бы ее удовлетворить; иногда я пытался снова говорить с ней на языке любви, но эти ощущения и этот язык походили на те чахлые бесцветные листья, унылые остатки былой растительности, что печально увядают на ветвях дерева, вырванного с корнем.

Глава седьмая

Приехав в Польшу, Элленора тотчас получила разрешение пользоваться доходами от поместий, которые родственники хотели у нее отсудить, но обязалась не распоряжаться этими поместьями до исхода тяжбы. Она поселилась в одном из них. Отец мой, который в своих письмах ко мне ни одного вопроса не затрагивал прямо, ограничился язвительными замечаниями по поводу моей поездки. «Вы уведомили меня, — писал он, — что не уедете. Вы пространно изложили мне все причины, по которым решили не ехать; именно поэтому я был твердо уверен, что вы поедете. Я могу только жалеть вас, видя, как при вашей независимой натуре вы всегда делаете то, чего не хотите. Впрочем, я не берусь судить о положении, недостаточно мне известном. До сих пор вы казались мне покровителем Элленоры, и с этой точки зрения в ваших поступках было некоторое благородство, возвышавшее вас, каков бы ни был предмет вашей привязанности. Теперь ваши отношения уже не те: не вы покровительствуете ей, а она покровительствует вам; вы живете у нее, вы — посторонний, которого она ввела в свою семью. Я не высказываю своего суждения о той роли, которую вы избрали, но она может иметь свои неудобства, и я хотел бы, насколько это в моих силах, смягчить их. Я пишу барону Т., нашему посланнику в той стране, где вы находитесь, и препоручаю вас его благоволению; не знаю, пожелаете ли вы воспользоваться моей рекомендацией; усмотрите в ней по крайней мере доказательство моего усердия и никак не покушение на ту независимость, которую вы всегда так успешно умели защищать против своего отца».

Я подавил в себе размышления, вызванные тоном этого письма. Поместье, где я жил с Элленорой, было расположено неподалеку от Варшавы; я поехал в этот город, к барону Т. Он принял меня дружески и стал расспрашивать о причинах моего пребывания в Польше, о моих планах; я отвечал с некоторым замешательством. После нескольких минут принужденного разговора он сказал мне: «Я буду говорить с вами откровенно. Мне известны побуждения, которые привели вас в эту страну; ваш отец сообщил мне их; скажу вам даже, что понимаю их; нет мужчины, который раз в жизни не метался бы между желанием порвать не приличествующую ему связь и боязнью огорчить женщину, которую он некогда любил. По недостатку опыта молодые люди сильно преувеличивают трудности такого положения, им приятно верить в истинность всех проявлений отчаяния, которые для пола слабого и своенравного служат заменой твердости и разума. Сердце страдает от этого, но самолюбие тешится, и зачастую человек, чистосердечно думающий, что он идет на заклание во имя горя, им причиненного, на самом деле приносит себя в жертву иллюзиям собственного тщеславия. Среди страстных женщин, столь многочисленных на земле, нет ни одной, которая не клялась бы, что умрет, если будет покинута, и ни одной, которая не осталась бы в живых и не утешилась». Я попытался прервать его. «Простите, мой юный друг, — сказал он мне, — если я говорю без обиняков; но все то хорошее, что я слыхал о вас, ваши незаурядные способности, мысль о поприще, на котором вам надлежит подвизаться, — все это налагает на меня обязанность ничего от вас не утаивать. Я читаю в вашей душе наперекор вам и лучше вас; вы уже не влюблены в женщину, которая властвует над вами и возит вас за собой; если бы вы еще любили ее, вы не пожаловали бы ко мне. Вы знали, что ваш отец написал мне; вам нетрудно было предвидеть, что именно я скажу вам; вы не досадовали, слыша из моих уст доводы, которые сами себе повторяете беспрестанно и всегда без пользы. Репутация Элленоры далеко не безупречна».

«Прекратите, прошу вас, — отвечал я, — этот бесплодный разговор. Несчастливые обстоятельства могли повлиять в свое время на Элленору; можно судить о ней неблагоприятно по обманчивым признакам, — но я знаю ее вот уже три года, и нет в мире души более возвышенной, характера более благородного, сердца более чистого и бескорыстного». — «Как вам будет угодно, — возразил он, — но все это оттенки, в которые мнение света не углубляется. Факты непреложны, они суть достояние всех. Препятствуя мне упоминать о них, думаете ли вы этим их уничтожить? Послушайте, — продолжал он, — в этом мире нужно знать, чего хочешь. Вы не женитесь на Элленоре?» — «Разумеется, нет! — воскликнул я. — Она сама никогда не желала этого». — «Что же вы намерены делать? Она на десять лет старше вас; вам теперь двадцать шесть. Еще лет десять вы будете печься о ней; она состарится. Вы дойдете до середины своего жизненного пути, не начав и не завершив ничего, что могло бы удовлетворить вас. Вами завладеет скука, ею завладеет досада; она с каждым днем вам будет менее мила, вы с каждым днем будете ей более необходимы; и при вашем знатном происхождении, огромном состоянии, выдающемся уме вы кончите тем, что будете прозябать в глухом уголке Польши, забытый друзьями, потерянный для славы, терзаемый женщиной, которая никогда не будет довольна вами, что бы вы ни делали. Прибавлю еще два слова, и не будем больше возвращаться к предмету, который вам неприятен. Вам открыты все пути — литература, военная и гражданская служба. Вы можете притязать на то, чтобы породниться с любым, самым знатным домом. Вы созданы, чтобы достичь всего; но помните — между вами и успехом на любом поприще стоит одно неодолимое препятствие, и это препятствие — Элленора».

«Я счел своим долгом по отношению к вам, сударь, — так я начал, — выслушать вас молча; но я считаю также своим долгом по отношению к самому себе заявить вам, что вы отнюдь не поколебали меня. Никто, кроме меня, повторяю, не может судить об Элленоре; никто не может оценить в достаточной мере искренности и глубины ее чувств. Пока я ей буду необходим, я останусь возле нее. Никакой успех не утешит меня, если, покинутая мною, она станет несчастна; и если б даже мне пришлось ограничить свое поприще тем, чтобы служить ей опорой, утешать ее в печалях, окружать ее любовью и этим защищать от несправедливости света, ложно судящего о ней, — и то я полагал бы, что не напрасно прожил свою жизнь».

Я поднялся, досказывая эту тираду; но кто мог бы объяснить мне, по какой непоследовательности чувство, внушившее мне эти слова, угасло прежде, чем я договорил? Я решил возвратиться пешком, чтобы отдалить момент встречи с той самой Элленорой, которую только что защищал; я быстро прошел город: мне хотелось поскорее остаться одному.

Очутившись среди полей, я замедлил шаг; меня обступили тысячи мыслей. Роковые слова: «Между вами и успехом на любом поприще стоит одно неодолимое препятствие, и это препятствие — Элленора», — звучали у меня в ушах. Я мысленно с грустью окинул взором время, ушедшее без возврата: вспоминал надежды моей юности, веру в себя, некогда сулившую мне власть над будущим, похвалы, увенчавшие мои первые опыты, зарю известности, которая блеснула предо мной и погасла. Я мысленно твердил имена своих товарищей по занятиям, некогда вызывавших во мне горделивое презрение, а ныне, лишь благодаря упорному труду и размеренному образу жизни, далеко оставивших меня за собою на стезе успеха, уважения и славы; бездеятельность угнетала меня. Как скупцы представляют себе в сокровищах, ими нагромождаемых, все те блага, которые можно было бы купить на эти сокровища, так я видел в Элленоре источник моих бедствий — отказа моего от тех успехов, на которые я мог притязать. Я сожалел не о каком-либо определенном поприще: не испытав себя ни на одном, я сожалел о всех. Никогда не применив своих сил, я полагал их безмерными — и проклинал их; я досадовал, что природа не создала меня слабым и посредственным, — тогда мне по крайней мере не пришлось бы упрекать себя в том, что я добровольно впал в ничтожество. Всякая похвала, всякий лестный отзыв о моем уме или познаниях звучали для меня нестерпимой укоризной: мне чудилось, что я слышу, как восторгаются мускулами атлета, заключенного в оковы и брошенного в глубокую темницу. Когда я пытался вновь обрести силу духа, уверяя себя, что пора деятельности еще не миновала, образ Элленоры вставал предо мной, будто призрак, и снова бросал меня наземь; во мне вскипала ярость против нее, и по странному смешению чувств эта ярость нисколько не ослабляла ужаса, внушаемого мне мыслью, что я могу ее опечалить.

Душа моя, истомленная этими горькими чувствами, вдруг стала искать отдохновения в чувствах совершенно противоположных. Из нескольких слов, как бы случайно оброненных бароном Т. о возможности союза благостного и безмятежного, в моем воображении возник идеал подруги жизни. Я стал размышлять о покое, уважении, даже свободе, которые мне даровала бы такая судьба; ведь те узы, которые я влачил уже так давно, держали меня в зависимости во сто крат более тягостной, нежели та, которую наложил бы союз признанный и законный. Я воображал себе радость моего отца; мне страстно захотелось вернуться в мое отечество и занять в обществе равных мне людей то место, на которое я имел право; я представлял себе, как своей строгой, безупречной жизнью опровергну все суждения, вынесенные обо мне холодным, вздорным злословием, опровергну все те упреки, которыми меня осыпала Элленора. «Она беспрерывно, — говорил я себе, — обвиняет меня в том, что я жесток, неблагодарен, безжалостен. О! Если б небо даровало мне подругу, которую светские приличия позволили бы мне признать, которую отец мой, не краснея, мог бы назвать своей дочерью, я был бы еще несравненно более счастлив сознанием, что дарую ей счастье! Чувствительность, которую во мне отрицают, потому что она стеснена и оскорблена; чувствительность, обнаруживать которую мое сердце отказывается, потому что этого требуют повелительно, с раздражением и угрозами, — как сладостно мне было бы предаваться ей с любимым существом, спутником моим в жизни упорядоченной и внушающей уважение! Чего только я не сделал ради Элленоры! Ради нее я покинул родину и семью; ради нее опечалил сердце старика отца, который все еще тоскует в разлуке со мной; ради нее живу в этом краю, где так быстро, без славы, без чести и без радости, уходит от меня моя одинокая молодость: но все эти жертвы, принесенные без веления долга и без любви, не показывают ли, на что меня способны вдохновить любовь и долг? Если меня так страшит скорбь женщины, властвующей надо мной только своей скорбью, то как заботливо я ограждал бы от всякой печали, от всяких невзгод ту, которой я мог бы себя посвятить открыто, безраздельно, не терзаясь раскаянием! Как это меня преобразило бы! Как легко я избавился бы от желчности, которую теперь мне вменяют в тяжкую вину, потому что источник ее никому не ведом! Как был бы я признателен небу и благожелателен к людям!»

Так я говорил; глаза мои увлажнялись слезами; тысячи воспоминаний бурными потоками хлынули в мою душу; мои отношения с Элленорой сделали все эти воспоминания ненавистными для меня. Все, что напоминало мне о детстве, о тех местах, где протекли мои младенческие годы, о товарищах моих первых игр, о престарелых родственниках, расточавших мне первые знаки внимания, — все это ранило меня и причиняло боль; самые привлекательные образы, самые естественные желания я был вынужден отгонять от себя, словно преступные. Напротив, подруга, которую для меня внезапно создало воображение, гармонировала со всеми этими образами и освящала все эти желания; она приобщалась ко всем моим обязанностям, всем моим удовольствиям, всем моим вкусам; она соединяла мою жизнь в настоящем с той порой моей молодости, когда надежда открывала передо мной обширное будущее, — порой, от которой Элленора отделила меня как бы пропастью. Самые маловажные подробности, самые незначительные предметы ожили в моей памяти: я снова видел древний замок, где некогда обитал вместе с отцом, окрестные леса, реку, струящуюся у стен замка, горы, окаймлявшие небосклон. Все эти картины представлялись так явственно, так были исполнены жизни, что вызывали во мне трепет, едва переносимый; и мое воображение ставило рядом с ними юное, невинное существо, придававшее им прелесть, одушевлявшее меня надеждой. Весь поглощенный этими мечтами, я бродил среди полей; по-прежнему ни на что не решаясь, не говоря себе, что нужно порвать с Элленорой, лишь смутно и неясно представляя себе действительность, я пребывал в состоянии человека, удрученного печалью, во сне плененного чудесным видением и предчувствующего, что это видение вскоре исчезнет. Вдруг я увидел перед собой замок Элленоры, вблизи которого очутился, сам того не заметив; я остановился, я свернул на другую дорогу: я был счастлив, что отдалил минуту, когда снова услышу ее голос.

День угасал, небо было безоблачно; поля мало-помалу пустели — сельские работы кончились, люди предоставили природу самой себе. Мысли мои постепенно приняли оттенок более суровый и более сдержанный. Ночной мрак, сгущавшийся с каждой минутой, царившее вокруг глубокое безмолвие, лишь изредка прерываемое дальними, неясными звуками, вызвали во мне на смену волнению чувство более спокойное и более возвышенное. Я обводил глазами туманный небосклон, пределов которого я уже не различал и который тем самым пробуждал во мне смутное ощущение бесконечности. Я давно уже не испытывал ничего подобного; всегда поглощенный размышлениями сугубо личными, привыкший сосредоточиваться только на своем положении, я стал неспособен мыслить обобщенно. Я был занят только Элленорой и самим собой: Элленора вызывала во мне лишь жалость, смешанную с утомлением; что до меня самого, я уже нимало себя не уважал. Я, можно сказать, умалил себя, замкнувшись в новом виде эгоизма — эгоизме унылом, озлобленном и приниженном; теперь я радовался тому, что возрождаюсь к мыслям иного порядка, что во мне ожила способность отрешаться от самого себя и предаваться отвлеченным размышлениям; казалось, душа моя воспряла от длительного, постыдного унижения.

Так протекла почти вся ночь. Я шел наугад; проходил по лесам, полям, деревням, где все было недвижно. Изредка я замечал тусклый свет, мерцавший в дальнем жилище и пробивавшийся сквозь мглу. «Там, — говорил я себе, — там, быть может, какой-нибудь несчастный терзается горем или борется со смертью, в непреложности которой повседневный опыт, по-видимому, все еще не убедил людей; это необъяснимая тайна, незыблемый рубеж, который не утешает и не умиротворяет нас, предмет постоянной беспечности и преходящего ужаса! И я так же, — продолжал я свою мысль, — я так же отдаю дань этой безрассудной непоследовательности! Я восстаю против жизни, словно этой жизни не суждено оборваться; я сею вокруг себя несчастье, чтобы отвоевать несколько жалких лет, которые время вскоре похитит у меня! О! Откажись от этих тщетных потуг! Радуйся, глядя, как бежит время, как уносятся дни твои, настигая друг друга; оставайся недвижен, будь равнодушным зрителем существования, уже наполовину истекшего; пусть завладеют им, пусть раздирают его в клочья — его ничем не продлить, так стоит ли препираться из-за него?»

Мысль о смерти всегда имела надо мной большую власть. Какие бы пылкие чувства меня ни волновали, этой мысли всегда было достаточно, чтобы тотчас меня успокоить; она и тут оказала на мою душу свое обычное действие — я стал думать об Элленоре с меньшей горечью. Все мое раздражение исчезло; впечатления минувшей безумной ночи оставили во мне лишь чувство беззлобное и почти спокойное: быть может, физическая усталость, овладевшая мною, способствовала этому умиротворению.

Забрезжил рассвет, я уже различал отдельные предметы.

Оказалось, что я нахожусь довольно далеко от поместья Элленоры. Я живо представил себе ее тревогу и ускорил шаг, насколько мне это позволяла усталость, чтобы поскорее вернуться к ней, как вдруг мне повстречался верховой, которого она послала разыскивать меня. Он сказал мне, что она со вчерашнего дня терзается мучительнейшими опасениями; что, побывав в Варшаве и объездив все окрестности, вернулась домой в неописуемом беспокойстве и что крестьяне ее деревень разосланы во все стороны на поиски. Этот рассказ сперва вызвал во мне неприязненное чувство. Я был раздосадован тем, что Элленора установила за мной тягостный надзор. Напрасно повторял я себе, что единственная тому причина — ее любовь ко мне; но разве эта любовь не была также причиной всех моих бед? Однако мне удалось побороть это чувство, в котором я упрекал себя. Я знал, что Элленора встревожена и страдает. Я сел на лошадь; я быстро покрыл расстояние, разделявшее нас. Она приняла меня с бурной радостью. Ее волнение растрогало меня. Наш разговор был краток, ибо она вскоре спохватилась, что мне нужен покой; я расстался с ней, не сказав, по крайней мере на этот раз, ничего такого, что могло бы опечалить ее сердце.

Глава восьмая

На утро я встал, преследуемый теми же мыслями, что волновали меня накануне. Мое волнение усилилось в последующие дни; Элленора тщетно пыталась узнать его причины, она забрасывала меня вопросами, на которые я отвечал неохотно и односложно; я давал отпор ее настойчивости, так как слишком хорошо знал, что моя откровенность причинит ей страдание и что это страдание принудит меня снова притвориться.

Тревожась и недоумевая, Элленора прибегла к помощи одной из своих приятельниц, чтобы разведать тайну, в сокрытии которой она меня обвиняла; страстно желая обмануть себя, она искала фактов там, где дело было в чувстве. Эта приятельница завела со мной разговор о моем причудливом нраве, об упорстве, с которым я отвергал всякую мысль о прочной связи, о моем необъяснимом стремлении к разрыву и одиночеству. Я долго слушал ее молча. До того времени я никому не говорил, что уже не люблю Элленору, — уста мои отказывались вымолвить это признание, казавшееся мне вероломством. Однако я захотел оправдать себя: я рассказал свою историю весьма сдержанно, всячески хваля Элленору, соглашаясь с тем, что вел себя непоследовательно, но виня в этом затруднительность нашего положения, и не позволил себе ни единым словом обмолвиться о том, что подлинное затрудненнее моей стороны заключается в отсутствии любви. Подруга Элленоры, слушавшая меня, была растрогана моим рассказом, — она усмотрела великодушие в том, что я называл слабостью, и несчастье — в том, что я именовал жестокосердием. Те самые объяснения, которые приводили в ярость необузданную Элленору, убеждали разум ее беспристрастной приятельницы. Мы так справедливы, когда к нашим суждениям не примешивается чувство! Кто бы вы ни были — никогда не вверяйте другому лицу попечение о своих сердечных делах; только сердце может быть защитником в этой тяжбе: оно одно знает, сколь глубоки его раны; всякий посредник становится судьей: он расследует, делает оговорки, видит равнодушие, допускает возможность его, признает его неизбежность — тем самым он оправдывает равнодушие, и таким образом оно, к великому своему изумлению, становится законным в собственных глазах. Упреки Элленоры давно уже убедили меня, что я виновен; женщина, воображавшая, что защищает ее, открыла мне, что я всего лишь несчастен. Это заставило меня чистосердечно признаться в своих чувствах: я подтвердил, что питаю к Элленоре преданность, сочувствие, жалость, но прибавил, что любовь совершенно непричастна к тем обязательствам, которые я наложил на себя. Эта истина, которую я до той поры таил в своем сердце и иногда лишь, в порыве волнения и гнева, изъяснял Элленоре, приобрела в моих глазах большее значение и силу именно потому, что хранителем ее стал другой человек. Великий, непоправимый шаг — внезапно обнажить перед глазами третьего лица тайники своего интимного чувства; свет, ворвавшийся в это святилище, обнажает и довершает разрушения, ранее окутанные мраком: так тело, заключенное в гробницу, нередко сохраняет свой прежний вид, покуда воздух, проникший извне, не коснется его и не обратит в прах.

Приятельница Элленоры рассталась со мной; не знаю, какой отчет она ей дала о нашем разговоре, но, подходя к гостиной, я услышал голос Элленоры, звучавший очень взволнованно; увидев меня, она замолчала. Вскоре, однако, она опять заговорила; в ее общих рассуждениях, повторяемых на разные лады, таились личные нападки. «Нет ничего более странного, — говорила она, — чем усердие в так называемой дружбе; есть люди, которые с величайшей готовностью берут на себя попечение о нашем благе, чтобы тем легче отказаться защищать нас; они называют это привязанностью — я предпочла бы ненависть». Мне нетрудно было догадаться, что подруга Элленоры, не находя, по-видимому, что я так уж виновен, приняла мою сторону против нее и этим рассердила ее. Я почувствовал, что у меня нашелся союзник — это создало еще одну преграду между нашими сердцами.

Спустя несколько дней Элленора зашла еще дальше; она была совершенно неспособна владеть собой: как только ей казалось, что у нее есть причины быть недовольной, она приступала к объяснению напрямик, никого не щадя, ничего не рассчитывая и предпочитая опасность разрыва неудобствам притворства. Приятельницы расстались, поссорившись навсегда.

«Зачем вмешивать посторонних в наши интимные размолвки? — говорил я Элленоре. — Разве для того, чтобы понять друг друга, нам нужен кто-то третий?! И если мы перестали понимать друг друга, то какой же третий в состоянии это поправить?» — «Ты прав, — сказала она, — но это все по твоей вине; в былые времена я ни к кому не обращалась, чтобы найти дорогу к твоему сердцу».

Неожиданно Элленора объявила, что намерена изменить свой образ жизни. Из ее слов я уяснил себе, что недовольство, которое меня снедало, она приписывает нашему уединению: она хотела исчерпать все ложные объяснения, прежде чем примириться с объяснением истинным. Мы проводили унылые вечера наедине, то безмолвствуя, то обмениваясь упреками; источник долгих бесед иссяк.

Элленора решила приглашать к себе знатные семьи, жившие по соседству с ней или в Варшаве. Я тотчас представил себе все трудности и опасности, сопряженные с этими попытками. Родственники, оспаривавшие у нее наследство, разгласили ее прошлое и распространили на ее счет тысячу злостных сплетен. Я трепетал при мысли о тех унижениях, которым она неминуемо подвергнется, и старался отговорить ее от этой затеи. Мои настояния были тщетны; я уязвил ее гордость своими опасениями, хотя выражал их осторожно. Она заподозрила, что я тягощусь нашими отношениями из-за ее сомнительной репутации; тем упорнее она старалась снова занять должное место в свете: ее усилия возымели некоторый успех. Благосостояние, которым она пользовалась, ее красота, лишь слегка тронутая временем, даже слухи о ее похождениях — все в ней возбуждало любопытство. Вскоре она увидела вокруг себя многочисленное общество, но ее терзало затаенное смущение и беспокойство.

Я был недоволен своим положением; она думала, что мое недовольство связано с тем положением, которое занимает она, и всячески порывалась изменить его; пылкость ее натуры не позволяла ей что-либо обдумывать, двусмысленность ее роли в свете вызывала неровность в поведении и опрометчивость в поступках. Она правильно судила о вещах, но ей не хватало широты взглядов; верность ее суждений искажалась необузданностью нрава, а узость ума мешала видеть наиболее искусный способ действий и улавливать тонкие оттенки. Впервые в жизни поставив себе цель, но слишком поспешно стремясь к ней, она этой цели не достигла. Сколько унижений она претерпела, не говоря мне о них! Сколько раз я краснел за нее — и не имел силы сказать ей об этом! Люди очень высоко ставят сдержанность и такт, и я воочию убедился, что Элленора пользовалась большим уважением среди друзей графа П., будучи его любовницей, нежели теперь среди своих соседей, владея огромным состоянием и повелевая множеством вассалов. То надменная, то заискивающая, иногда приветливая, иногда обидчивая, она вносила в свои поступки и речи какую-то пагубную горячность, разрушавшую уважение, которым пользуются люди, умеющие владеть собой.

Отмечая здесь недостатки Элленоры, я себя самого обвиняю, себе самому выношу приговор. Одно мое слово успокоило бы ее, — почему я не смог его вымолвить?

Однако наша совместная жизнь теперь стала более мирной; развлечения избавляли нас от обычных наших мыслей. Мы лишь временами оставались одни; а так как мы во всем, за исключением сокровенных наших чувств, безгранично доверяли друг другу, то, делясь наблюдениями, обсуждая разные события, мы освобождали себя от необходимости говорить об этих чувствах, и наши беседы вновь приобретали для нас некоторую прелесть. Но вскоре новый образ жизни стал для меня источником новых треволнений. Затерянный в толпе, теснившейся вокруг Элленоры, я заметил, что являюсь предметом удивления и порицания. Приближался срок разбирательства ее тяжбы; представители противной стороны утверждали, что она ожесточила родительское сердце бесчисленными своими похождениями; мое присутствие как бы подкрепляло их слова. Ее друзья упрекали меня в том, что я причиняю ей вред. Они находили простительной ее страсть ко мне, но меня они обвиняли в отсутствии щепетильности; по их мнению, я злоупотреблял чувством, которое мне надлежало бы умерять. Я один знал, что, покинув Элленору, я тем самым увлеку ее вслед за собой, и она, чтобы не разлучаться со мной, отбросит всякую заботу о своем благосостоянии и все расчеты, внушаемые осторожностью. Я не мог сделать эту тайну достоянием общества, поэтому я в доме Элленоры казался посторонним человеком, вредящим успеху того дела, от которого зависела ее судьба; и, по странному извращению истины, ее жалели как жертву моей власти над ней, тогда как я был жертвой ее непреклонной воли.

Некое новое обстоятельство еще более осложнило это тягостное положение.

Неожиданно в поведении и манерах Элленоры произошла странная перемена: до того времени она, видимо, была занята только мною; вдруг я заметил, что оная благосклонно принимает поклонение окружающих ее мужчин и даже ищет его. Казалось, характер этой женщины, столь скрытной, столь холодной, столь недоверчивой, круто изменился. Она поощряла чувства, более того — надежды множества молодых людей, одни из которых пленялись ее красотой, другие же, несмотря на ее прошлые заблуждения, действительно домогались ее руки; она не отказывала им в долгих беседах с глазу на глаз; в обращении с ними она прибегала к тем сомнительным, но привлекательным уловкам, которые слегка отталкивают поклонника для того лишь, чтобы удержать его, выражая скорее нерешительность, нежели равнодушие, отсрочку, нежели отказ. Впоследствии я узнал от нее самой, и события подтвердили, что она действовала так из соображений жалких и ложных. Возбуждая мою ревность, она надеялась оживить мою любовь; но это значило ворошить пепел, который ничто уже не могло воспламенить. Быть может, неведомо для нее к этому расчету примешивалась также и некоторая доля женского тщеславия! Она была уязвлена моим равнодушием, ей хотелось доказать себе самой, что она еще способна нравиться. Возможно, наконец, что, тяготясь одиночеством, на которое я обрекал ее сердце, она находила известное утешение, внимая словам любви, давно уже не произносимым мною!

Как бы там ни было, я некоторое время обманывался насчет ее побуждений. Мне виделась заря моей будущей свободы, я ликовал. Боясь каким-нибудь опрометчивым поступком помешать этому перелому, с которым я связывал свое освобождение, я стал более кротким, казался более довольным. Элленора приняла мою кротость за нежность, мою надежду увидеть ее наконец счастливой без меня — за желание дать ей счастье. Она была в восторге от своей хитрости. Иногда, однако, она пугалась, видя, что я не проявляю никакой тревоги; она ставила мне в упрек, что я нимало не препятствую этим отношениям, которые, казалось, грозили отнять ее у меня. Я защищался от ее обвинений шутками, но мне не всегда удавалось ее успокоить; истинный характер Элленоры прорывался сквозь притворство, в которое она сама себя облекла. Ссоры начались вновь, на другой почве, но не менее бурные. Элленора винила меня в своих собственных ошибках; она давала мне понять, что одно-единственное мое слово безраздельно вернуло бы ее мне; затем, оскорбленная моим молчанием, она опять с каким-то неистовством отдавалась кокетству.

Здесь, я это чувствую, меня особенно резко обвинят в малодушии. Я хотел быть свободным, и если бы я освободился, это встретило бы всеобщее одобрение; быть может, мне следовало так поступить: поведение Элленоры давало мне на то право и, казалось, принуждало к этому. Но разве я не знал, что в ее поведении виновен я сам? Не знал, что Элленора в глубине сердца своего не переставала меня любить? Мог ли я карать ее за ветреность, на которую сам ее толкал, и с холодным лицемерием искать в этой ветрености предлога к тому, чтобы безжалостно ее покинуть?

Разумеется, я не хочу оправдываться; я осуждаю себя более сурово, нежели, быть может, это сделал бы на моем месте другой; но по крайней мере я могу здесь торжественно засвидетельствовать, что никогда не действовал по расчету и что мною всегда руководили чувства искренние и естественные. Как же могло случиться, что, питая эти чувства, я так долго приносил только несчастье себе и другим?

Однако в обществе за мной наблюдали с удивлением. Мое пребывание у Элленоры можно было объяснить только глубоким чувством к ней, а мое безразличие к тем связям, к которым, казалось, она теперь была склонна, опровергало возможность такого чувства. Мою непостижимую терпимость приписывали шаткости принципов, беспечному отношению к нравственности, якобы говорившему о том, что я закоренелый себялюбец и вдобавок развращен светом. Эти домыслы, тем более способные оказать воздействие, что они вполне соответствовали душам тех, от кого исходили, были приняты охотно и получили широкую огласку; отзвуки их наконец дошли до меня; я был возмущен этим неожиданным открытием: в награду за мое долгое самопожертвование меня неверно поняли, на меня клеветали; ради женщины я забыл все выгоды, отказывался от всех радостей жизни — и меня же осуждали.

Я решительно объяснился с Элленорой: одно слово рассеяло жалкую толпу обожателей, которых она привлекла только лишь с целью устрашить меня возможностью потерять ее. Она ограничила свое общество женщинами и немногими пожилыми мужчинами. Все вокруг нас снова приняло достойный вид, но мы от этого только стали еще более несчастны: Элленора возомнила, что приобрела новые права; я чувствовал, что меня обременили новые цепи.

Не могу описать, какая горечь, какие приступы ярости были следствием этих столь запутанных отношений. Наша жизнь стала непрерывной бурей: близость утратила все свое очарование, любовь — всю свою сладость; исчезли и те проблески нежности, которые на краткий миг как бы исцеляют неизлечимые раны. Все представилось мне в истинном свете, и, чтобы изъяснить это Элленоре, я подбирал выражения самые суровые, самые беспощадные. Я умолкал лишь тогда, когда видел Элленору в слезах, но эти слезы были только раскаленной лавой, которая, капля за каплей падая на мое сердце, исторгала у меня вопли, но не могла вырвать отречение от моих слов! В ту пору я не раз был свидетелем того, как она вставала со своего места и, вся бледная, пророчески восклицала: «Адольф, вам неведомо, как жестоко вы заставляете меня страдать; когда-нибудь вы это узнаете, узнаете от меня, после того как ввергнете меня в могилу!» Несчастный! Почему, когда она говорила так, я сам не бросился в могилу?

Глава девятая

Я не был у барона Т. с того памятного посещения. Однажды утром я получил от него следующую записку: «Советы, которые я вам дал, не должны были вызвать такое длительное отсутствие. Какое бы решение вы ни приняли в деле, касающемся лично вас, вы все же сын моего лучшего друга, ваше общество будет не менее приятно мне, и я буду очень рад ввести вас в круг, пребывание в котором, смею вас уверить, доставит вам удовольствие. Позвольте мне прибавить, что поскольку ваш образ жизни, который я отнюдь не намерен порицать, представляется несколько странным, для вас тем более важно, показываясь в свете, рассеять предубеждения, несомненно лишенные основания».

Благосклонность, проявленная ко мне пожилым человеком, тронула меня. Я поехал к нему; об Элленоре не было сказано ни слова. Барон оставил меня обедать; в тот день у него было только несколько мужчин, довольно умных и довольно любезных. Сначала я был несколько смущен, но, сделав над собой усилие, оживился, вступил в разговор, блеснул, сколько мог, умом и знаниями. Я заметил, что меня слушают с одобрением. Такого рода успех доставил моему самолюбию давно уже не испытанное удовольствие; благодаря этому общество барона Т. стало еще более приятным для меня.

Я стал часто бывать у него. Он счел возможным поручить мне кое-какие дела, имевшие отношение к посольству. Элленора сперва была удивлена этой внезапной переменой в моей жизни, но я рассказал ей о дружеском расположении барона к моему отцу и о том, как мне приятно видимостью полезных занятий утешать отца, страдающего от моего длительного отсутствия. Бедняжка Элленора (сейчас я пишу это с чувством раскаяния) радовалась тому, что я казался более спокойным, и без чрезмерных жалоб покорилась необходимости нередко проводить большую часть дня в разлуке со мной. Со своей стороны, барон, как только между нами установилось некоторое доверие, снова завел со мной речь об Элленоре. Моим твердым намерением было по-прежнему говорить о ней одно хорошее, но, незаметно для себя самого, тон моих отзывов стал менее уважителен и несколько развязен; порою я, пользуясь общими фразами, намекал, что признаю необходимость расстаться с ней; порою, прибегая к шутке, говорил, смеясь, о женщинах, о том, как трудно порывать с ними. Эти речи забавляли старика посланника; его душа уже одряхлела, но он смутно припоминал, что в молодости любовные связи и ему причиняли мучения. Таким образом, единственно потому, что во мне жило чувство, которое я ревниво таил, я в той или в иной степени обманывал всех: обманывал Элленору, ибо, зная, что барон замыслил отвратить меня от нее, не говорил ей об этом; обманывал барона Т., ибо давал ему основания надеяться, что готов разорвать свои оковы. Это двуличие было весьма чуждо моему характеру; но человек портится, как только в его сердце закрадывается мысль, которую он постоянно вынужден скрывать.

До того времени у барона Т. я встречался только с мужчинами, составлявшими его интимный кружок. Однажды он предложил мне остаться на большой прием, который он устроил по случаю дня рождения своего государя. «Вы увидите, — сказал он мне, — самых красивых женщин Польши; правда, вы не найдете среди них ту, кого любите; я сожалею об этом; но есть женщины, с которыми можно встречаться только у них дома». Эти слова произвели на меня тягостное впечатление; я промолчал, но в душе попрекнул себя тем, что не вступился за Элленору, — ведь она так горячо приняла бы мою сторону, если бы меня задели в ее присутствии.

Прием был многолюден; меня внимательно разглядывали. Я то и дело слышал, как вокруг меня шепотом упоминали имя моего отца, Элленоры, графа П. При моем приближении разговор замолкал; его возобновляли, когда я удалялся. Мне было ясно, что гости рассказывали друг другу мою историю, и каждый, вне сомнения, переиначивал ее на свой лад. Мое положение было невыносимо; на лбу у меня выступил холодный пот, я попеременно краснел и бледнел.

Барон увидел мое замешательство. Он подошел ко мне, удвоил свое внимание и предупредительность, по всякому поводу расхваливал меня; влияние, которым он пользовался в свете, быстро принудило всех остальных выказывать мне такое же уважение.

Когда все разъехались, барон сказал мне: «Я хотел бы еще раз поговорить с вами начистоту. Зачем вам еще дольше Оставаться в положении, от которого вы страдаете? Кому вы этим делаете добро? Неужели вы воображаете, будто никто не знает о том, что происходит между вами и Элленорой? Все осведомлены о вашем озлоблении и о вашем обоюдном недовольстве. Вы вредите себе своей слабостью и не менее того — своим жестокосердием, ибо, в довершение вашей непоследовательности, вы не даете счастья женщине, которая делает вас таким несчастным».

Я еще не оправился от только что перенесенного мною огорчения. Барон показал мне несколько писем моего отца. Из них явствовало, что он скорбел гораздо больше, чем я думал. Это поколебало меня. Мысль о том, что я продлеваю треволнения Элленоры, еще усилила мою нерешительность. Наконец словно все соединилось против нее; пока я еще медлил, она сама своей горячностью побудила меня принять решение. Я отсутствовал весь день — барон задержал меня после приема; надвигалась ночь. Мне подали письмо от Элленоры. Я уловил в глазах барона Т. нечто похожее на сострадание к моему рабству. Письмо Элленоры было исполнено горечи. «Как! — сказал я себе. — Я ни одного дня не могу провести на свободе! Ни одного часа не могу дышать спокойно! Она преследует меня повсюду, словно невольника, которого надлежит вернуть к ее ногам». И, возмущаясь тем яростнее, чем более я чувствовал свою слабость, я воскликнул: «Да, я беру на себя это обязательство — порвать с Элленорой, и у меня хватит смелости самому объявить ей об этом, вы можете заранее известить отца о моем решении!»

При этих словах я бросился прочь. Я был потрясен тем, что сказал, и сам едва верил своему обещанию.

Элленора ждала меня с нетерпением. По странной случайности, ей в мое отсутствие впервые рассказали о попытках барона Т. отвратить меня от нее; ей передали и мои отзывы, и мои шутки. Теперь, когда у нее возникли подозрения, она припомнила некоторые обстоятельства, казалось, подтверждавшие их. Моя внезапная дружба с человеком, у которого я раньше никогда не бывал, близость между этим человеком и моим отцом представлялись ей неопровержимыми уликами. Ее тревога неимоверно возросла за несколько часов, и я застал ее совершенно убежденной в том, что она называла моим вероломством.

Я пришел к ней, исполнясь решимости высказать ей все. Но, обвиненный ею, я — возможно ли поверить? — уже только старался как-нибудь вывернуться. Я даже отрицал — да, отрицал! — в этот вечер то, что бесповоротно решил объявить ей наутро.

Уже было поздно; я оставил ее; я поспешил лечь, чтобы положить конец этому долгому дню, и, когда я уверился в том, что он кончен, я почувствовал, что с меня, пусть ненадолго, спало тяжкое бремя.

На другой день я встал очень поздно; как будто откладывая начало нашей встречи, я этим отдалял роковую минуту.

За ночь собственные размышления и все то, что я говорил ей накануне, успокоили Элленору. Она разговаривала со мной о своих делах с доверчивостью, явно, слишком явно показывавшей мне, что она считает наши жизни соединенными неразрывно. Разве я мог найти слова, которые снова ввергли бы ее в одиночество?

Время текло с ужасающей быстротой. Объяснение становилось все более необходимым. Из трех дней срока, который я себе назначил, второй был на исходе. Барон Т. ждал меня самое позднее через день. Его письмо к моему отцу уже было в пути — а я намеревался изменить своему слову, не сделав ни малейшей попытки сдержать его. Я выходил, возвращался, брал Элленору за руку, начинал говорить — и тотчас обрывал свою речь; я следил глазами за движением солнца, которое склонялось к горизонту. Снова настала ночь, я снова отложил объяснение. Мне остался один день: достаточно было бы одного часа.

Этот день прошел так же, как предыдущий. Я написал барону Т., прося у него отсрочку; и, как это свойственно слабым натурам, я нагромоздил в моем письме тысячу доводов с целью оправдать мое промедление и доказать, что оно ровно ничего не меняет в принятом мною решении и что уже сейчас мою связь с Элленорой можно считать расторгнутой навсегда.

Глава десятая

Последующие дни я провел спокойнее. Необходимость действовать я отдалил на неопределенный срок; она уже не преследовала меня, словно некое наваждение; мне думалось, что у меня вполне достаточно времени, чтобы подготовить Элленору. Я старался быть с ней более кротким, более ласковым, чтобы сохранить хотя бы память о дружбе. Мое волнение было совершенно несхожим с тем, которое я ощущал в былые времена. Тогда я молил небо, чтобы оно воздвигло между Элленорой и мной преграду, которой я не мог бы преступить. Такая преграда появилась. Я подолгу пристально глядел на Элленору как на существо, которого скоро лишусь. Ее требовательность, так часто представлявшаяся мне нестерпимой, теперь уже не пугала меня; я заранее чувствовал себя освобожденным. По-прежнему уступая ей, я теперь душевно был более свободен, чем раньше, и уже не испытывал того внутреннего возмущения, которое некогда побуждало меня непрестанно терзать ее. Во мне уже не было нетерпения, напротив — появилось тайное желание отдалить ужасный миг.

Элленора заметила это расположение, более ласковое и более чувствительное; она сама стала менее раздражительна. Я искал бесед, которых прежде избегал; я наслаждался изъявлениями ее любви ко мне, еще недавно докучными для меня, теперь же — драгоценными, ибо всякий раз они могли оказаться последними.

Однажды вечером мы расстались после беседы более задушевной, нежели обычно. Тайна, которую я хранил в груди своей, вызывала во мне скорбь — но эта скорбь не была бурной. Неведение того, когда именно совершится разрыв, которого я давно хотел, помогало мне отгонять от себя мысль о нем. Ночью я услышал в замке какой-то шум. Но он вскоре прекратился, и я не придал ему особого значения. Однако уже утром я вспомнил о нем, захотел узнать причину и направился к спальне Элленоры. Каково было мое изумление, когда я узнал, что вот уже двенадцать часов она в сильнейшем жару, что врач, за которым послали ее слуги, объявил болезнь опасной для ее жизни и что она строго-настрого запретила меня уведомить или допустить к ней.

Я пытался настаивать, но врач сам вышел ко мне, чтобы убедить в необходимости ничем ее не тревожить. Запрет Элленоры, причин которого врач не знал, он приписывал желанию не волновать меня. Охваченный беспокойством, я стал выпытывать у слуг Элленоры, что могло так внезапно ввергнуть ее в это опасное состояние. Оказалось, что накануне, после того как мы расстались, верховой привез ей письмо из Варшавы; распечатав его и пробежав глазами, она потеряла сознание, а придя в себя, не сказала ни слова и бросилась на кровать. Одна из ее горничных, встревоженная расстройством Элленоры, осталась без ее ведома у нее в спальне. Среди ночи эта женщина заметила, что Элленору охватила дрожь, от которой сотрясалась кровать, на которой она лежала; горничная хотела было позвать меня; Элленора воспротивилась этому, выказав такой ужас, что слуги не посмели ослушаться ее. Послали за врачом; Элленора отказалась и теперь еще отказывалась отвечать на его вопросы; всю ночь она произносила бессвязные слова, смысла которых окружающие не понимали, и судорожно прижимала платок к губам, как бы для того, чтобы заставить себя молчать.

Пока мне рассказывали все эти подробности, другая горничная, находившаяся в то время возле Элленоры, прибежала в сильнейшем испуге. Элленора, по-видимому, лишилась рассудка. Она никого не узнавала. Время от времени она что-то кричала, по многу раз произносила мое имя, в ужасе простирала вперед руку, словно прося, чтобы от нее убрали нечто ненавистное.

Я вошел в ее спальню. У подножия кровати я увидел два письма: одно из них было письмо, посланное мною к барону Т., другое — от него к Элленоре. Я мгновенно разгадал ужасную тайну. Итак, все усилия, приложенные мною, чтобы продлить время, которое я хотел посвятить последнему прощанию, обратились против несчастной, которую я старался уберечь. Элленора прочла начертанные моей рукой обещания покинуть ее, обещания, которые мне подсказало стремление пробыть с ней подольше, а сила этого стремления заставила повторять на тысячу ладов. Равнодушный взор барона Т. с легкостью распознал в этих возобновляемых на каждой строке уверениях ту нерешительность, которую я тщетно маскировал, и уловки, вызванные моей собственной растерянностью; но жестокий человек безошибочно рассчитал, что Элленора усмотрит в них нерушимый приговор. Я подошел к ней. Она взглянула на меня, не узнавая. Я заговорил с ней, она вздрогнула.

«Что я слышу! — вскричала она, — Это тот самый голос, который заставил меня так страдать».

Врач заметил, что мое присутствие усиливает ее расстройство, и заклинал меня уйти. Как передать то, что я претерпел в течение трех последующих томительных часов? Наконец врач вышел ко мне; Элленора впала в глубокое забытье. Он не отчаивался спасти ее, если после ее пробуждения жар уменьшится.

Элленора спала долго. Узнав, что она очнулась, я послал ей записку, прося принять меня. Она велела пере дать, что я могу войти. Я начал было говорить, она прервала меня. «Я не хочу слышать от тебя, — сказала она, — ни одного жесткого слова. Я уже ничего не требую, ничему не противлюсь; но пусть голос, который я так любила, голос, который находил отзвук в глубине моего сердца, не проникает туда ныне, чтобы терзать его! Адольф, Адольф, я была вспыльчива, я могла тебя оскорбить — но ты не знаешь, что я выстрадала. Дай бог, чтобы ты никогда не узнал этого!»

Ее волнение достигло предела. Она прижалась лбом к моей руке, он пылал; ужасающая судорога исказила ее черты. «Ради всего святого, — воскликнул я, — выслушай меня, милая Элленора! Да, я виновен: это письмо… — Она задрожала и хотела было отстраниться от меня. Я удержал ее, — Малодушный, теснимый, — так я продолжал, — я мог на минуту уступить жестокосердным настояниям, но разве у тебя нет бесчисленных доказательств, подтверждающих, что я не могу желать разлуки с тобой? Я был недоволен, несчастен, несправедлив; быть может, ты сама, слишком яростно борясь с моей строптивой натурой, придала силу мимолетным порывам, которые я теперь презираю; но разве можешь ты сомневаться в моей глубокой привязанности? Разве наши души не соединены друг с другом тысячами уз, которые ничто не может расторгнуть? Разве не общее у нас прошлое? Разве, оглянувшись на минувшие три года, можем мы не вспомнить всего, что волновало нас обоих, наслаждений, которые мы изведали вдвоем, горестей, перенесенных вместе? Элленора, начнем с этого дня новую жизнь, вернем часы блаженства и любви». Она смотрела на меня некоторое время, явно охваченная сомнением. «Твой отец, — сказала она, помолчав, — твои обязанности, твоя семья, все то, чего от тебя ожидают…» — «Пожалуй, — ответил я, — когда-нибудь, впоследствии, быть может…» Элленора заметила, что я запнулся. «Ах! — вскричала она, — зачем господь возвратил мне надежду, если он тотчас отнимает ее у меня! Адольф, благодарю тебя за все твои старания! Они благотворны для меня, тем более что, надеюсь, не будут стоить тебе никаких жертв! Но, заклинаю тебя, не будем больше говорить о будущем… Что бы ни случилось, не упрекай себя ни в чем. Ты был добр ко мне. Но я желала невозможного. Любовь заполнила всю мою жизнь; твою жизнь она не могла заполнить. Теперь удели еще несколько дней». Слезы обильно потекли из ее глаз; дыхание стало менее прерывистым; она склонила голову мне на плечо. «Вот так, — сказала она, — я всегда мечтала умереть». Я прижал ее к сердцу, я снова отрекся от своих замыслов, я осудил свои приступы гнева. «Нет, — продолжала она, — ты должен быть свободен и доволен». — «Разве это возможно, если ты несчастна?» — «Я недолго буду несчастна, и тебе недолго придется меня жалеть». Я мысленно отверг опасения, которые мне хотелось считать призрачными. «Нет, нет, милый Адольф, — сказала она мне, — когда долго призываешь смерть, небо в конце концов дарует нам некое предчувствие, возвещающее, что наша молитва услышана. — Я поклялся никогда не покинуть ее. — Я всегда на это надеялась, теперь я в этом уверена».

То был один из тех зимних дней, когда солнце озаряет серые поля каким-то печальным светом, словно с жалостью взирая на землю, которую оно перестало согревать. Элленора предложила мне выйти погулять. «Сейчас очень холодно», — сказал я ей. «Неважно — мне хочется пройтись с тобой». — Она взяла меня под руку; мы долго шли молча; она двигалась с трудом, тяжело опираясь на меня. «Остановимся на минуту». — «Нет, — ответила она, — мне отрадно чувствовать, что ты еще поддерживаешь меня». Мы снова погрузились в молчание. Небо было ясно, но листва уже опала с деревьев; ни одно дуновение не колыхало воздуха, ни одна птица не проносилась вблизи; все было недвижно, слышался только треск обледенелой травы, ломавшейся под нашими шагами. «Какое безмолвие! — сказала мне Элленора. — Какая покорность в природе! Не должно ли и сердце научиться покорности?» Она села на камень; вдруг она опустилась на колени и, низко склонив голову, закрыла лицо руками. Я услышал, как она вполголоса произнесла несколько слов. Я понял, что она молится. «Вернемся, — сказала она наконец, поднявшись. — Холод пробрал меня. Боюсь, что мне станет дурно. Не говори мне ничего, я не в состоянии слушать!»

С этого дня Элленора начала слабеть и угасать. Я окружил ее врачами; одни заявляли мне, что болезнь неизлечима, другие тешили призрачными надеждами; но природа, мрачная и безмолвная, невидимой рукой продолжала свою безжалостную работу. Временами Элленора как будто возвращалась к жизни. Порою казалось, что железная рука, давившая ее, отведена. Она приподымала истомленную голову; на щеках проступал слабый румянец, глаза оживлялись; но вдруг, по жестокой прихоти некоей неведомой силы, это улучшение оказывалось обманчивым, и врачебное искусство не могло найти тому причин. Так на моих глазах Элленора неуклонно шла к смерти. Я видел, как на этом лице, столь благородном и столь выразительном, обозначались признаки, предвещающие конец. Я видел — жалкое, прискорбное зрелище, — как тысячи смутных, бессвязных впечатлений, вызываемых физическим страданием, искажали этот энергичный, гордый характер, — словно в эти страшные мгновения душа, истязуемая телом, изменялась во всем, дабы с меньшими страданиями примениться к разрушению организма.

Одно лишь чувство оставалось неизменным в сердце Элленоры: то была ее привязанность ко мне. Все возраставшая слабость редко позволяла ей говорить со мной; но она молча устремляла на меня глаза, и тогда мне чудилось, что она взглядом молит меня о жизни, которой я уже не мог ей дать. Я боялся причинить ей сильное волнение; я придумывал предлоги, чтобы отлучаться; я бродил по всем тем местам, где бывал с нею; я орошал слезами камни, стволы деревьев, все те предметы, что напоминали мне о ней.

То уже не было сожаление о любви; то было чувство более мрачное и более горестное; любовь настолько отождествляет себя со своим предметом, что даже в ее отчаянии есть некоторая прелесть. Она борется против действительности, против судьбы; пылкость желания обманывает ее насчет собственных сил и в скорби придает ей восторженность. Моя любовь была уныла и одинока; я не надеялся умереть вместе с Элленорой; мне предстояло жить без нее в пустыне большого света, по которой я ранее так часто мечтал идти ни с кем не связанным. Я сокрушил существо, которое меня любило; я разбил это сердце, которое билось рядом с моим сердцем и беззаветно отдалось мне в своей неиссякаемой нежности; уже одиночество надвигалось на меня. Элленора еще дышала, но я уже не мог поверять ей свои мысли; я уже был один на свете, не жил более в той атмосфере любви, которою она окружала меня; воздух, которым я дышал, казался мне более суровым, лица людей, с которыми я встречался, — более равнодушными; вся природа, казалось, говорила мне, что я никогда больше не буду любим.

Внезапно здоровье Элленоры резко ухудшилось; признаки, в значении которых нельзя было усомниться, возвестили, что конец близок; католический священник предупредил об этом больную. Она попросила меня принести ей шкатулку, в которой было много бумаг. Часть их она велела сжечь при ней; но, по-видимому, она искала одну какую-то бумагу, не находила ее и была тем безмерно встревожена; я умолял Элленору прекратить эти волновавшие ее поиски, во время которых она дважды лишалась чувств. «Я согласна, — ответила она мне, — но, милый Адольф, не откажи мне в одной просьбе. Ты найдешь среди моих бумаг, не знаю где именно, письмо к тебе; сожги его, не читая, — заклинаю тебя, сделай это во имя нашей любви, во имя этих последних минут, которые ты мне скрасил». Я обещал ей эго — она успокоилась. «Теперь, — сказала она, — дай мне выполнить мой долг перед религией; я должна искупить много грехов; моя любовь к тебе, возможно, была грехом, но я не думала бы так, если б эта любовь принесла тебе счастье».

Я оставил ее; я вернулся в ее спальню только вместе со всеми домочадцами, когда пришло время последних торжественных молитв; преклонив колена в дальнем углу, я то уходил в свои мысли, то, уступая невольному любопытству, смотрел на всех этих людей, видел ужас одних, рассеянность других и наблюдал странное воздействие давней привычки, порождающей равнодушие ко всем предписанным религией обрядам и заставляющей рассматривать самые торжественные и грозные из них как нечто условное и, лишенное содержания. Я слышал, как эти люди машинально повторяли слова отходной, будто им не предстояло самим в свой последний час быть участниками такой же сцены, будто им самим не суждено умереть. Но я был далек от того, чтобы пренебрегать этими обрядами; найдется ли среди них хоть один, который человек в своем неведении посмел бы объявить ненужным? Они возвращали Элленоре спокойствие; они помогали ей перейти ту страшную грань, к которой все мы движемся, причем никому из нас не дано предвидеть, что именно он тогда испытает. Я удивляюсь не тому, что человеку необходима религия; меня поражает то, что он мнит себя достаточно сильным, достаточно защищенным от несчастий, чтобы осмелиться отбросить ту или иную из них; мне думается, его бессилие должно было бы заставлять его взывать ко всем религиям. Есть ли в густом мраке, окружающем нас, хоть один проблеск света, который мы могли бы отвергнуть? Есть ли в бурном потоке, увлекающем нас, хоть одна ветка, за которую мы дерзнули бы не ухватиться?

Впечатление, произведенное на Элленору этим столь мрачным обрядом, по-видимому, утомило ее. Она забылась довольно спокойным сном; когда она проснулась, она не так сильно страдала; я был наедине с нею; мы изредка обменивались несколькими словами. Один из врачей, судя по его заключениям, более искусный, чем другие, предупредил меня, что она не проживет и суток. Я смотрел то на стенные часы, отмечавшие бег времени, то на лицо Элленоры, в котором не замечал никаких новых изменений. Каждая истекавшая минута оживляла во мне надежду, и я начал сомневаться в предсказаниях обманчивой науки, как вдруг Элленора стремительно рванулась с постели; я успел подхватить ее; по всему ее телу пробегала судорога, глаза искали меня; но в них выражался смутный ужас, словно она просила пощады у некоего грозного существа, скрытого от моего взгляда; она приподымалась, снова падала; видно было, что она пытается бежать. Казалось, она борется с какой-то незримой физической силой, которая, устав ждать рокового мгновения, схватила ее и крепко держала, чтобы прикончить ее на этом смертном ложе. Наконец она уступила яростному натиску враждебной природы; она бессильно распростерлась; к ней как будто частично вернулось сознание, она пожала мне руку: ей, видимо, хотелось плакать — слез уже не было; хотелось говорить — голоса уже не было; словно покорившись неизбежному, она склонила голову, ее дыхание замедлилось; спустя несколько минут ее не стало.

Я долго оставался недвижным возле бездыханной Элленоры. Сознание того, что она умерла, еще не проникло в мою душу; мои глаза с тупым недоумением созерцали это безжизненное тело; одна из ее горничных заглянула в комнату и разнесла страшную весть по всему дому. Шум, поднявшийся вокруг, вывел меня из овладевшего мною оцепенения: я встал; вот тогда я ощутил жестокую боль и весь ужас невозвратимой утраты. Вся суета обыденной жизни, все эти заботы, хлопоты, в которых она уже не принимала участия, рассеяли иллюзию, которую я старался продлить, — иллюзию, дававшую мне возможность верить, что Элленора и я все еще вместе. Я почувствовал, что порвалась последняя нить, соединявшая нас, и ужасная действительность навсегда встала между нами. Как тягостна была для меня свобода, которую я прежде призывал! Как недоставало моему сердцу той зависимости, которая меня так часто возмущала! Прежде все мои поступки имели цель: о каждом из них я знал, что он либо убережет от страдания, либо доставит радость. Тогда я досадовал на это, мне докучало, что дружественное око следит за моими действиями, что с ними связано счастье другого человека. Теперь никто не наблюдал за ними, они никого не занимали; никто не препирался со мной из-за того, как я трачу свои часы, свой досуг; ничей голос не окликал меня, когда я уходил. Я в самом деле был свободен, я уже не был любим; я для всех был чужой.

Мне принесли все бумаги Элленоры, как она о том распорядилась; в каждой строке мне открывались новые доказательства ее любви, новые жертвы, которые она неведомо для меня приносила мне. Наконец я нашел то письмо, которое обещал сжечь; я не сразу догадался, что передо мной оно; письмо было без адреса, не запечатано. Несколько слов против моей воли приковали мой взгляд: я тщетно пытался отвести его, я не мог совладать с потребностью прочесть письмо целиком. Я не в состоянии привести его здесь полностью. Элленора написала его после одной из бурных сцен, предшествовавших ее болезни. «Адольф, — писала она мне, — почему ты истязаешь меня? В чем мое преступление? В том, что я тебя люблю, что не могу жить без тебя! В силу какой нелепой жалости ты не решаешься порвать узы, которые тебе в тягость, — и мучишь несчастное существо, возле которого эта жалость тебя удерживает? Почему ты лишаешь меня скорбной радости верить, что ты по крайней мере благороден? Почему выказываешь неистовство и слабость? Мысль о моей печали преследует тебя, но зрелище этой печали не может тебя остановить! Почему? Чего ты хочешь? Чтобы я рассталась с тобой? Разве ты не видишь, что у меня нет на это силы? О, тебе, кто уже не любит, тебе надлежит найти эту силу в твоем пресыщенном мною сердце, которое вся моя любовь не может укротить! Ты не наделишь меня этой силой, ты заставишь меня изойти слезами, заставишь умереть у твоих ног… Скажи одно слово, — писала она дальше, — есть ли на свете край, куда я не последовала бы за тобой? Есть ли прибежище, куда я не удалилась бы ради того, чтобы жить близ тебя, не будучи тебе в тягость? Нет, ты этого не хочешь. Все планы, которые я тебе предлагаю, робея и трепеща, потому что страх перед тобой леденит меня, — все эти планы ты резко отвергаешь. Молчание — вот самое лучшее, чего я могу от тебя добиться. Такая жестокость несвойственна твоему характеру; ты добр, твои поступки благородны и самоотверженны; но какие поступки могли бы изгладить твои слова? Эти напоенные горечью слова звучат в моих ушах, я слышу их по ночам; они преследуют меня, они меня гложут, они отравляют все, что ты делаешь. Стало быть, я должна умереть, Адольф? Ну что ж, ты будешь удовлетворен; несчастное создание, которое ты некогда взял под свою защиту, но которому наносишь удары все более беспощадные, — умрет. Она умрет, эта навязчивая Элленора, чье присутствие для тебя нестерпимо, на которую ты смотришь как на обузу, для которой ты во всем мире не можешь найти места, где бы она тебе не досаждала; она умрет, ты один пойдешь в толпу, с которой тебе так не терпится смешаться. Ты узнаешь этих людей, которым ты сейчас благодарен за их равнодушие, и, быть может, однажды, уязвленный этими черствыми сердцами, ты пожалеешь о сердце, которое всецело принадлежало тебе, жило твоей любовью, презрело бы бесчисленные опасности, чтобы защитить тебя, — и которому ты теперь уже не даришь ни единого признательного взгляда».

Письмо издателю

Я возвращаю вам, сударь, рукопись, которую вы соблаговолили доверить мне. Благодарю вас за вашу любезность, хотя она пробудила во мне печальные воспоминания, изглаженные временем; я знал большинство лиц, изображенных в этой повести, ибо она совершенно правдива. Я часто встречал странного и несчастного Адольфа, одновременно и ее автора, и ее героя; я пытался своими советами отторгнуть пленительную Элленору, достойную участи более счастливой и сердца более верного, от злого гения, который, страдая не менее, чем она, имел над ней какую-то непостижимую власть и терзал ее своей слабостью. Увы! Когда я видел ее в последний раз, мне думалось, что я придал ей некоторую силу, вооружил ее разум против ее сердца. После весьма длительного отсутствия я возвратился в края, где я ее оставил, — и нашел там лишь могилу.

Вы должны были бы, сударь, напечатать эту повесть. Теперь она никого уже не может оскорбить и будет, на мой взгляд, небесполезна. Несчастье Элленоры доказывает, что самое страстное чувство бессильно против установленного порядка. Общество слишком могущественно, его влияние слишком многообразно, оно привносит слишком много горечи в ту любовь, которая им не признана; оно поощряет склонность к непостоянству и тревожную усталость, эти недуги души, подчас овладевающие ею при самой нежной близости. Люди равнодушные с изумительным рвением досаждают во имя нравственности и вредят из усердия к добродетели; можно сказать, что зрелище сердечной привязанности раздражает их, потому что они неспособны к ней; и, если только им удается найти удобный предлог, они с радостью набрасываются на нее и губят. Итак, горе женщине, уверовавшей в чувство, которое все вокруг единодушно пытаются отравить и против которого общество, если оно: не вынуждено уважать его как законное, вооружает мужчину всем, что есть дурного в его сердце, дабы угасить все, что в нем есть хорошего.

Пример Адольфа будет не менее поучителен, если вы добавите, что после того как он отвергнул существо, которое его любило, он остался таким же мятущимся, беспокойным, недовольным; что он не сделал никакого употребления из свободы, вновь обретенной ценою стольких горестей и слез, и что, будучи достоин всяческого порицания, он в то же время достоин и жалости.

Если вам, сударь, требуются доказательства — прочтите эти письма, которые расскажут вам о судьбе Адольфа; он предстанет перед вами в самых различных обстоятельствах, и всегда — жертвой смеси себялюбия и чувствительности, соединившихся в нем на горе ему самому и другим; предвидящим страдание, прежде чем его причинить, и в ужасе отступающим, когда оно содеяно; караемым за свои благие поступки еще более, чем за дурные, ибо первые проистекали из мгновенных порывов, а не из принципов; попеременно самый преданный и самый жестокосердный из людей, он, однако, всегда завершал жестокосердием то, что было начато преданностью, и поэтому оставил после себя лишь память о своих ошибках.

Ответ

Да, сударь, я издам рукопись, которую вы мне вернули (не потому, чтобы я разделял ваше мнение о той пользе, которую она может принести; в этом мире каждый учится только на собственном горьком опыте, и все женщины, которые прочтут эту повесть, вообразят, что они встретили человека, лучшего, чем Адольф, или что они достойнее Элленоры); но я издам ее как довольно правдивую историю несчастий человеческого сердца. Если в ней содержится ценный урок — он обращен к мужчинам; эта история доказывает, что ум, предмет нашей гордости, не пригоден ни к тому, чтобы найти счастье, ни к тому, чтобы его дать; она доказывает, что сила характера, стойкость, верность, доброта — вот те дары, которые следует испрашивать у неба; но я не называю добротой ту мимолетную жалость, которая не в силах победить раздражение, не препятствует ему снова раскрыть раны, заживленные минутой раскаяния. Самая главная проблема в жизни — это страдание, которое причиняешь, и самая изощренная философия не может оправдать человека, истерзавшего сердце, которое его любило. Впрочем, я ненавижу самодовольные умы, воображающие, будто все, что можно объяснить, — следует простить; я ненавижу тщеславие, которое, повествуя о зле, им содеянном, занято лишь собой, живописуя себя, притязает на сочувствие и, несокрушимое, парит среди развалин, исследуя самое себя, вместо того чтобы раскаяться. Я ненавижу слабость, всегда обвиняющую других в своем собственном бессилии и не видящую, что зло не вокруг нее, а в ней самой. Я угадал бы, что наказание, постигшее Адольфа за его характер, было уготовано ему самим этим характером, что он не пошел ни по какому определенному пути, не подвизался с пользой ни на каком поприще; что он растратил свои способности, руководясь единственно своей прихотью, черпая силы единственно в своем озлоблении; повторяю — я угадал бы все это, даже если бы вы не сообщили мне о его участи новых подробностей, которыми, впрочем, не знаю еще, воспользуюсь ли. Обстоятельства не имеют большого значения, вся суть — в характере; тщетно порываем мы с предметами и существами внешнего мира, порвать сами с собой мы не можем. Мы меняем свое положение — но в каждое из них мы переносим те муки, от которых надеялись избавиться, а так как перемена места не исправляет человека, то оказывается, что мы только присовокупляем к сожалениям угрызения совести, а к страданиям — ошибки.

Бенжамен Констан

Бенжамен Констан де Ребек (1767−1830) был в гораздо большей степени политическим деятелем и парламентским оратором, чем писателем в собственном смысле слова. В своих статьях, речах, произнесенных в Палате, в своей переписке он проявил себя как один из основоположников буржуазного либерализма. В качестве такового он решительный враг якобинства, но также и противник личной диктатуры: в эпоху Консульства ему, так же как госпоже де Сталь, разделявшей его политические взгляды и находившейся с ним в близких отношениях, пришлось эмигрировать из Франции. Однако реставрации Бурбонов он также не принял и во время Ста дней занимал министерский пост в правительстве Наполеона. Возвращение Людовика XVIII опять вынудило его уехать, впрочем не надолго: в 1819 году он заседает в Палате депутатов на скамьях оппозиции. Как либерал, он является крайним индивидуалистом. Ему нужно сильное государство в той мере, в какой оно способно защищать интересы автономной, самодовлеющей (и несколько абстрактной) человеческой личности от всех общественных сил, способных ущемить ее интересы, но власть государства должна быть ограниченной, чтобы само оно не стало для личности угрозой.

Констан-писатель оказался (подобно Шодерло де Лакло или Фромантену) автором одной книги («Адольф», 1816), однако книга эта — одно из самых замечательных произведений французской литературы по силе, остроте и глубине психологического анализа, окрашенного своеобразной лирической чувствительностью, которая и делает это произведение Констана в высшей степени романтическим.

Особенность «Адольфа» еще и в том, что здесь даны во всех подробностях перипетии угасания любовного чувства. Главных в нем два персонажа — сам Адольф и его возлюбленная Элленора. Эволюция их отношений и составляет сюжет романа, в котором почти демонстративно отсутствует что бы то ни было «внешнее»: среда, обстановка, пейзаж. Описывая и анализируя угасание любви, Констан как бы утверждает право своего героя любить и ценить самого себя превыше всего и всех. Так отражаются друг в друге либерализм политического и индивидуализм философско-психологического плана.

Content

Бенжамен Констан
Адольф

Предисловие к третьему изданию

От издателя

Адольф Рукопись, найденная в бумагах неизвестного

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Письмо издателю

Ответ

Бенжамен Констан