Татьяна Алюшина

Все лики любви

Что она здесь делает?! Это безумие какое-то!

Ей казалось, что все вокруг нереально, взято из навязчивой дешевой фантастики, словно она провалилась в пространстве и времени, и нет хода назад. Словно она вынуждена проживать чью-то чужую жизнь в другом, далеком времени!

Ей сделалось вдруг по-настоящему страшно! Очень!

Она навалилась грудью на край окопа и смотрела, как бегут по полю, удаляясь и становясь все меньше и меньше, фигурки в зеленой разномастного оттенка форме – у кого-то темно-зеленая, новенькая до хруста, а на ком-то словно старая, цвета выцветшей горчицы – и некоторые из этих фигурок падают на землю и уже не поднимаются. Смотрела и вжималась телом и левой щекой в бруствер окопа при каждом взрыве, прикрывая голову ладонью поверх форменной пилотки со звездочкой и наливаясь внутри каким-то тяжелым страхом, которого никогда не испытывала.

Мама дорогая! Зачем, для чего она здесь?!

До нее доносились удаляющиеся крики «Ура-а-а!», заглушаемые безостановочными взрывами, и на какое-то мгновение ощущение провала во времени усилилось, и показалось, что она и на самом деле на той войне, и нет никакого выхода из нее, и все смертельно реально. Пришлось даже головой сильно потрясти, чтобы немедленно выскочить из этого ужасающего ощущения и напомнить себе, что все это понарошку. Ну, не совсем понарошку…

Ее бы сейчас сфотографировать в этой красочной позе с согнутыми коленками, отклячившую пятую точку и вжимающуюся грудью и щекой в окопную насыпь. Сфотографировать и поместить на предупреждающий плакат: «Люди, будьте бдительны – вот к чему приводит чрезмерное чувство благодарности!»

А куда деваться, ну не смогла она отказать Виктору Аркадьевичу!

И как откажешь, если он ее благодетель, учитель и наставник?

Он – гениальный хирург и ее непосредственный начальник, а она ему на самом деле ну очень многим обязана. Ну что делать, есть у него некий пунктик, увлечение всей жизни: с детства изучает Виктор Аркадьевич Васильев историю Великой Отечественной войны, известные и малоизвестные бои и сражения, людей того времени, оружие, события. И посвящает этому все свое свободное время, которого, надо отметить, у него совсем немного. На раскопки с поисковыми группами, правда, бог миловал, не ходил, это уж перебор для столь занятого человека, но вот в исторических реконструкциях сражений несколько раз участие принимал с большим душевным воодушевлением.

В этом году перед Днем Победы, в первых числах мая, намечалась самая масштабная реконструкция одного из сражений Великой Отечественной войны из всех, какие только проводились до сих пор! Не меньше пятисот участников, полная, выверенная историческая достоверность во всем: в вооружении, обмундировании, атрибутах, деталях и вещах того времени. Некоторые будут выступать в ролях реальных людей, тех, кто на самом деле принимал в этом сражении участие.

Специально проводилась огромная поисковая и подготовительная работа по изучению всех деталей того далекого сражения. Сделали сайт в Интернете, куда могли присылать воспоминания ветераны, и рекламу серьезную давали. Мероприятие финансировали и собирались снимать сразу несколько телевизионных каналов, и еще какие-то документалисты, немецкие в том числе, а также киношники – для художественного фильма про войну. Ну и другие спонсоры имелись. Словом, народу участвовало и работало над воплощением замысла несколько тысяч, настолько он разросся по мере подготовки и стал грандиозным.

Вера бы с удовольствием послушала об этом из уст Васильева – вот честное слово! – он умел красочно и хорошо говорить и так увлекался собственным рассказом, посверкивая глазами и жестикулируя, углублялся в интересные детали, что неизменно завораживал всех слушавших. Она бы и по телику посмотрела, что там наснимут, и видео в Инете в поддержку повествованию посмотрела – с большим чувством на теплом диванчике дома. Да только у провидения имелись свои расклады на этот счет.

Случилось так, что любимая жена и соратница Виктора Аркадьевича Елена Максимовна, которая мудро поддерживала и разделяла все увлечения мужа и ездила с ним на каждую реконструкцию, за несколько дней до мероприятия сломала ногу, ну буквально на ровном месте неудачно наступив на камень, и, понятное дело, принимать участие в этой постановке уже не могла.

Васильев ринулся искать ей замену, уговаривая женщин-коллег. Больничные дамы от перспективы изображать санинструктора ВОВ, ползать на брюхе по полю сражения, перевязывать «раненых» и исторически достоверно тягать их в окопы, не то что отказались, а категорически отказались, чуть ли не со справками доказывая, что не имеют такой физической возможности, и прятались от разъяренного Виктора Аркадьевича по углам.

Но у нас же есть Вера!

Она Васильеву отказать не могла, даже если б он предложил ей слетать на Луну или, скажем, на Марс какой, в качестве научного эксперимента, а вот спрятаться не успела – не шустра оказалась в этот раз. Была застукана и нежно уговорена:

– Верочка, я тебе три выходных дам! – начал со «взятки» Васильев. – Полтора дня на сражение, утром туда, на следующий день днем обратно, и еще полтора дня свободных. Выручай, Верунчик! – закончил он просьбой.

Без вариантов. Совсем ранним утром следующего дня, просто неприлично ранним: в пять утра, она досыпала на плече у Васильева, сидя в автобусе, увозившем их куда-то километров за двести от Москвы, и на каждой дорожной колдобине, сквозь дрему, вяло поругивала себя за нерасторопность в «прятках».

И вот теперь, на месте, прижимаясь к стенке настоящего окопа, трясется от совершенно непостижимого и непонятно откуда взявшегося страха.

Все это может показаться смешным и нелепым, но, черт побери, как же правдоподобно! Вот честное слово – до жути!

Та война, те эмоции, чувства, сила внутреннего напряжения так не соединялись с изнеженным, размякшим и разбалованным современным человеком, что не получалось даже представить его в тех обстоятельствах, в тех событиях, в ситуации тех жизненных выборов!

Вера думала, что ей, человеку нынешнего времени, не удается постичь разумом, как могли солдаты заставить себя подняться из окопов и шагнуть навстречу смерти! Такой очевидной и неизбежной, смрадно ухмыляющейся в лицо!

Как они себя пересиливали?! Сделать этот шаг значило сломать в себе самое главное человеческое чувство самосохранения! Здесь, в окопе, еще была жизнь и какое-то укрытие, пусть хлипкое и условное, но все же укрытие, а там, впереди – только смерть! Явная беспросветная – смерть! И они знали это, чувствовали всеми обострившимися инстинктами – и шагали вперед!

Как, каким усилием воли они выкидывали свои тела из окопов навстречу пулям и разрывам снарядов! Непостижимо! Этот каждодневный героизм поражал! Наверное, они были другими: сильней, что ли, чище, глубже…

И ладно, где-то можно допустить и понять этот подвиг, пусть и не до конца, а скорее чисто теоретически, понять мужчин, защищавших свою землю, семьи, дома, но девчонки-медсестрички?! Они-то как?!

Под пули и дождь осколков!

Вот, например, Вера сидит в окопе, вырытом в полный профиль, как называют это военные. Она точно знает, что все, что сейчас с ней происходит, не взаправду – и пули не свистят «у виска», потому что холостые патроны у всех, и снаряды не рвутся смертоносным железом, потому что все взрывы киношные, бутафорские, и у каждого участника есть карта, где отмечены места закладки снарядов и проходы между ними, и самолеты не бомбят, хоть и летают низенько и бросают какие-то болванки, которые жутко воют, и танки утробно бабахают холостыми… Знает, но ее все равно трясет от страха, холодным комом застрявшего где-то в животе, потому что эта реконструкция, чтоб ей пусто было, оказалась невероятно правдоподобна!

А самое поганое, что вот сейчас ей придется вылезать из окопа и бежать по полю, согнувшись в три погибели, в поисках «раненых». По плану, когда волна наступавших солдат ушла вперед на определенное расстояние, санинструкторы приступали к своей работе, все действия выверены детально по времени.

– Медсестрички, на исходную! – раздалось в наушнике так неожиданно, что она аж вздрогнула.

Ах да, от переживаний и слишком сильных эмоций, так странно непредсказуемо накрывших с головой, она забыла про рацию. Их раздали тем, кому были отведены роли командиров, и медсестрам. Медсестрам для того, чтобы сообщали, если понадобится настоящая помощь – мало ли, кому плохо стало, или травмируется кто. Действие-то и на самом деле получилось грандиозным – им руководили режиссеры-постановщики, их многочисленные помощники, всяческие технические службы и большое количество военных консультантов.

Баталия, одним словом. И танки были, много, она не считала сколько, и самолеты, и все времен войны – абсолютная историческая достоверность.

Если честно – впечатляло!

Ее вон даже проняло до страха и почти реального ощущения провала во времени. Надо же! Никогда такого с ней не было! И чтобы прямо вот так, страшно!

Вера посмотрела на рацию в руке, порадовавшись, как родному, этому совершенно современному девайсу, вид которого немного отрезвил и успокоил разгулявшуюся не в меру фантазию.

– Девочки, пошли! – раздался громкий приказ из рации.

– Мама дорогая! – пожаловалась в пространство Вера и полезла из окопа.

Вот, как на духу! – она бы лучше храбро посидела в тылу!

Весьма неэстетично полезла, как-то враскорячку, несколько раз сползая коленками с высокой для нее насыпи, елозя по влажной, холодной земле кирзовыми сапожищами. Кстати, для этих целей, то есть для быстрого выскакивания из окопчика по команде «в атаку!», имелась небольшая приступка чуть дальше, метрах в трех от того места, где ковырялась неуклюжей гусеницей Вера, пытаясь вылезти. Но в своих переживаниях она совершенно об этом забыла, хотя «командиры» и предупреждали всех о «ступенечке», а Вера наблюдала, как выскакивают солдаты. А вот сейчас забыла. Но вылезла. Ругнулась про себя не матерно, а так, в легкую, поправила на боку тяжеленную брезентовую сумку с красным крестом в белом круге и, согнувшись в три погибели, на полусогнутых побежала под условным «градом пуль» к лежавшим впереди «телам».

Минут через десять таких перебежек и перелазов по земле от «раненого к убитому» Вере уже вовсю и всерьез хотелось материть нерадивых придурковатых режиссеров, снимавших кинематографические «шедевры» про войну, в которых медсестрички бегают по полю боя в узких юбчонках чуть ниже колен, в светленьких чулочках и в ладненько сидящих хромовых сапожках. Ах да, не забыть про расстегнутую до ложбинки меж девичьих грудей гимнастерку! Почему-то именно эти неизвестные «творцы» вызвали в данный момент поток ее праведного возмущения, и очень хотелось навалять хотя бы одному из них! Желательно по морде! А за «талант»!

Вера хоть и согласилась на навязанное в последний момент патриотическое мероприятие, но просто так, на дурнину, не разобравшись в материале, ни за что бы не поехала!

Будучи человеком обстоятельным и дотошным, она к любому делу, за которое бралась, подходила серьезно и вдумчиво, стараясь собрать о нем как можно больше информации. Поэтому и просидела весь вечер и полночи в Интернете, так, что еле глаза разлепила к пяти-то утра, но довольно много смогла почерпнуть и о самом мероприятии, о серьезной подготовке к нему, ну и о будущей роли санинструктора, конечно. Прочитала в мемуарах воспоминания ветеранов о тех девочках, и воспоминания самих «девочек», спасавших жизни бойцам.

Вы знаете, что большая часть из молоденьких санитарок, из тех, кто остался в живых, не могли иметь детей, надорвались, таская непосильно тяжелые тела раненых?.. Кстати, наша великая актриса Быстрицкая тоже одна из тех полевых медсестричек.

Так вот, какие юбчонки?! Бред!

Ползать по перепаханному взрывами полю, усеянному осколками от снарядов, гильзами, землей вперемешку с кровью и частями тел, в юбке и чулочках?!

Им выдавали такую же форму, как и мужчинам – гимнастерка, галифе и нижнее белье – рубашка и кальсоны. И сапоги на несколько размеров больше, не было маленьких размеров, особенно в начале войны. Женская форма с юбками появилась ближе к середине войны, и обмундировывались ими в основном штабные и госпитальные женщины, тем же, кто непосредственно участвовал в боевых действиях, такая форма выдавалась только в качестве парадной. А так – подгоняй под себя, как сможешь, и носи. Они лифчики из кальсон сами шили, не предусмотрены были эти атрибуты женского туалета.

Это в теплое время года, а осенью-весной – ватники и ватные форменные штаны! Вот и вся эстетика! Для ползания на брюхе самое то, это Вера сразу поняла! Им-то как раз ватный вариант формы и выдали – исподнее с завязками, гимнастерка и галифе горчичного цвета, а сверху такого же цвета ватник, и все это застегивается широким армейским ремнем, ну и пилотка на голову, а как без нее. Весна нынче выдалась холодная, затяжная. В первые дни мая, хоть и припекает иногда солнышко, земля влажная, холодящая, и ветерок поддувает совсем не весенний, словно кусает, так что экипировка самая подходящая.

Сумка оказалась очень тяжелой – перевязочного материала с большим избытком, обеззараживающие в виде перекиси и йода, самый простейший сшивной инструмент тоже имелся, но скорее в виде обязательного атрибута, и кое-какие препараты первой помощи на всякий случай. Из серьезных обезболивающих тогда пользовались старыми стеклянными шприцами, наполненными морфием, с уже надетой иголкой, помещенными в специальные небольшие длинненькие железные стерильные контейнеры, санинструкторы носили их во внутреннем кармане ватника. Вере с другими девочками, также исполнявшими роль медсестричек, организаторы показали эти контейнеры, когда проводили инструктаж, правда, в виде экспоната, давать ценную вещь в руки не стали, да и надобности не было. Их применяли только в случае совсем тяжелых ранений, каковые в их постановке не предполагались. Тьфу-тьфу-тьфу три раза!

Зато им раздали свистки! Вера с удивлением узнала, что санинструкторы подавали звуковой сигнал «Медсестра на поле», чтобы раненые ее к себе подзывали. Оказалось, это гораздо эффективнее, чем кричать – во-первых, звук свистка лучше и дальше слышен, а во-вторых, раненые часто голос сестрички принимали за галлюцинацию или голос любимой. Вот так!

Изображавшим погибших и раненых солдат мужикам было скучно валяться посреди поля боевого, и они тихо переговаривались между собой, травили анекдоты, кто-то, пряча в кулаке сигарету, курил, хоть организаторы запрещали это. Понятное дело, что появление санинструктора в лице Веры принесло страждущим разнообразие во времяпровождении и стало прекрасным развлечением.

– Сестричка, – наигранно стонал первый, к которому она подползла. – У меня ранение ниже живота! Ой, болит, болит! Сестричка, посмотри, что там, помоги!

– Сейчас, милый, потерпи, – нежно «успокаивала» она, и даже по голове сердобольно погладила бойца, «подбитого врагами», и пообещала: – Сейчас жгутик наложу, и все пройдет. Навсегда пройдет и больше тревожить не будет.

– Га-га-га! – заржали мужики вокруг.

– Что у вас? – спросила она шутника.

Устроители четко распределили все роли в общем сценарии, и каждому «поверженному» в атаке выдали листок, в котором было написано, когда и где падать, кто убит, а если ранен, то куда и насколько тяжело. В зависимости от этого Вера и остальные сестрички должны были оказывать «помощь».

– Убит я, сестричка, – вздохнул мужик, вернее парень лет тридцати, веселый такой, подмигнул и добавил еще более горестно: – А жаль! Такая красотка меня бы сейчас перевязывала.

– Я ранен! Сильно ранен! – радостно прокричал кто-то справа. – Меня перевяжи, сестричка!

– Жгутик не надо? – не удержалась Вера от подначки «убитого».

– Спасибо, сестричка, обойдусь, – рассмеялся парень.

А Вера, скрючившись, пригнувшись, как учили, побежала к радостно объявившему себя раненым солдату. Под бодрые комментарии, шутки и похохатывание «близлежащих» бойцов она перевязала трех не смертельно «раненных», поразившись, что остальные десять «убиты». Это что, в каждом бою были такие потери? На трех живых десять мертвых? Ужас какой-то беспросветный!

Надо сказать, что медсестры в войну не таскали с поля всех подряд, имелись четкие предписания и инструкции по этому поводу – если просто объяснять, примитивно, то: когда боец ранен не тяжело, но не может двигаться, такого перевязывали и оставляли ждать санитаров, если смертельно, тоже перевязывали и оставляли на месте, а если тяжело, но был шанс на выживание, вот таких девочки и выносили.

Мужики балагурили, а что им еще делать, а она бегала между ними, ползала, что тоже требовалось все по тому же сценарию, переворачивала их совсем не худенькие тела и перевязывала, отшучиваясь между делом, а порой и жестко обрывая, когда шутки становились скользкими.

Остановилась, осмотрелась, куда дальше двигаться, сверилась с выданной ей индивидуальной картой. Перед Верой оказалась небольшая возвышенность, не холм, не насыпь, ну что-то вроде бугра какого метра в два высотой, но довольно широкого. Надо было его обойти, вернее, обежать в согнутом положении метров десять, не меньше. За ним виделись «тела», но довольно далеко, а здесь, с этой стороны холма, она уже всех осмотрела.

Вера махнула провожавшим ее репликами и шутками мужикам, и быстро, уже практически сноровисто, подучилась, видать, побежала за холм.

Она уже порядком устала, и ее немного мутило от сильного запаха земли и пороха пиротехники. В этом месте, где находился отведенный ей по распределению ролей участок, почему-то много взрывали, перепахав большую часть дикого поля.

У Веры имелась устойчивая малоприятная ассоциация – ей казалось, что свежая земля, вырванная отвалом из поля, чуть влажная, еще теплая, парящая, пахнет кровью. Это ощущение закрепилось в мозгу в раннем детстве. Мама рассказывала, что, когда они гостили в деревне у родственников Вериного отца где-то в Краснодарском крае, однажды пошли смотреть, как пашут поле, а отец через пашню отправился поздороваться с трактористом, которого знал, наступил на что-то острое в земле и сильно порезал ногу. Мама говорила, когда они подбежали к нему, маленькая Верочка застыла, словно остолбенела, и так стояла и смотрела, как на черный, жирный чернозем текла алая кровь, и что девочка так испугалась, что потом целые сутки ни с кем не разговаривала.

Вера ничего этого не помнит. Только каждый раз поражается – удивительно работает человеческий мозг – с кровью она сталкивается каждый день и никаких отрицательных или пугающих эмоций ни ее вид, ни запах у Веры не вызывают, а вот свежевспаханная земля – наоборот.

Мы все состоим из таких вот ассоциаций, закрепившихся в нашем мозгу сильными эмоциями и переживаниями, как правило, в детстве, и формирующих нас. Это из области той индивидуальной, потаенной скрытой ткани личности, по большей части не осознаваемой самим человеком.

«Господи, о чем я думаю?» – поймала себя на этих отвлеченных размышлениях Вера, заворачивая за уступ холма. День сегодня уж очень странный, вот и перепутались слишком реальные картинки прошлого, прямо гипнотически затягивавшего в себя, вот и пугает земля эта, перепаханная взрывами!

Мужика, одиноко лежавшего под склоном холма-бугра, она заметила не сразу – обзор перекрывали небольшие кустики в ярко-зеленых малюсеньких листиках, и его новенькая темная форма служила прекрасным фоном для этих изумрудных росточков.

Почему-то он оказался тут в одиночестве – с того склона холма, откуда она прибежала, «бойцы» остались метрах в пятидесяти, а то и больше, и их и не видно было за холмом. С этой стороны, откуда открывалась панорама всего поля, уходящего вниз под небольшим уклоном, «поверженные» солдаты находились далеко впереди. Странно. Скорее всего, солдат от «пуль» как раз этот холм прикрывал, и атакующие двигались под его прикрытием, а этот «командир», судя по его форме, наверное, прямиком через бугор направился. Черт знает, она не стратег, чтобы разбираться, кто как и зачем тут бегал, значит, так задумано было.

Она его услышала! Услышала кашель и сип странный!

И в один момент Веру резко переключило – от всех мыслей про ужасы той войны, про искреннее сочувствие тем далеким медсестричкам, про идиотов режиссеров, снимавших дешевые фильмешки, про свой удививший ее необычайно страх попадания в прошлое, про запах земли и отвлеченные рассуждения по психологии и про то, что ноги-руки от беганий и ползаний уже изрядно побаливают – все! Резко выключило!

Все! В секунду, как щелкнул кто-то выключателем, – на полную собранность, четкость мыслей и профессионализм. В ту секунду, когда она услышала, как кашляет и сипит этот мужчина!

Он лежал на боку, с закрытыми глазами, подкашливал и все пытался вдохнуть поглубже, что только вызывало новый приступ кашля и сипения.

– Не надо! – строго сказала Вера и опустилась перед ним на колени, перебросив сумку со спины к себе на бедра. – Осторожно, не пытайтесь вдыхать полной грудью. Давайте-ка мы вас перевернем и посмотрим, что у вас тут случилось, – перешла она на нежненький уговаривающий тон.

Молодой мужчина, ну близко к тридцати где-то, сейчас трудно было определить его возраст по лицу, исказившемуся от боли и какого-то мальчишеского недоумения, открыл глаза и посмотрел на Веру вполне осмысленно, попробовал улыбнуться и что-то сказать, но зашелся мелким таким хеканьем и попытался сплюнуть.

– Сейчас! – Вера выхватила из сумки кусок ваты, поднесла к его рту.

Кровь! Вашу маму!!

Услышав его, еще не видя, она подумала, что, может быть, ушиб грудной клетки сильный, или сердечный приступ – такое бывает. Инфаркты, предынфаркты часто дают симптоматику и клиническую картину совсем иного заболевания – отравления, например, или кашель, да много чего! Но увидев кровь на куске ваты…

– Сейчас мы осторожненько перевернемся на спину, – тоном уговаривающей ребенка мамы принялась пояснять она, – и не пытайтесь разговаривать, вот посмотрим, что с вами случилось…

Он был одет в офицерскую гимнастерку, перевязанную ремнем и портупеей, Вера сноровисто перевернула мужчину на спину… и замерла на мгновение, отказываясь верить тому, что увидела!

На левой стороне груди на гимнастерке выпячивалась своей невозможной реальностью небольшая дырочка, вокруг которой натекло немного крови, казавшейся на темно-зеленом полотне почти черной.

– Тихо! – на автомате остановила она парня, предпринявшего попытку что-то сказать, и повторила: – Тихо, не надо разговаривать. Дышите медленно, коротко, по чуть-чуть.

Доигрались в войнушки! Вера быстро достала из сумки большие ножницы, расстегнула его ремень, разрезала гимнастерку, распахнула ее и несколько секунд все-таки рассматривала небольшую дырочку у него на груди – пулевое ранение.

Пулевое, вашу мать, ранение! Левого, черт побери, легкого, на три пальца ниже сердца! Доигрались! Дореконструировались!

Она осторожно перевернула раненого на бок.

– Потерпи, милый, надо посмотреть, – перейдя на профессиональный, почти гипнотизирующий спокойствием и обещанием, что все будет хорошо, тон, попросила она.

Выходного отверстия на спине нет. Так! Кровохарканье – значит, легкое точно повреждено. И дышит он часто и поверхностно. Парень снова начинает кашлять, и она отчетливо видела, как в дырочку подсасывает воздух, с мерзким таким присвистом.

Б… берлинский театр! У мужика открытый пневмоторакс! Трындец!

А ему стремительно становилось хуже – кровавая пена пузырилась в уголках губ, и он снова принялся подкашливать.

– Держись! – попросила она его, торопливо соображая, что делать.

Что делать?! Парню операция нужна была еще полчаса назад! Ну, операцию она ему обеспечит, главное вытащить его отсюда и желательно живым, а для этого…

Она быстро принялась шарить в недрах санитарной сумки. Вот как раз для такого случая ни черта в этой сумке и не было предусмотрено, но Вера кое-что на ходу сообразила!

Первым делом требуется остановить приток воздуха в легкое, потому что он поступает в грудную клетку не оттуда, откуда ему положено, легкое сдавливается и теряет объем. Из-за этого сдвигается в сторону средостение, и сердце повисает на сосудах, зажимая и ущемляя еще работающее здоровое легкое.

Короче, если срочно не остановить приток воздуха, то кранты! Кранты, предположим, этому парню и так реально маячат уже в любой момент, потому как он слишком долго находится без помощи, хорошо хоть лежал на поврежденном боку! Как он вообще сообразил на него повернуться, ведь это же больно, на минуточку! Но если б лег на другой бок…

Все это она думала быстро, без лирических отступлений, вспоминая все про ранения легких, что знала, пока доставала из сумки йод, скляночку со спиртом, бинты и самое главное – небольшой полиэтиленовый пакетик с орешками! Вера сунула его на всякий случай, решив, что может и проголодаться, пока эта живая инсталляция закончится, а орешки всякие Верочка очень любила.

Она делала все споро, без лишней суеты и без единого лишнего движения. Вера давно уже привыкла мгновенно включаться в рабочие ситуации разного уровня сложности, и главное, всегда экстренные, это была ее обыденная каждодневная работа, ну и ее высокий уровень профессионализма и еще кое-что, как говорит Виктор Аркадьевич, – от Бога.

Она высыпала орехи в сумку, разорвала пакетик с одного бока, протерла его спиртом, положила на живот раненому, обмазала не жалеючи, щедро йодом кожу вокруг дырочки, вскрыла стерильный пакет с бинтом, отрезала кусок, накрыла рану, поверх бинта плотно прикрыла пакетиком, который почти герметично лег, прилипая к мокрой от йода коже, прижала подушкой из ваты и принялась делать плотную круговую повязку, попутно успокаивая парня, обещая практически немедленное выздоровление, ну, и разумеется, полный порядок в ближайшем будущем.

Парень снова закашлял, но теперь уже без свиста. Отлично!

А вот теперь пункт следующий – транспортировка!

Его срочно надо в операционную, но для этого не мешало бы выбраться из этих полей-боев-реконструкций. А так, для встряски психологической, она не очень хорошо представляла себе, где находится, и как далеко до окопов.

Вера встала во весь рост, не до игр уже и сценариев, и осмотрелась. Оказалось, ряд окопов находится гораздо ближе, чем ей представлялось. Пока она круги вприсядку наматывала и ползком между лежавшими бойцами передвигалась, то сместилась правее, а потом вроде как назад двигалась, обегая этот холм.

Ей нужна помощь, ясно поняла Вера, впрочем, так же ясно, как и то, что докричаться до лежавших мужиков без вариантов. Хоть взрывы и стрельба атакующих сместились далеко вперед, самолеты все летали и бросали дрянь свистящую какую-то, и вполне реальный грохот боя заглушал все вокруг. Бегать, звать на помощь и объяснять ситуацию – нет времени! У этого парня вообще нет времени! То есть совсем!

Нет, вы представляете, а ведь ей придется его тащить! Опупеть!

Верочка Брацкая имела одну уникальную способность – в любой, даже самой экстренной и непредсказуемой рабочей ситуации она словно мобилизовалась внутренне. Она и сама не понимала, как это происходит, но точно не по ее волевым приказам и усилиям, в ней словно что-то включалось, и она становилась предельно собранной, соображала очень быстро и четко, а в мозгу сразу же начинали всплывать нужные данные. Никакой паники, никакой суетливости – быстрый четкий анализ ситуации и план действия. Виктор Аркадьевич называл это даром божьим, талантом и уверял, что это очень редкое явление. Поэтому и ценил Верочку больше других, и помогал, как мог. Впрочем, не об этом сейчас.

А сейчас, быстро соображая, что делать, она достала рацию, провертела в ней настройку, как показывали при инструктаже, переходя на волну начальника госпиталя, роль которого, разумеется, исполнял Виктор Аркадьевич.

– Госпиталь, ответьте! – как учили, вызывала она.

Тишина и шипение вместо ответа.

– Госпиталь, ответьте «сестре семь»! – потребовала она, обозначив в этот раз позывной, присвоенный ей.

Тишина. Парень кашляет.

– Госпиталь! – возмутилась Вера Степановна. – Вы что там, эвакуировались?!

– Здесь госпиталь, чего кричим? – бодренько так, с огоньком отозвался веселым голосом Васильев.

– У меня здесь пулевое ранение, Виктор Аркадьевич, – оборвала его веселье нерадостным тоном Вера. – В легкое. Кровохарканье, пневмоторакс.

– Ты где? – совсем другим – четким, строгим голосом спросил Васильев.

– А черт его знает! – честно призналась Вера. – Холм какой-то небольшой, но окопы близко, правда, насколько мне видно, далеко вправо от моей первичной позиции.

– Посмотри на карте, какой квадрат? – подсказал Васильев.

– А нет на моей карте этого квадрата, – «порадовала» Вера. – Я из своего как-то незаметно сместилась, а в этом квадрате у нас медицинское обслуживание не предусмотрено!

– В каком состоянии больной? – уже работал Васильев.

– В критическом, но пока в сознании, – уведомила она.

– Вера, – почти отечески обратился он, – до окопов сможешь его дотащить?

– Попробую, – вздохнула тяжко Вера.

– Высылаю санитарную группу с носилками, – принялся объяснять Васильев, – но, понимаешь, по окопам они быстро пробегут, а вот искать вас в поле, еще не известно в каком направлении… – и, помолчав, добавил: – Хоть немного, пока им тебя из окопа видно станет.

– Я попробую, Виктор Аркадьевич, – она посмотрела на парня, лежавшего с закрытыми глазами. Он дышал поверхностно и часто, как пес в жару. – Но выдержит ли такое перемещение пациент? – тихо высказала она свои сомнения.

И выключила рацию. Что тут говорить. У парня этого с шансами плоховато.

Что тут предпринять самое правильное? Ну, она может влезть на холм, махать руками и подавать всяческие знаки. Сколько эти танцы народов мира займут времени, пока на нее обратят внимание? А обратят и что дальше? Она может сбегать к тем лежащим на земле «солдатам» и вернуться с ними. Сколько это займет времени? Группа за холмом довольно далеко, те, что впереди, по ходу атаки, тоже. И главное, никто не услышит, хоть кричи, хоть свисти.

Времени у них с парнем нет. То есть вообще. Да и оставлять его одного нельзя!

Санитары с носилками увидят ее, когда она вытащит его из-за холма и окажется на открытом пространстве. Значит, тащить! О господи! Нет, ну надо же!

Вера опустилась на колени перед молодым человеком и начала ему объяснять ситуацию, при этом быстро запахивая на нем разрезанные полы гимнастерки и закрепляя сверху потуже ремнем.

– Как вас зовут? – спросила она сосредоточенным тоном.

– И-ива-а-ан, – закашлялся парень.

– Ванечка, – наклонилась к его лицу поближе Вера. – Нам придется с тобой немного проползти, пройти, если сможем. Я понимаю, это больно, но ты потерпи, ладно?

– Ла-а-а… – попытался ответить он, не получилось, закашлялся вновь и только кивнул.

– Ты не разговаривай, Ванечка, – увещевала его Вера, быстро собрав и уложив использованные медикаменты в сумку, закинула ее резким движением за спину. Она переползла на коленках ему за спину и приподняла: – Мы сейчас попробуем встать, ты обопрись на меня, не бойся, опирайся всем весом и, Ваня, тебе придется почти лечь на меня раненым боком. Это больно, но иначе нельзя.

Объясняя, она переместилась к его левому боку, забросила его руку себе на шею, обняла крепко одной рукой, уцепившись пальцами за ремень, второй ухватив за кисть руки, свисавшую с ее плеча.

– Ну что, готов? – спросила девушка и внимательно посмотрела на его совсем уж побелевшее лицо.

Он кивнул – готов, мол. И прикрыл глаза.

– На счет три, – командовала Вера и предупредила: – Не пытайся встать полностью, ты должен перенести свой вес на меня. Понял? – он снова кивнул, Вера глубоко вдохнула-выдохнула: – Ну, с богом! Раз, два, три!

И она рвану-у-у-ла их двоих вверх. Превозмогая земное притяжение, саму себя и почти обреченную расслабленность раненого.

Иван зашелся кашлем, в уголках губ снова показалась кровавая пена, ноги у него подкашивались, но Вера понимала, что на второй рывок у него просто не хватит сил, и не позволила им осесть назад на землю, а, прижав его к себе изо всех возможных сил, все-таки встала и его подняла.

– Ничего, ничего, Ванечка, – уговаривала она его и себя заодно. – Потерпи, нам тут совсем немного, несколько шагов.

Вера сделала первый, самый тяжелый и невозможный, шаг, второй, третий… Иван старался переставлять ноги, но они подгибались, и, судя по тому, что ей становилось все тяжелее его держать, он терял сознание.

– Давай, Ванечка! – крикнула ему в ухо Вера, стараясь привести в чувство.

У нее получилось, парень немного пришел в себя, и они даже смогли пройти метров десять. Еще чуть-чуть, ну метров пятнадцать-двадцать, и их увидят из окопа!

Но эти двадцать метров казались невозможным, непреодолимым расстоянием!

Им не пройти эти метры, поняла она. Иван окончательно потерял сознание, полностью повиснув на Вере, и упал бы, если бы она не держала его за ремень. От такой нагрузки и напряжения у Веры ходуном ходили ноги, а перед глазами поплыли темные круги, но она сделала еще несколько шагов, уже почти ничего не соображая…

И вдруг почувствовала, что ей стало легко. Легко и свободно! Она что, тоже потеряла сознание? – подумалось на секундочку Вере. Но столь заманчивой перспективе не суждено было стать явью, ибо прямо у нее над головой раздался разъяренный и жутко начальственный мужской голос:

– Вы что, барышня, охренели?! Вам что, показалось маловато исторической достоверности, и вы решили надорваться, изображая санинструктора по полной программе?!

Освобожденная от непомерного груза, Вера, не обращая внимания на непонятно откуда взявшегося мужика, согнулась, уперлась руками в коленки и переводила дух, пока незнакомец орал в свое удовольствие, и темные круги перед глазами постепенно поблекли, а потом и вовсе исчезли. Она смогла распрямиться и рассмотреть возмущенного гражданина. Он перехватил у нее Ивана, и хорошо хоть держал, обхватив сильной рукой за талию, а не бросил, не разобравшись, что к чему, продолжая отчитывать и буравить ее весьма недовольным грозным взглядом. Одет он был в офицерскую форму, но в каком звании, Вера не разобрала, она так и не запомнила показанные им на подготовительной лекции все эти ромбики на воротниках, «шпалы», которые носил офицерский состав того времени, пока не ввели погоны. А на фиг запоминать-то? Чай, в историки не собралась.

Мужик был высокий, на голову выше нее, хотя Веру маленькой не назовешь, все-таки метр семьдесят два, жилистый такой, сразу видно, что не накаченный, а именно жилистый. Сильный, вон Ивана держал легко, не напрягаясь, лицо его рассмотреть толком она не успела, да и не до этого, уловила только взглядом, что интересный мужик, некогда было ей разглядывать – она увидела, что Ивану совсем плохо стало.

– Что вы орете?! – резко оборвала она. – Ему совсем плохо! У него пулевое ранение!

– Барышня, – сбавив тон на ощутимо снисходительный к людям, явно не дружащим с разумом, обратился товарищ командир. – Вы что, решили воплотить героическую кинематографичность в реальность? Какое ранение? Здесь стреляют только холостыми.

– Посмотрите на него! – резко приказала Вера.

Мужик быстро глянул на Ваню и – по-ра-зи-тель-но! – буквально в секунду оценил обстановку! Он не стал удивляться и причитать, задавать идиотские вопросы, требовать немедленных ответов, как по всем незыблемым правилам человеческой психологии поступил бы любой человек на его месте, а перехватил Ивана поудобней, прижал к себе, повернулся к Вере и совсем другим тоном, командирским, спокойным, спросил:

– Куда нести? Помощь вызвали?

– Нести к окопам, – хоть и оторопела от такой мгновенной метаморфозы Вера, но не переключала внимания с основной задачи, да и мало что могло ее вывести из равновесия и отвлечь, когда пациентам требовалась помощь. – И как можно быстрей! Помощь вызвала!

– Тогда побежали! – отдал распоряжение мужик, подбил ладонью кокарду, сдвинув форменную фуражку поглубже на затылок. Затем, подхватив Ивана под ноги, взяв на руки, причем эдак ловко перехватил, ухватисто.

И, вы знаете… действительно побежал! А Вера за ним, совершенно ошарашенная происходящим и поведением этого странного мужика, возникшего ниоткуда, как черт из табакерки! Но как вовремя появившегося-то, а! Прямо посланник небес.

А еще она не могла понять, как он это делает – бежит? Иван – парнишка довольно стройный, но все равно весит прилично, а этот мужик, как она уже заметила, далеко не Шварценеггер, поигрывающий мускулатурой, а бежит так, словно не несет никакого груза, а тренировочный забег делает.

Навстречу им уже вылезали из окопа санитары, но Вера махнула рукой – не надо, мол, ждите там, на ходу сообразив, что сейчас Ваню укладывать на носилки, потом снимать, перетаскивать в окоп, снова укладывать – все это совсем хреново для него – бежит добровольный помощник споро, несет пациента, вот пусть и несет!

Она спрыгнула в окоп, когда два здоровенных мужика в солдатской форме уже укладывали Ивана на носилки.

– Не так! – остановила их Вера, скатываясь с насыпи в окоп, даже не замечая, что ее поддержала, подстраховав, сильная рука товарища офицера. – На левый бок, на раненый!

Раненого принялись переворачивать, но осторожненько, а он пришел в себя, зашелся мелким кхением и пожаловался:

– Бо-кх-кх-ольно…

– Потерпи, Ванечка, – склонилась она над ним, – так надо. Сейчас мы быстренько тебя в госпиталь донесем, а там укол сделают, тебе полегче станет.

Он кивнул и снова прикрыл глаза, а она, посмотрев на санитаров, проникновенно так, с просьбой, но строго распорядилась:

– Бегом, мужики, ему совсем плохо. Надо успеть.

Мужики подхватили носилки и помчались так быстро, насколько это возможно было, по узким окопам, а за ними Вера в компании неизвестного добровольного помощника, товарища офицера Красной армии.

– Почему на раненый бок? – спросил неожиданно он на бегу.

– У него пневмоторакс, – ответила Вера, чуть запыхавшись.

– Э-э, девушка, вы меня названиями не пугайте! – усмехнулся он. – Вы как-нибудь попроще объясните.

– Проще: у него пулей пробито легкое. Воздух поступал через дырку, от этого легкое как бы сдулось, сжалось, и если положить раненого на здоровое легкое, единственное, которое сейчас дышит, то на него начнет давить и средостение, и кровь будет подтекать и тоже давить, и сердце, которое сейчас как бы висит на своих сосудах. А снизу еще поддавливают ребра. При такой нагрузке легкое откажет, и человек задохнется.

– Понял, – кивнул мужик и вдруг искренне поблагодарил: – Спасибо за науку.

– Вера, прием! – затрещала рация.

– Бежим уже! – ответила, сразу перейдя к делу, Вера. – Минут через десять будем.

– Понял! – отозвался Васильев и спросил: – Как раненый?

– Плохо, – оценила Вера, – без сознания, дыхание поверхностное, кровь пенится.

– Операционная готова, ждем!

Госпиталь, само собой, тоже представлял из себя исторически выверенный участок, а именно: огромную брезентовую палатку с нарисованными по бокам большими красными крестами, разделенную перегородками, отделявшими операционную от палат, процедурной и предоперационной.

Когда процессия с носилками подбегала к госпиталю, неожиданно обнаружилось, что их встречает куча народу, видимо новость о настоящем ранении распространилась со скоростью пожара, большая часть собравшихся людей была незнакома Вере, а вот Васильева среди них не оказалось. Ну, понятно, он размывается перед операцией.

Ее о чем-то спрашивали любопытствующие, хватали за рукав ватника, она ничего не отвечала, скидывала удерживающие руки и пробиралась сквозь толпу следом за санитарами с носилками, и остановилась только у откинутого полога входа. Тут оглянулась, вспомнив о помощнике, и обнаружила, что он так и шел прямо за ней, не отставая.

– Послушайте… – начала было она, сама до конца не понимая, что говорить.

Надо же поблагодарить, или еще что-то правильное сказать… Но тут Вера встретилась с ним взглядом и замолчала, на какое-то мгновение полностью утонув в этом взгляде из-под кокарды форменной фуражки, надвинутой снова по всем уставным правилам, серых, почти стальных глаз, немного смягченных темно-синими крапинками – так близко он стоял, что она смогла рассмотреть эти самые крапинки.

– Вера, мыться!! – раздался громкий приказ Васильева откуда-то из недр госпитальной палатки.

– Вы идите, – приятным, успокаивающим голосом сказал незнакомец, – я вас подожду.

– Подождете? – удивилась она.

– Обязательно, – кивнул он и улыбнулся задорно. – Надо же знать, что не зря таскал парнишку на руках, как родную возлюбленную.

– По-любому не зря, – ответила Вера.

И шагнула через порог, все еще неся в себе взгляд его удивительных глаз и сообразив, что так и не запомнила и не рассмотрела толком его лица. Надо же, глаза впечатались в память, а лицо в деталях нет.

Но эти и другие мысли быстро улетучились рассеянным дымком, когда одна из госпитальных сестер протянула ей хирургическую робу для переодевания. Только теперь Вера, посмотрев на себя, увидела, как сильно она изгваздалась в земле-траве, наползавшись на брюхе и на четвереньках. Хорошо хоть руки берегла, на ладони не опиралась, старалась их в кулачки сжимать, как учили при инструктаже, и больше на локтях передвигаться.

– Вера, мойся скорей! – поторапливал Виктор Аркадьевич из-за брезентовых перегородок и принялся объяснять: – Будешь ассистировать, врачи укатили в штаб, смотреть на баталию в подзорные трубы. Остались только я, три сестрички и анестезиолог. Не отпустил я его, как чувствовал, что нужен будет. Но никто же и предположить не мог такое! Так что мы с тобой вдвоем! Давай, Верунчик, бегом! Совсем твоему парню плохо!

Ну, при всей исторической достоверности, госпиталь был оборудован современной аппаратурой, инструментарием и препаратами. При проведении столь масштабного мероприятия могли случиться любые нештатные ситуации, травмы и заболевания, так что операционная была вполне современной, оснащенной оборудованием эмчеэсников. Пулевого ранения, даже при самой буйной фантазии устроителей, никто не мог ожидать, оружейный вопрос находился под особым контролем множества ответственных товарищей и инстанций. Ан, гляди ж ты, подстрелил кто-то Ванечку! И так неудачно! Хотя… разве может быть какое бы то ни было ранение удачным?

Ассистировать – это здорово! Улыбнулась Вера, входя в операционную.

* * *

Девушку Егор увидел сразу, как только она поднялась во весь рост. Точнее сказать, в тот момент он не разобрал, что это девушка, – далековато, да и одета она была в солдатское обмундирование, он просто отметил некое движение, выпадавшее из общей картины. Ну, это уже на уровне закрепленных навсегда рефлексов. А вот уже приложив бинокль к глазам, понял, что это девушка, видимо играет роль санинструктора, и увидел, как она обеспокоенно вертится вокруг своей оси, словно известный зверек сурикат из пустынной Южной Африки, охраняющий территорию.

«Заблудилась, что ли?» – усмехнулся про себя он.

Девушка резко присела, но Егору удалось рассмотреть со своего места, что она там копошится, что-то делает, и как-то непонятно и напряженно. Или это просто ему виделось, что напряженно. Ну, с его-то инстинктами и навыками не распознать и не почувствовать нечто выделяющееся из общего контекста, вообще без вариантов! Он продолжил наблюдение гораздо более заинтересованно, чем пару минут назад, все равно заняться больше пока было нечем – Егор изображал убиенного комбата. А бинокль прихватил, когда получал амуницию, держа в голове именно это долгое бездейственное лежание на земле. Кстати, ватник форменный тоже прихватил не без дальнего расчета, землица-то пока холодная, местами и вовсе не оттаявшая до конца. Он вообще парень такой предусмотрительный, можно сказать расчетливый, а на самом деле, опять-таки, это навык, ставший привычкой, доведенной до рефлексов – продумывать все до мелочей. Вот и устроился, считай, что с комфортом, не в пример другим – и телогреечку подстелил, и в бинокль наблюдал за ходом атаки и боевыми действиями, окрестности осматривал, а еще яблочко пожевывал. Вот и заметил девушку нервную. Понятное дело – заинтересовался.

Вообще, как он здесь оказался – это занятная история.

Приехал Егор в Москву на переговоры, давно запланированные и обеими сторонами ожидаемые, не без удовольствия. Ну, во-первых, потому, что договариваться он собирался с давнишним своим хорошим знакомым Костей Агаповым, можно сказать другом детства. Не самым близким, но все же скорее из разряда друзей, чем просто знакомых. Сотрудничали они уже не первый раз, потому переговоры можно было смело отнести к формальности, больше проводимой ради приятной встречи и поддержания тех самых дружеских, но вместе с тем и деловых отношений, чем к трудным бизнес-мероприятиям. А подписав бумаги, в ресторацию наладились – пообедать, отметить да поболтать неформально.

Егор пожаловался, что придется ему тут, в Москве, до следующего понедельника сидеть, а сегодня только среда, а у него в хозяйстве беспокойном дел невпроворот. Да вот надо, раз уж выбрался, заодно разбираться с поставщиками ушлыми и инвесторами неповоротливыми, дождаться документов, которыми его юристы занимаются – обычное сетование занятого человека, занимающегося реальным делом.

– Слушай, Егор! – вдруг оживился необычайно Костя. – Я завтра еду на одно интереснейшее мероприятие, давай со мной!

– Ну, просвети, – усмехнулся Егор.

И Костя рассказал ему про реконструкцию одного из сражений Великой Отечественной, и так увлекся что даже, достав планшет, показал сайт, где освещалась вся подготовительная работа и план проведения мероприятия.

– Ты ж понимаешь, – усмехнулся Костиной мальчишеской увлеченности Егор и пошутил: – Мне бы генерала изображать, я ж масштабно мыслить привык.

– Генералы все разобраны! – смешно, но Егору показалось, что даже расстроился Костя, а он вдруг завелся новой идейкой: – Но, знаешь, есть один вариант! Алексей, ну ты помнишь, я вас как-то знакомил, Трофимов, должен был играть роль одного героического комбата, абсолютно подлинный персонаж. Он в том сражении трижды поднимал свои батальоны в атаку, сначала с командного пункта, а потом и сам впереди солдат побежал, но был убит множественными выстрелами немцев. Так вот Лешка у нас заболел. Давай свяжусь с распорядителями, и назначим тебя на его место комбатом, а?

– А давай! – принял влет решение Егор.

Он всегда принимал решения быстро. Это трудно понять обычному человеку, но Егор умел быстрее прочих оценивать данные, ситуацию, свои знания в том или ином вопросе, степень своего любопытства и интереса к предмету и принимать решения – быстро и остро. И никогда не сожалел о сделанном выборе, даже если он оказывался неверным.

Но что-то Егор не упомнит таковых, неверных-то. Решения могли быть трудными или сложными в исполнении, и нести множество отягощений и полный набор ответственности, но неверными… Разве что в детстве, в подростковом возрасте, но и там ему не за что было себя корить, а уж жалеть о чем-то и подавно.

Вот так, в один момент, он и решил принять участие в интересном деле.

Борин, его начальник службы безопасности, узнав, куда шеф собрался, от возмущения чуть из себя не выпрыгнул, заодно припомнив, что Егор и так в Москве без сопровождения катается, против всяких инструкций. Но Егор его остудил немного, понимая, что серьезного разговора по возвращении все равно не избежать и что Борин в чем-то все-таки прав. Ну а его преданный «нукер» Вася слушать начальство не стал, а просто сел в самолет и прилетел. И метался тут между организаторами, но, увы, роли все уже были заняты, пришлось ему пополнить ряды наблюдателей.

Егор усмехнулся, даже головой качнул, вспомнив, почему и как оказался на этом холодном майском поле, но тут в бинокль, который он так и продолжал держать, наблюдая за девицей, увидел такое, от чего у него чуть челюсть не отвисла – она начала подниматься, да не одна, а прижав к себе якобы раненого бойца!

– Похоже, девочка в войнушку заигралась! – обалдел Бармин, продолжая наблюдать за ней, а убедившись, что девчонка всерьез собирается так и тащить на себе парня, вдруг разозлился как-то начальственно. – Идиотка, надорвется же!

И вскочил в полный рост, а потом побежал, не пригибаясь, к этой «сладкой парочке». Вот сейчас добежит и так этой мармулетке навставляет! Придумала тоже, в роль вошла, не выведешь!

Подлетев к девице с молодцом в обнимку, он ухватил сразу несколько моментов – первое, девушка покрылась испариной, побледнела, явно перенапряглась и, скорее всего, мало что сейчас поймет из того, что он скажет, даже если ее толково вразумлять. Второе, парень, буквально висевший у нее на плече, видимо все-таки плохо себя чувствовал, потому что практически не переставлял ноги и обмяк. Но его Егор не стал рассматривать, просто перехватил из рук девушки, прижал к себе, приняв весь его вес на свой правый бок, и принялся отчитывать барышню.

А она вдруг посмотрела на него удивительными глазами насыщенного синего цвета и совершенно вразумительно и довольно строго, разве только не отчитывая, ответила. Скорее от неожиданности Егор еще что-то договаривал саркастически-наставительное…

– Посмотрите на него! – потребовала строго девица.

Егор посмотрел, в момент оценил состояние пацана как критическое, заметил белую повязку под разрезанной гимнастеркой и резко переключил себя с болтовни и возмущения на необходимые действия, успев осознать, что девочка эта серьезная и точно знает, что делает, потому и спросил, как у человека, лучше владеющего ситуацией в данный момент:

– Куда нести? Помощь вызвали?

Как он и ожидал, девочка знала и куда нести, и что делать, и помощь она вызвала. Какая правильная девочка, с удовольствием думал Егор, подхватив раненого на руки и побежав к окопам.

Серьезная такая девочка, продолжал присматриваться к барышне Бармин, вон в окопчик прыгала, так ничего кроме больного и не замечала. Врачица, наверное. И симпатичная, перемазана, правда, землей, но все равно видно, что симпатичная, может и красивая даже. Одни эти глаза чего стоят! Он в своей жизни не припомнит, чтобы встречал такой цвет глаз – темно-синий, насыщенный. Хотя, может, они приобретают этот оттенок от перенапряжения или усталости. Но интересно.

Девушка убежала на операцию. Точно врачица, не иначе. Нет, ну какая все-таки хорошая девочка, а? Он и губки успел рассмотреть сочные, в меру пухлые, знаете, такие бывают, словно четко очерченные по контуру – нижняя упрямая, чуть выступает – соблазнительные, ах! А вот фигурку, увы! На ней телогрейка форменная перепачканная спереди совершенно, перетянутая ремнем, да столь же извазюканные землей армейские выцветшие галифе, да кирзачи на ногах, что там про фигуру поймешь, только рост хороший и отметил.

Словом, понятно – завелся Бармин, заинтересовался «санинструктором». Добро так заинтересовался, серьезно, по-мужски, с интригой. И уж было присел возле входа в госпитальную палатку на импровизированную лавку – два чурбака, а сверху доска – ждать конца операции, и, разумеется, девушку Веру, как он услышал и запомнил имя девушки из ее переговоров с начальством по рации. И имя у нее хорошее. Прямо все в лад, осталось только поближе познакомиться.

Вот такие интриги Егору нравились, когда он прилагает усилия, думает, как понравиться, с какой стороны зайти, как поухаживать, как узнать побольше… ну, вы понимаете. Он охотится, а не за ним.

Но посидеть расслабленно ему не дали. А как вы думали – ЧП, пулевое ранение, и он, Егор, один из возможных свидетелей. К нему на лавку подсели сразу два следователя – один военный, другой полицейский – и повели «деловой» разговор, в ходе которого Бармин понял, что они собираются ждать Веру, чтобы она показала им место, где нашла раненого.

– Не надо вам ее ждать, – тягостно вздохнул Егор, понимая, на что сейчас подпишется, а ведь так хотелось посидеть в тишине, помечтать, представляя себе Верочку в белом халатике… – Вызывайте своих криминалистов, я вам покажу.

Пришлось Бармину признаться в некоторых своих знаниях и умениях. Оба следователя оживились необычайно, и тут же припахали его к исследовательской работе, за которой они и отправились к тому злополучному холму, где обнаружился раненый Иван.

Особо стараться и блистать умениями не пришлось – земля весенняя, влажная, нежная, все следы как на чистом листе отпечатались, и картина выходила такая: за каким-то чертом этот Иван поднялся на вершину бугра, где и был сражен непонятной пулей. Упал и скатился к подножию холма, где пострадавшего обнаружила Вера. Вычислили приблизительную траекторию, откуда прилетела пуля. Вот и все поисково-исследовательские действия на данный момент.

Остается ждать, когда закончится операция и врачи напишут официальный отчет, в котором укажут, под каким углом, куда вошла в тело пуля и где именно застряла. Дальше чистая математика и милицейские, то есть, пардон, теперь уже полицейские рутинные дела – рост потерпевшего, положение, в котором он стоял, помогут вычислить траекторию полета пули. Затем понадобятся данные из сценариев и протоколов мероприятия: кто именно находился в этом квадрате, пойдет проверка на совпадение оружия, из которого могли выстрелить, – до фига, конечно, им проверять придется, но не сотни стволов все же. И вычислят по номеру ствола человека, кому он был вручен на время реконструкции. Это в лучшем случае, ну а если пуля иного калибра… это уже пусть полицейские разбираются, что тут имело место: простое головотяпство, чей-то идиотизм или преднамеренное действие.

А он, Егор, чем мог помог отечественной мил… тьфу ты, полиции, а теперь бегом назад, к госпиталю, и Василия предупредить да и пообедать бы не помешало…

К госпиталю он вернулся не один, а в сопровождении все тех же двух следователей, и так же рядком они снова уселись на инсталляционную лавку, так как им сообщила медсестрица молодая, что операция прошла успешно, раненый жив, уже зашивают, сейчас врачи выйдут.

Ну, вот и слава богу!

И правда, вскорости – следователи докурить не успели – из госпитальной палатки вышел здоровый такой, крепкий мужик лет за пятьдесят, в медицинском костюме, видимо тот самый Виктор Аркадьевич, а за ним и Верочка, тоже в зеленой медицинской робе – рубашке с короткими рукавами и брючках. Следаки повскакивали, Егор остался сидеть, стараясь незаметно рассмотреть Верочку в новом образе врача. Хорошо смотрелась она и в этом образе, по крайней мере стало понятно, что она стройненькая и ладненькая, при груди такой достойной, а подробностей, увы, и за этим балахоном не разглядеть, к тому же девушка почти сразу устало села на лавку рядом с Егором. Доктор тоже устало опустился на освободившееся место.

– Как он? – первым спросил о главном следователь полиции.

– Тяжелый, но пока жить будет, а там как бог даст, – откидываясь на палаточный брезент спиной, ответил доктор. – Вот тютелька в тютельку вы его принесли, еще бы немного, и все, конец бы парню, не вытянули.

– Это Вера Степановна его спасла, – разулыбался довольно военный следователь.

– Откуда отчество знаете? – резко, подозрительно спросил доктор.

– Следователь я, из военной прокуратуры, мы это мероприятие курируем, как сообщили о ранении, мы сразу дела подняли… – без дальнейшей детализации пояснил мужчина.

– Понятно, – снова расслабился Виктор Аркадьевич и кивнул: – Это точно, Верочка его спасла, – и, чуть наклонившись вперед, посмотрел на Егора и добавил: – И вот этот товарищ, не знаю вашего имени.

– Егор Бармин, – представился Егор и протянул руку сначала Верочке, сидевшей рядом, заглянул ей в глаза и уточнил: – Исполнял роль комбата капитана Звягинцева, героически погибшего после того, как в третий раз поднял своих солдат в атаку.

– Вера Брацкая, – представилась она в свою очередь, вложила в протянутую руку свою узкую, но сильную и теплую ладошку и ответила на его взгляд: – Исполняла роль никому не известной медсестрички-санинструктора.

Не-а! Усталость и напряжение ни при чем! Ее глаза были такого же насыщенного удивительного темно-синего цвета, какими он их увидел первый раз и запомнил. Ну надо же!

Егор аж тормознул, удержав дольше положенного ее ручку в ладони и продолжая заглядывать в глаза, но она осторожно потянула ладошку к себе, и он тут же подал руку дальше – через нее доктору.

– Виктор Аркадьевич Васильев, – представился тот.

– Очень приятно, – искренне ответствовал Бармин.

Принялись представляться следователи, потом посыпались перезревшие в их терпении вопросы к Васильеву, тому пришлось встать с большой неохотой и пригласить их в палатку госпиталя, видимо, чтобы дать официальное заключение.

– Он хороший доктор? – спросил у Верочки Егор, теперь уж совершенно спокойно, неспешно и с удовольствием рассматривая ее.

Симпатичная и очень, и даже больше чем симпатичная – сдержанная такая, истинная красота русской глубинки, ничего и намеком нет от яркой экзотичности или восточности – белая кожа, не поверите: румянец! Свой, натуральный, здоровый румянец! Прямой тонкий носик с еле заметной, только намеком, горбинкой, губки… Ну, это он уже оценил по достоинству, бровки ровными дугами, правильной овальной формы личико, светло-русые волосы, собранные в строгий пучок на затылке. Здорово!

– Лучший, – тихо ответила она после небольшой паузы.

– Что? – был грубо вырван из своих фантазий Бармин.

– Вы спросили, хороший ли он доктор, – напомнила Верочка, поджав губки в сдерживаемой, понимающей улыбке, – а я ответила: лучший. Он ужасно талантливый, я подозреваю, что гений.

– Понятно, – вернулся в реальность Егор и спросил: – А вы тоже доктор, хирург?

– Нет, – ответила Верочка, и он мог поклясться, что где-то в глубине ее синих глаз полыхнула не то боль, не то обида, но она быстро спрятала это чувство, справилась с собой и пояснила: – Я операционная медсестра.

– Понятно, – повторил он как-то совсем глупо.

– Зато старшая, – добавила Верочка…

И улыбнулась! И вот тут Бармин поплыл! От улыбки ее лицо словно осветилось внутренним светом, задором, в глазах скакнула пара чертиков, а на левой щечке обозначилась ямочка, делая девушку потрясающе притягательной, с неким флером таинственности. Охренеть!

– Наверняка вы тоже талантливый медик, – утвердил, а не спросил Егор.

– Наверняка, – удивив его искренностью и отсутствием принятого в таких случаях жеманства скромности, согласилась она. Они так и смотрели друг другу в глаза, и Веру что-то неведомое подтолкнуло вдруг на откровенность. – Всегда мечтала стать врачом. С детства. Все девочки с куклами играли в семью, в маму-папу, детей, а я всегда только в больницу. У меня был такой игрушечный медицинский чемоданчик с инструментами, и я ставила всем уколы, градусники раздавала. А когда мне было лет семь, бабушка сшила для меня белый докторский халат и шапочку, ну, тут совсем родне туго пришлось, заделалась я доктором, и каждый вечер всю семью лечила, с важным видом прием проводила и рецепты выписывала.

– Я бы хотел на это посмотреть, – улыбнулся Бармин, сразу же представив себе маленькую Верочку в белом халатике с очень серьезным личиком, и спросил, хоть и понимал, что не надо бы: – А почему врачом не стали?

У нее изменилось лицо, словно потухло. Егор ругнул себя мысленно, собрался исправить ситуацию, сказать что-то легкое, шутливое, но…

– Вера! – выглянул из-за брезентового полога палатки Васильев. – Иди к нам.

– Ну, прощайте, Егор Бармин, – поднимаясь с лавки, Верочка протянула ему руку. – Спасибо вам за помощь. Если бы не вы, Иван мог умереть. Пока бы я его еще доволокла…

– Он бы не посмел, – встав следом за ней, Егор взял ее ладонь в свою руку и снова придержал дольше положенного. – Он не смог бы вас разочаровать. А вы бы справились и без меня, – и вдруг предложил: – Может, составите мне компанию за обедом? А потом мы могли бы пойти на видовую площадку и посмотреть на битву. Бой все еще продолжается.

– Не могу, – с легким сожалением отказалась Вера, – у меня работа здесь, и наверняка придется какие-то показания давать.

– Придется, – кивнул Егор, чувствуя странную горчинку разочарования. – Ну, тогда до встречи, Вера.

– До встречи, – чуть подумав, все же согласилась она, и вытащила свою ладошку из его руки.

И ушла. Ладно – подумалось Егору легко и с неким позабытым ухарством – еще не вечер и не ночь! А именно тогда по известному всем участникам плану мероприятия будут проводиться всякие отмечания, встречи с устроителями, посиделки у костров с гитарами и песнями военных лет, выступление артистов с концертными программами – много чего, и он сопроводит Верочку на одно из этих мероприятий.

Егор твердо намеревался продолжить столь неожиданное и интригующее знакомство. Понравилась ему девочка Вера, игравшая все детство в доктора.

* * *

«Надо сменить будильник!» – традиционно, как всегда утром, подумала Вера, шаря рукой по прикроватной тумбочке. Нашла. Хлопнула по большой пластмассовой кнопке.

Скотина! Это не будильник, это скотина натуральная! Об стенку бы его!

Несколько месяцев назад сломался старенький, но любимый будильничек, который вместо противного пиликания и громыхания играл мелодию Вивальди. Громко играл, так, что Вера просыпалась, хотя разбудить ее – это еще надо сильно постараться. Скорее всего, эта мелодия в исполнении часового механизма развила в ней устойчивый рефлекс к бодрствованию. Вера собралась отнести механизм в починку, но Милка возмутилась:

– Еще чего, всякое старье чинить! Ему сколько лет-то?

Лет-то ему было много, выглядел будильничек и вправду неказисто и зашарпанно, зато просыпалась Верочка под музыку и с хорошим настроением. Но Милка аппарат у нее экспроприировала втихую, пока Вера была на работе, купила взамен новый и преподнесла в виде подарка этого монстра, который орет по утрам натуральным коровьим мычанием! Да так орет, что создается устойчивое впечатление, что буренка либо рожает, либо ее режут живьем! Пошутила так подружка.

Ладно. Вставать все равно надо, хоть под Вивальди, хоть под буренку. Вера никогда не разлеживалась в кровати по рабочим, будильничным утрам, пытаясь добирать хоть немного неги и сна – слишком ранние подъемы никакая нега под одеялом не компенсирует, а заснуть снова – это за ней не задержится, тогда считай все пропало! Вот и вставала, как солдатик, – и бегом собираться!

Она стояла под душем и пыталась вспомнить свой странный сон. Знаете, бывают такие сны, запутанные, неясные, словно размытые, как сквозь туман пробираешься, и только ощущения яркие запоминаешь. Вот и у нее осталось яркое, сильное чувство какой-то радости, того, что все правильно. Что правильно? Пойди пойми. Но теплилось, теплилось в груди, вызывая невольную улыбку.

Какой-то мужчина был в том сне, непонятный силуэт, но ощущение, что хорошо знакомый, и какой-то звук, словно бубен большой где-то далеко бухает, и танцуют размытые странные фигуры…

«Ерунда какая-то!» – тряхнув головой, чтобы скинуть все еще не отпускающие ощущения от сна, Верочка решительно закрыла кран, вышла из душевой кабинки, принялась вытираться и вдруг вспомнила Егора.

Больше месяца прошло с той незабываемой исторической реконструкции. А Вера часто его вспоминала, не специально и навязчиво, а как-то сам собой вдруг всплывал его образ, глаза эти удивительные, голос, и непроизвольно она начинала улыбаться несколько грустно, словно думала о чем-то несбывшемся.

Они тогда с Васильевым сотворили чудо.

Правильнее сказать: сотворил Васильев, а она ассистировала, хотя если честно, то и ей пришлось отличиться во время операции, но не суть важно. Важно то, что у Ивана не было практически шансов. К тому моменту, когда он попал на операционный стол, все его шансы уже исчерпались. Васильев парня вытащил.

А когда они вышли вдвоем из госпиталя после операции на свет божий, под яркое и щедрое майское солнышко, под громкий гомон птиц, слышимый, несмотря на то что издали еще доносился шум продолжающейся баталии, Верочка испытала такое чувство правильности и чуда жизни, что даже зажмурилась от теплоты этого ощущения.

А когда открыла глаза, заметила, что на лавочке сидит их с Иваном добровольный помощник, имени которого она так и не узнала, в компании двоих незнакомых мужчин. Ну вот теперь Вера наконец смогла его рассмотреть.

Очень интересный мужчина. И загадочный. Чувствовалось в нем нечто сильное, а еще наполненность некими знаниями-умениями, тайнами, что ли. Ну, и лидерство – это, уж будьте любезны, в первую очередь, на раз.

Высокий, такой весь… как пуля крупнокалиберная, жилистый, словно перекрученные, как жгуты, мышцы натянули на костяк. Эти серые стальные глаза, тонкий, с небольшой горбинкой нос, волевой подбородок. Породистое такое лицо, которое в целом можно было бы назвать аскетичным и строгим, если бы его не смягчали чувственные ироничные губы, постоянно готовые к полуулыбке, и дугообразные негрубые брови. Он снял фуражку, и она лежала теперь рядом с ним на лавке. Вера с удивлением отметила, что у мужчины не короткая стрижка, а стильная прическа на темных волосах средней длины. Кстати, это ему необычайно шло, как ни странно, не смягчая образ, а, наоборот, усиливая впечатление силы и мужественности.

Ну не красавец, но ой-ей-ей! Привлекательный, как сам черт. Зараза!

Они представились, и Вера, севшая с ним рядом, на мгновение утонула в его обманчивых, жестких как сталь, с синими крапинками тепла, глазах.

Егор Бармин. Ему шли и имя, и фамилия, подчеркивая излучаемую им силу и загадочность личности.

И он не скрываясь проявлял к ней интерес. Верочка это прекрасно чувствовала и понимала и… и пошла бы с ним тем вечером на общие гулянья, и подпевала бы песням у костра, и выпила бы, наверное, винца немного, и, может, даже целовалась бы с ним в небольшом сосновом подлеске у главной поляны. И призадумалась бы о продолжении знакомства, а потом, кто знает… Еще неизвестно, откуда он приехал, там, на реконструкции, народу собралось из разных городов и весей, люди и с Северов приезжали специально. Но и это бы выяснилось, и у них либо сложилось что-то, либо нет. Главное, что она первый раз за несколько лет по-настоящему заинтересовалась мужчиной, и кровь стучит, и все как-то правильно интригующе в душе… Позабытое уже чувство – ожидание чего-то – немного захватывает дух!

А не судьба, видимо. Совсем не судьба. Не срослось.

Ивану к вечеру стало хуже, поднялась температура, и его срочно потребовалось эвакуировать в областной центр. Вере пришлось ехать сопровождающей, как человеку, знающему весь ход операции и клиническую картину больного, да и сам больной держал ее за руку и просил его не оставлять.

Просидев сутки рядом с Иваном и его родными, которые примчались, как только узнали о беде, Вера уехала в Москву и практически все оставшиеся от трехдневной отгульной лафы сутки проспала, добирая сон вперед с запасом на всю следующую рабочую неделю.

Она могла бы попросить Васильева, и тот быстро отыскал бы данные об этом Егоре Бармине – Виктор Аркадьевич был одним из постоянных членов клуба памяти ВОВ, еще с самого его образования, и дружил с его организаторами, у которых имелись подробные списки участников той реконструкции. Но Вера не стала.

Вполне вероятно, что Егор благополучно женат и имеет пятерых детей или троих, или одного ребенка, что, собственно, не меняет сути, а все, что миражом проскочило между ними, – интерес, нечто обещающее, могло быть просто весенним флиртом, или его желанием-ожиданием очередной интрижки на стороне.

Подумала: а если не женат, свободен и если действительно сильно ею заинтересовался, то сам найдет, ну а не станет искать… Если нет, то и не надо. Вот так.

Так бывает. Часто именно так и бывает в жизни. Людям неожиданно предоставляются новые возможности, судьба подкидывает шанс, но вдруг что-то незначимое, мелочь какая-нибудь, не срослось что-то, помешало в тот момент, и всего лишь нужно приложить совсем небольшое усилие, чтобы не упустить эти новые возможности, но… Но за ленью, инертностью, за укоренившимися комплексами и привычным страхом быть отвергнутыми, за простыми, рутинными делами, мы упускаем этот шанс и проходим мимо, грустно думая: «А могло бы быть!» И все.

И знаете, что самое страшное? А ведь действительно могло быть!

Вот и у Веры образ Егора частенько всплывал в памяти, вызывая что-то теплое внутри и немного грусти, что не сложилось, и легкую обиду: ну что ж ты, Егор Бармин, не разыскал, не проявил мужскую инициативу! А ведь вроде орел.

Вместе с мокрым полотенцем отбросив отстраненные от деятельного утра мысли, Вера вышла из ванной комнаты и направилась в кухню, где обнаружила Милку, колдующую над туркой с кофе.

– Привет! – улыбнулась ясной утренней улыбкой подруга. – На тебя тоже варю!

– Это ты правильно делаешь, – похвалила Вера и поинтересовалась: – Что будешь: творог, тосты, яйца, кашу?

– Все! – рассмеялась Милка.

Да, вот уж кого Господь аппетитом и метаболизмом не обидел! Мечта любой женщины – есть все, что захочешь, и иметь офигенную фигуру при этом. Повезло подруге, она могла уплетать пельмени тарелками и заедать хлебом с маслом, не прибавляя при этом ни грамма веса. Бывает же такое!

– Ты договорилась про завтра? – спросила Милка, выставляя на подставочку на столе турку с кофе.

– Договорилась, – вздохнула Вера. – Но придется отработать две смены подряд.

– Вот и ладненько, – порадовалась Милка, привычно проигнорировав чужие трудности, – а то мне без тебя скучно будет, народец придет так себе, сплошной пафос и понты.

– Милка! – возмутилась в который уже раз Вера. – Это же твой день рождения, пригласи того, с кем тебе хорошо и кто тебе нравится.

– Вот я и приглашаю тебя! – упорствовала Милка в своем понимании жизни. – Ты же знаешь, это друзья Влада.

Да бог с ней – не стала спорить Вера. У Милки свои очень строго выстроенные житейские законы, правила и приоритеты, и свой весьма непростой характер, спорить бесполезно. В четыре руки быстро соорудили завтрак, поели, собрались, вместе вышли из дома и разошлись – Вера к метро, Милка в свою машину.

На работу Вера шла всегда с удовольствием, но и с подавляемой, загоняемой в самый дальний угол грустью. Однако стоило ей переступить порог родного отделения экстренной хирургии в институте Склифосовского, в котором она работала старшей операционной сестрой, как любые грусти улетучивались сами собой.

Есть работа и ее надо делать.

Верочка Брацкая на самом деле с детства знала, что станет врачом, да в этом никто и не сомневался. Правда, родня удивлялась – и в кого это стремление и призвание? В семье никогда не было медиков, даже среди прабабушек и прадедушек.

Мама Верочки Евгения Максимовна преподавала историю в школе, папа работал инженером на заводе, бабушка, мамина мама, Василиса Мироновна являлась преподавателем по классу фортепьяно. Дедушку, маминого отца, Верочка помнила смутно, он умер, когда она была еще совсем маленькой, а с папиной стороны бабушек-дедушек так и вовсе не наблюдалось, только его дальняя родня на Кубани, двоюродные, троюродные тетки-дядьки. Но и среди них врачей не нашлось.

А тут ребенок чуть ли не с пеленок решил, что станет лечить людей. Да и с Богом, как говорится, никто препятствовать не собирался, а ровно наоборот – и поддерживали в этом решении, и помогали чем могли.

Училась Верочка, понятное дело, хорошо, налегала на профильные дисциплины – химию, биологию, ездила на олимпиады и даже частенько в них побеждала.

А в ее пятнадцать лет случилось два судьбоносных события.

Умер папа. В один момент! Позвонили с завода и сообщили, что Степан Андреевич скоропостижно скончался. Ему было сорок четыре года, и он умер от тромба.

– Он даже не понял, что умирает, – объяснял им патологоанатом, – это в одну секунду произошло.

На следующий день после похорон отца Верочка замкнулась в себе до суровой строгости и отчужденности, не сказав ничего ни маме, ни бабушке, она отнесла документы в медицинский колледж.

– Верочка, при твоих оценках и достижениях, как можно бросать школу и идти в колледж? – недоумевала директор школы, пытаясь отговорить девушку от этого шага.

– Иначе мне придется два года отработать санитаркой, чтобы поступить потом в мед, – слишком серьезно объясняла Вера. – Без стажа в мединститут практически никого не берут. А мне надо людей лечить, чтобы они от тромбоза не умирали!

Сказала, как отрезала – и вперед, учиться!

Это потом она, где-то через полгодика, отошла, оттаяла и выплакала обиду на смерть отца у мамы с бабушкой на плече, а тогда ни плакать, ни разговаривать не могла – зажалась вся внутри, как зверек от непонимания, как же такое возможно! И ходила, говорила, действовала как оловянный солдатик – строго, правильно, без эмоций, под девизом: «Так надо!» Ничего, решили мама с бабулей, пройдет, и опекали как могли, разговаривали, пытаясь объяснить, что и так в жизни случается. В разговоры Вера не вступала, просто слушала, сурово сведя бровки, превратившись в малолетнюю комиссаршу. Пережили и это. Отошло, отпустило.

А в колледж она правильно пошла, и окончила его с отличием, и поступать в институт решила не в своем областном городе, а в Москве самой. Мама с бабушкой такое решение поддержали.

– Ну, если поступишь на бюджет, да общежитие тебе дадут, тогда мы потянем, – высказала мнение мама на общем собрании за кухонным столом, огласив повестку дня: «Поступление дочери».

– Я буду очень стараться! – пообещала воодушевленная Верочка.

И старалась, и поступила на бюджет на лечебный факультет, на хирургию, как и хотела, и место в общаге ей дали! Ну, все! Ура! И еще раз: ура!

Училась Верочка от души и с удовольствием. Но чуть не завалила всю учебу на третьем курсе, впрочем, это другая, отдельная, история. И с этим Вера справилась.

После окончания пятого курса Верочка приехала домой на каникулы. И они с мамой и бабулей, женским коллективом, отметили ее приезд и великолепно сданную сессию.

– Ну что, – подняла бокал с вином бабушка, торжественно произнося тост. – Остался один год учебы, интернатура – и ты доктор! Мы с твоей мамой невероятно гордимся тобой, ты молодец!

– Это вы у меня молодцы! – перехватила инициативу Верочка. – Вы тут мой тыл, стена и опора и вы такие умницы, здоровые, веселые, и у вас хватает сил и терпения учить меня, содержать!

– Ну, ладно вам, хватит! – остановила их мама. – Что вы тут не здравицы, а подведение итогов устроили! – И в свою очередь подняла бокал с вином. – Бабушка наша таким бодряком, не чета ее сверстникам, еще учеников принимает дома, ты, Верочка, тоже умница большая и не очень-то мы тебя содержим, старших слушать не хочешь, подрабатывать взялась, хоть мы и против, нельзя так надрываться. Ну и я у вас молодцом. Так что все мы с вами молодцы, за это и выпьем!

Как сглазили они тогда. Точно мама сказала – «подведение итогов».

На следующий день маму сбила машина. Бесбашенные сынки крутых областных папенек устроили скоростной заезд по улицам среди бела дня, и одна из машин на бешеной скорости вылетела на автобусную остановку, где, среди прочих людей, стояла Евгения Максимовна.

Это очень странно, но Вера вышла из торгового центра и, задержавшись на площадке перед ступеньками вниз, почему-то посмотрела на остановку, на которой они совсем недавно расстались с мамой – Вера пошла положить деньги на телефон в магазин, чтобы договориться с друзьями о встрече, а мама ехала в школу по каким-то делам. Знаете, так все наверняка сделали бы – посмотрели на остановку, стоит ли еще родной человек, дожидается или уже уехал.

Но нечто неизвестное в сознании Веры, помимо естественного любопытства, словно сигнал какой-то странной тревоги включило. Она заметила зеленое пятно маминого платья, и почему-то, совершенно неосознанно, двинулась туда, словно ее тянуло к маме, и еще более непонятно отчего заспешила и вдруг побежала.

Девушка не знала, почему надо торопиться и что внутри нее диктует ей поступать именно так, ведь ничего не происходило и еще ничего не предвещало беды, а Верочка бежала к остановке, все ускоряя темп… Она не слышала ни испуганных криков людей, ни визга тормозов, только увидела на бегу, как нечто страшное, темное влетело в остановку, беспощадно ударило ее маму, и та отлетела в сторону.

Вера страшно, ужасно закричала! Закричала так, что голове, горлу стало больно!

Она неслась туда, к ней, и кричала! Подлетела, оттолкнула кого-то, стоявшего на пути, и упала перед мамой на колени. Она лежала на боку, как поломанная кукла, с вывороченными неправильно ногами, прекрасное зеленое платье задралось выше колена, на подоле его расплывалось, становясь все шире и шире, кровавое пятно. Вера задохнулась от ужаса, отказываясь верить в то, что видит! Но вдруг, через весь смертельный кошмар и панику, в сознание Веры пробился некий голос, словно механический, громко, без эмоций оглашавший возможный диагноз и клиническую картину.

Этот голос спас и маму, и Веру!

Он отрезвил, перекрыл наползающий мрак кошмара и боли. И она не схватилась тут же переворачивать маму, как требовала ее дочерняя любовь, – увидеть, убедиться, что жива, прижать к себе! – а, стерев слезы, застилавшие глаза, глубоко вдохнула-выдохнула и приложила пальцы к сонной артерии у мамы на шее, проверяя пульс.

И принялась быстро действовать на автомате, руководимая этим механическим голосом в голове, теперь уже контролируя себя, не позволяя эмоциям помешать. Выдернула поясок из своей юбки, наложила жгутом на бедренную артерию, останавливая кровотечение, из сумочки, которая была перекинута через плечо и шею, поэтому и не потерялась, пока Вера бежала, достала ручку, выдрала откуда-то клочок бумаги, написала время наложения жгута. И принялась с максимальной осторожностью ощупывать тело мамы с головы до ног.

Она все что-то делала и делала, уже не отдавая себе отчета – заматывала разбитую голову, перевязывала руку, останавливала кровотечение как могла. Кто-то подходил, помогал, выполняя ее распоряжения, кто-то сунул ей бутылку минеральной воды – это все оставалось за пределами ее внимания. Потом чьи-то сильные руки, взяв за плечи, повернули, и мужчина, наклонившись близко к ее лицу, чеканя слова, сказал:

– Дальше мы ею займемся. Ты молодец.

– Это моя мама, – сухим горлом ответила Вера.

– Тогда поедешь с нами, – распорядился мужчина и, подав руку, помог ей встать с колен.

Только тогда Вера вернулась в реальность, посмотрела по сторонам и увидела всю чудовищность картины – развороченный железный остов остановки, битое стекло, лужи крови и двух погибших. Она сразу поняла, что эти люди мертвы.

Вера спасла маме жизнь. Если бы она не была рядом и не оказала Евгении Максимовне квалифицированную медицинскую помощь в первые же минуты после аварии, совершенно точно мама бы тоже умерла.

Потом потянулись страшные часы около операционной, а потом…

Все было очень сложно и плохо. Совсем плохо. Повреждение позвоночника на фоне других не менее тяжелых травм. Вера практически поселилась в больнице, не отходя от мамы, бабушка осталась на хозяйстве.

В конце августа Евгению Максимовну перевезли домой, и стало совершенно очевидно, что она недееспособна и в ближайшее время не встанет, а может, не встанет вообще… У бабушки на почве таких переживаний и перегрузок случился сердечный приступ, и теперь в больницу попала она. Верина детская мечта спасать и лечить людей, особенно близких, как-то слишком жестоко и быстро воплотилась в жизнь.

И понятно стало, как божий день, что иного выхода у Веры не оставалось – она съездила в Москву и оформила академический отпуск на год. Некому, кроме нее, было ухаживать за мамой и бабулей, близких родственников у них не имелось, да и с дальними они особо связь не поддерживали. Ну и денег, понятно, тоже не было.

Вера устроилась в областную больницу операционной сестрой. Они переселили бабушку в их с мамой квартиру, бабушкину жилплощадь сдали, а Вера набрала себе подработки, и после смены ездила по квартирам пациентов и ставила капельницы. И тащила на себе все хозяйство, и устраивала маму в какие только можно лечебные центры и программы, пользуясь своими служебными связями и положением, пробила для нее через Минздрав инвалидную коляску.

Диагноз неутешительный. Никакие реабилитационные мероприятия и процедуры не помогали. Требовалось несколько дорогостоящих операций, как у нас в стране, так и за рубежом.

Год прошел. И Вера поехала в Москву отчисляться из института. Страшнее решения об отчислении в ее жизни была только та авария – девушка словно себе приговор подписала на пожизненное заключение. Она говорить не могла, когда декан, увидев ее в коридоре, взял за руку, привел к себе в кабинет, усадил и потребовал:

– Рассказывай! – и, не услышав ответа, возмутился: – Ты не можешь, права не имеешь вот так взять и бросить институт! У тебя дар, талант, ты лучшая ученица на курсе, а разбрасываешься этим, ради чего?!

И первый раз с момента аварии Верочка заплакала и принялась рассказывать, захлебываясь слезами, словно тонула в трясине безвыходности и потерянной окончательно мечты. Нет у нее теперь своей жизни.

Василий Николаевич подсел рядом, не успокаивал, совал в руку бумажные салфетки одну за другой, сам слезы пару раз вытер и ждал, когда Верочка выплачется.

Поплакали. Потом проговорили больше часа.

Он очень помог Верочке – договорился с одним уникальным доктором, нашим, российским, о том, чтобы тот прооперировал Евгению Максимовну при минимальной оплате. Но даже минимальная эта сумма оказалась неподъемной!

Вера было сунулась за компенсацией, которую присудили выплатить виновникам аварии, – да какое там! Присудить-то им присудили, да кто ж даст! Вот бегают приставы за папанями тех двоих, да сейчас, как же! – у тех кабинеты, охрана и вообще они важные чиновники областного значения!

К черту! Тратить силы, время, здоровье на них – пусть удавятся! Бог их рассудит.

Продали бабушкину квартиру. Пришлось Верочке уволиться и отвезти маму через полстраны в клинику к тому знаменитому доктору. Да, далеко не все лучшие специалисты работают в Москве. Но то, что они к нему попали, это такая удача, это просто подарок небес и замечательного человека, декана ее факультета!

Около двух месяцев мама проходила лечение, а Верочка находилась с ней. Евгении Максимовне провели несколько операций, весьма удачных, и теперь настал самый важный и тяжелый момент – долгий реабилитационный период с ежедневными процедурами, специальными занятиями и тренировками. А это море терпения, преодоления себя каждый день, и специалисты на дому и в центре, в который, кстати, добраться надо колясочнику-то!

И это деньги, деньги, деньги…

Теперь уж ни продавать, ни сдавать было нечего. Вера пересмотрела программу маминых реабилитационных планов, пошла на специальные курсы прямо в больнице, где работала, отучилась и большую часть занятий взяла на себя. И не позволяла себе жалости, когда видела, как мамочке больно, как она устала и иногда отчаивается – обнимались, плакали, жалели друг друга – и продолжали упражнения. Так и жили.

И динамика положительная стала более и более заметной. И в этот момент приехала как-то навестить родителей Милка, Верина где-то даже подруга, ну, это ровно настолько, насколько Мила понимала дружбу.

Вера с Милкой были одноклассницами и соседками по дому. Точнее, семья Милы жила по соседству с бабушкой, а так как Вера проводила довольно много времени у бабули, с Милкой они считались подружками. Ну, не ругаются, учатся в одном классе, значит, подружки. Как-то так.

На самом деле Милку звали Милена. Ее мама решила, что у девочки должно быть уникальное, редкое имя, чтобы она выделялась и обязательно стала счастливой. В результате этих благих намерений ребенка с детского сада кроме как коровьей кличкой Милка по-другому и не называли. Проигнорировали красоту имени пролетарские дети, а девочка не смогла себя так поставить, чтобы не проигнорировали. Впрочем, во-первых, Милку мало интересовали окружающие и их мнения, а во-вторых, это нисколько не помешало ей более-менее удачно пристроиться в жизни, ну, по крайней мере, не бедствовать и кое-чего достичь. Уж получше большинства бывших одноклассников, это точно.

Их дружба особо не закрепилась, потому что, во-первых, Вера ушла после девятого класса в колледж, а последние годы в школе самые важные для закрепления дружбы. Ну и, во-вторых, и, пожалуй, в главных, у Милки понятие дружбы было весьма своеобразное и, как правило, сводилось к тому, что удобно и выгодно лично ей. Но она молодец, никогда не скрывала такого расчетливого подхода к отношениям с людьми, никогда не пыталась приукрасить эту свою позицию житейскую, придать ей некую красивую обертку, не подставляла и не мошенничала с людьми. Использовала в открытую.

Милка уехала в Москву за два года до Веры, которая тогда еще училась в колледже, сразу после школы, поступила в институт культуры, закончила его, став специалистом по проведению развлекательных программ, каких-то шоу, что-то в этом роде. Одним словом, все, что мы видим на концертах, во всяких шоу-программах, а также закрытые и не очень мероприятия богатых и известных – вот устраивать и организовывать такое и было специальностью Милки.

Окончив институт, она осталась в Москве, что естественно с ее-то энергией и амбициями, не назад же возвращаться. При этом за время учебы девушка успела поработать на многих «площадках», как они это на профессиональном сленге называют, и обзавелась деловыми знакомствами и связями. Вот в том, что Милка пробьется в самые высшие круги и карьеру сделает, Вера не сомневалась ни минуты – умела подруга не только расчетливой быть, но и общаться с людьми, становиться им полезной, словом, имела массу нужных черт характера.

Она уже находилась пусть не в середине, но точно в одной третьей пути наверх, когда встретился ей некий «попутчик» Влад. Мужик тридцати пяти лет, удачливый богатый бизнесмен, имевший множество знакомств среди медийного бомонда и политиков, некоторые из которых кое-чем, а то и многим ему были обязаны. Разумеется, женат и имеет двоих детей. Встретились они с Милкой на одном из великосветских мероприятий, и, что называется, нашли друг друга.

Надо заметить, что никакой тяги к проституции для достижения своих больших целей у Милы не имелось. Девочка она хоть и расчетливая, но, самое главное, умная и прекрасно понимала, да и примеров навидалась в той среде, где работала, что этот путь временного, и, как правило, быстро проходящего успеха. И уж если торговать телом, то делать это разумно, рассчитав все возможные выгоды. Влад оказался именно тем мужчиной, который на этом этапе ее жизни мог очень сильно помочь в продвижении ее карьеры, знакомя с нужными людьми, а попутно еще и материально улучшить уровень ее жизни.

Через неделю Милена уже жила в огромной квартире, снятой для нее, а через два месяца ездила на новенькой, не то чтобы дорогой, но таки и не дешевой машинке.

Большую часть московской биографии подруги Вера знала, так как они хоть редко, но встречались, когда она училась в Москве, а о новых изменениях в своей жизни Милка рассказала ей, когда они встретились в кафе, куда она пригласила Веру посидеть после работы.

– Я вот что подумала, – перешла к делу после вступительной части Милка, – переезжай-ка ты, Вера, ко мне в Москву.

– Мил, ты же знаешь… – начала было Вера, но Милка ее перебила:

– Ты тоже знаешь, что благотворительность – не мое кредо, – совсем по-деловому заговорила она. – Влад снял мне квартиру у своих друзей, которые уехали на несколько лет работать в Европу. Квартира удобная, престижная, в центре, но очень большая. Он оплачивает мне уборщицу, но довольно скромно, он вообще деньги считать умеет и прижимист бывает, так что она только убирает, и ничего больше не делает, это совсем других денег стоит. А я и весь этот быт… ну ты знаешь, это не мое. Но в беспорядке тоже жить не могу, да и Влад любит комфорт и уют. Вот о тебе и подумала в первую очередь.

– Предлагаешь к тебе уборщицей устроиться? – усмехнулась Верочка.

Грустно усмехнулась. А потому как если за действительно хорошие деньги, и побольше того, что она сейчас зарабатывает, то и уборщицей пошла бы! Плакала бы втихаря по ночам от отчаянья и безнадеги, но пошла бы!

– Нет, конечно, – даже удивилась такому вопросу Милка. – Я предлагаю тебе поселиться со мной, за квартиру ты, естественно, платить не будешь, все оплачивает Влад, но и бесплатно проживать тоже, сама понимаешь, не получится. Ты возьмешь на себя все хозяйство. Ну, там, что купить надо, постирать-погладить, за вещами моими следить и так далее. Обсудим в деталях, если согласишься. Я все понимаю про Евгению Максимовну и Василису Мироновну, поэтому и делаю тебе это предложение. Я кое-что выяснила через знакомых. Если ты устроишься работать в московской клинике, то зарабатывать будешь в несколько раз больше, чем сейчас. А я тебе помогу, Влада подключу, если надо.

– Ничего себе, – поразилась такому предложению Вера и уточнила прямым текстом: – Мил, тебе на фиг это надо? Твой Влад и квартиру снял, чтобы ему никто не мешал проводить время с любовницей, на кой черт вам там квартирантка?

– Да не будешь ты нам мешать, – отмахнулась Милка, – там такая планировка, что ни ты нас не увидишь, не услышишь, ни мы тебя за редкими исключениями, о которых мы договоримся заранее. А насчет зарплаты, так я точно тебе говорю. Теть Жене теперь не требуется сиделка и такой уход, как раньше, справятся они и одни с Василисой Мироновной. А ты зато нормально зарабатывать станешь и обеспечишь их уж получше, чем сейчас.

– Ну, вообще-то у нас большой прогресс, – улыбнулась радостно Вера, – мама встает, стоит по нескольку минут.

– А я о чем, – быстро перебила Мила, она вообще не любила слушать о чужих проблемах и вникать в них. – Справятся они вдвоем?

– Думаю, справятся, – ответила Вера, прикинув в уме, кого сможет нанять им в помощь.

Но давать согласие подруге не спешила. Обдумывала предложение, с мамой и бабушкой вечером все обсудили на кухне.

– Езжай, Верочка! – воодушевилась Евгения Максимовна идеей и перечислила пункты «за»: – Пенсию по инвалидности мне платят, мама пенсию получает, я скоро ходить начну и уже поговорила с девочками, они мне учеников подкинут.

– Каких учеников? – поразилась необычайно Вера.

– Да я тебе рассказывать пока не хотела, – призналась мама. – Я уж третий месяц английский язык восстанавливаю, ты же помнишь, что я языком владела. Вот все думала, как тебе помочь, и решила заняться репетиторством на дому. А что, чувствую я себя сносно, пару учеников спокойно смогу принять…

– Мама! – перебила возмущенно Вера. – Какие ученики? Тебе восстанавливаться надо, заниматься! Да и справляюсь я, не бедствуем мы, на все хватает.

– Вот что, Вера, – строгим, наставительным тоном остановила ее возмущение мама. – Просто так сидеть дома инвалидом я все равно не стану. Ходить начну в ближайшее время, занятий не оставлю, но я молодая женщина и хоронить себя без дела в четырех стенах не намерена. Для начала займусь репетиторством, попробую, а там посмотрим, как пойдет. А ты непременно езжай в Москву, может придумаешь, как закончить институт, с Василием Николаевичем поговори, может подскажет, как это сделать. А мне тут мама поможет.

– Я помогу! – бодро отозвалась бабушка и, глядя на удивленное лицо внучки, добавила: – Мы справимся, Веруша, обещаю никаких хворей!

Но прежде чем дать согласие Милке, Вера, хоть уже все решила, поставила подруге свое условие:

– Мил, я соглашусь при определенных условиях. Ни ты, ни твой Вадим не будете воспринимать меня как приживалку, как обслуживающий персонал и как человека, по гроб жизни вам чем-то обязанного. Если ты хочешь, чтобы я вела хозяйство, то никаких приказов и наставлений ты давать не станешь. Ну, пожалуй, кроме начального этапа, пока мы будем разбираться, что и как заведено у тебя в доме. Но как только я освоюсь и возьму все в свои руки, вариант барыня-служанка не возникнет. Тебе придется объяснить это своему Вадиму.

– Да я ничего другого не ожидала и не думала тебя прислугой нанимать! – отмахнулась Мила. – Ты, Вер, никогда, ни при каких условиях не будешь обслуживающим персоналом, даже если полы мыть станешь или ноги богатым мужикам. У тебя врожденное достоинство, как у дворян прошлого. Всегда этому завидовала, – вздохнула Милка и пожаловалась: – Из меня все плебс прет, приходится с ним бороться и контролировать. А ты у нас королева всегда была, осанка, подбородок вверх, и вроде никакой надменности и пренебрежения к людям, а повыше, повыше стоишь и на расстоянии. Как у тебя это получается? – Вдохнула расстроенно, а выдохнула уже по-деловому.

И они принялись обсуждать детали их совместного проживания. Как говорится, договариваться на берегу.

Первое, что отметила Вера, войдя в квартиру, это то, что она странной планировки, второе – действительно большая. У хозяев апартаментов было двое детей, старшая девочка и сын, с большой разницей в возрасте. Квартира делилась широкой прихожей на правую и левую части, левая, в которой и поселилась Вера, принадлежала старшей дочери. Левая часть получалась отдельным жильем и состояла из двух комнат: спальной и не очень большой гостиной, оборудованной для подростково-молодежной компании друзей девочки. То есть там имелась небольшая барная стойка, удобные кресла-диваны трансформеры, которые можно убрать, освобождая место для танцев, и, естественно, телевизор и музыкальный центр. А рядом душевая комната и туалет. Длинный коридор вел в центральную часть, где располагалась большая кухня-столовая, за ней главная гостиная, напротив нее хозяйская спальная, рядом детская и в торце помещения большие ванная и туалетные комнаты.

Левая, девичья, часть отделялась от остальной квартиры дверью. Так что Милка оказалась права – помешать друг другу они не могли – дом старый, звукоизоляция достойная. К тому же в барном закутке гостиной, предназначенной Вере, имелся маленький холодильник, электрический чайник, встроенная электрическая плита на две конфорки и раковина с краном. Считай, полная автономия.

Влад оказался таким тертым ушлым мужиком тридцати пяти лет, немного заплывшим жирком, рыхловатым от малоподвижного образа жизни и любви к ресторанному гурманству с достойным вином. Первые месяцы между ним и Верой возникло несколько напряженных моментов, но они довольно скоро пришли к взаимопониманию и выстроили свои отношения, которых, надо признать, практически-то и не было, на ровной, уважительно отстраненной основе.

Первым делом, приехав в Москву, Вера записалась на прием к своему декану. Василий Николаевич встретил ее очень радушно, чаем угостил, расспросил, как продвигается реабилитация мамы, какие достижения, а узнав, что Вера вернулась в Москву, оживился пуще прежнего.

– Это очень хорошо, Вера! – обрадовался он. – Надо прикинуть, может, мы что-то сможем сделать, чтобы ты закончила институт!

Вера поделилась планами насчет работы в хорошей клинике и надеждами на зарплату, и даже спросила, не подскажет ли он, куда лучше попробовать устроиться.

– Не надо тебе в клинику, – подумав, сказал Василий Николаевич. – Зарплаты там и в самом деле достойные, но конкуренция высокая. Там же от проведенных операций и процедур деньги начисляют, поэтому тебя к ним допускать будут редко и то к малобюджетным, свои кадры есть, да и не берутся они за все подряд. А в больших профильных клиниках для узкоспециализированных операций тоже постоянные кадры имеются. А тебе практика нужна и желательно по всему возможному спектру травм и заболеваний. – И тут декан оживился: – А знаешь, я тебя к своему приятелю в Склиф определю, в экстренную хирургию! То, что надо! Ты имеешь право ассистировать при необходимости, а он тебя многому научит, и практики там завались, устанешь учиться!

Вот так с легкой руки Василия Николаевича Вера и пришла в Склиф к Виктору Аркадьевичу, который сразу отправил ее в отдел кадров, с которым уже все обсудил и договорился, а потом уж…

– Будьте добры на собеседование, посмотрим, что там Васька в вас такого особенного узрел!

Собеседование не состоялось. Или можно считать, что состоялось? Когда Верочка спустилась на первый этаж и уже собиралась войти в ординаторскую, по громкой связи объявили о доставке пострадавших, дверь распахнулась, и, отодвинув ее в сторону, один за другим торопливо вышли медики.

Вера потянулась за ними, посмотреть, что происходит у стойки приемного и как тут работают.

– Что стоишь? – на ходу крикнул ей Васильев. – Помогай принимать, большая авария на МКАДе. – А кому-то в сторону: – Валя, дай ей робу!

Через три минуты, которые заняло переодевание, Вера уже была в общем котле приема и распределения раненых и пострадавших.

– Диагностируй! – кричал ей Васильев, слушал ее вердикт и снова строго требовал: – Какие оперативные действия?

Когда всех приняли и распределили по операционным, процедурным и палатам экстренной помощи, а Вера переоделась в свою одежду, ее нашел Васильев и удивился:

– А что ты здесь?

– Переодеваюсь, – расстроилась такому ужасному вопросу Верочка, решив, что не подошла она им и сейчас ей откажут в месте.

– Уже пять минут назад должна у завотделением сидеть и график дежурств получать! – строго отчитал он.

– Вы меня берете? – обалдело уставилась на него девушка.

– Я еще из ума не выжил упустить такого специалиста, – усмехнулся ее растерянности Васильев, как-то по-отечески положил руку ей на плечо и пообещал: – А насчет того, как тебе институт закончить, подумаем. Василий сказал, ты талант. А пока я тебя подучу.

Вот уже почти два года она в Москве. Мама все уверенней ходит, уже и на улицу выходить начала и все-таки взяла двоих учеников, больше ей не по силам пока, и то для них с бабушкой подспорье. Институт так и остался несбыточной мечтой, которая все меркнет и меркнет тающим миражом, по мере того как течет незаметно-стремительно время. Смонтировать и состыковать хоть как-то необходимость зарабатывать и очное обучение ни у Веры, ни у замечательного человека Василия Николаевича никак и не получается. Через несколько месяцев ей двадцать восемь лет стукнет, и что дальше с учебой?..

Шестой, самый сложный курс. Вера его уже наизусть знает, штудируя в свободное время учебники и чьи-то старые конспекты лекций, которые дал ей Василий Николаевич! Но сдать экзамены экстерном ей не разрешил ректорат.

Вот такая жизнь.

Бывает, что, как ни стараешься, ну не можешь преодолеть вставших на пути препятствий, и все! Вот какая-то непробиваемая судьба! В жизни и не то бывает, Вера такого на работе насмотрелась и таких житейских историй наслушалась, что свои трудности кажутся чем-то из серии «Повезло необычайно!».

В принципе, согласна – повезло! В первую очередь с замечательными людьми, с Василием Николаевичем, который не пожалел ни времени, ни настойчивости, и по кабинетам министерским ходил, но добился, чтобы Верину маму приняли в клинику и сделали серию необходимых операций. А казалось бы, что ему какая-то там студентка и уж тем паче ее мама? Вы представляете, сколько у него студентов, талантливых в том числе!

Повезло необычайно с Виктором Аркадьевичем. Он не просто принял над Верой шефство, он учил ее, брал на все самые сложные и трудные операции, показывал, что делает и как, рассказывал, ставил ассистировать, зашивать и ценил очень и не забывал похвалить. И лично помогал так составлять графики, чтобы у нее получилось практически полторы ставки, да еще как можно больше дежурств с ним.

И с Милкой повезло, с ее врожденной нелюбовью к хозяйственным делам и столь же сильной любовью к жизни в полной чистоте, порядке и комфорте, да так, чтобы все педантично по полочкам.

Где-то даже с Владом повезло Вере. Поэтому она завтра пойдет на день рождения Милки и будет терпеть компанию пафосных друзей и нужных людей Влада.

На этом моменте любая нормальная женщина задумается над убивающим все хорошие начинания глобальным вопросом – что надеть? Если учесть, что Вера простая медсестра, а компания, в которой придется находиться, богатый тусовочный контингент с перебором чувства собственного величия…

Но насчет определения «простая» Милка бы, как и большинство знавших Веру людей, поспорила. Вот чего-чего, а простоты народной в Вере ни на грамм. И к этому еще парочка нюансов. Первый: Вера обладала врожденным, изысканным вкусом. Второй: она – девушка довольно закрытая, никаких откровений, вся в себе, не сухарь, педант и зануда, нет, наоборот, любит пошутить, посмеяться в компании, внимательна к людям, но все, что касается ее личного пространства и переживаний, закрыто для окружающих, и это добавляет ей некой интригующей загадочности.

Еще про один момент надо рассказать издалека и отдельно.

Помимо дара врачевания, умения концентрироваться на работе, вспоминать в нужный момент все необходимое и стремительно соображать, имелся у Верочки еще один, скорее не дар, а наказание какое-то. Ее словно притягивало туда, где кому-то требовалась медицинская помощь. То в автобусе у кого-то сердечный приступ случится, то велосипедист перед ней упадет и разобьется, то на остановке кому плохо станет, то в метро – не перечесть! Мама утверждает, что это у тех людей сильные ангелы-хранители, которые и приводят Веру в нужные место и время, чтобы она их спасла. Как угодно можно назвать и какой угодно мистики понавыдумывать, но удовольствия мало, честно говоря.

Вера бы предпочла, чтобы они, ангелы те хранители, приводили кого-то другого, ну или для разнообразия хоть чередовали ее «вахты спасения». Но пока «Скорой помощью» ей приходится работать довольно часто. Верочка, повздыхав и смирившись со своей участью, собрала что-то вроде экстренной аптечки, в которую сложила некоторые препараты-таблетки, бинт-вату, жгут, ну, и, разумеется, йод с перекисью. Это после нескольких раз, когда под рукой не оказывалось элементарных таблеток.

Так вот, ближе к наряду. К теме, как говорится.

Наверное, с полгода назад, ожидая зеленого сигнала на переходе, она и другие пешеходы заметили странно едущую машину, вихляющую из стороны в сторону. Проехав переход, автомобиль резко свернул и уткнулся неуклюже в тротуар колесом метрах в трех за пешеходной зеброй. Включился зеленый, и пешеходы двинулись вперед, а Вера, вздохнув тяжко, пошла смотреть, что с водителем. С ним что-то случилось, она не сомневалась.

Водителем оказалась женщина, хорошенько «за», но прекрасно сохранившаяся, выглядевшая очень дорого, под стать роскошной машине, которой управляла, «оттюнингованная» до возраста лет тридцати. Глаза закрыты, откинутая на подголовник голова. Распахнув пассажирскую дверцу переднего сиденья, встав на него коленом, Вера потянулась, проверила пульс – фигово вообще-то бьется.

– Где болит? – спросила она у женщины.

Та открыла глаза, повернула голову в ее сторону и ответила, явно с трудом:

– В груди очень сильно болит и рука отнялась, не чувствую.

– Так, – строго распорядилась Вера. – Не делайте никаких движений, я вам помогу.

Выбралась из машины, вызвала «Скорую», красочно расписав, какого денежного, а возможно и политического уровня пациентка, и свой первичный диагноз: «инфаркт», чтобы оперативнее приехали, не расхолаживались, и, обойдя машину спереди, распахнула дверцу водителя и занялась помощью пострадавшей.

Женщину звали Эльвира, как потом Вера узнала, и оказалась она на самом деле очень, очень… Ну, все поняли. Врачам удалось ее спасти, хоть и инфаркт был тяжелый, но с Верой даме повезло сказочно. Что она и оценила по достоинству.

После выздоровления Эльвира нашла Веру на работе и огласила свою волю прямо в холле их хирургии.

– Вы спасли мне жизнь, – сказала конкретно и строго, без каких-либо проявлений лишних чувств. – А моя жизнь, милочка, стоит весьма и весьма дорого. Денег я вам не предложу, это по-халдейски как-то и унижает мое достоинство, но отблагодарить вас намерена, и так, как считаю нужным. Завтра у вас выходной, я узнавала. Прекрасно. В двенадцать часов дня за вами заедет мой водитель.

Спорить Вера не стала, как и намекать на то, что деньгами взяла бы с удовольствием и не поморщилась этическим зудом, ей как раз надо бы косметический ремонт в маминой квартире сделать.

Эльвира выразила свою благодарность иным образом. Она провела Веру по самым известным бутикам и преподнесла ей в подарок вещи. Честно говоря, новый гардероб – три платья, туфли и сумочку к ним; два классических костюма, брючный и с юбкой, туфли к ним и пару блузок; несколько миксов: юбка, брюки, блузки, жакет и пиджак для повседневной носки; пальто, высокие сапоги к нему, а также аксессуары: косынки, ремни, дорогую бижутерию, две сумки и несколько комплектов великолепного нижнего белья.

Вера принялась категорически отнекиваться, сумма подарка была совершенно несусветной для нее, безумной какой-то, ненормальной, но Эльвира быстро и безапелляционно пресекла все отказы:

– Как я уже упоминала, моя жизнь стоит гораздо дороже. Это все копейки по сравнению с ее ценностью. И потом, посещение магазинов мне доставило огромное удовольствие, у тебя великолепная фигура и прекрасный рост, на тебе вещи сидят роскошно, идеально, как на королеве. Класс! На сегодня, пожалуй, хватит, ну а я еще подумаю, что хочу для тебя сделать.

Слава богу, больше она не появлялась, видимо, думает. А Вера стала обладательницей великолепных вещей, Милка в шоке пребывала несколько дней. У подруги очень даже продуманный гардероб, состоящий только из дорогих вещей известных марок, но собирала она его по крупице, откладывая деньги, держа в голове что и с чем носить и сочетать, она вообще в этом вопросе барышня весьма серьезная, специально училась, что и как надо носить, на курсы имиджмейкеров ходила, вытравливала из себя провинциальность, приобретала столичный лоск.

– В нашей профессии, – делилась Милка житейскими мудростями, – впрочем, как и везде, встречают по одежке и внешнему виду. Не зря же альфосы, гоняющиеся за богатыми дамочками, и аферисты разных мастей начинают свою деятельность с того, что покупают самую дорогую классную обувь и часы. А в нашем цеху вообще как на минном поле: один неправильный прикид, дешевая блузочка – и все, ты скатился на пару ступенек. Это тебе хорошо, ты внутри себя чувствуешь, как, что и с чем надеть, что носить, и дешевок никогда не покупала, предпочитала пусть одно, но настоящее, я же помню, как ты в школе одевалась и здесь, в институте, а мне этому пришлось несколько лет учиться. Специально и за деньги!

Вера никогда не задумывалась, что у нее там врожденное, а что нет, это просто часть ее самой и все, мама так учила и бабушка, а Милка вон, оказывается, завидовала и пыталась подражать всячески, в чем и призналась. Вера вообще себя чувствовала, ощущала и воспринимала как личность совсем не так, как оценивали ее Милка и другие люди, – проще, самой обыкновенной и не очень везучей к тому же.

Ну, вернемся к сути.

День рождения подруги ее спонсор Влад наметил отмечать в одном из самых крутых клубов Москвы. Ну а то где же? Любил он все «самое», тщеславен, куда ж деваться, к тому же в чем-то большой рисовщик, да и бог с ним. Вере казалось, как можно что-то отмечать, когда громыхает музыка и не слышно не только гостей, но и самого себя? Но Милка объяснила, что это клуб для весьма солидных и богатых людей. Танцпол с баром и столиками отдельно на первом этаже, а на втором, устроенном как большой балкон над танцующими, есть более приватные столики, а еще чуть выше, за звукоизоляционными экранами, находятся столы для компаний. Если захотят гости, официант закроет эти экраны и двери, и образуется что-то вроде уединенного кабинета, где можно и в караоке попеть, или провести неформальные переговоры или приватный банкет. Словом, все предусмотрено – от танцевального беспредела до строгой деловой обстановки – любой каприз, как говорится, за ваши доллары.

Ну, раз клуб, то и наряд должен быть не классически строгим, и Вера выбрала одно из подаренных Эльвирой платьев – сине-фиолетовой расцветки, без рукавов, приталенное, с глубоким, но приличным вырезом, в котором чуть виднелась ложбинка между грудей, отрезное, с интересно скроенной юбкой до колена. К нему у нее имелась шаль насыщенного синего цвета в тон глазам, подаренная Васильевым и его женой Вере на день рождения, и сочетающиеся с нарядом туфли и сумочка.

При такой яркой расцветке одеяния украшения были лишними, и Верочка надела только кольцо с сапфиром – старинная семейная реликвия, еще бабушке Василисе Мироновне перешло по наследству от ее бабушки, а как вы думали, конечно, овеянное легендами и тайнами. Очень дорогая вещь. И великолепная ювелирная работа. Собственно, это единственная драгоценность в их семье. Вера редко ее надевала, и каждый раз кто-нибудь начинал уговаривать продать кольцо.

Увидев Веру готовой к выходу, «при полном параде», Влад обалдел – выпучил глаза и несколько минут не мог ничего сказать, так и смотрел потрясенно, зато Милка высказалась:

– Ох-ре-неть! – обходя Веру по кругу, заценила подруга. – Блин, прямо королева! Ты просто потрясающе выглядишь!

– Спасибо, – оценила Вера откровенность Милки, не присущую женщинам в подобной ситуации.

– Да уж, Вера, удивила, – заговорил Влад и подпустил бестактность. – Даже представить не мог, что ты женщина такого уровня.

– Я женщина такого уровня, – подтвердила холодноватым тоном Вера.

– И работаешь простой медсестрой, – напомнил Влад.

– Великие русские княжны и графини, оказавшись в эмиграции без средств к существованию, делали вышивки и плели кружева, работая белошвейками на Коко Шанель. Но от этого они не переставали быть аристократками.

– Это-то да, – вздохнул Влад и вдруг оживился идеей: – Слушай, а давай тебя раскрутим? Я даже знаю, какому продюсеру это предложить, а? И Мила поможет. Начнем с телевидения, с ток-шоу всяких, приглашенным гостем, а там сериалы, показы мод. А что, по-моему, в кадре ты будешь роскошно смотреться.

– Спасибо, нет, – чуть наклонив голову в неком благодарном движении, сухо отказалась Вера и тактично напомнила, чей сегодня вообще праздник. – Я понимаю, что несколько ошарашила вас трансформацией из затюканной медсестры в почти светскую даму, надеюсь, этот шок быстро пройдет. Мила, я-то что, а вот ты действительно великолепно выглядишь, просто шикарно!

– Да? – довольно улыбнулась Милка. – Я специально тебе это платье не показывала, хотела, чтобы ты оценила в полной экипировке.

– Роскошь! – оценила Вера намеренно несколько преувеличенно, чтобы переключить внимание и Влада, и самой Милы на виновницу торжества. – Тебе очень, очень идет. И серьги великолепные. Ты потрясающе выглядишь.

– Это все Влад, – нежной кошечкой подластилась к любимому Милка, взяв его под ручку и посмотрев на него влюбленными глазами. – Его подарки.

– Шикарно, – поддала Вера похвалы. – Великолепный вкус у вас обоих.

– Ну, это еще не все подарки на сегодня, – довольный такой похвалой, пробурчал Влад, быстро чмокнул Милу в губки и распорядился бодренько: – Все, девочки, поехали! Такси уже ждет!

Гостей Вера насчитала около двадцати человек – кто-то уже пришел, кого-то только ждали, а кто-то, быстро поздравив, подняв тост и немного закусив, отбыл, сославшись на неотложные дела. Веру гостям Влад представлял сам:

– Подруга Милены, Вера.

И более ничего. Услышав это первый раз, Вера посмотрела на Влада, и они обменялись понимающими взглядами – она ироничным, чуть приподняв бровку, он несколько извиняющимся, но настойчивым. Да ей-то что? Хоть кем назови, если тебе так удобней, ей дела нет ни до кого из этих напыщенных, холеных, перекормленных людей.

Ну, не все так безнадежно, отметила она и несколько интересных личностей в компании, вполне вменяемых, без понтов напыщенных и хронического заболевания манией величия. Очень даже интересных людей. Верочке отвели место рядом с Милой скорее для поддержания подруги в этом обществе, чем из каких-то политических расчетов, но первое время Мила за столом практически не сидела – встречала вместе с Владом гостей у входа в кабинет, принимала поздравления, цветы и подарки.

Кстати, как назвать эту комнату, Вера так и не определилась. Банкетным залом не очень-то подходило – традиционные стол и стулья отсутствовали, зато были удобные мягкие диваны с двух сторон от двух полукруглых столов, замысловато приставленных друг к другу. Стен как таковых тоже не наблюдалось – только одна, задняя, от которой расходились прозрачные модули-экраны, упомянутые Милой, сейчас закрытые по всем трем сторонам для создания уединенности, и такая же прозрачная высокая дверь, имелись еще и плотные шторы, которые при необходимости можно было задвинуть, создавая полную камерность. Банкетный кабинет, решила Вера, ну пусть будет так.

Ну, вроде бы основной поток гостей прибыл, все расселись по местам, подняли первый тост, за ним почти сразу и второй, закусили, немного расслабились. Тут подошли запоздавшие гости, Влад с Милой поднялись встречать, провожать к их месту за столом, снова прозвучал тост, шустрые официанты поставили еще один букет в заранее заготовленные вазы. Словом, обычная застольная суета любого банкета, невзирая на модерновые выпендрежи в дизайне интерьера и непомерную крутость заведения, все, как и в столовой номер пять, закрытой на банкет по поводу юбилея главбуха чулочной фабрики.

Милка находилась в приподнятом настроении, практически не сидела на месте: то встречая гостей, представляя друг другу тех, кто незнаком, то занимаясь организацией – порхала виновницей торжества и хозяйкой мероприятия. И Вера, наблюдая за ней, вдруг отчетливо поняла, что Милке все это нравится необычайно, это и есть ее стихия, ее жизнь – тусить в обществе известных и богатых людей, держать в руках проведение мероприятия, руководить подчиненными и нанятыми работниками – это ее воздух! И совершенно неважно, что здесь собрались нужные Владу люди, и неважно, насколько они приятны лично ей, – Милка в своей стихии, да еще и в роли виновницы торжества – вот ее кайф, ее праздник.

Вечер шел своим чередом, большая часть собравшихся уже хорошо поддала, когда Влад, поговорив с кем-то по телефону, как-то вдруг оживился, обрадовался, поднялся и позвал за собой Милку встречать совсем уж припозднившегося гостя.

Вера и ее сосед по столику, вполне приятный мужчина лет шестидесяти, Виктор, как он представился, держа бокалы с вином в руках и откинувшись на спинку дивана, вели неспешную беседу, как ни странно, о музыке. Они весьма увлеклись разговором, выяснив, что оба являются поклонниками самого известного сейчас тенора Йонаса Кауфмана. Громкие восклицания гостей, приветствовавших того, кто так припозднился, отвлекли Веру и ее собеседника от увлекательного разговора, она повернулась в сторону входа и увидела….

Егор Бармин передал Милке букет крупных пурпурных роз на длинных стеблях, стильно обмотанных широкой лентой в тон цветам, протянул ей еще какой-то презент в большом подарочном пакете, и что-то говорил, улыбаясь. И улыбка эта была весьма далека от открытой и искренне радостной, скорее нейтрально светская холодность и отстраненность читались в ней.

Вера смотрела на него и переживала потрясение такой силы, что, пожалуй, квалифицировала бы его как шок. Пусть и легкий, но шок.

Выглядел Егор… Это был другой человек, не тот, с которым она познакомилась на майском холодном поле боевом. Брат-близнец того Егора Бармина. Злой брат-близнец.

Он производил впечатление уверенности и властности давно богатого человека, несколько надменного, холодного. Весь – от длинных прядей стильной стрижки до подошв безумно дорогих известной марки туфель и часов на руке – богатство, власть, влияние.

На какое-то мгновение Вера даже засомневалась, а он ли это действительно, бог знает, может и на самом деле близнец какой? Но сомнения тут же развеял позабытый ею сосед.

– А, это Егор Бармин, – услышала она его замечание.

– Вы его знаете? – повернув голову к собеседнику, спросила Вера.

– Ну, его многие знают, он личность известная и яркая, – туманно ответил сосед по столу.

Она не стала задавать вопросов и расспрашивать о яркой личности нового гостя, а, перекинувшись какими-то незначительными фразами с мужчиной, чтобы не выказывать неуважения, снова перевела взгляд на Бармина и все смотрела и не могла поверить такой метаморфозе. Где тот Егор, которого она запомнила? С его задорной лукавой полуулыбкой, с той лихо сдвинутой на затылок фуражкой, с его юмором? Где тот человек, который в один момент оценил ситуацию и ринулся помогать, не спрашивая ни о чем? Где тот Бармин, загадочный, интересный, который смотрел на нее заинтересованным мужским взглядом и посверкивал откровенно глазами?

Сейчас она видела человека, отвечавшего на приветствия, пожимавшего руки мужчинам, здоровавшегося легкими поцелуйчиками со знакомыми дамами и улыбавшегося пустой, отстраненной светской улыбкой. Она так задумалась, рассматривая его, что в первое мгновение не сообразила, что Влад подвел гостя к ней.

– Познакомься, это Вера, подруга Милы, – представил он и повернулся к даме: – Вера, это мой друг Егор Бармин.

– Очень приятно, – отстраненно, как совершенно незнакомому и малоинтересному человеку, протянул он ей руку, сохраняя на губах дежурную светскую улыбку.

– Добрый вечер, – только и смогла ответить Вера, никак не разделяя мнение о приятности момента.

– Ну, идем, сядешь рядом, – потащил его от Веры Влад, весь на своей волне, уже в легком подпитии, в стадии подъема и бурного веселья. – И штрафную за опоздание!

Бармин отпустил ладонь Веры и отвернулся – как забыл сразу и навсегда о ее существовании. Отправился штрафную пить с другом.

А Вера расстроилась ужасно. Как-то совсем тягостно и мерзко на душе стало.

Да что же это такое?! Что, нормальных адекватных мужиков совсем не осталось?! Он ей понравился тогда именно харизмой какой-то подлинности, задором, юмором, мужской внутренней силой, чувствовавшейся в нем, умением брать ответственность на себя, и еще интересом к ней, таким истинным, мужским.

А это что?!

Это нормальный мужчина, что ли? Так откровенно проигнорировал ее и дал понять, что не только не помнит, кто она такая, но и особо знать этого не желает – не его уровень, не его полет! Это что?!

И то, что она приняла за врожденное чувство юмора и готовность улыбнуться хорошей шутке, в этом тусклом клубном свете казалось циничной, надменной насмешкой над людьми.

– Вер, ты чего загрустила? – весело спросила, привалившись к ее плечу, немного захмелевшая Милка и предложила: – Идем танцевать?

Танцевать сегодня Вера не собиралась. Отпахала ночную смену, поспала пару часиков, а потом с Милкой по магазинам. Подруга запланировала соорудить небольшой фуршетный закусон, прекрасно зная, что часть гостей обязательно потребует продолжения, во сколько бы они ни ушли из клуба, и все потащатся к ним домой – так всегда получается. Вот они с Верой и приготовили всяческих закусочек, убрали их в холодильник и разбежались собираться – Милка в салон, а Вера своими силами, салоны ей не по бюджету, раз в три месяца подстричь концы длинных волос, и все – маникюр-педикюр сама, как и укладку, и макияж праздничный. Так что к вечеру ей хотелось не гулять, а спать или хотя бы поваляться у телика на диване. А завтра ей, между прочим, во вторую смену.

Но сейчас Вера с удовольствием вообще бы ушла с этого праздника богатой жизни, так расстроилась от этой неожиданной встречи. Даже не расстроилась, а чувствовала себя какой-то прибитой, словно ей откровенно нахамили без повода.

Уйти сейчас не получится, может, чуть позже, а вот сбежать на танцпол вполне. И она постаралась переключиться, отдавшись музыке и танцам. Там ее и нашел сосед по столу Виктор, и пригласил на танец, как раз зазвучала медленная мелодия, а после они вышли проветриться на широкую веранду, поговорили о неадекватной громкости большинства клубных программ и о влиянии таких звуков на здоровье человека. Вернулись назад к застолью, к его уже ощутимо прибавившим градусов и шумности участникам.

Первым делом, войдя в комнату и не отдавая себе отчета, Вера сразу же нашла взглядом Бармина, вальяжно развалившегося на диване. Одну руку он закинул на спинку, в другой держал бокал и разговаривал с дамой, сохраняя скучающе-отстраненное выражение лица.

«Напиться, наверное, было бы сейчас самое то!» – тоскливо подумала Вера, чувствуя в горле горчащий привкус от разочарования и какой-то почти детской, то есть страшно несправедливой обиды.

Вот не зря она так не хотела идти на этот день рождения! Вот не зря же!

* * *

Егор выходил из министерства, где только что удачно подписал договоры, когда ему позвонил Карим. Вообще-то его звали Владислав Каримец, и был он его бывшим московским одноклассником, но друзья звали его Карим. Сказать, что Влад был близким другом Егора, нельзя, у него вообще близких друзей единицы, и некоторые из них люди весьма и весьма неординарные, мягко говоря, но с Владом они всегда поддерживали дружеские отношения. Точнее сказать, это Каримец, сколько его помнит Егор, старался с ним дружить и всячески укреплять и сохранять эту дружбу, особенно когда жизнь и, можно сказать, карьера Бармина сделала такой интересный зигзаг.

– Привет, Егор! – празднично-радостным тоном поздоровался Влад.

– Привет, Карим, – улыбнулся, заражаясь его настроением, Егор. – Ты что такой веселый?

– Ну, во-первых, узнал от Костика, что ты в Москве, а во-вторых, у Милы день рождения. Ты приглашен и не можешь отказаться!

С Милкой, любовницей Влада, Егор виделся пару раз. Как-то в ресторане они втроем обедали, в другой раз они с мужиками у нее в доме «заседали», а она им накрывала-подавала, а после двоих из компании развозила по домам на своей машине. Про девушку Бармин все понял при первой же встрече, и надо отдать должное, она совершенно не маскировалась под наивную «розу в бутоне», которую посетила большая бескорыстная любовь, а вполне открыто высказывала свои жизненные позиции и ожидания, что, с его точки зрения, заслуживало уважения.

Собственно, это дела и трудности Карима. Как человеку нравится, пусть так и живет, лишь бы другим не мешал. Вот только Иринку, жену Влада, Егору всегда было немного жаль, она хорошая тетка, отличная мать и хозяйка, и выглядит прекрасно, и знает обо всех многочисленных «леваках» мужа, но почему-то терпит… Значит, это ее личные дела и трудности выбора. Но приходить к ним домой, когда Ирина искренне радуется ему и гостеприимно принимает, а после или до того встречаться где-нибудь с Владом в присутствии его любовниц Егору не нравилось.

– У меня сегодня дел еще под завязку! – предпринял вялую попытку отказаться Бармин, не очень-то ему хотелось на этот день рождения, да и представлял он, что там соберется компания исключительно нужных Владу людей.

– Ну не до ночи же! – уговаривал Карим. – Придешь, когда освободишься, и никаких отговорок! Не виделись черт-те сколько, посидим, выпьем! Отдохнешь, потанцуешь, девочек снимешь, если захочешь!

«А и ладно», – решил Егор. Отдохнуть-то не мешало бы, к тому же вылет у него только завтра вечером, можно и потусить. А насчет выпить, так это к нему относилось весьма условно – пил Бармин очень мало, не больше пары-тройки стопок настоящей водки, и все об этом знали, и уж если приглашали к себе, то обязательно утруждались достать настоящую водку. Кстати, именно Егор познакомил большинство своих московских друзей с удивительной женщиной – Марфой, известной травницей и целительницей, живущей в ста километрах от Москвы, которая сама делала исключительную водку по старинным рецептам, и всем советовала следовать ее примеру, а не «травиться химищей страшной». И уж, насколько Егор знал Влада, тот такой водочкой запасся, раз наметил зазвать друга.

Ладно, сходит – посидит, пообщается.

Поднимаясь по ступенькам на элитную «галерку», Егор через стеклянные стены успел немного рассмотреть гостей Влада, заметил несколько знакомых, и отчего-то зацепился взглядом за незнакомую девушку – что-то в ней показалось ему интригующим. Не разглядеть толком – притушенный свет, да и сидит она, откинувшись на спинку дивана, вполоборота. Но уже вошел, услышал приветственные восклицания из-за стола, покивал, махнул ответно и, переводя взгляд на встречавших его Влада и Милку, на мгновение тормознул взглядом на заинтересовавшей девушке… и почувствовал, что его словно окатили холодной водой.

Медсестричка, санинструктор Верочка! Та майская «фронтовая» Верочка, которую он так часто вспоминал и все поругивал себя, что не нашел.

И она в этой компании?! Вот с этим Виктором?! Твою ж мать!

Он быстро отвернулся, больше на нее не смотрел, говорил дежурные фразы, преподнес букет и две песцовые шкурки, часть из тех, которые привез с собой во взяточном расчете и необходимости презентовать там, где деньги не берут.

С Владом обнялись, ритуально похлопали друг друга по спинам, и Карим повел представлять друга гостям, с которыми тот не знаком.

– Вера, подруга Милы, – представил он.

А Егор отметил и заметил все сразу – и насколько она хороша сегодня, просто необыкновенно, и даже румянец не потускнел на щеках, и как ей фантастически идет этот наряд и эта шаль в тон глаз, делающая их еще ярче и выразительней, и стоимость ее наряда оценил, и фирму прикинул, и удивительную драгоценность на пальце, необычную и ой какую дорогую, на подделку не похоже. Подруга Милы, значит!

«По «цеху», видимо! – зло подумалось ему. – Простая хирургическая сестра, говоришь! Ах да, пардон, старшая!»

Его накрыло яростью и обидой не только на нее, на себя! На то, что повелся тогда в мае, как дурак, совершенно честно принял ее за настоящую, чистую, искреннюю девушку, которая к тому же, забывая себя, исполняет свой долг, как бы высокопарно это ни звучало. И радовался, что вот же есть еще такие девчонки истинные, замечательные, сильные, красивые личности.

И вот с этим Виктором?! Известным на всю Москву постаревшим плейбоем и бонвиваном? У которого, с периодичностью раз в год, меняются содержанки, и возраст их все меньше и меньше? Да, насколько Егор слышал, Виктор щедрый мужик и своим женщинам платит не скупясь. Но ему под семьдесят, и поговаривают о его несколько странных сексуальных наклонностях. И что, вот эта Верочка с ним? А на какие денежки она так одета, на зарплату медсестры, что ли? А этот перстень? Такую вещь Виктору этому не потянуть. Значит, был любовник побогаче? Или есть параллельно?

Бармин дурел от своих злых, жалящих мыслей, от желания подойти к ней и высказать все это, а еще встряхнуть хорошенько и поинтересоваться, кого и зачем она играла в мае. Для чего? В поисках богатого покровителя? На такие мероприятия мужики не за тем ездят, чтобы их ловили расчетливые охотницы.

Он не сводил с нее взгляда, следил незаметно, продолжая слушать Влада, разговаривать с кем-то еще, есть, чувствуя в любом блюде привкус горечи разочарования, и на автомате подмечая детали, мелочи, например, что она только изображает, что пьет, поднося ко рту бокал, а на самом же деле только губы мочит.

И все спрашивал себя: «Как же я мог так лохануться, так сильно ошибиться в человеке?» Он тертый, хитрый и многомудрый мужик, считывающий безошибочно в душах, его вообще без вариантов обмануть, он мир по-другому, чем большинство людей, слышит, видит и чувствует. Совершенно непонятно, как он мог повестись на строгий и одновременно необычайно женственный образ – роль, которую она разыгрывала перед ним с какой-то только ей известной целью?

Когда Вера с Милой пошли на танцпол, Бармин не удержался, поднялся с дивана и, держа в руках непонятно за каким чертом бокал с вином, которое пил крайне редко, и уж не сегодня точно, двинулся к ажурной балюстраде, ограждающей балкон второго этажа, и нашел взглядом подружек внизу на танцполе.

Зазвучала медленная мелодия. Он увидел, как Веру пригласил Виктор, а Милка, кивнув им, стала пробираться сквозь танцующие пары к остальным гостям.

«А она хорошо смотрится в танце и красиво двигается», – отметил про себя Бармин и, продолжая наблюдать за Верой, не заметил, как к нему подошла Мила.

– Ты что, тут один? – заботливой хозяйкой поинтересовалась она и проследила за его взглядом. – А, Верочкой заинтересовался, – усмехнулась Милка, понаблюдала какое-то время за танцующими и посоветовала: – Забудь, она тебе не подойдет, ты в Москве редко бываешь, а она девушка занятая, у нее свой плотный личный график.

Бармина просто порвало!

Значит, плотный личный график! То есть не один Виктор ее «окучивает», имеются и другие «папики»! В этот момент музыка закончилась, и он увидел, как Виктор, деликатно придерживая даму под ручку, выводит ее из танцзала на веранду.

Ну, тут ушаночку-то Бармину сорвало! Практически напрочь!

Он чувствовал себя, как тертый мошенник, обведенный вокруг пальца другим, гораздо более умелым профессионалом и потерявший все сбережения подчистую. И главное, Егор не понимал – зачем?! На кой ей понадобилось играть с ним в хорошую девочку?!

Он вспомнил, как пришел тем вечером в госпиталь. Весь день думал о ней, вспоминал, прикидывал, куда предложить ей пойти, о чем поговорить, и даже словил бациллу романтизма и насобирал маленький символический букетик полевых цветов, в духе исторической достоверности. Но давешний хирург Виктор Аркадьевич сказал, что Верочке пришлось сопровождать раненого в область и она больше сюда не вернется. Сказал и посмотрел выжидающе, явно предполагая, что Егор попросит ее координаты, телефон или спросит о чем. Но Бармин постоял, думая, спрашивать или нет? И решил почему-то, что нет.

А потому что, на минуточку, он живет и работает за полярным кругом, хрен знает где, в диких и прекрасных местах, а девушка Вера, как он узнал от другой медсестрички из госпиталя, обитает в Москве. И что? Летать в Москву и ухаживать? Или предложить сразу переехать к нему? Подумал и не спросил.

Потом несколько раз за этот месяц его подмывало узнать у Кости Агапова ее координаты. Костя дружил с организаторами этого патриотического клуба, а у тех имелись списки всех, кто принимал участие в реконструкции, и девушку Веру он нашел бы за полчаса. Думал. И вспоминал ее фантастические глаза, убойную улыбку и ямочку на щечке, и выбившиеся из прически тонкие светлые прядки…

И не стал разыскивать. Он слишком занятой человек. По-настоящему занятой! У него физически нет времени ни на какие ухаживания и разведения марлезона вокруг барышень. Но частенько вспоминал ее, немного корил себя за то, что не нашел, ну а вдруг сложилось бы что-то интересное. Хотя бы одна ночь.

Ну вот, искать не понадобилось, сама нашлась! Так лучше бы не находилась!

Ох, не зря ему так не хотелось идти на этот день рождения! Вот не хотелось же!

Еще некоторое время Егор поварился в своем тяжелом настроении, наблюдая за ней, а потом вдруг подошел и, прервав ее разговор с уже совсем захмелевшей Милой, пригласил на танец, скорее приказал.

– Идемте, Вера, потанцуем! – достаточно строгим тоном заявил Бармин и протянул ей руку.

– Иди, иди, Верунчик, потанцуй! – пьяненько радовалась Милка.

– Ладно, – неохотно согласилась Вера, скорее чтобы отделаться от подруги.

Снова заиграла медленная композиция, правда, пока они дошли до танцпола, отзвучала уже половина, но им было все равно – они сейчас стали дуэлянтами, и оба это чувствовали.

– Ну что, как там поживает ваш раненый? – холодно спросил Бармин, закружив ее в танце.

– Значит, вы все-таки изволили меня узнать? – усмехнулась невесело девушка.

– Да, и предпочел не афишировать это в данной компании.

– Понятно, – неверно истолковала его ответ Верочка и, когда они сделали поворот, ответила: – У Ивана все в полном порядке, он полностью поправился.

– Это хорошо, – так же холодно сказал Егор и добавил: – А я узнал, что тот выстрел оказался роковой случайностью, каким-то образом в диск автомата попал боевой патрон.

– Да уж, роковая случайность, – вторила ему холодностью она.

Теперь настала очередь Егора неверно истолковать ее слова, услышав в них личностный подтекст, как той их встречи, так и этой.

Танец закончился. Они остановились.

– Пожалуй, мы с вами простимся, – светски сообщила Вера. – Мне пора уезжать.

– Пожалуй, провожу вас и вызову вам такси, – ответил ей по-светски Бармин.

Вера молча кивнула и пошла за своей сумочкой и шалью. Нужно было еще предупредить Милу о своем отъезде. Егор двигался за ней. Проводил до выхода, отдал распоряжение охраннику вызвать такси и вышел вместе с ней на улицу.

– Собственно, мне тоже здесь больше нечего делать, – как бы скучая, заметил он, повернулся к Верочке и предложил: – Поедем ко мне, раз уж встретились.

Она нарочито медленно повернулась к нему и брезгливым тоном, чеканя каждое слово, ударила отповедью:

– Видите ли, Егор, я отношусь к себе с большим уважением и любовью, и доверить свое тело, безопасность и удовольствие человеку малознакомому, к тому же явно демонстрирующему полное неуважение к женщинам и ко мне в частности, не то что не могу, а не позволю себе никогда и ни при каких обстоятельствах. Даже близко подойти ко мне такой личности я не позволю. Думаю, у вас более чем предостаточно женщин, готовых исполнить любой ваш каприз, обратитесь к ним за услугами.

Подъехало такси. Вера королевской походкой, высоко держа голову, подошла к машине и собралась открыть дверцу. Но Бармин, хоть и оказался совершенно ошарашен такой отповедью наотмашь, но шустрости никогда не терял – опередил, проявив галантность, распахнул перед ней дверцу.

– Знаете, Егор, – уже собираясь садиться, вдруг остановилась она и «выстрелила» напоследок: – Уверена, что заниматься сексом с таким циником, как вы, невероятно скучно и совершенно не интересно. Прощайте.

И села в машину, а Бармин захлопнул за ней дверцу, засунул руки в карманы брюк, стоял и смотрел вслед удаляющемуся такси. И вдруг, запрокинув голову, расхохотался от души.

Нет, он не дурак, как заподозрил было, и все его прекрасные навыки остались при нем – он все правильно понял про эту девочку в тот первый раз!

Как она его словесно отшлепала, а? И фразу-то как закрутила, завернула, сложно выстроила – вот эдак, он бы не осилил такое нагроможденное построение, да еще и с ходу, на одном дыхании. Бармин умел красиво и азартно говорить, увлекать людей и направлять их в нужное ему русло, но предварительно продумав, прикинув, что и как скажет. А чтобы вот так, с лету. И глазами своими синими возмущенно сверкнула, и щеки от гнева алели румянцем. И контрольный выстрел не забыла! И взглядом подкрепила, и чертики в нем пляшут, и ямочка на щечке обозначилась, так развеселилась от своих слов!

И между прочим, он только теперь врубился, что уехала-то она одна, и никакой Виктор ее не сопровождал, и даже проводить не удосужился.

Нет, его никто не обманул, она настоящая, а то, что прикид дорогой и драгоценность серьезная на руке, так кто ему сказал, что она бедствующая медсестра? Может, она медик по призванию, а у нее богатые родители, или муж? Нет, муж вряд ли, она явно не замужем, это Бармин считывал с женщин в первую очередь, ну, значит, родители!

Но как же фатально они не поняли друг друга! Как могут два далеко не глупых человека так безнадежно друг друга не понять и не почувствовать? И что, он действительно сегодня вел и держал себя как законченный циник, не уважающий женщин?

А вполне может быть. Он иногда практикует холодно-циничный тон, в тех случаях, когда люди, вступающие с ним в контакт, малоприятны, беспардонны и требуется дистанцироваться или поставить на место. Ну, с этим-то фиг, а вот про девочку Веру пора собрать максимально подробную информацию!

И почувствовав, что снова загорелся интересом, и жизнь бурлит, и он, орел, как ни крути, на хороших девочек реагирует, Бармин почти бегом вернулся назад – расспросить с пристрастием Влада и Милу.

Ну, с пристрастием и не понадобилось – оба уже пребывали в состоянии доброго такого опьянения, когда уже пошатывает, с координацией трудности и громкость повысилась в паре с куражом, но головушку еще окончательно не снесло.

– А скажи-ка мне, Карим, – подсев к другу, развалившемуся на диване, весело потребовал ответов Бармин, – ты давно знаешь Веру?

– Верочку-то? – разулыбался пьяненько Влад. – Ну, сколько? Больше года, наверное, скоро уже два будет. А ты что, заинтересовался нашей Верочкой? – подозрительно уставился на него Влад и пальчиком погрозил: – Ты Верочку не обижай, она девочка хорошая. Анах… как его… – запутался в слове Каримец, но упорно пытался произнести: – Анахро… этот, изм. О! Анахронизм! Вот! Из интеллигенции глубинки. Правильная такая и недоступная. Королева.

– А ты пытался? – поднапрягся немного Егор.

– А то как же! – браво заявил Влад – Она же с Милой живет в одной квартире. Это Милка так придумала. Ну я подкатил и пф-ф-ф, – издал он звук, обозначающий облом желаний. – Она меня отшила. Заметь, словами. Я аж застыдился, как мальчишка. Представляешь, – и вздохнул тягостно. – Даже не припомню, когда так стыдился в последний раз. Но ты про нее лучше у Милки спроси. Они из одного города, к тому же подруги с детства. Она тебе про нее за милую душу все расскажет.

– А ты не боишься такой ее разговорчивости? – удивился Егор.

– Не-а! – усмехнулся Каримец и, загадочно улыбнувшись, поделился житейской мудростью: – Знаешь, проститутку снимают не для секса как такового, а для того, чтобы она сразу ушла. А содержанок заводят как раз для секса, но при этом чтобы она не грузила мужика вообще, не задавала вопросов, не имела к нему требований и претензий. Как только она начинает выяснять, когда ты приедешь, признаваться в любви и требовать жить вместе, она перестает быть содержанкой и становится любовницей. Тогда ее срочно надо бросать. – Он сделал несколько больших глотков из бокала, который держал в руке, и продолжил: – Из всех любовниц и содержанок, которые у меня были, Милка подходит мне лучше всех. Ты не думай, что она может рассказать кому угодно про кого угодно, только спроси, не потому, что она сплетница или дура, ей просто наплевать на людей. Она умнейшая баба, четко знает свою цель и стремится к ней. Секс с ней именно такой, какой я хочу, и она никогда не спросит: «Где ты был, когда приедешь, когда тебя ждать?» Никогда, и при этом, когда бы я ни приехал, днем или ночью, всегда готова к встрече со мной, прибрана, одета, подкрашена, и всегда наготове мои любимые блюда и вино. И она меня абсолютно понимает и поддерживает. Она просто такая же, как я. К тому же карьеру делает в той сфере, где я далеко не последний человек, и даже если мы расстанемся, никогда ничего про меня никому не расскажет. Я ж говорю, умная она у меня. А что касается Верочки, то Милка тебе лишнего тоже не расскажет, предложит спросить у нее самой.

Так и случилось. Пьяненькая и от этого сильно разговорчивая Милка изложила Бармину всю биографию подруги в подробностях и особо красочно про ее проблемы, но стоило ему затронуть тему личных отношений, Милка «включила» красный свет.

– В Верочку нашу постоянно влюбляются, – тягостно вздохнула она с неприкрытой завистью. – Но она, знаешь, такая строгая и очень закрытая. Вот дружишь с ней дружишь, смеешься постоянно, умеет шутить, юмор у нее классный, и вроде кажется, все про нее знаешь, а как подумаешь – ни фига! Она свои переживания в себе держит, это с детства у нее. Ты, знаешь, Егор, ты у нее сам спроси, если так ею заинтересовался. Но лучше другую девушку найди, не обижай Веру, ей и так в жизни досталось.

– Почему ты решила, что я ее обижу? – не очень-то удивился Егор, но спросил, скорее в виде поощрения за подробный рассказ, давая возможность высказаться опьяневшей даме.

– Ой, да всему миру известно, какой ты бабник бесчеловечный и что у тебя их тысячи было, – махнула на него ручкой Милка и пояснила: – Нет, понятное дело, женщины сами на тебя гроздьями вешаются, выбирай любую, бери, что хочешь, при твоей-то внешности, деньгах и должностях. Но, знаешь, ты вот из них и бери, а Верку не трогай. Она хороший человек.

На этом Милино красноречие иссякло. Запив высказывание остатками вина из бокала, Милка тяжело поднялась, постояла, покачалась, но цель определила и двинулась к мил дружку Владу.

Егор усмехнулся, наблюдая за ней, посмотрел вокруг на остальных участников празднования, большая часть которых стремительно приближалась к состоянию, когда единственный доступный способ передвижения – ползком. И, не предупреждая никого, вызвал такси и уехал. И улыбался всю дорогу своим мыслям. Про Верочку, хорошего человека.

Утро было добрым – в ровно противоположном, издевательском смысле.

Вера понимала, что ее трясут и орут что-то на ухо и надо проснуться, скорее всего, привезли тяжелого пациента…

– Сейчас встану, – отмахивалась она от назойливых рук и обещала в полном несознании: – Сейчас…

Ее разбудить – это надо сильно постараться. Очень сильно. Она всегда спала очень глубоким сном человека, хронически недосыпавшего годами и добиравшего сна в любых возможных условиях. Если Вера спала, то потревожить ее не могли ни крик, ни ор, ни музыка, ни телевизор, ни грохот чего-либо – вообще мало что могло ее разбудить. Только точная установка самой себе, когда надо встать, врожденные внутренние часы, ну и будильник.

Видимо, про него вспомнил тот, кто так старательно ее тряс и кричал, и в ухо Верочке замычала корова.

– Что? – тут же села она на кровати, открывая глаза.

– Вера! – обрадовалась необычайно Милка и, бросив будильник на постель, схватила подругу за руки и принялась куда-то тащить.

– Да не тащи ты меня, сама встану! – проворчала Вера, пытаясь высвободиться из ее рук. – Что случилось?

– Владу плохо! – прокричала Милка. – Я ору, ору, бужу тебя уже десять минут!

– Не ори! – так строго и требовательно приказала Вера, что Милка тут же заткнулась. – Спокойно скажи, что с ним.

И Верочка, быстро вскочив из кровати и слушая подругу, принялась спешно натягивать домашние легкие брючки и кофточку.

– Он задыхается, побледнел весь, говорить не может…

Вера прошла в угол, где была устроена небольшая гардеробная, отодвинула раздвижную дверку, достала оттуда пухлый медицинский саквояжик и быстро пошла в хозяйскую спальную, по пути спросив бегущую за ней Милку:

– Ты-то как? Тоже, смотрю, зеленая. И амбре от тебя убойное.

– Да как! – махнула безнадежно рукой Милка: – Хреново! Голова сейчас взорвется. Вчера мы сильно перебрали, половину не помню. Но я-то что, Владу совсем хреново.

Да уж, господину Каримец и на самом деле было совсем хреново. Сердечный приступ на фоне сильнейшей алкогольной абстиненции. И это на первый взгляд, не известно еще, что там с печенкой и поджелудочной. Хотя как раз известно и без диагностики – плохо с внутренними органами.

– Сколько выпили и что именно, спрашивать, как я понимаю, бесполезно? – на всякий случай уточнила Вера.

– Смеешься! – развела руками подруга. – Кто ж там считал.

– Так, ладно, – работала уже Верочка, – скажи, когда вы пить перестали? Ну, когда легли?

– Да час назад где-то. Может, и меньше, сейчас около семи, а последние гости в полшестого уехали. Влад вроде и вырубился сразу, а потом как начал стонать. Я проснулась, его растолкала, а он хрипит, стонет, кричит, что больно.

– Понятно, – кивнула Вера и пояснила ситуацию: – По-хорошему, надо «Скорую» вызвать. Плохо ему совсем. Но сначала необходимо сердечный приступ снять, а там решим, «Скорая» или своими силами справимся.

Хорошо сказать: «снять приступ», сделать сложнее – при таком тяжелейшем алкогольном опьянении большинство сердечных препаратов могут привести ровно к обратному эффекту – то есть к летальному. Проще говоря, не монтируются они с алкоголем, можно и помереть. Вот и выдумывай, что делать! Вера провозилась с Владом с полчаса, пока его не начало постепенно отпускать, он чуть порозовел, перестал задыхаться, смог говорить, острая боль отпустила, но общее состояние было еще очень тяжелым.

– Вот не зря же я собственного медика в доме держу и денег за квартиру не беру, – попытался пошутить Влад.

– Понятно, – не поддержала шутки Вера и поинтересовалась: – То есть алкоголь не меняет вашей сути?

– Нет, – серьезно ответил Каримец. – Только физическое состояние. А что ты от меня хочешь, благороднее я не умею.

– Да боже упаси, и так хорошо! – поспешила уверить Вера и спросила: – Ну что, «Скорую» вызывать или сами будем справляться?

– В больницу заберут? – выяснял возможные варианты развития событий Влад.

– Обязательно, – принялась объяснять Вера. – У вас сердечный приступ на фоне тяжелейшего алкогольного отравления, и первая помощь – это промывание желудка, а по-хорошему и кишечника, а потом уже и медикаментозная детоксикация.

– У меня сегодня вечером важная встреча, мне надо быть в форме.

– Ну, из больницы вас отпустят, если вы захотите, это же ваше здоровье.

– А ты можешь сейчас помочь?

– Могу, – снова подтвердила она, – только промывать желудок все равно придется, а это совсем несимпатичное зрелище и ужасные ощущения. А потом инъекции сделать и главное – капельницу поставить. Выдержите?

– Тогда приступай, а то я сейчас подохну! – и потребовал, и попросил он одновременно.

И она приступила. Промывала желудок с помощью «чашки Петри», ибо проглотить необходимое количество жидкости пациент оказался просто не в состоянии. Ему промыли в несколько заходов желудок, такая же процедура досталось и подруге Миле. После чего зеленую и обессиленную подругу-страдалицу Вера отправила в ближайшую аптеку за системой для капельницы и некоторыми препаратами. Пока несчастная ковыляла туда-обратно, а Влад спал обессиленный, сварила целебной каши – старинный семейный рецепт именно от такой «болезни».

Милке «по блату» досталась тоже парочка инъекций, после которых, наевшись целительной каши, она спала, закутавшись в плед и свернувшись калачиком, как обиженный ребенок, а с другой стороны кровати лежал Влад под капельницей и разговаривал с сидевшей рядом на стуле Верой.

– Я, знаешь, сильно как-то труханул, – признался он несколько удивленно. – Еще так сердце не прихватывало ни разу, побаливало, бывало. Ну когда переберешь да еще накуришься, я как выпью, всегда курю.

– Думаю, это не только сердце, – разъяснила Вера. – Вы же все прекрасно знаете и понимаете про неправильное питание, алкоголь, нервы и ночной образ жизни. Я бы настоятельно советовала вам обязательно сходить в хорошую клинику, сдать все анализы и пройти специальные исследования, чтобы проверить здоровье. А я вам и так, по хабитусу скажу, что у вас поджелудочная сильно угнетенная и печень увеличена и в тяжелом состоянии, да и гастрит уже во весь фронт…

– По чему скажешь?

– Хабитус, – повторила она, – это диагностирование по внешнему виду человека. Ну, когда доктор может по внешнему виду понять, чем человек болеет.

– А-а-а, – кивнул он и заинтересованно принялся расспрашивать: – То есть ты у меня диагностируешь поджелудочную и печень?

– А как вы думали? – строго спросила она, как училка у нерадивого ученика, и тут же перешла на спокойный тон: – Пожалуй, не стану разглагольствовать про здоровый образ жизни. Вы большой мальчик, сами все прекрасно знаете.

– Да уж, – безнадежно вздохнул Владислав Игоревич и кивнул на капельницу. – Это надолго?

– Минут на сорок, может час, смотря как ваше самочувствие.

Они с ним с самого первого дня знакомства так общались – он Верочке сразу на «ты», да еще «с подъездом» приставал в легкую пару раз, намекал, но она ему очень четко объяснила реальность и свое отношение к его эротическим фантазиям, а к нему неизменно обращалась на «вы», хоть он несколько раз и просил ее не выкать, свои, мол, люди. Своим он Вере не был, и дистанцию она выстраивала намеренно. Кто ж знал, что придется наблюдать его коленопреклоненное общение с унитазом и засовывать страждущему в горло наконечник от клизмы? А это, знаете ли, несколько интимная история и как-то все же сближает.

– Ну, коли уж вам все равно лежать, – решила она, раз уж «сблизили» обстоятельства, соблюсти свой шкурный интерес. – Расскажите мне об этом Бармине. Вы его давно знаете?

– Очень не советую, – скривился недовольно Влад.

– Что именно не советуете? – приподняла вопросительно бровку она.

– Увлекаться Егором. Все-таки я к тебе хорошо отношусь, ты у меня, можно сказать, личный доктор, а он альфа-самец первостатейный, и баб у него, как у дурака фантиков. Он таких девочек, как ты, ест три раза в день на завтрак, обед и ужин и тут же забывает, как их зовут.

– Что, все так плохо?

– А ты-то как думаешь?

– Вообще-то он меня заинтересовал несколько с другой стороны, как личность, – суховато пояснила Верочка. – Мне он показался очень неординарным человеком. Двуликим, что ли.

– Это да… – улыбнулся интригующе Каримец. – Загадочности в нем до фига, сверх всякой меры. Егор настолько неординарный, что таких, пожалуй, больше в мире и не найдешь. Один такой. И ликов у него не два, а побольше будет.

– И вы его давно знаете? – подталкивала Вера собеседника к рассказу.

– С первого класса, – и усмехнулся саркастически, – он про тебя тоже спрашивал.

– Что спрашивал? – удивилась Вера.

– Да все, заинтересовала ты его.

– Надеюсь, вы ему объяснили, что я засушенная мужененавистница, которую интересует только ее работа? – холодным тоном произнесла она.

– Ну, примерно так я ему и сказал, – усмехнулся Влад.

– Он ваш одноклассник?

– Да, учились до третьего класса вместе, до десяти лет, потом он уехал из Москвы. – Влад посмотрел на капельницу, перевел взгляд за окно, погрузился в свои далекие воспоминания, улыбнулся. – Егор – человек уникальный, единственный в своем роде, по крайней мере я о таких больше не слышал. Странным образом ему никогда не нужна была власть над людьми, ни в каком виде. Он не стремился к ней, не пытался завоевать авторитет даже самый важный, подростковый, в компании мальчишек, и ни в какой другой компании или в любом коллективе, и это единственный человек, которому власть всегда вручали, даже совали люди и еще уговаривали взять и встать над ними. Парадокс.

* * *

Егор Денисович Бармин родился в небольшом городке Архангельской области. Его отец Денис Петрович Бармин работал директором лесоперерабатывающего предприятия, собственно, в те времена оно было градообразующим. А мама…

Это интересная история. Мама Егора, Людмила Кедрова в девичестве, «Ладушка», как называет ее отец, была коренной москвичкой, да и не просто коренной в скольких-то там позабытых коленах, да и не просто в коленах. Ее родители – Андрей Иванович Кедров и Валентина Архиповна Кедрова – занимали весьма высокие должности, отец в министерстве, а мама в горисполкоме. Людочка была их единственной горячо любимой и лелеемой доченькой. И эта девочка, учась на втором курсе филфака, встречает красавца сибиряка, пятикурсника лесотехнического института, и влюбляется в него без памяти. Наглухо!

Маменька с папенькой в моральном обмороке – какой сибиряк, какой лесопромышленный институт, какая тайга?! По колено в шоке.

Но оказалось, что и парень в москвичку Людочку влюбился с первого взгляда. Она выскочила из-за угла здания, звонко смеясь какой-то шутке подруги – такая вся весенняя, летящая, радостная – ничего не замечая вокруг, а он ехал на велосипеде, одолженном у друга, и сбил девушку. А потом угощал ее мороженым, мазал зеленкой, купленной в аптеке, разбитую коленку, и дул, чтобы не щипало, и пел веселые песенки, катал по Москве на велике, а потом провожал домой.

И оказался весьма настойчивым, упорным и целеустремленным.

Он ходил и ходил к Кедровым домой и рассказывал о Севере и о своей семье и делал официальное предложение и объяснял про их любовь, и родители Людочки смирились. Тем более такой красавец, сибиряк, отличник, но решили схитрить – поставили условие: институт дочь закончит, и только тогда дадим разрешение на свадьбу.

Ну, умные люди понимали, где Москва, а где то место, куда распределят парня работать с его-то профессией, и что такое при этих расстояниях три года для столь молодых людей! Нет, они честно предлагали мальчику жениться сейчас, и они устроят ему распределение в Москву, в Министерство лесного хозяйства, но мальчик отказался, у него, видите ли, призвание иное. Тогда три года. Без вариантов.

И что бы вы думали, они эти три года выдержали. Ездили друг к другу в ее каникулы, в его отпуск, а сразу после того, как Людочка получила диплом, расписались и через три дня уехали в небольшой городишко, скорее даже поселок Архангельской области, где работал отец. И там же через год родился Егор.

А еще через год отца перевели на другой объект и дали должность очень даже выше прежней с перспективой в масштабах страны и объема работ. Да вот только огромный деревоперерабатывающий комбинат с лесоповалом, над которыми был поставлен директором Денис Бармин, только строился, и жить приходилось в бараках посреди дикого таежного леса.

Куда там с годовалым ребенком! И отвезли маленького Егорку к бабушке с дедушкой в Москву. Имелись у него и другие бабушка с дедушкой, папины, которые жили недалеко, в Сибири, но Людочкины родители перехватили инициативу и были в переговорах настойчивее, тем более что мама первые полгода жила в Москве с сыном, а потом мудрая бабушка Валя сказала дочке:

– Вот что, Люда, неправильно и глупо мужа на такое длительное время оставлять одного. Он там директор, а ушлых ухватистых женщин везде хватает, они своего не упустят. Ты знала, за кого замуж выходишь, вот и будь рядом, исполняй долг жены. Тем более у него такая тяжелая работа и большая ответственность, ты просто обязана о нем заботиться.

И мама Люда, изрыдавшись, поехала к мужу.

Как-то раз она призналась Егору, когда он уже совсем взрослым стал, что первый год расставания с ним она проплакала. Каждую ночь плакала, когда отец засыпал. Ей казалось, что у нее сердце пополам разорвали – она любила мужа и хотела быть рядом с ним, и она обожала сына, и для нее расставание стало трагедией.

А он никогда не чувствовал ничего трагического в детстве. Летом родители вместе с ним каждый год ездили к морю на целый месяц. Отец брал отпуск, что бы там ни случилось на его комбинате. И они так здорово, так замечательно отдыхали – смеялись постоянно, не расставались, плавали, ели самую вкусную еду, жили в лучших гостиницах. Когда Егор вспоминал те их летние отпуска, то всегда ощущал полное детское счастье, которое может пережить только ребенок. А в течение года бабушка с дедушкой по очереди на недельку-другую возили внука к родителям. И мама приезжала в Москву, и отец частенько в министерство и по делам и, разумеется, к сыну. У Егора никогда не возникало ощущения заброшенности родителями, а бабушка с дедом его обожали, да и классные они. Оба входили в номенклатуру высокого уровня, и у ребенка имелось гораздо больше возможностей, чем у большинства его сверстников.

Вот так и получилось, что Егорка вырос в Москве и там же пошел в школу.

Он всегда выделялся из сверстников. Чем? А бог знает! Было в нем нечто, что не объяснишь словами, некая внутренняя сила, уравновешенность и при этом море энергии и способность на поступок. Сложно объяснить. Врожденное лидерство, заключенное в спокойствии, уверенности в себе и в правильности своих поступков и внутреннего мира. И это все на ощущениях, объяснить, почему мы чувствуем в человеке эту силу и характер, невозможно, но тепличный человек, какими являются все городские люди, всегда безошибочно просекает нестандартность другого.

Влад прав, говоря про уникальную способность Егора – не претендовать ни на какое лидерство и власть и получать их сверх всякой меры. Кстати, и уметь этим не злоупотреблять. Например, и в садике воспитательницы, и особенно учителя в школе, с первого класса, даже не отдавая себе отчета, поставили его лидером.

– Дети, завтра мы идем у музей. Егор, скажи всем, чтобы не шумели и слушали экскурсовода.

Или:

– Ребята, сейчас перед вами выступит… (кто-то там, неважно). Егор, объясни ребятам, что это интересно.

И так постоянно. Ибо, если Егор решит, что ему что-то интересно, это тут же резко станет интересно всем, если Егор вздумает прогулять урок, то за ним потащатся прогуливать и все одноклассники, если музей разваливала по частям группа диких деток и вдруг Бармин принимался внимательно слушать экскурсовода, то сразу же наступала идеальная тишина. И, заметьте, при этом он никого не звал за собой, не уговаривал и вообще слов зря не тратил.

Вот такой был мальчик.

Чувствовалось, что станет неординарной личностью, но знали бы друзья и родные, насколько неординарной!

После третьего класса, в десять лет, Егора забрали к себе родители. Комбинат под руководством Дениса Петровича за эти годы стал одним из ведущих в стране и оброс современным поселком с серьезной инфраструктурой. И как только ему придали статус города, а в местную школу Бармин сумел найти сильных, талантливых преподавателей, они с женой сразу же забрали сына к себе.

Эти три года, которые семья прожила вместе, были, наверное, самыми замечательными и счастливыми в их жизни – с восемьдесят восьмого по девяностый!

А на следующий год началось!

Отец, директор огромного комбината, отвечавший, разумеется, за все, в том числе за работу и жизнь сотрудников и их семей, а страну лихорадит, зарплаты задерживают, обеспечение урезают, митинги сплошные, кто и что требует, сам не понимает.

А тут коммерциализация началась. Вы себе, на минуточку, представляете, что такое деревоперерабатывающий комбинат с лесозаготовительными делянками на десятки лет вперед? Его ценность, стоимость и значимость?

Стервятники налетели сразу и жестко.

Первыми появились американцы со всякими бумагами, правительственными разрешениями и прочей лабудой, вполне реально дававшей им право на так называемую «долгосрочную аренду». На самом деле являющуюся откровенным выкупом предприятия в собственность за копейки, в которые оценили комбинат какие-то сволочи из министерства за большие взятки от «дяди Сэма».

Вторыми, почти сразу за америкосами, появились бандюки. Ну а как без них? Сибирь, края таежные, зона на зоне, вор в законе на воре в законе. Те вообще наглые беспредельщики – просто на хапок, на испуг и шантаж брать принялись, силу имели большую, но на штурм идти до поры не решались.

Ну, и третьи, молодые ушлые ребятки, не всегда русской национальности в паре с новоявленными банкирами, реально понимавшие стоимость и стратегическое значение комбината – те юридически подкованные, с документами, чуть ли не в ООН оформленными и подтвержденными всякими министрами московскими на право владения-приобретения – те самые зарождающиеся олигархи.

Денис Петрович жену с сыном на комбинат забрал и приказал всему руководству перевезти свои семьи сюда же, жил в кабинете, практически не спал. Какой сон – война. Рабочие создали добровольческие дружины и охраняли комбинат и руководство, усилив уже существующую систему охраны. Мужики почти все сибирские – серьезные, крепкие, решительные, все при оружии.

Прямо средневековая осада замка у них там получилась.

Бармин понимал, что долго такое противостояние длиться не может, рано или поздно одна из сторон не мытьем, так жестким катаньем пригребет к себе комбинат, но и сдаваться не собирался, искал выходы из ситуации. А тут пришли к нему мужики рабочие с поклоном и коллективной просьбой.

– Возьми ты комбинат, Денис Петрович, Христом Богом просим. Только тебе верим и знаем, ты за рабочего человека горой, ты нас отстоишь. Становись хозяином.

А это значит-таки воевать теперь уж по полной программе!

Но и отдавать детище, которое сам выстроил с нуля, выпестовал и вывел в международные лидеры, вот так на дурака! А не хрена ли вам?! Но и опереться-то ему было не на кого – первый зам продался американцам сразу и даже управление комбината покинул, второй с будущими олигархами и банкирами договаривался. Назначил он первым замом главного инженера, и вот вдвоем они и взялись отстаивать комбинат.

Все рабочие, а также члены их семей провели собрание, где добровольно и единолично передали права на управление комбинатом Бармину. И началась с этого момента настоящая война, затянувшаяся на несколько лет.

Сколько было атак государственных чиновников, уже получивших солидные «гонорары» за этот комбинат, – не счесть. И судебных разбирательств, и до личной встречи с Ельциным доходило, и до международных судов, а уж бандитские наезды и считать устали, и попытки силового захвата комбината, и рейдерского – выстояли. А потому что работяги, народ городка верили только Бармину. Видя, что творится в стране, стояли за него горой.

В один из таких вот самых страшных бандитских наездов, когда убили главного инженера и мастера одного из цехов и начались настоящие боевые действия, Денис Петрович отправил семью к своему близкому другу Антону Григорьевичу Дудину, в город Хатанга. Вывозили их тайно, охотники провели по таежным тропам в районный городок аж за сто километров от комбината, а там на электричке до областного центра и оттуда уже долго – и поездом и самолетами малой авиации – Егор с мамой добирались до Хатанги.

Страшное было время. Мама каждый вечер плакала на кухне на плече у тети Вали, жены дяди Антона, когда рассказывала, как они живут последние два-три года и что творится на комбинате, ужасно боялась за отца. Егору тогда стукнуло пятнадцать, и он откровенно не понимал, что именно творится в стране. Да, если честно, мы все до сих пор толком не понимаем, что тогда случилось с нашей страной и почему сильнейшая держава с мощной промышленностью и наукой просто в одночасье рухнула в пропасть и стала, как бомж, жрать с помоек Европы и Америки, превратилась в отстойную страну третьего мира. Куда уж мальчишке понять те страшные реалии и начинающуюся гражданскую войну.

Но случилось так, что дядя Антон в то время занимал высокую должность в руководстве города, и ему также приходилось на себе испытывать ужасы этого времени перемен. Заполярье, которое правительство бросило в первую очередь, это вообще отдельная тема и боль. Сейчас не об этом.

Антону Григорьевичу частенько приходилось мотаться по делам по всему огромному району, и Егор напрашивался ему в попутчики. Интересно же – Крайний Север, экзотика. Так он и оказался в одном из селений эвенков и познакомился там с потрясающим человеком, потомственным охотником, владеющим уникальными знаниями и умениями этого народа.

Настоящих лесных охотников практически не осталось, единицы и те уже старики, а скоро и вовсе не останется, судя по тому, как быстро вслед за шаманами исчезают эти уникальные люди. Буквально по пальцам пересчитать.

Быть охотником – это великое искусство, в наше время этому не учат. Но старому Степану Егор чем-то приглянулся, и он решил взять его в ученики.

– Да с чего бы, Степан Акимыч? – удивился такому заявлению Антон Григорьевич, когда старый эвенк неожиданно объявил о своем решении.

– А мне видней! – хитро прищурившись, ответил охотник. – Ты его, Антошка, оставь на лето-то, пусть оботрется, себя покажет, а там я скажу, на что годен.

– Егор ты как, хотел бы остаться? – скорее для проформы спросил Дудин.

Какое остаться?! Эвенкийское поселение хрен знает где, посреди лесотундры, без электричества, оторванное от всякой цивилизации, половина населения пьет, половина браконьерством занимается. Где тут место москвичу?..

– Хочу! – с энтузиазмом, сверкая глазами, признался московский мальчик.

– Ты вообще реалии здешней жизни понимаешь? – поразился Дудин. – Здесь туалет на улице, с дыркой, а то и под ближайшими кустами, а чтобы умыться или воды попить, надо ее из колодца натаскать, ни телевизора, ни развлечений, и гнус, который тебя просто сожрет, а если что-то случится, то ни больницы, ни милиции.

– Да, нормально все, дядь Антон! – заверил Егорка.

– Ну, смотри, – с большим сомнением согласился Дудин и пообещал: – Если сам не смогу приезжать, буду с проверкой помощников засылать каждую неделю.

Егор остался.

Это потом, гораздо позже он узнал, что попал к самому известному на весь Север лесному охотнику, особо почитаемому у коренного населения, и удостоиться чести учиться у которого надо было еще заслужить и очень, ну очень постараться. Ему необычайно повезло.

Хотя что и для кого считать везением. Для Бармина встреча со Степаном Акимовичем оказалась знаковой и просто величайшей удачей. А то, что старый охотник решил присмотреться к пацану городскому, что-то там только ему одному известное разглядев в нем, это вообще чудо какое-то. А вот все, как один, друзья и знакомые Егора посчитали бы полным попадаловом и совершенно ненормальным издевательством то, что пришлось пройти ему за это лето.

А пришлось ему сломать в себе большинство имеющихся уже жизненных представлений, установок, концепций и выстраивать себя, как личность, как мужчину, заново. Например, учиться самому главному качеству охотника – терпению. Настоящему искусству терпения и абсолютного внутреннего спокойствия, что бы ни происходило вокруг.

Обычному человеку это невозможно представить, осмыслить – это равносильно взрыву психики. Современный человек ужасно суетлив и поспешен, он ничего не делает вдумчиво, с расстановкой и основательностью, это уже стало сутью, натурой нынешних людей. И невероятных, для других почти невозможных, усилий стоило Егору выкорчевать из себя суетность, перестроить мысли, но самое главное – движения, даже состав крови, и, как это ни удивительно, научиться управлять ее током, скоростью течения. Не удивляйтесь, но это так, и он это умеет. Сейчас он может сердце свое остановить и запустить заново. Не чудо – умение, терпение и долгие тренировки – школа!

Все лето Степан Акимыч гонял Егорку нещадно. Знаете, как эвенки учили мальчишек скорости реакции? Ставили у дерева и сначала кидали в них камушки, от которых надо было уклоняться. Потом стреляли из лука, и пацан должен был отбить стрелу, уменьшали расстояние и снова стреляли. Сначала мальчишка учился отбивать и уклоняться от стрел, а заканчивал тем, что ловил стрелу с самого минимального расстояния выстрела.

Но в то, первое, лето Егору казалось, что Степан его не обучает, а лишь присматривается да испытывает, достоин ли. Давал всякие задания, казавшиеся тогда, по незнанию, Егору совершенно бессмысленными и ненужными, но он стойко выполнял все, что от него требовалось, брал старый охотник с собой мальчишку в лес, что-то показывал, говорил странные вещи, которые Егор запоминал навсегда, хоть и удивлялся постоянно странностям старого эвенка.

Лишь на следующее лето Степан объявил Егору и Дудину, привезшему его, что берет мальчика в ученики. И началась новая жизнь Егора, разделенная на два мира – город и школу, и тайгу с тундрой и учебу у Степана. Два совершенно разных мира, две вселенные, две жизни.

Знаете, с чего началась его учеба? С умения правильно дышать, стрелять из лука, правильно целиться, руку ставить, мышцы по-иному выстраивать. Затем тренировка зрения, зоркости. Егор долго сидел на холме, успокаивая внутреннее течение жизни, выравнивая ритм своего тела с ритмом Земли, и смотрел в бесконечность, расслабляя глазные яблоки. И множество, множество таких наук, из глубины веков пришедших, возвращающих человека в первоначальное состояние, учащих жить с природой в гармонии и одним дыханием, слышать, чувствовать ее и заново становиться ее частью.

Никто ему стрелять из ружья сразу не дал, понятное дело. Эвенки, энцы и чукчи патроны берегут. Каждый на счету, и ради учебы или по глупости жечь не станут – бери ружье и учись, дыши правильно, пальчиком работай, целься, поводи, без выстрела – неделями. У таежников огромная ответственность за каждый выстрел, потому что нет патронов в избытке, все на счету, а зверя бить надо!

Вот и учился. В то второе лето отвел Степан Егора к шаману-кето. Долго шли тайгой, несколько дней в другое стойбище-поселок, а от него еще несколько часов к дому самого шамана. О чем-то охотник с шаманом неспешно на своем языке разговаривали, обсуждали, договорились, видимо, и шаман провел над Егором специальный ритуал, погрузив его в состояние легкого транса, после которого парень заснул, а проснувшись, услышал решение двух стариков:

– На следующий год тебя шаман возьмет обучать.

– Шаманить, что ли? – сильно удивился Егор.

– Нет. Этому только тех обучают, кому суждено и кого Дух выбрал, – объяснил шаман и вздохнул горестно: – Нет таких здесь. Обучать буду знаниям тайги, зверя, земли. Посмотрим, чему еще.

Егор был только рад, да есть нюансы. Ему семнадцать, и на следующее лето он заканчивает школу, и уже давно ответил себе на вопрос: «Что дальше?» Дальше он решил по стопам отца идти в Лесной институт в Москве поступать, да и отец все чаще в разговоре поминает, что нужен ему Егор, как помощник в деле. К тому же, если в институт не поступишь – милости просим в армию.

Но отказаться от учения у старого шамана Бармин не мог. Эта земля, эти простые, искренние люди, их уникальные знания, общение с Землей, с диким миром не просто покорили его, а становились частью его самого, звали к себе и уже навсегда.

Родные, конечно, расстроились, мама испереживалась ужасно – война в стране началась чеченская, а вдруг сын туда попадет! Да и как год пропустить, с его-то прекрасными оценками, зачем? Но отец выслушал доводы Егора и, поразмыслив, сына поддержал:

– Раз ты чувствуешь, что это для тебя настолько важно, делай, что решил, но помни, это первое твое мужское решение, и ответственность за все его последствия тебе придется принять в полной мере, сын. От армии тебя отмазывать не стану.

– А я и не попрошу, – уверил Егор и улыбнулся задорно: – Ничего, бать, я справлюсь.

Но скоро у него возникли большие сомнения по поводу такого опрометчивого заявления. Он остался у шамана со Степаном на год, и что только ему не пришлось постичь и пройти в тех испытаниях и учебе, которую ему устроили эти два старика! Частенько Егор думал, что просто сдохнет, или крыша съедет напрочь и он останется по тайге шастать с мифическим призраком Белого Геолога на пару.

К следующему лету он прошел первую инициацию – превращение из парня во взрослого мужчину. Это вообще отдельная тема! Настолько это испытание опасное, что бывали случаи, что и коренные эвенки с ума сходили и вообще умирали во время ритуала, а тут белый человек, городской, столичный.

Осенью Бармин благополучно отбыл в ряды Российской армии. В спецназе не служил, по рубежам кавказским не «путешествовал» и нехороших бандитских людей не валил, слава богу. Но и в войска попал не нежные – пограничные, где отцы-командиры его знания-умения влет оценили, и получил он нештатное звание первого следопыта, почет, уважуху и вполне сытую жизнь. Надо отметить, что и там время провел не без пользы, много чему научившись, особенно у одного четкого инструктора рукопашного и ножевого боя. Оказывается, того родной дед обучал, а дедушка тот не простой был, а ученик самого героя-партизана Медведева, знаменитого спецназовца-диверсанта, который основал и разработал первый курс ножевого боя для диверсионных групп. И поверьте, никакого красивого перекидывания ножичков из руки в руку, поигрывания лезвием-бабочкой перед противником и милых переговоров с обещанием «щас порежу!» там и близко нет – все это туфта и киношные штучки. Ножевой бой куда как страшнее в своей четкости и молниеносной смертельности. Надо, оценил ситуацию, решил – бей! И бей так, чтобы полностью вывести из строя.

Егор, будучи человеком, который любит учиться новому, как попал в часть, так и учился у мастера до самого дембеля с большим усердием и удовольствием, и с большими успехами – учителя-то в показательном бое он уже спокойно переигрывал. Ну, такой человек – если берется осваивать что-то новое, то стремится стать профи в этом вопросе, первым. Такая натура.

Сразу, как вернулся из армии, Егор поступил в Московский государственный университет леса, как теперь стал называться институт, в котором учился отец. И каждое лето, а то и на зимние каникулы уезжал на Север. Довелось ему поучиться не только у Степана, но и у энцев, и у чукчей. А еще с геологическими партиями исходить километры тундры и тайги, и охотником за песцом ходить, и самое экстремальное – проработал он один сезон в составе заготовительной охотбригады.

Это вообще уроки жизни из серии «Лучше не знать!». Чистое чистилище!

Заготавливали они оленей. Бьют животное на речной переправе выстрелом в упор, с моторки по плывущему оленю. Кому это покажется издевательством над животными и садизмом, рекомендуется посетить бойню, где коров оприходуют, и посмотреть на их мучения. Здесь же охотники опытные, и с одного выстрела оленя валят сразу насмерть, он и понять не успевает, что умер, и мясо не отравляется выбросом адреналинового страха смерти.

Олени не тонут, у них мех полый внутри и держит туши на воде, их собирают «вязанками» и доставляют на берег. А вот там-то и начинается полная… на которую и поставили работать молодого Егора. База-площадка для разделки. Тушу специальным крюком транспортера тянут к разделочному столу, где надо внутренности его выпотрошить не повредив, а для этого сноровка особая нужна. Пока Егор приноровился, такого насмотрелся!! Мама дорогая! И провонял весь, и перемазался кровищей, и, уж извините, дерьмом с ног до головы, несколько дней этот запах никак не выветривался. После такой «науки» разделка зверя для него и не работа вовсе, с закрытыми глазами сделает.

Чего только не постигал он и где только не бывал за эти годы! И по рекам сибирским в одиночку сплавлялся, и капитаном самоходной баржи в артели охотничьей был, и с геологоразведкой по арктическим пустыням ходил, и на плато Путорана с вертолета высаживался, месяцами в одиночку в тайге и тундре, как в доме родном, проводил, и науку охотничью постигать продолжал, не забывал шамана и Степана. А во время зимних и весенних каникул объездил практически всю Европу, встал на горные лыжи. Интересно ему жить было, взахлеб.

На языке эвенков и энцев, как на родном, говорит – тунгусско-ламутская группа называются, да и чукчей легко понимает, и говорить на их языке может, и получилось на выходе эдакое дитя глухой тайги и запредельной тундры, эвенкийский Чингачгук, только белый и с европейским образованием.

Человек с нестандартной подготовкой. Кстати, не только на зверье умел охотиться, приходилось и с браконьерами сталкиваться, и милиции родной помогать в поимке лихих людишек, и не один раз. А они ребята беспредельщики, им человека убить, хоть охотника, хоть милиционера, как плюнуть – тайга все скроет. Имеется у Егора напоминание на теле от первой своей встречи с такими маргиналами – след от пулевого ранения на правом боку. В тот свой первый раз он еще по наивности считал, что не станет вот так просто человек стрелять в другого человека, да и что особенного такого вы совершили, чтобы убивать других людей? Лося завалили. Ну и что? Не в тюрьму же вас засадят – заплатите штраф, и все! Но браконьеры – мужики нервные и злые, стреляют на голос.

Это был первый и единственный раз, когда он подставился. После такого урока стрелял без дебатов и приветственных речей – у тебя взведенное ружье в руках – тогда получи! Не насмерть, разумеется, он же гуманный человек. Иногда.

Кстати, насчет браконьеров была интересная история в его биографии.

Егор окончил лесной университет, а еще через год получил и второе высшее образование – по специальности инженер-строитель. И поставил его Бармин-старший генеральным директором теперь уже собственного комбината.

Денис Петрович в олигархи не стремился, хотя возможностей таких у него имелось на заре нового капитализма предостаточно. Но имелось также свое мнение на этот счет – ограничился комбинатом, ставшим его собственностью, и сопутствующим производству бизнесом, объединив их в холдинг, считая, что надо просто хорошо делать свое дело, отвечать за него и за людей, работающих на тебя, реально оценивать возможности и полностью контролировать бизнес. А слишком раззявленный роток частенько является причиной вывиха челюсти и сильно влияет на мозговую деятельность.

Ну вот такой человек. Кстати, как показывает нынешнее время, самое верное решение, судя по тому, как «сдуваются» один за другим наши олигархи, а некоторых из них здравомыслящими можно назвать лишь условно.

За эти годы комбинат Бармина снова вышел на международную арену, став одним из известных поставщиков древесины и деревянных изделий в мире. Новое оборудование, новые технологии, расширение делянок под лесоповал, расширение инфраструктуры района, расширение подразделений и мелкого профильного бизнеса – да много чего сделано и достигнуто. Представительство в Москве – шикарный офис, контракты по Европе и Америке. Большую часть времени Денису Петровичу приходилось мотаться между Москвой и комбинатом, вот и назрело время сыну помогать отцу в бизнесе.

Егор принял на себя управление комбинатом, вник в дела, кое-что изменил по-своему, правда, согласовав с отцом и обосновав изменения. Проблем текущих на поверку оказалось множество, и самая болезненная из них – лютое браконьерство!

Надо напомнить, что лесозаготовительная деятельность – одна из самых криминализированных. Хищнически вырубаются сотни гектаров лесов – вандальным способом, нанося огромный ущерб тайге – лишь бы урвать! Забрасывается в тайгу оборудование, лесорубы, транспорт, прокладывается варварски просека до трассы – нагло, бульдозером, губя невероятное количество молодняка и таежного ареала. Хапком, в авральном режиме, вырубаются лучшие стволы, как попало, с ущербом для окружающего леса, и спешно тайно вывозятся. Выловить такие браконьерские артели сложно, но вполне реально, а вот бороться с ними – еще та проблема. В прибылях от нелегальной вырубки, как правило, участвуют хорошо сидящие в руководящих креслах дяденьки.

Уж несколько лет, как повадились на официально выделенные комбинату государством участки леса закидывать такие бригады лихих хлопцев-добытчиков. Бармин-младший, изучив этот вопрос, согласовал кое-какие действия с милицией и собрался на «охоту». И, руководствуясь правилом, утверждающим, что гуманизм хорош в лечебных дозах, ушел в тайгу на несколько дней.

А когда вернулся, разумеется с добытой дичью, то сильно «удивился» – ну надо же, милиция арестовала всю бригаду браконьеров, вместе с помощником главного заказчика древесины, аккурат приехавшим с проверкой на делянку. А самое-то удивительное знаете что? То, что все они оказались раненными в ягодицы. Все. Причем когда провели экспертизу пуль, то выяснилось, что постреляли они друг друга из собственных стволов. Бедняги клянутся и божатся, что понятия не имеют, кто их ранил, а прокурор им экспертизу под нос – да вы сами и стреляли, пули выпущены только из того оружия, которое у вас имелось.

Через пару месяцев ситуация повторилась с другой залетной бригадой, а перед самой зимой и третья вся в околоточном изоляторе оказалась с непредусмотренной природой лишней дыркой в районе задницы. И поползли слухи в среде лихих людей, что ну его на фиг на барминские делянки залезать, там непонятно что творится: не то леший завелся, не то черт какой, а может, и призрак самого Белого Геолога бродит.

Ведь никто ничего не слышал, не видел – рассказывали многочисленные раненые страдальцы, они же очевидцы, лежа на животах в тюремных изоляторах – раз, и выстрел из ниоткуда! Они по кустам палить, все обшарили вокруг, тут снова – бах, и никого нет, и следов никаких! Они же стволы свои из рук не выпускали, спали с ними в обнимку, как можно было из них же пулю и получить? Точно, призрак какой!

Когда майор милиции, начальник местного отдела, Бармину это рассказывал, то все присматривался пристально к генеральному директору:

– А как вы, Егор Денисович, узнали, где они работают, и место мне для засады заранее указали? – подозрительно, но мягко поинтересовался представитель власти.

– Так мужики наши, комбинатовские охотнички, вы ж знаете, в тайгу на зверя ходили. А я им строго-настрого велел: если встретите браконьеров, обходите десятой дорогой и мне доложите, а я милиции сообщу, пусть они и действуют, на то они и правоохранительные органы, – и полюбопытствовал с чистым взглядом законопослушного человека и с еле заметной саркастической улыбкой в уголке губ: – Правильно?

Посмотрел на него майор и сильно призадумался.

Молодой мужик, эдакого обманчиво-деловитого, несколько надменного вида, в шикарном иностранном костюме ручной работы стоимостью во всю годовую зарплату майора. Уверенный в себе, с легкой снисходительностью и надменностью к простому люду, эдакий столичный богатенький хлыщ (очень опасное заблуждение, образ, который Бармин умело использовал не раз). А глаза хитрые, острые, сам резкий, ни одного лишнего движения, как у хищника. Очень опасный мальчик. Не приведи боже оказаться в числе его врагов! Волчара!

Он мало говорит, но каждое слово стоит дорого.

Вот это и называется настоящая репутация.

– Нам бы тот призрак и в городе не помешал, – вздохнул майор, протянул руку для рукопожатия. – Ну, спасибо вам, Егор Денисович за своевременное оповещение о браконьерах.

– Всегда пожалуйста. – Бармин встал с места и пожал руку майору.

Отработал он на комбинате полных два года, когда поступило интересное предложение от Дудина. Антон Григорьевич за это время карьеру-то делал, сейчас большим начальником в министерстве в Москве. Там и встретился с другом Денисом и свою идею ему рассказал:

– Слушай, рекомендовал я Егорку твоего возглавить строительство нового лесоперерабатывающего завода. Там масштабы, задачи имперские, интересное дело, но сам знаешь, какие это сложности. Как думаешь, Денис, потянет он?

– Да он-то потянет, – вздохнул Денис Петрович, – а на кого я комбинат оставлю?

– Да твой комбинат работает как часы, все отлажено, только толкового управленца посади – и все, а я про перспективу говорю! – отмахнулся Дудин.

– Ну это-то да, да где ж того толкового найдешь? – печалился о своем Бармин-старший.

– А я тебе порекомендую, есть у меня один парнишка, ему бы дело реальное, а не в министерстве штаны просиживать, да папаша пристроил…

Егор предложение принял сразу.

И с легкой руки Антона Григорьевича оказался в таком труднейшем и интереснейшем деле! Громадина!! Он и не представлял, пока не влез в дело по маковку! Но ему нравилось – создавать нечто с нуля, строить, руководить большим коллективом, выстраивать новое, сильное. И на три года он погрузился в становление завода и инфраструктуры вокруг – полностью, со всеми потрохами. Сделал. Сдал и работу наладил.

А тут поступило совсем иное, ошарашивающее неожиданностью предложение от того же Дудина – стать главой администрации одного из районов на самом севере Сибири.

А он подумал, слетал туда честным туристом, посмотрел, прикинул – и согласился.

Пришлось постигать сразу на практике профессию государственного управленца, старательно уворачиваясь от шишек, сыпящихся на голову, а заодно и тайный мир номенклатуры изучить, ой какой непростой, с множеством скрытых подводных течений и своих законов.

И начал свою деятельность Бармин с того, что выторговал себе особые полномочия для спасения загибающегося района, ранее одного из ведущих в стране по добыче пушнины, рыболовецкого и народных промыслов. На федеральном уровне добился полномочий-то и… и заслал в городишко под видом этнографов парочку частных детективов, которые за месяц своей «научной экспедиции» собрали для него материал на все руководство района – от старшего механизатора загибающегося колхоза до главы администрации, заявления от простых граждан и подписанные показания. Ну, приблизительно такой картины Егор и ожидал – сказать, что воруют, ничего не сказать. Воруют везде, но здесь еще и ни черта вообще при этом не делают, даже для видимости.

Егор понимал, что его появление в районе надо обставить театрально громко и помпезно, подчеркнув тем самым свои особые полномочия, добавив героизации своему образу и демонстрируя населению, что в город пришел новый, долгожданный ими порядок. Люди наши всегда радуются, как дети на новогодней елке, когда намозолившую душу и тело своим беспределом воровства и безнаказанности власть прилюдно лупцуют. Забывая поинтересоваться, а насколько новая власть лучше старого черта. Эта лучше, решил уверить их Бармин.

Ну что, господа, утопим этот район в законе и справедливости?

На площадь перед зданием районной администрации, повизгивая на поворотах тормозами, выскочило несколько машин представительского класса и автобус с областным ОМОНом. А через пять минут, придавая законченности этой части шоу, туда же опустился вертолет, из которого вышел Бармин в сопровождении группы следователей федеральной прокуратуры, двоих молодых людей, его бывших замов с завода, которых он позвал с собой в новое дело, целой бригады аудиторов и молодого здорового парня Василия, личного порученца Бармина по особым делам, работавшего с ним еще с отцовского комбината.

Прошел Егор Денисович пряменько в кабинет руководителя, по дороге к которому омоновцы и Василий, идущие перед ним, как ледокол перед прогулочным кораблем, пресекали любые поползновения остановить это стремительное движение и останавливали волны любопытных, выливавшихся в коридоры из всех кабинетов и щелей.

Поздоровавшись с несколько испуганной секретаршей, Бармин прошел в кабинет главы района, игнорируя его истеричные требования объяснить: «Что здесь происходит, кто вы такой и по какому…» и все в этом же ключе. Дядечку, пышущего возмущением, отодвинул с дороги, уселся в его кресло и отдал распоряжение секретарше, гораздо лучше державшейся, чем ее теперь уже бывший начальник:

– Полина Андреевна, будьте любезны подойдите ко мне.

Дама прекрасного женского возраста после сорока, довольно милая, ухоженная и сразу видно: мудрая, сдержанно улыбнувшись, подошла к Бармину, с быстротой тертого работника аппарата сообразив, какие грядут перемены и кто теперь в этом доме хозяин.

– Слушаю.

– Полина Андреевна, голубушка, – почти нежно обратился он к ней и протянул лист бумаги. – Здесь, как вы видите, указаны не только члены администрации, но и начальник полиции, прокурор, судья и еще несколько известных вам господ. Будьте так любезны, обзвоните их и сообщите, что они обязаны явиться в этот кабинет в течение двадцати минут. Если же по каким бы то ни было причинам они не явятся, это будет расценено как попытка побега с кассой и немедленно пресечено арестом.

– Я поняла, – кивнула дама и отправилась исполнять поручение, абсолютно игнорируя крики бывшего шефа.

– Да, Полина Андреевна, – остановил ее Бармин, она повернулась, а он очаровательно улыбнулся и попросил: – И сделайте мне, пожалуйста, чайку, черного, заварного, без сахара и с медом в розетке. Мед-то у вас есть?

– Для вас найдем, – улыбнулась она и удалилась походкой королевы, только что с помощью верных ей гвардейцев посадившей на трон нового короля.

На «приглашение» пришли все перечисленные в списке. «С кассой» не побежал никто. «Забздели», как сказал Василий. И правильно, есть чего.

Дождавшись, когда все прибывшие рассядутся, предварительно приказав принести дополнительные стулья, так как большая часть посадочных мест за столом была занята его «десантом», потягивая второй стакан чая и поглядывая на перешептывающихся перепуганных господ, Егор тянул паузу. И когда Полина Андреевна, подойдя к нему, оповестила на ухо, что собрались все, он кивнул, отпуская секретаршу, медленно поставил стакан на стол, обвел притихшую публику взглядом, столь же медленно поднял руку и значительным жестом положил ее на большую стопку папок, размещенных перед ним на столе.

– Вот это, господа, дела на каждого из вас. Уголовные. В которых есть и заявления граждан, и описание состава преступления, именуемого в народе казнокрадство и стяжательство государственных средств, и, поверьте мне, доказательная база. В данный момент, чтобы вы понимали ситуацию, представители федеральной прокуратуры и финансовой группы аудита, при поддержке силовых структур, заняли все административные отделы, управление полиции, налоговую инспекцию и районные суды. А теперь о главном. Я, Бармин Егор Денисович, назначен главой администрации этого района и имею особые полномочия, выданные мне федеральными властями. Это к тому, чтобы вы понимали – губернатор и его администрация вам не помогут. Итак, у вас есть два варианта: первый – добровольно вернуть награбленное государству, возместить убытки и также добровольно предложить сотрудничество, ну и второй – быть арестованным прямо в этом кабинете.

Крутым наездом, но вполне жизненно вогнал их в глубокую задумчивость.

На самом деле все присутствующие прекрасно понимали, что сажать всю эту ораву никто не собирается. А как вы думали?

Номенклатура – это, как бы вам не нравилось, вроде касты – огромный механизм от таких вот районов до самого верха, ибо это люди, облеченные властью, и только они понимают друг друга. Вы думаете, почему так получается, что прогремит громко, на всю страну, позором разоблачения очередное дело о коррупции какого-нибудь крупного чиновника, и вдруг незаметно так затихнет, затихнет, и не вспомнят о нем, а чиновник «неожиданно» обнаруживается, и вовсе не в тюрьме, где ему положено быть, а на каком-то ином посту.

Да потому что это номенклатура!

У нас в стране она особая, эти люди много чего знают друг о друге, кто, что, когда и у кого берет и кому дает, как работает та или иная схема, куда нити тянутся и сколько народу «сидит» на паровозе денег. И ни одно дело, и ни одна работа не делается просто так, а по знакомству, по обращению и исключительно на личных связях и дружески-денежно выстроенных отношениях. Например, чтобы дом построить, надо кучу документов собрать и кабинетов пройти, и все не так просто – этот чиновник, получив от вас «пресс» денежный, не только свою необходимую запятую на вашей бумажке поставит своим «драгоценным» почерком, но и позвонит знакомому и «замолвит» за вас словечко – вам и зеленый свет, и строительную организацию нормальную дадут, и продвижение…

И все так! В нашей стране чиновничий аппарат работает исключительно на связях и знакомствах – с самого низа до самого верха. И когда из стройного механизма вдруг выпадает колесико, это грозит сбоем всего механизма, ибо это колесико ох как много чего знает и потянуть за собой может такую цепь, что страшно сказать, до каких верхов она дойдет! Поэтому их и не сажают, а переводят в наказание куда-нибудь с глаз подальше, годика на два-три, а там быстренько по лесенке и назад, в столицу, к своей «кормушке». А потому что друзей и покровителей не сдал. Хороший мальчик.

И еще один нюанс. Этот чиновничий механизм настолько отлажен, что если вы посадите на важное кресло замечательного человека, кристально честного, не берущего взяток, талантливого управленца, желающего немедленно все исправить и знающего, как это сделать, но не из чиновников, со стороны – то ровно через два месяца развалится все! Причем абсолютно, и восстановить будет ой как не просто!

А потому что он не человек системы, у него нет знакомств, поддержки, за ним никто не стоит и, главное, он при всем своем таланте управленца не знает, как этот механизм работает.

Бармин это понимал. Не зря он завод выстраивал и имел таких наставников, как отец и Дудин, и не зря заранее заручился поддержкой аж федеральных чиновников, включив свои связи-знакомства. Поэтому сейчас он просто присматривался, проясняя для себя, с кем из прежней администрации и как будет работать.

Он проведет индивидуальные встречи с каждым, большую часть наворованного он, без вариантов, у этих ребяток в пользу района заберет, и в данный момент все присутствующие в кабинете это понимают, но они пока боятся страшно, так как не знают, что от него ждать. Это хорошо, пусть боятся! Страх – великий двигатель прогресса.

Выберет парочку «козлов отпущения», тех, кто больше всех безобразничал, мента главного точно! Он его досье прочитал и сразу решил – этого в зону! Без вариантов! И есть у Бармина еще несколько намеченных жертв, вот он с их дорогими коллегами и обсудит, кого лучше сдавать, это сплотит их с новым руководством. Судебный процесс над назначенными «отпущенцами» пройдет обязательно. И ярко показательно, чтобы люди в районе знали – закон новый хозяин блюдет!

А оставшихся, пощипав хорошенько, он перетасует и заставит работать.

И начал Бармин с того, что объездил весь район, побывал в каждом, даже самом отдаленном, поселке, поговорил с главами администраций, с людьми, везде представился, везде выяснял основные проблемы, советовался со старейшинами родов, как вернуть былое величие району да еще сделать его процветающим.

Провел несколько выступлений на местном телевидении, официально представился населению, объявил о том, что выделен специальный день для приема граждан с жалобами и предложениями и что он готов «выслушать каждого». Словом, разбудил этот пчелиный улей…

За три года Егор превратил задрипанный городишко и отставший район в один из туристических центров края и добился признания его самым комфортным для проживания городом.

Вдумайтесь – за три года!!

Понимая, что бюджетные денежные потоки, идущие из центра в столицу края, потом разбегаются ручейками по всей территории, и к таким отсталым районам, как его, дотекает малюсенький родничок, Бармин пошел другим путем. А именно – обратился к друзьям, знакомым, к тому же отцу и его партнерам, совершенно беззастенчиво пользуясь его связями и связями Дудина, и предложил инвестировать в интересные проекты района напрямую, минуя краевые и областные власти.

И знаете, получил инвестиции! Как?! Все поражались.

Но первым делом он реконструировал маленький аэропортик, укрепив взлетно-посадочные полосы, на которые после ремонта могли приземляться и большие самолеты, а не только малая авиация. Приобрел два новых самолета малой авиации, если не знаете – основной транспорт на Севере, и еще один вертолет.

Занялся дорогами, реставрацией исторического центра города и, оттяпав здоровенный кусок по-дурному используемой земли, выстроил на нем огромный развлекательно-торговый центр с современными кинотеатрами, магазинами известных торговых марок, сетевыми кафешками и ресторанами, с большим детским игровым центром – словом, совершенно современной инфраструктурой для проведения досуга.

Торговый центр сразу же, со дня открытия, сделался местом, где стали проводить свободное время большинство местных жителей. Расположение более чем удобное – самый центр. Люди приезжали со всего района семьями, целыми поселками, приобщиться к прогрессу, погулять по настоящему торговому центру, как в больших городах страны, как в Москве. Билеты в кинотеатры раскупались на месяц вперед, попасть в кино первое время было невозможно.

И Бармин, оценив ситуацию, запустил строительство гостиничных комплексов.

«Куда? – возмущенно спрашивало его вышестоящее начальство. – Какие гостиницы, на кой черт, где вы видите туристов?» – «Будут!» – ответил им Бармин. И отвел огромную площадку возле города под проведение национальных праздников и выставки-продажи народных промыслов. Полностью оборудовали: с туалетами, с точками общепита от закусочных и сетевых кафе до средней стоимости ресторанов, с местами для отдыха, с катком, летом полем для катания на роликах, с трассой для забегов на собачьих и оленьих упряжках и еще с множеством всяких современных атрибутов. Сам лично объездил весь район, пока шло строительство, переговорил с главами родов и администраций местных и уговорил попробовать снова начать производить и выставлять изделия художественных народных промыслов.

А параллельно отгрохал большой научный комплекс.

Под это дело специальный федеральный грант получил. Дело в том, что этот районный центр традиционно считался одними из ворот в Арктику, перевалочным пунктом. Бармин встретился с несколькими ведущими учеными по изучению Севера и Арктики, посоветовался, высказал свои предложения, дошел до людей из правительства и министра, в результате чего было принято совместное решение – сделать некий комплекс, оснащенный новейшим оборудованием, складскими помещениями, современной коммунальной структурой, некую научную базу, где можно будет проводить предварительные или промежуточные исследования, а не таскать все материалы в две столицы для изучений.

Таким образом, появился небольшой научный городок, в котором ученые с удовольствием задерживались, порой и вовсе не уезжая на Большую землю после сезона. Пусть и временно. Школьников водили к ним на экскурсии, сами они проводили в школах открытые уроки, делясь знаниями, студенты и аспиранты из Питера и Москвы частенько проводили здесь весь сезон.

И это только небольшая часть из того, что сделал Бармин за это короткое время. «Народный парк», как прозвали сами жители площадку для проведения национальных праздников, практически сразу перерос сам себя – посетители шли плотным потоком, хоть в будни, хоть в выходные. Люди истосковались по нормальной цивилизованной жизни, доступной жителям городов Большой земли. А чем они хуже? А тут одно за одним великолепные, современные новшества – и торговый центр, и этот парк.

Художественные ремесла народов Севера занимают одну треть площадки, продается и пушнина, рыба и все, что можно получить из оленя – не перечесть! Помимо заездов на собаках и оленях и всяческих зимних и летних игр и национальных празднеств, здесь же организовался экскурсионный центр, предлагающий и походы на охоту, на рыбалку, выезд в селенья – да до черта! Не перечесть! Туристы по-ва-ли-ли!

Первые два года, потихоньку набирая мощь потока, пошли только российские ребята, а на третий индустрия туризма просекла такое дело, заключила договор, сама взялась улучшать комфорт и услуги, и поехал иностранный гость…

И это только часть из того, что было сделано Барминым, впереди еще намечена масса планов, проектов… Но тут его срочно вызвал к себе в Москву Дудин, даже не обозначив тему разговора. И Егор всю дорогу голову ломал, что за срочность такая и за что ему «навставлять» собираются.

Не навставляли, но огорошили с ходу.

– Вот что, Егор, – поздоровавшись и указав посетителю на стул, Антон Григорьевич перешел сразу к делу, – принимай область.

– В каком смысле? – не сразу понял Бармин.

– В самом прямом, – решительно заявил друг отца и объяснил: – У Маркова тяжелый инфаркт, и больше он в строй не вернется. Он давно уже просился в отставку, но ты же знаешь, как эта канитель разводится. А губернатор ваш хотел своего человека на его место посадить, Марков-то еще при прежнем работал. А у нас тут слушок шуршит, что губернатор ваш не в фаворе стал, провинился кое в чем, да и высказался неправильно в парочке интервью. Словом, я рекомендовал тебя, тем более ты на всю страну со своей работой в районе отличился, отгрохал там такого! К тому же тебя не подденешь, к ногтю не придавишь, у тебя сплошные частные инвестиции и целевые траты бюджетных средств. Окупаются хоть?

– Ну, не за год-два, – развел руками Бармин, – но динамика стабильно положительная, потенциал развития большой, мои инвесторы довольны.

– Вот и садись на область, – распорядился Дудин, – и развернись там.

– Особые полномочия дадите? – принялся торговаться Егор, уже загоревшись новой идеей и масштабами предложенных возможностей.

– Дадим, – вздохнул Антон Григорьевич. – Только повторять захват власти, как в районе, не разрешим. Тут ситуация другая, глава администрации без нареканий, считай, ушел, да и народ там посерьезней, чем твои районные, и связи у них покруче. Придумывай иной демарш, как их под себя выстроить, – и посмотрел с прищуром на Егора: – Я так понимаю, ты согласен.

– Согласен, – улыбнулся Бармин.

Второй год он глава администрации области, территория которой побольше некоторых европейских стран будет, не Люксембурга, если вы решили съязвить по этому поводу. Область сложная, но есть тыл и огромная поддержка в родном теперь уж районе, где практически сто процентов населения за него. Егор оставил вместо себя одного из молодых помощников, с собой забрал второго, ну и Василия, разумеется.

Наверное, надо про парня рассказать. Василий при Бармине что-то вроде адъютанта по особым делам. Огромный такой мужик, как богатырь с простецкой, казалось бы, внешностью и совершенный хитрован. Острейший ум, смекалка, сообразительность и реакция. И абсолютно предан Бармину, который спас Василию жизнь. Так получилось.

Подходя к подъезду своего дома, Егор заметил метрах в тридцати справа, как пятеро мужиков колотят кого-то, и тот еще двигается, и отбивается, и скидывает их с себя, когда его пытаются завалить на землю, и матерится во всю ивановскую. Бармин подивился с уважением, но тут заметил, как блеснула в руке у одного из нападавших сталь ножа. Без лишних размышлений он достал газовый пистолет, с которым приходилось тогда ходить, начальник безопасности требовал, и выстрелил в воздух. Газовый-то он газовый, но грохот производит вполне реальный.

Мужички замерли, переглянулись, посмотрели на Егора и двинулись в его сторону, выяснять, видимо, кто это тут, не убоявшись, на них тявкает.

– Я Бармин! – спокойно заявил Егор. – В лицо вас всех запомнил, как я стреляю, вы знаете. Есть вопросы?

Вопросов не было: расшаркались, повинились за беспокойство, уверили, что произошло недоразумение и инцидент исчерпан, и растворились в вечерних сумерках. А парень, что стоически отбивался и до сих пор стоял на ногах, рухнул на землю. Егор помог ему подняться, притащил к себе домой, оказал первую помощь.

Парень представился и объяснил, во что вляпался. Приехал сюда недавно из Карелии, слышал, что на комбинате большие заработки, соцпакет, отпуска, и вообще по-человечески к людям относятся. И вот в кафе как-то подсели к нему мужики незнакомые, туда-сюда, разводить принялись, он это дело тут же просек, мягко соскочить решил, но главный у них явно под кайфом находился, глаза дурные, почти не соображает, ну и переклинило мужика на ровном месте. Обычно такие ребятки, если видят, что клиент ушлый, сразу растворяются в тумане, а тут старший дал команду «фас», и они как с цепи сорвались. Слово за слово «терки» не получились, отдавать заработанное Вася не захотел, ну и понеслось махалово. А вот когда старший финку достал, Вася понял, что сейчас ударит насмерть. И какой бы он здоровяк ни был и срочную отслужил, и всякое случалось, но его мутузили и держали четверо, кранты бы ему, если бы не Егор Денисович.

И все, прирос к Бармину, как сиамский близнец. Ну, Егор справки о нем навел, присмотрелся – парень-то непрост, с такой головой будь-будь из него великолепный аферист бы получился, или мошенник высшего уровня, да не по этим делам хлопчик, а вот для специальной работы и для поручений секретных подходит идеально, особенно потому, что по-настоящему предан Бармину.

Но вот пришло время переезжать, и Егор решил Васю отпустить, хоть и прикипел к парню, привык к его острому точному юмору, веселому нраву, но… Сложилась у того любовь с девушкой из местных, что ж ему личную жизнь портить, увозить от подруги? Пусть остается.

– Да вы что? – возмутился Вася на такое заявление начальства. – Я вас, Егор Денисович, одного не оставлю! Да как же так? Как это без меня?

– У тебя же девушка, любовь, семейная жизнь намечается.

– И что? – возмущался Вася. – Переезд этому не помеха. А не захочет за мной ехать, значит, не моя, что тогда и переживать.

– Понятно, – кивнул Бармин и распорядился: – Собирайся, завтра уезжаем.

– Ну что, Егор Денисович, снова будем Зимний брать? – весело спросил Василий и потер довольно огромные ручищи.

– С другого входа, Вася, с другого, – рассмеялся Бармин.

Уникальная личность Бармина гармонично сочетала в себе два мира – современного цивилизованного европейца и составляющего одно целое с первобытной природой, человека дикого Севера.

Он легко и просто существовал в современном мире бизнеса, власти и деловой роскоши. Объездил всю Европу и не раз путешествовал по миру, носил костюмы от известной лондонской фирмы, дорогие эксклюзивные часы, обувь ручной работы, одевавшийся в вещи именных марок, пользовался достижениями новейших технологий, в совершенстве владел английским языком, заключал договора на десятки и сотни миллионов долларов и свободно чувствовал себя в интерьерах любого уровня роскоши.

Но так же естественно Егор ощущал себя и в другом мире. Внутренне свободный, он воспринимал природу как продолжение собственной личности, мог месяцами находиться в тайге и тундре как дома, чувствуя себя совершенно комфортно и счастливо в полном слиянии с природой, понимал, знал и уважал коренные народы Севера, он разговаривал с ними на одном языке во всех смыслах.

И не было в его сознании и жизни воображаемой грани, разделяющей эти миры, он органично соединял их в себе, дополняя один другим – приобретая самую лучшую экипировку и снаряжение для своих экспедиций и охоты от известных мировых марок, зная и разбираясь в новых трендах и инновациях, пользовался прекрасным оружием именитых заводов.

И в то же время при ведении бизнеса опирался в том числе на свои уникальные умения и способности – обостренную интуицию, сверхвнимание к мелочам и частностям, потрясающее терпение и умение слышать, видеть и чувствовать гораздо больше других людей.

* * *

Вера стояла под душем и не могла перестать думать о том, что рассказал ей Каримец про Егора. Она вообще постоянно думала об этом мужчине.

Влад заснул после капельницы и целебной каши, утомленный долгим рассказом, Милка тоже спала, а Вере надо было собираться на работу, на вторую смену.

Обычно она делала это продуманно, без суеты, но сегодня ее мысли и чувства оказались настолько заняты, что все валилось из рук, Верочка забывала, куда и зачем шла, что делала. Единственное, с чем она справилась без проблем, это наведение порядка в кухне после вчерашнего «продолжения банкета» Милки и ее гостей – механическая работа не мешала думать, а как раз помогала этому процессу.

Вчера, высказывая свое королевское «фи» при расставании, она с удивлением наблюдала, как меняется его выражение лица. У входа освещение было намного ярче, чем в залах клуба, и Вера четко рассмотрела, как приподнялись вопросительно брови Егора и глаза сверкнули смехом. А когда произвела «контрольный выстрел», сказав про скучный секс, он стоял так близко, что она смогла рассмотреть даже небольшие морщинки в уголках его глаз и у губ, и совершенно отчетливо увидела, что Бармин еле сдерживает смех. И осознала, что абсолютно все неправильно сегодня про него поняла, выводы глупые какие-то сделала, и обвинить успела в грехах разных.

Как же так? Почему она ошиблась?

Он совершенно такой, каким она его узнала и почувствовала тогда, на исторической реконструкции, а не надменный циник, каким показался ей сегодня.

Но как же можно было так ошибиться и не понять другого человека?! А еще она на него обижалась где-то в глубине души, понимала это и давала себе немного попущения, убеждая себя, что обижается совсем чуть-чуть. За то, что не нашел ее, не связался за этот месяц и за то, что позволил вчера так нелицеприятно о нем думать и говорить и… и отпустил. Посадил в такси и отпустил. Ничего не объяснил. Даже телефона не спросил. Значит, она ему неинтересна. Просто так – понравилась, пофлиртовал с намеком на ухаживание, и все – неинтересно дальше.

Обижалась так по-женски. Совсем немного, но все же.

Но рассказ Влада, честно говоря, потряс Веру. Она осознала, насколько интересная, глубокая, яркая и неординарная личность этот Бармин, ей хотелось задать ему кучу вопросов и слушать, слушать. Утверждают, что больше всего на свете мужики любят рассказывать о себе и чтобы их слушали – она бы выиграла международные соревнования по слушанию мужчины, если бы о своей жизни рассказывал Егор Бармин, так ей было интересно.

«Запала я на него», – подумалось Вере совсем грустно, и она вздохнула тягостно.

Потому что это никому не нужно, и ей в первую очередь. Зачем переживать, страдать по недоступному, почти мифическому мужчине, ясно отдавая себе отчет, что между ними вообще ничего и никогда не может произойти. Две звезды из разных галактик – руководитель огромной области, богатый, властный человек, и простая медсестра с кучей проблем в рюкзаке жизни.

Да и спасибо, уже проходила такие страсти-мордасти и сердца разбитые. Больше не хочется. Хотя… тогда это было нечто другое. Совсем другое. Да и сердца-то не особо разбитые, если честно.

Конец июля. Жара несусветная. Утреннее метро наглухо забито мрачными, неулыбчивыми, потеющими людьми, больше всего мечтающими сейчас оказаться где-нибудь возле воды, а не в этом удушливом месте, плотно утрамбованными в вагоне.

Вере необычайно повезло – она успела сесть на освободившееся боковое место просто чудом. Ехать-то было не очень далеко, но из центра тоже в центр с пересадкой, да еще на самых переполненных станциях. Ну вот села у двери и подумала, как удачно день начинается, раз повезло так.

Больше месяца прошло с Милкиного дня рождения, Егор Бармин так и не проявился никоим образом в ее жизни. Да и Верочка понимала, что это по-настоящему невозможно. Да и зачем? Для чего-то серьезного ему она не нужна, это понятно. Таким мужчинам для жизни требуются роскошные светские женщины, а не медсестрички с самодельным маникюром. А для чего-то легкого и чисто физического у него есть другие дамочки, гораздо более раскрепощенные сексуально и эмоционально, чем она. И потом, что у них на фиг может быть? Он на Северах руководит, она в Москве деньги зарабатывает? Это даже не смешно, это просто не обсуждается.

Верочка и не ждала ничего, прекрасно понимая реальность. Только отчего-то часто вспоминала Егора, наверное оттого, что он разбудил в ней женщину, которая почти пропала, погребенная под обломками каких-то далеких отношений, которые, теперь она ясно понимала, были совершенно пустыми, и под кучей своих житейских проблем и рухнувших жизненных планов.

Последние годы ни один мужчина не вызывал в ней интереса, не будил женских фантазий, ожиданий, подъема душевного, желания нравиться, встряхнуться. Вот только Бармину это удалось. Так он ее зацепил!

Поезд вдруг резко затормозил, вызвав возмущенные крики сплющенной толпы, согласно закону инерции тел дружно шарахнувшейся вперед. От резкого толчка Верочке на колени уселся какой-то мужик, посидел немного и неохотно встал, не извинившись. Да что уж теперь.

Поезд стоял. Пять минут. Десять.

Вагоны не современные, как на кольцевой линии, постарше будут, без кондиционеров, духота, пропахшая потом, люди сплющены друг с другом, как вишни в банке с компотом.

– Позвоните машинисту, кнопку нажмите!! Узнайте, что там!! – прокричал кто-то.

Кнопку нажали, раздраженно поинтересовались, машинист буркнул нечто невразумительное.

Пятнадцать минут. Откуда-то потянуло запахом дыма, и не просто дыма, а какой-го горящей химической дряни. Толпа заволновалась, встревоженно задавая друг другу непродуктивные вопросы.

– Граждане пассажиры! – раздалось в динамике. – Пожалуйста, сохраняйте спокойствие! С поездом все в порядке, скоро продолжим движение.

Горелым пахло все сильней. Раздались первые истерические нотки в выкриках пассажиров.

– Граждане, повторяю! – снова раздался из динамика вагона голос машиниста. – С поездом все в полном порядке! Вам ничего не грозит! Загорелся кабель в тоннеле, его уже тушат. Скоро продолжим движение! Соблюдайте спокойствие!

– Какой кабель?! – заорал кто-то возмущенно. – Кабели так не пахнут, когда горят!! Так воняет горелый пластик!!

– Точно!! – поддержали паникера несколько голосов.

Двадцать минут.

Люди как-то резко, стремительно стали впадать в панику – кто-то уже истерично плачет и требует выпустить его, кто-то пытается открыть руками двери. Паника ширится и нарастает, как снежный ком с горы. Запах дыма становится удушливым, у кого-то уже вызывая кашель.

С другого крайнего кресла того ряда, на котором сидела Верочка, надо заметить в центре вагона, какой-то мужчина лет за сорок, подвинув в сторону сидевшую женщину, не обращая внимания на ее возмущение, встал ногами на сиденье, поднявшись над толпой, и совершенно командирским, хорошо поставленным голосом на весь вагон сделал заявление.

– Граж-да-не!! – перекрывая вопли, потребовал внимания он. – Я из МЧС, я знаю, как нам спастись! Слушайте меня!!

Ком истерической неврастении вдруг остановился, не успев сформироваться до конца в губительную воронку, и начал затухать.

– Нас слишком много в вагоне, и если мы поддадимся панике, то можем пострадать!! – продолжил мужчина таким же спокойным, уверенным тоном. – Прежде всего, каждый возьмите себя в руки и поймите, осознайте, что стоит запаниковать, и вы можете погибнуть!! Я знаю, как вас спасти, я расскажу вам! И мы все обязательно выйдем отсюда живыми и здоровыми!! Я обещаю! В первую очередь, немедленно закройте форточки!!

Люди послушно выполнили приказ.

– Хорошо!! – похвалил мужик, увидев, что все форточки закрыли.

Вера посмотрела на часы – двадцать пять минут с момента остановки.

– Второе!! Самое большое скопление между дверей, давайте потихоньку, не спеша распределяться менее плотно!! Не торопитесь, медленно сдвигайтесь в проходы между сидений!! Третье!! Те, кто сидит, возьмите на колени легких, худых пассажиров, детей, подростков, чтобы стало чуть просторней!! Это важно!! Это нам всем поможет!!

Вера вздохнула, перекинула через голову ремешок сумки для удобства, чтобы не мешала и не потерять, и последовала… примеру мужика-командира, встав на ноги на свое сиденье и поднявшись над толпой.

– Граждане!! – не так громко, как спасатель, но вполне слышно на весь вагон, ибо мистическим образом этому человеку удалось добиться относительной тишины и подчинения себе людей. Мужик, прищурившись, с большим подозрением глянул на нее. – Я медик!! Если кому-то станет плохо, громко скажите об этом, и мы все постараемся помочь. А сейчас я расскажу вам, что надо сделать, чтобы не дышать дымом!!

И посмотрела на мужика. Он одобрительно кивнул, заодно поблагодарив взглядом за поддержку и помощь в организации людей. Когда человек занят, он не так паникует, а когда находится тот, кто в экстремальной ситуации берет ответственность в свои руки, человек чувствует себя более защищенным и уверенным в хорошем исходе. И много чего еще происходит с его психикой в критические моменты. Не об этом речь.

Неожиданно дым повалил из всех щелей гораздо более интенсивно, а за окнами, как стало очевидно, он не просто течет, а действительно валит. Тревожный ропот толпы сделался громче.

– Граждане!! – напрягла связки Вера, перекрывая гомон. – Берем носовые платки, у кого есть, любая ткань подойдет!! – Люди поутихли, слушали ее. – Шарфы, банданы, платки, можно футболки снять!! Если у кого-то есть вода в бутылках, поделитесь с соседями! Надо намочить ткань и прикрыть ею нос и рот!! Вдыхайте через ткань!! Старайтесь не делать глубоких вдохов, дышите поверхностно, но часто!

– Помогайте друг другу!! – пришел ей на помощь мужчина, перехватив инициативу в свои руки. – Помните, что если упадет ваш сосед, то вы можете не выбраться из вагона, поддерживайте друг друга!! Это важно!!

Тридцать пять минут.

Люди заняты поиском ткани, нашлась и вода. Мочат импровизированные маски, помогают друг другу, передают бутылки по вагону, почти все сидевшие уже взяли кого-то себе на колени – люди делом заняты, отвлеклись от паники.

И вдруг послышался истошный женский крик из соседнего, переднего, вагона, и сразу за ним какой-то ужасный вопль, а следом хаотические крики.

– Не смотрите туда!!! – прокричал мужчина. – Там началась паника!! У нас с вами все в порядке!!! Мы все сохраняем спокойствие!! Продолжайте делать маски, передавайте друг другу воду!! Прикрывайте лица от дыма!! Мужчины, помогайте женщинам и пожилым людям!!! Смотрите за теми, кто рядом с вами, поддерживайте друг друга!! Мужчины, следите за порядком!!

– Граждане!! – раздалось из динамика. – Соблюдайте спокойствие! Впереди по пути следования загорелся кабель, поэтому идет такая задымленность! Нет поводов для паники!! Вскоре отключат рельс, и группы спасателей, которые идут к нам, помогут вам покинуть вагоны и выйти наружу!!

Крики раздались и из заднего соседнего вагона, но они больше походили не на панические, а на громкую ругань… Внутри их вагона повисла абсолютная тишина. И Вера вдруг почувствовала всем нутром, всей кожей, как капают секунды, в которые провидение решает – либо паника затопит и их, калеча, круша, либо все они выдержат, не ухнут в это безумие и останутся людьми…

– Очень хорошо!!! – прогромыхал командирским голосом их добровольный руководитель. – Будем готовиться к эвакуации!!!

И…

* * *

Бармин попал в небольшой затор перед светофором и развилкой, не пробка еще, но двигался поток небыстро. Егор прилетел вчера поздно вечером, засиделся за бумагами, продумывая еще раз намеченные встречи и дела, не выспался, но, отработав привычную утреннюю зарядку, почувствовал себя в полной норме. И только войдя на кухню, обнаружил, что в квартире находится отец.

– О, батя, привет! – обрадовался встрече Егор.

Обнялись, похлопали друг друга по спинам, расцеловались.

– Привет, сын, – ответил отец. – Ты пока на тренажерах был, я и заявился, смотрю, твои вещи, значит, прилетел.

– А мама где?

– Не поехала, у нее какие-то дела преподавательские.

Уже давно, несколько лет назад, они с отцом купили на двоих большую квартиру, недалеко от бабушки с дедом. Ну, чтобы и стариков не напрягать, да и самим иметь более удобное жилье. Никто из них не собирался в ближайшем будущем оседать в Москве, а командировки и дела бизнеса в столицу приводили часто, поэтому решили, что одной квартиры на двоих вполне хватит. В случае близкого ночного общения с женщинами Егор предпочитал снимать гостиничный номер и крайне редко приводил в эту квартиру кого-нибудь, только в отсутствие отца и мамы, и только проверенных, старинных подруг, которым доверял чуть в большей мере, чем остальным.

Всех устраивало.

Поговорили с отцом на ходу, обоим некогда, решили вечером домашний ужин организовать, посидеть и поговорить о многом, обсудить дела обоих – и каждый в свою машину, по своим заботам разъехались.

Егор, привыкший к низким температурам, включил в машине максимальный обдув, удивляясь, как умудрился прилететь именно в жару. Весь этот месяц в Москве стояла комфортная прохладная погода, скорее весенняя, чем июльская, и надо же, чтобы именно в его приезд на несколько дней температура подскочила!

По радио в конце блока новостей не порадовали прогнозом погоды на ближайшие дни и посоветовали больше пить, не находиться на солнце, держаться тени и не забыли проинформировать про число поступивших в больницы с солнечным ударом и обезвоживанием. А Егор тут же вспомнил Верочку.

Он вообще вспоминал о ней уж слишком часто. И каждый раз спрашивал себя, почему ничего не предпринимает, чтобы замутить с ней роман? Или встречу организовать? Она же ему откровенно нравится, и заинтриговала хорошо так, зацепила, как уже давно ни одна женщина не цепляла, так какого черта он ее отпускает?

Поток машин дрогнул, чуть живее проскочили на светофоре и снова тормознулись перед следующим перекрестком. Егор продолжал размышлять.

А потому что, как сказал Влад, девочка она серьезная. А серьезная девочка, разделенная с ним тысячами километров, для Егора ненужная проблема.

Интересно, как она поживает, вспоминает ли его? Влад рассказывал, что Вера спасла его от перепоя и сердечного приступа, а потом долго и подробно расспрашивала про него, Егора. С одной стороны, приятен такой живой интерес к его персоне именно этой девочки, а с другой – напрягает что-то, наверное, что подрастерял он загадочности в ее глазах. Или не подрастерял?

Светофор проскочить Егор не успел, но оказался первым в ряду. И тут по «Авторадио» сообщили экстренную информацию о том, что в связи с аварией на линии метро, на которой между двумя станциями остановлен поезд, будет перекрыто движение по некоторым улицам, где пройдет спецтранспорт для ликвидации аварии и эвакуации пассажиров.

Егор сделал погромче и внимательно слушал. Он сейчас стоял как раз перед той станцией, через которую, по неподтвержденным данным корреспондентов радио, собирались выводить пострадавших людей.

Данные, может, и неподтвержденные, а вот реальность…

Мимо стоявших в ряду машин по встречной полосе промчались с мигалками несколько полицейских машин и, въехав на тротуар, затормозили у выхода из метро, а сзади сигналил другой спецтранспорт. Егор глянул в зеркало и увидел несколько пожарных машин, тоже спешащих по совершенно свободной, перекрытой уже, видимо, где-то впереди, встречной полосе.

– Новое сообщение из компетентных источников, – затараторил ведущий радио, – скорее всего, на перегоне между станциями начался пожар…

Егор уже не слушал, он принял мгновенное решение и, дождавшись все-таки переключившегося светофора, выкрутил руль, разворачиваясь на перекрестке, и вернулся к супермаркету, который только что проехал.

* * *

– Тут женщине плохо!!! – прокричали с правой стороны.

– Так, спокойно!! – строго приказала Вера. – Что случилось?

– Она сознание потеряла!! – ответили ей.

– Усадите ее, пожалуйста, к кому-нибудь на колени и прикройте лицо влажной тряпкой!!! Граждане, небольшое головокружение может возникнуть!! Не пугайтесь! Это нормальная реакция организма на стресс!!! Вы все большие молодцы, держитесь прекрасно!!! Продолжайте прикрывать лица масками, это поможет!!! Повторяю, старайтесь дышать поверхностно и часто, не вдыхайте глубоко!!

Пятьдесят пять минут!!

Люди истекают потом, от дыма в вагоне становится зыбко-туманно, но за окнами совсем страшно – сплошная пелена, непробиваемая уже и светом из окон.

Вот тут Вера поняла, что ей становится страшно. Но не до этого!

Мужчина продолжал руководить, напоминать, что все спасутся, а в соседних вагонах происходило что-то ужасное. Пассажиры старались туда не смотреть. Кому-то еще стало плохо, прокричали Вере.

– Сердце!!!

– Сейчас передам лекарство, положите под язык, голову держите повыше!!! – Вера оторвала клочочек от бумажной салфетки, завернула в него две пилюльки нитроглицерина и передала в чью-то протянутую руку.

Маленький бумажный клочок с лекарством поплыл над головами людей, осторожно передаваемый на высоко поднятых руках от одного человека к другому, и ей вдруг показалось, что происходящее сейчас – очень важное, символичное, словно кто-то свыше подал знак, что все будет хорошо! Они справятся.

Час пять минут!

* * *

Бармин прямиком направился в отдел «Соки-воды», по пути подозвав девочку из обслуживания зала:

– Приведите срочно администратора, отвечающего за продажу воды, – распорядился он.

От его голоса, наделенного командирским, всеподчиняющим свойством, девочку сдуло как пушинку, и не успел Егор определиться с маркой воды, как она вернулась почти бегом в сопровождении женщины.

– Здравствуйте… – начала было та, но Егор ее перебил:

– Как вас зовут?

– Оксана Михайловна.

– Оксана Михайловна, какой негазированной воды в расфасовке по литру у вас достаточно, чтобы загрузить «под жвак» джип «Ровер»?

После такого вопроса на все последующие манипуляции, как кто: вызов бригады грузчиков, загрузка автомобиля упаковками с водой под тот самый «жвак» вплоть до заднего сиденья под потолок и переднего пассажирского, расчет и оплату, ушло всего двадцать минут.

Бармин, игнорируя все запрещающие знаки и правила движения, подъехал максимально близко к уже серьезно и грамотно оцепленной площади перед входом на станцию метро. Вышел из машины и прямиком направился к мужику в форме МЧС, которого сразу же выцепил взглядом как старшего среди бегающих людей в кольце оцепления. Милиционерчик молодой, то есть полицейский, только посмотрев на Бармина, даже не рыпнулся останавливать, нутром признав в нем руководителя, авторитет – Егор так и прошел прямо к своей цели.

– Бармин Егор Денисович, – протянул он руку эмчеэсовцу, представляясь.

– Карахин Игорь Васильевич, – пожал тот протянутую руку и не удержался, скривился недовольно.

– Не напрягайтесь, я не из бредового начальства, – поспешил успокоить его Бармин и объяснил цель своего визита: – Я так понимаю, сейчас начнут пострадавших людей выводить, я там привез воды в литровых бутылках, куда их выгрузить, чтобы раздавать на выходе?

– У выхода и выгружать, – ответил слегка обескураженный начальник штаба, как потом выяснилось, и разъяснил реальность: – Только выгружать некому, и раздавать тоже.

– Организуем, – спокойно уверил Бармин, – ты только распорядись, Игорь Васильевич, чтобы машину мою пропустили сюда, я твоему бойцу ключики дам.

– Ну, добро, – крякнул довольно Карахин.

Отдав ключи бойцу, подбежавшему на зов начальника, и назвав номер и марку машины, Бармин отправился к толпе любопытных, разрастающейся за границей оцепления.

– Добровольцы есть в волонтеры, в помощь? – громко спросил Бармин и уточнил: – Это надолго, ответственно и, может, тяжело! И главное, лишнего любопытства не проявлять, не мешать профессионалам делать свое дело! Такие найдутся?

Нашлось, и довольно много. Начали пробираться через ограждения и подходить к Егору. Он коротко беседовал с каждым, большую часть отправил назад – не то, чухня всякая дешевая. А вот тех, кого отобрал, хорошие ребятки, эти точно помогать станут. Выбрал из них двоих, назначил старшими.

Пошли к его машине, уже подогнанной за оцепление «прикомандированным» к ней бойцом, ребята принялись разгружать транспорт и расставлять упаковки рядами с двух сторон тех дверей, через которые спасатели собирались выводить людей, а Егор вернулся к Карахину.

– Что-то еще требуется, Игорь Васильевич?

– Нет, все имеем. С водой это ты хорошо придумал, Егор Денисович, это нужное дело, но ее больше надо, – уже приняв за своего, ответил Карахин.

– Понятное дело, сейчас организую поставку, – кивнул Егор.

– Тогда слушай, возьми на себя организацию волонтеров, сейчас наши постоянные помощники подъедут, они ребята грамотные, подскажут, что еще надо, ты их бери в дело, я к тебе их руководителя Витю отправлю.

– Вот и хорошо, – кивнул Бармин и пожелал: – Удачи, Игорь Васильевич!

Затем отправился к ребятам, уже разгрузившим машину и принявшимся резать полиэтилен упаковок, подготавливая бутылки к раздаче.

Из дверей метро начали выводить людей, скопившихся на платформах за это время.

* * *

Час пятнадцать!

Дышать совершенно нечем! Пот и дым разъедают глаза! Кислый запах пота перебивает удушающая вонь плавящегося пластика, но воздух наполнен какой-то мелкой, немного маслянистой субстанцией отходов горения, оседающей на всех предметах, липнущей к лицу.

Еще несколько человек потеряли сознание, их уже без вопросов и инструкций кладут «вторым рядом» на коленях у людей. Вера нашла в сумке плотненький, как длинная конфетка, тюбик аскорбинки, который сунула ей Юля, их сестра-регистратор, сама очень любит и всем раздает, говорит, что полезно. При таком отравлении аскорбиновая кислота действительно помогает. Тем, кому становится совсем нехорошо, Вера передает по таблеточке, завернув в салфетку.

– Намочите ему лицо и дайте таблетку!! – рекомендует она. Это все, что можно сделать в данной ситуации.

В соседних вагонах завывания, крики!

Она посмотрела в задний вагон. Там чуть ли не драка идет. Много людей стоит на сиденьях. Это плохо, сильнее отравятся, а внизу люди ругаются, пытаются драться.

Что там происходит?!

В это время погас свет!! И в наступившей темноте крики из соседних вагонов стали слышнее… Их вагон молчал.

Свет, мигнув несколько раз, снова зажегся, но был заметно слабее прежнего.

– Мужчины у выходов, – продолжает спокойно и уверенно руководить ими спасатель, занимая пассажиров делом, – образуйте четверки! Встаньте по двое по сторонам от дверей!!

– Граждане!! – перебивает его громкоговоритель. – Через десять минут мы откроем двери вагонов с обеих сторон!! Будьте внимательны, отойдите от дверей, чтобы не вывалиться!! Соблюдайте осторожность!! Помогайте друг другу!! И двигайтесь вперед по ходу поезда, там вас встретят спасатели и проведут наверх!! Открывать вагоны начнем с первого от головы поезда!! Повторяю!!

В соседних вагонах затихли, а после повторения информации там началось что-то невообразимое – крики и визг усилились, вагоны ощутимо начали раскачиваться…

– Спокойно!!! – прокричал их руководитель. – У нас все идет правильно!!! Никакой паники!!! Сейчас мы подготовимся к эвакуации, и у нас в вагоне никто не пострадает!!! Мужики, распределились по четверкам у входов?!!

– Да!! Да!! Да!! – отрапортовали ему.

– Хорошо!! Теперь слушайте все!! Для того чтобы наша эвакуация прошла быстро и удачно, мы должны сделать вот что. Как только закончится эвакуация вагона перед нами, те, кто стоят на площадках у дверей, постарайтесь сжаться и отойти немного от дверей, чтобы не выпасть наружу! Это понятно?!!

– Да!!! – довольно стройно отозвались люди.

– Хорошо!! – похвалил руководитель. – Как только двери откроются, двое мужчин выпрыгивают наружу и становятся по бокам, двое остаются внутри и тоже по бокам от дверей и помогают выходить всем остальным!! Мужики, это понятно?!

– Да, командир!!

Час тридцать!!

Эвакуация еще не началась. Спасатель продолжает инструктаж.

– Граждане!! Не пытайтесь все сразу выйти!! Это опасно!! Вы покалечите друг друга и произойдет затор в дверях, что намного задержит выход!! У нас с вами все нормально, мы эвакуируемся быстрее всех остальных, если будем четко соблюдать осторожность и порядок!! Первыми выходят те, кто стоит на площадках у дверей, тем самым освобождая место следующим!! Следующими те, кто стоит в проходе, а за ними те, кто сидит!! Ничего не бойтесь и не спешите!! Мы со всем справимся!!

– Граждане!!! – прогремел громкоговоритель. – Начинаем эвакуацию!! Отойдите от дверей!! Напоминаю, проходите вперед по ходу движения поезда! Первыми выходят пассажиры первого вагона!

Вагон, в котором находилась Вера, был третьим.

– Готовимся!! – продолжил инструктаж спасатель. – Сидящие, когда подойдет ваша очередь эвакуироваться, осторожно вставайте с мест, укладывайте туда людей, потерявших сознание, и тех, кому плохо, ими займутся врачи и спасатели!! Организованно выходим!! Мужчины, помогайте идти женщинам, старикам и детям!! Поддерживайте друг друга, так вы быстрее выберетесь!!

Во втором, соседнем, вагоне усилилась паника, крики, визги…

– Мужчины у выхода готовы?! – спросил спасатель.

– Готовы, командир! – подтвердили оттуда.

– Все помнят, как выходить?!

– Да… – нестройным, замученным хором отозвались люди.

– Все будет хорошо!! Вы все молодцы!! – похвалил он.

Соседний вагон заштормило, раскачивая, как лодку на воде. И Вера первый раз посмотрела туда поверх голов через стекла двух вагонов и обратила внимание на то, что дыма стало значительно меньше, сквозь него снова было видно кабели, тянущиеся рядами по стенам.

* * *

Людей, скопившихся на станции в ожидании поездов, вывели очень оперативно.

Егор за это время успел дважды сгонять выделенного начальником бойца МЧС за водой в магазин, обзвонить всех, с кем на сегодня у него назначены встречи, и перенести договоренности на другой день. Он распределил обязанности среди ребят и даже успел провести небольшой тест на скорость раздачи воды и быстрый отход с траектории движения пострадавших и спасателей. Подъехали постоянные волонтеры МЧС, их сразу направили к Бармину и уже собранной им команде.

– Виктор, – представился их руководитель, молодой приятный парень лет двадцати пяти, и протянул руку.

– Егор Денисович, – ответил Бармин, пожимая предложенную ладонь, и сразу к делу: – Так, Виктор, ты, говорят, уже специалист в этих вопросах.

– Ну, не первый раз, – несколько смутился парень.

– Вить, – не рассусоливал Бармин, – сейчас подойдет машина, серый «Ровер» с партией воды, организуй своих ребят разгружать.

– Мы тоже воду привезли, – кивнул Витя.

– Вот и хорошо, – похвалил Бармин, – может, следующей ходки и не понадобится. Я выяснил у эмчеэсовцев, сколько приблизительно ожидается людей, дай поручение своим пересчитать упаковки, если надо, привезем еще.

– Добро, Егор Денисович, – парень безоговорочно принял руководство Бармина.

– Да, Витя, – вспомнил Егор, – я послал несколько ребят по ближайшим аптекам, доктора сказали, что при том отравлении, которое, возможно, будет у людей, аскорбинка – одно из первых средств помощи. Будем раздавать вместе с водой тем, кому реально плохо, проследи, чтобы у ребят запас был.

– Все сделаю, Егор Денисович.

– Ну, тогда за дело, – кивнул Егор парню, – скоро выходить начнут.

* * *

Открылись двери второго вагона.

Неконтролируемая толпа обезумевших людей ринулась наружу, расталкивая друг друга, издавая какой-то вой, крики, плач, стенания…

Вера не могла отвести взгляда. Люди вываливались из дверей, и отсюда не видно было, что происходит за пределами вагона, но когда все, кто могли, вышли, на полу и сиденьях в вагоне остались лежать неподвижно много человек. Много.

– Третий вагон!! – раздался из динамика голос машиниста. – Готовьтесь к эвакуации!! Через пять минут откроем ваши двери!

– Так!! – прогремел командир. – Граждане!! Все помним, как эвакуироваться?! Мужчины у дверей, готовы?!

– Да!!

– Те, кто стоят на площадках между дверей, начинайте осторожно сдвигаться к середине!! Сохранять спокойствие!! У нас все получится правильно!! Не бойтесь, граждане, выведем всех!! Напоминаю, заботьтесь друг о друге!! Если упадет ваш сосед, это может сильно затруднить эвакуацию остальных!! Поэтому поддерживайте друг друга!!

– Осторожно!! – прогремел динамик. – Двери открываются!!

Какое чудо сотворил неизвестный спасатель, Вера и осмыслить не могла, но люди не толкались, не ругались, не рвались вперед, а размеренно, так, как он и инструктировал, один за одним, без паники и страха, выпрыгивали из дверей, поддерживаемые и страхуемые мужчинами с обеих сторон.

Вагон опустел очень быстро.

Осталось человек пятнадцать, лежащих на рядах сидений, и Вера с их добровольным командиром, который подошел к ней, как только выпрыгнули из вагона последние люди.

– Вам тоже надо уходить, – сказал он ей.

– Я не могу, – покрутила отрицательно головой Верочка и указала на лежащих, – надо посмотреть, что с ними. Помочь.

– Вы сильно надышались, – настаивал он, – вы стояли и не прикрывали дыхательные пути.

– Вы тоже, – улыбнулась она и спросила: – Голова кружится? Темнеет в глазах?

– Есть немножко, – улыбнулся мужик и спросил: – Как вас зовут?

– Вера, – протянула она ему ладошку. – Вера Брацкая, операционная медсестра из Склифа.

– Кравцов Георгий Львович, – представился он в свою очередь и пожал ее руку.

– Вы действительно спасатель? – поинтересовалась она.

– Нет, – усмехнулся мужчина, – военный. Но людям надо было сказать, что спасатель.

– Да, правильно, – кивнула Верочка и уточнила: – А какой военный?

– Северный флот. Капитан второго ранга.

– Вы нас всех спасли, – сказала она, и вдруг почувствовала, как подступают к глазам слезы, и в горле что-то мелко задрожало.

– И вы, – улыбнулся он, прислушался к объявлению машиниста в соседнем вагоне, перестал улыбаться и строго сказал: – Вера, вам надо уходить! Когда придут спасатели, неизвестно, а вы надышались этой дрянью!

– Я не могу, – твердо возразила она, загнав и слезы, и предательскую дрожь куда-то вглубь. – А вы идите, Георгий Львович, сейчас из того вагона люди в неадеквате повалят, вы же видите, что у них там творится, только вы и сможете им помочь. Уходите, вы тоже слишком надышались: громко говорили и сильно вдыхали. Идите, и не скромничайте, скажите спасателям, что вам плохо!

– Тогда возьмите, – решительно приказал он, стянул с себя белую футболку, то есть теперь серую от копоти, быстро намочил ее водой из бутылки, кем-то заботливо оставленной возле лежащего на сиденьях человека, и принялся наматывать Верочке на лицо.

– Идите! – чуть подтолкнула его она, перехватив из его рук футболку и сама как-то закрепляя ее на затылке.

Двери соседнего вагона открылись. С криками и воем люди ринулись наружу…

Георгий Львович, махнув ей на прощание рукой, спрыгнул вниз, а Вера наклонилась над первым пострадавшим.

Спасатели шли через вагоны. Она не сразу это поняла, у нее уже периодически темнело в глазах, голова разламывалась от «обручной» боли, и сообразить, откуда вдруг взялся стоявший перед ней мужчина в странной одежде, Верочке сразу не удалось.

– Девушка, вы почему не эвакуировались вместе со всеми? – строго спросил мужчина.

– Пострадавшие, – показала она на лежавших в вагоне людей.

– Вы доктор? – спросил мужчина, и к нему присоединился еще один в такой же одежде.

– Медсестра из Склифа, – ответила Верочка, заподозрив, что у нее начало двоиться в глазах.

– Понятно, – кивнул первый.

– Что здесь? – спросил второй, наклоняясь над одним из мужчин, лежавших без сознания.

– У этого, подозреваю, инфаркт… – начала Верочка свой доклад.

Она быстро переходила от одного лежавшего к другому, говорила предварительный диагноз, рассказывала, что предпринимала. Мужчины выслушали, поблагодарили, и она не успела и отреагировать, как ее вынесли из вагона, передав с рук на руки, и кто-то, поддерживая под локоть, повел вперед.

Как они прошли темным тоннелем до станции, Вера не запомнила, ей действительно стало совсем нехорошо. Да и темно там было, только тот участок, где копошились люди, ликвидирующие аварию предательских кабелей, и оказался как-то освещен. А вот от яркого света, заливавшего платформу станции, она немного взбодрилась и даже смогла обратить внимание, что много пострадавших уложили прямо здесь на подстилки и носилки и оказывают первую помощь тут же.

Ну правильно, поняла Верочка, тем, кто потяжелее, лучше здесь, снаружи жарища шпарит, а тут прохладно. На самой платформе и намека на дым нет – сквозняком его сносило от станции.

– Много пострадавших? – спросила она у провожатого.

– Много, – расстроенно кивнул он и пояснил: – Больше всех задымило первые три вагона, в четвертом поменьше, а до остальных так и вовсе дым не дошел. В первом вагоне по совету кого-то грамотного из пассажиров вообще все сели и легли на пол, как могли, и маски себе сделали, и водой делились, да там и людей поменьше было. А вот второй вагон…

– Я видела, какая там паника была, – кивнула Вера.

– Там много тяжелых, погибшие есть, – нахмурился спасатель.

Вера не стала расспрашивать дальше. Все и так понятно, особенно ей.

Этот молчаливый мужик передал Веру в руки медика, который задавал ей вопросы, провел первичное быстрое обследование и отправил наверх с кем-то третьим.

Эскалаторы, как ни странно, работали – три наверх, один вниз. И это показалось Верочке удивительным, почему-то у нее в голове сложилось мнение, что случилась катастрофа, и работать ничего не может. Кроме медиков, разумеется.

Улица ударила жарой!

Верочку куда-то вели, кто-то сунул в руку бутылку воды, в другую «батончик» аскорбинки, что-то спрашивали, передавали из рук в руки. Она ничего этого не отмечала сознанием, лишь отвинтила крышку бутылки, жадно выпила половину, а остальную, склонившись вперед, вылила на голову.

И все шла за кем-то, ведущим ее за руку куда-то, и обнаружила, что к машине «Скорой помощи».

– Давайте сюда, садитесь, – услышала Вера заботливый голос.

Ее посадили на сиденье в «Скорой», снова принялись что-то спрашивать, но тут человек замолчал и задал вопрос, который до нее почему-то первым дошел ясно:

– Верочка, ты, что ли?

Вера посмотрела на спрашивающего человека, и у нее сфокусировалось все и сразу – и зрение, и разум, и реальность.

– Я, Марина, – ответила она фельдшеру из знакомой бригады «Скорой помощи».

– Надышалась сильно?

– Достаточно, – кивнула Вера и сморщилась от стрельнувшей боли в голове.

– Понятно, – и Марина надела на нее кислородную маску: – Подыши.

Да с великим удовольствием! И Вера дышала, и уже начала соображать нормально, и вспомнила про дела важные.

– Мне бы нашим позвонить, – чуть сдвинув маску, попросила она Марину, – я ж на смену ехала.

– Идем, по рации свяжемся, тут перегруз сетей: никто дозвониться с телефонов не может. – Марина, поддерживая ее под локоток, помогла Вере пересесть на переднее сиденье.

Она связалась с регистратурой, в которую влетел Васильев, как только ему сказали, что Брацкая на связи, и принялся тут же отдавать распоряжения.

– Надышалась? – прогрохотал он.

– Есть немного.

– Домой! Отлеживайся! Холодной водой поливайся, чай пей сладкий! Сама знаешь! Вечером перезвоню и определимся, когда тебе выходить.

– Поняла, Виктор Аркадьевич.

– Геройствовала там небось? – грозно рокотал его голос из динамика.

– Да не очень.

– Знаю я тебя, не очень! Марину дай!

Водитель «Скорой» чуть ли не на руках вынес Верочку из кабины и помог сесть на порожек распахнутых настежь задних дверей.

Подошла Марина с ингалятором в руке.

– Васильев распорядился, да я и сама хотела. Давай, сальбутамола чуть-чуть. У тебя, конечно, не тяжелая форма, но траванулась ты порядочно.

– А может, кислорода хватит? – засомневалась Вера.

– Да ладно, не повредит, мы полпорции, ну и кислород никто не отменял, – махнула Марина и настоятельно протянула ингалятор.

– Ну ладно, – согласилась Вера.

Бригада продолжала работать, принимая других пострадавших, а Вера сидела рядом на раскладном стульчике, вдыхала лекарство и глазела по сторонам, а что еще делать, пока дышишь положенные восемь минут.

И тут за толпой беспрестанно мелькающих людей – озабоченных спасателей и пришибленных пострадавших – она увидела Егора Бармина! И так поразилась, что не сразу поверила, что это он. Да ну? Что ему здесь делать? Он что, на метро ездит? Он тоже пострадал?

Это точно был он. И пострадавшим никак не выглядел, даже при очень буйной фантазии – светлые брюки, белоснежная рубашка с коротким рукавом практически идеально свежи.

Вера смотрела на него во все глаза и отвлеклась только когда подошла Марина забрать у нее ингалятор.

– А кто этот мужчина, ты не знаешь? – спросила у нее Верочка.

– Который? – повернулась фельдшер по направлению взгляда пациентки.

– Ну вот тот, высокий, с длинной такой стрижкой, с парнем разговаривает.

– А, этот, – кивнула Марина и разулыбалась, повернувшись снова к Верочке. – Он организовал добровольцев-волонтеров, воду купил и привез пострадавших, ее сейчас ребята эти и раздают. Еще и нам дали, а то мы тут на жаре варимся. И еще аскорбинку – она указала рукой на батончик, который так и держала в руке Верочка, как позабытую гранату для последнего рывка, и спросила: – Хорош мужчина, да? Орел, правда?

Вера снова посмотрела на него, даже не заметив, как Марина отошла. Да уж, орел, тут и не поспоришь. И тут он резко, каким-то таким красивым движением, как хищник, повернул голову и посмотрел прямо на Верочку, словно почувствовал ее взгляд.

И Вера замерла, забыв дышать и двигаться под этим его пристальным взглядом!

Время остановилось. Сколько они вот так смотрели друг на друга – секунду, десять, минуту, час, век?

Он разорвал эту нить, вновь повернувшись к своему собеседнику, что-то быстро ему сказал, кивнул и двинулся в ее сторону, снова перехватив ее взгляд.

А она как под гипнозом смотрела, как он подходит, словно в замедленной съемке, присаживается на корточки перед ней, берет в руки обе ее ладони и, продолжая смотреть в глаза, участливо спрашивает:

– Ты как, сильно пострадала?

Она кивнула – сначала утвердительно, и тут же покачала головой отрицательно. Он усмехнулся.

– Мне уже лучше, – не в лад, не впопад ответила Вера.

– Это хорошо, – улыбался Бармин, – в больницу надо, или тебя домой отвезти?

– В больницу не надо, а домой я сама доберусь, – ответила немного напряженно Верочка.

– Как? – снова усмехнулся он и разъяснил обстановку: – Метро здесь сейчас не ходит, такси поймать нереально, правда пустили автобусы до другой станции, – и спросил, улыбаясь: – Верочка, ты хочешь еще покататься в метро?

– Нет, – чуть склонив головку набок и осторожно высвобождая из его рук свои ладони, которые он так и держал, ответила она. – Пожалуй, на сегодня мне метро достаточно.

– Поехали, – распорядился Бармин.

Поднялся с колен и, не спрашивая, подхватил ее под локоток, поднял, обнял другой рукой за талию.

– Я же не падаю, – попыталась высвободиться из его рук Верочка.

– Голова кружится? – строго не то спросил, не то напомнил он.

– Да, я как-то забыла… – призналась она, чувствуя, что голова действительно кружится и пока ощутимо так.

– Вы куда? – спросила подошедшая Марина.

– Отвезу пострадавшую домой, – оповестил Бармин.

– Очень хорошо, – одобрила фельдшер, и, слава богу, напутствовать не стала.

Вера остановилась у передней пассажирской дверцы шикарного джипа, которую распахнул перед ней Бармин, в неком замешательстве и забираться внутрь не торопилась, с опаской посматривая на светлое кожаное сиденье.

– Ты чего? – не понял он, уже успев дойти до середины капота, чтобы занять водительское место.

– Я вся в саже, причем она какая-то жирная, и воняет от меня… – поделилась своими сомнениями Вера, – я тебе сиденье испачкаю.

– Вер, ну что за фигню ты несешь? – вернулся он к ней. – Ну, испачкаешь, и хрен с ним, в салоне вымоют. Садись!

И приподняв под мышки, почти затолкал девушку строптивую в машину, и дверцей хлопнул, и быстро обежал капот, сел на свое место и завел мотор.

– Сейчас кондиционер посильнее сделаем, тебе полегче станет, – пообещал Егор и спросил: – Ты все так же с Милой живешь, на этот адрес тебя везти?

– Да, – односложно ответила она, внезапно почувствовав, что сейчас может расплакаться от такой его заботы.

Просто это оказалось так неожиданно! Она, пока дышала с ингалятором, прикидывала в уме, как домой добираться, и поняла с тоской тяжкой, что мобилизоваться надо, рано распускаться пока, еще ехать и ехать, грязной, мокрой, потной, измотанной, не обращая внимания на людское любопытство, а тут Егор, и это его внимание…

Вера сглотнула, еще раз сглотнула сухим горлом, пытаясь загнать предательскую слезливую слабость назад. Бармин, не отрывая взгляда от дороги, нащупал в кармане дверцы бутылку воды и протянул Верочке.

Как он понял? Ведь не видел же, что она со слезами борется?

Вера взяла воду, кивнула благодарно, не в силах говорить, открутила крышку и сделала несколько жадных глотков.

– Спасибо… – прохрипела она.

– Сильно испугалась? – повернувшись к ней, вдруг спросил Егор как-то нежно, с искренним сочувствием.

Она помолчала, посмотрела на него, отвернулась, перевела взгляд на дорогу, не хотела говорить. Ни ему, ни кому другому, перед глазами так и стояли, как кадры кино, картины одна страшнее другой, и все-таки призналась:

– Сильно, – снова помолчала. – Не сразу. Наш вагон спас один замечательный человек, он встал на сиденье и взял руководство на себя, и так психологически верно руководил, что люди сплотились и помогали друг другу. Он нас по-настоящему спас. Но в соседних вагонах… Знаешь, когда открыли двери второго вагона, они готовы были рвать, убивать друг друга. Безумие. У меня это стоит перед глазами. Я видела, как здоровый такой мужчина, расталкивая остальных, рвался к выходу и просто выбросил из вагона женщину, мешавшую ему. Потом я узнала, что она погибла, ее затоптали. Мы когда шли со спасателем, я видела ее тело, ее под вагон перекатили… Там еще люди погибли и многих покалечили. Знаешь, я со всякими ситуациями сталкивалась в своей работе – и с очень страшными, и с паникой людской, но впервые увидела, как беснуется перепуганная насмерть толпа, это ужасно. Это не просто страшно, это жутко, это Босх какой-то.

Ничего не говоря, успокаивающим жестом он так неожиданно вдруг положил свою руку ей на голову и погладил. А Вере захотелось прижаться к этой сильной руке, потереться об нее и задержать на своей голове, спрятаться под ней хоть ненадолго. Но он убрал руку, а Верочка не сделала никакого движения, чтобы остановить. Выпила воды из бутылки и почти механическим голосом продолжила рассказ:

– А в четвертом вагоне, за нами, сразу начались разборки и драка. Кто-то предложил выбивать окна и выбираться наружу, а часть людей возражала, и они принялись выяснять, кто круче и прав. Это тоже страшно. Там так кричала женщина…

– Все, Вер, все закончилось, – попытался уговорить ее Бармин и отвлечь от таких воспоминаний. – Мы уже почти приехали.

– У нас сложный заезд во двор, – переключилась Верочка, даже головой тряхнула, почувствовав при этом тяжелую боль в висках.

– Я помню, мы как-то с мужиками собирались тут в гостях у Милы.

– Да, она рассказывала.

Сложный заезд он одолел с умелостью профессионального гонщика и припарковал машину практически у подъезда.

– Я все хотел спросить… – Бармин выключил мотор, достал ключи из зажигания и развернулся к Вере всем корпусом, а затем, поддев пальцем собранную воротником вокруг шеи совершенно позабытую футболку, поинтересовался: – А что это у тебя?

– Это футболка, – удивленно посмотрела Верочка на серую от копоти вещь и принялась ее стягивать. – Это мне Георгий Львович дал, чтобы рот и нос закрыть. Я про нее забыла.

– Идем, – распорядился Бармин и вышел из машины.

Вера ожидала прощания у дверей, сначала подъезда, но, когда продолжая поддерживать ее под локоток, он так и довел ее до квартиры, то уже у этих дверей. Но, похоже, господин Бармин никуда уходить не собирался, а войдя в квартиру следом за Верой, поинтересовался:

– Мила дома?

– Нет, она с коллегами уехала на курорт, – скидывая обувь и сумку не глядя куда, рассеянно отвечала Верочка и посмотрела на себя в зеркало.

И ужаснулась! Серо-черная от копоти и грязи, на лице разводы от потеков пота и воды, растекшаяся тушь, волосы мокрые, потемневшие от грязи.

– О господи! – непроизвольно вырвалось у нее.

– Главное, что жива и почти невредима, – очень твердо сказал Бармин, глядя поверх ее головы туда же в зеркало, и строго добавил: – Так, Вер, соберись, скажи, что нужно в первую очередь, какие медикаменты?

– Никакие, – тряхнула головой она, отворачиваясь от зеркала и прогоняя эту картинку из памяти. – Мне уже дали нужное в «Скорой». А срочно необходимо включить кондиционеры во всей квартире и выпить горячего сладкого чая, а потом еще более срочно в душ.

– Тогда иди, – развернул он ее и осторожно подтолкнул в сторону кухни, – делай чай, а я включу кондиционеры.

Сегодня день мужчин, поняла Верочка! Мужчин-руководителей! Ладно.

* * *

Он стоял возле окна и смотрел на плавящуюся в жаре улицу.

Верочка, сделав чай, принялась торопливо на ходу пить, обжигаясь, делая большие глотки и даже не присев, и унесла с собой остатки чая в душевую, так рвалась скорее под воду, и вот уже плещется там больше получаса.

Егор не собирался уходить, он собирался делать и говорить что-то по-настоящему для него важное, только первый раз за очень много лет не знал, как, вот и стоял у окна – смотрел на двор, людей в нем, машины и размышлял.

Он разговаривал с волонтером Витей, получив просьбу от эмчеэсников отправить вниз на платформу станции еще воды. Одной партии, которую уже спустили по эскалатору, оказалось мало. И в этот момент нутром почувствовал на себе чей-то пристальный, прожигающий взгляд, резко повернул голову, перехватывая его, и обалдел!

Он бы не узнал ее так сразу – какая-то закопченная пострадавшая девушка, мокрые, растрепанные, висевшие грязными сосульками волосы казались темными, лицо перемазано, вокруг шеи болтается какая-то тряпка, но эти глаза!!

Эти глаза он узнал бы из тысячной толпы – темно-синие, фиалковые, они смотрели на него в упор, и было в этом взгляде что-то детское, беззащитное: и удивление необычайное, и потрясение.

Егор, словно тот сказочный Иванушка, который прыгнул в котел с горячим молоком, а вынырнул другим, тоже вынырнул из этого взгляда другим – незнакомым себе или давно позабытым. Его вдруг захлестнуло волной такой сильной нежности, от которой горло перехватило, вызвав непреодолимое желание защитить, спрятать за своей спиной, успокоить ее, вот взять в охапку, прижать к себе и не отпускать! А то попадает черт знает во что, то раненого на себе таскает, то в метро горящем застревает, небось там тоже спасала всех подряд!

Ему даже перевести дыхание пришлось, так сильно накатили эмоции, отвернуться на мгновение, одернуть себя, сконцентрироваться, и переключиться на Виктора. А потом, когда подошел и сел перед ней на корточки, первый раз в своей жизни не знал, что говорить, но слова нашлись сами собой.

И вот теперь Егор стоял, смотрел в окно и понимал, что Вера ему нужна, и вообще-то он не хочет отпускать ее от себя, зачем и почему, неважно! Это он потом поймет и разберется – нужна. Ему! А как сладить с Верочкиным-то характером, вот вопрос. Да и Милка наверняка расстаралась, просвещая подругу на тему, какой Бармин жуткий бабник и про его богатый выбор женщин. И Влад, вот точно не преминул об этом предупредить.

Не жуткий, и не бабник, слухи о многочисленных романах Егора и перемене партнерш со скоростью смены дня и ночи сильно преувеличены. Женщин он любит, как любой нормальный мужик, но при этом весьма избирателен в выборе подруг.

Дело в том, что Егор Бармин охотник не только по умениям и призванию, но и по сути своей, и предпочитает быть именно охотником, а не добычей.

Правильно тогда Милка сказала, что при его денежном благополучии, власти и физической форме женщины в большом количестве и разнообразии охотятся за ним, без устали и ограничения в средствах. Что есть, то есть, и Бармин прекрасно отдает себе в этом отчет, и все про себя знает и понимает, и про современные реалии отношений мужчин и женщин, особенно состоявшихся богатых мужчин и желающих их заполучить женщин. И порой беззастенчиво пользуется этим вниманием, и так бывает, а почему нет?

Да вот только мало кто знает, практически никто, что у него есть некоторые принципы, один из которых гласит: «Не заводи романов там, где работаешь!»

Он давно понял, что вступать в отношения с женщиной из круга твоей работы и твоего дела можно в одном-единственном случае – если ты собираешься на ней жениться, иначе ты испортишь себе не только репутацию, но и жизнь. На что способны обиженные и отвергнутые женщины, объяснять, пожалуй, никому не надо.

Поэтому когда он работал на запуске завода, то все эти два года жил с Юлькой, которая поехала за ним из Москвы. На ней Бармин тоже жениться не собирался, но его вполне устраивал их гражданский брак, тем более и домой-то он попадал не каждый день и не каждую ночь, безвылазно находясь на стройке, так что браком или совместным проживанием это назвать можно было только условно.

Устраивало ли Юлю? Видимо не очень, раз она отказалась ехать за ним дальше на Север, когда он стал главой района.

Ну а там, на новой должности, так чуть отбиваться не пришлось от навязчивых дамских предложений в разной, порой слишком откровенной, форме, но Бармин со всеми местными женщинами придерживался весьма строгих рамок, одну так вообще уволил с порицанием в личном деле. И приглашал для своих постельных радостей и необходимостей старых подружек из Москвы на недельку-другую.

Девчонки были проверенные, сказать, что проститутки – не скажешь, скорее тоже охотницы за мужиками из высшего, если так можно выразиться, звена, вполне себе упакованные барышни, практически подруги, прочно усвоившие, что он колобок еще тот и ни о каких серьезных отношениях с ним можно и не мечтать. Егор озвучил это давно, а девчонок устраивал хороший секс и щедрость Бармина, вот и катались по очереди, когда он приглашал, отдохнуть от московской тусовки.

Его более чем устраивало – секс без обязательств, и отсутствие необходимости искать среди местных дам себе подружку. Тем более он столько работал, что на добротные постельные радости и времени-то не оставалось.

Были ли у него влюбленности, любовь? А то как же!

Первая любовь в пятнадцать лет, к девушке на десять лет его старше, с которой и случился у Егора первый сексуальный опыт. Любил он ее страшно, с ума сходил, а секс с ней – это вообще нечто из запредельных переживаний. И разлюбил резко, в один момент, когда увидел, как она страстно целуется с каким-то мужиком на улице, не замечая ничего вокруг. И что удивительно, у него не возникло ни ревности, ни обиды, естественных, согласитесь, для мальчишки его лет в такой ситуации, – нет, он почувствовал какую-то брезгливость и разочарование. Но переживал, не без этого.

В институте случилась хорошая, красивая история с большой влюбленностью, и целых восемь месяцев Бармин думал, что нашел свою женщину. Они с Ольгой даже квартиру сняли и жили вместе, но подошло лето, Егор собрался в очередную экспедицию и принялся рассказывать любимой про свою вторую ипостась жизни, и у Ольги случился натуральный шок.

– Этого не может быть! – потрясенно восклицала она. – Это же дикие люди, они все пьяницы и идиоты, как ты можешь так восторженно о них говорить? И какая экспедиция, какое путешествие на Север, там же холод, леса эти и комары тучами!

Ну и пояснила ему, что была уверена, что он москвич и у него богатые родители, и любила его таким, а тут вдруг тайга, тундра, охота, это что вообще, издевательство какое-то?

Егор только удивился тому, что каким-то образом не просчитал девочку, не почувствовал, и честно признался себе – вот такой офигительный секс с ней был, что мозги-то отключились. Но не жалел, ну на самом деле было же здорово, чего жалеть-то.

Он вообще никогда не жалел о прошлом.

И прекрасно проводил время с женщинами легкими, веселыми и ненавязчивыми, не стремящимися замуж, а просто любящими хороший секс и приятную компанию.

Потом случилась Юля.

Москвичка, познакомились в одной компании, понравились друг другу, провели вместе все три дня, которые Егор находился по делам в Москве. Затем Бармин уехал, как раз начались самые тяжелые дни, связанные с приемом полномочий и документации по заводу, а тут Юля неожиданно приехала.

Да как!

Секретарша ему сообщает, что в приемной его ждет женщина из Москвы. Егор, когда ее увидел, обалдел откровенно – добраться до его предприятия в тот момент без предварительной договоренности было практически нереально, только грузовиком из города, если сильно повезет, и тут она – со стильным чемоданчиком на колесиках, сумочкой от Коко и на каблуках.

– Я к тебе, – мило так сообщила.

Ну, ко мне и ко мне, милости, как говорится, просим, гости дорогие!

Егор ее в ту же ночь уведомил, что он парень вольный, не по семейным делам, да и физически и морально ему сейчас не до этого, если такой расклад Юлю не обижает и устраивает, то он будет рад, если она останется.

– Знаешь, я посмотрю, – решила Юлечка.

И осталась на все два года. Сказать, что это была влюбленность, чувства? Ну, наверное, иначе как бы он с ней жил? Наверное. И привык, и удобно было.

Эгоистично? Никого не держал и не принуждал, в деньгах она не нуждалась и от него не сильно-то и зависела, вполне обеспеченные родители в Москве имелись, да и Бармин дал бы любую сумму, если бы попросила.

И расстались они как-то странно.

– Нет, туда не поеду, там совсем уж холодно, это тебя все на Север дикий тянет, а мне в лесах твоих надоело.

Вот так ответила ему Юлечка, когда он предложил ей вместе с ним перебираться на его новое место работы. И ушла из его жизни как-то сразу, без обид и без особых воспоминаний. И так бывает.

Вообще, Бармин с женщинами в отношениях всегда оставался легким мужчиной, не занудствовал, был щедрым, умел выказать благодарность, единственное но: всегда резко и честно предупреждал, что семью не собирается заводить. Хорошо еще, никогда не уточнял, что именно с этой женщиной!

Он нормальный мужик, конечно, он хочет и семью и детей, но….

Один-единственный раз отец задал вопрос, после того, как встретил его с одной подругой в любимом ресторане Егора:

– Сын, у тебя есть какая-то серьезная, веская причина, мешающая тебе завести семью?

– Нет, – честно признался Егор. – Не встретил той единственной женщины. Своей.

– До сих пор? – приподнял удивленно брови отец. – Или была, но что-то не сложилось?

– Нет, не было, – уверил сын.

– Значит, будет особенная, – твердо заверил его отец.

Эта особенная! С этими потрясающими фиалковыми глазами. Но вот готов ли он семью с ней создавать, пока большой вопрос. И любовь ли это? Но то, что он не собирается отпускать Веру, это Бармин решил уже точно. Она ему нужна. А там посмотрим, разберемся.

И тут в голову пришла великолепная мысль!

Мгновенно все просчитав и решив, Егор отвернулся от окна и стремительно направился сообщить о своем предложении. А чего ждать?

Он вошел в душевую комнату как раз в тот момент, когда Вера, выключив воду, открыла дверцы кабинки и протянула руку за полотенцем.

– У меня для тебя есть одно интересное предложение!

Она не вскрикнула от неожиданности и испуга, а извечным, с начала сотворения времен, жестом Евы прикрыла одной рукой грудь, вторую положила на бедро безотчетно согнувшейся ноги, стыдливо прикрывшей треугольничек внизу.

Бармин замер от открывшейся взору прекрасной картины.

– Выйди! – резко и холодно приказала Вера, как хлыстом стегнула.

Он склонил голову в неком поклоне-извинении, вышел и осторожно прикрыл за собой дверь.

И вернулся к своему «посту» у окна. Только смотреть на улицу не стал, а прикрыл ладонью глаза, испытывая странное чувство неловкости. Как мальчишка, застуканный взрослыми при подглядывании в щелку за голыми женщинами в бане!

И жарко от желания, окатившего, как кипятком, и срамно, эрекцию не успел прикрыть, и старшие сейчас наваляют и застыдят до смерти!

Егор в жизни не испытывал неловкости за свои поступки, а уж стыд – и не помнит, было ли такое. Но сейчас… Он по-настоящему почувствовал себя смущенным, обескураженным и переживал неловкость от собственного неуместного с этой женщиной поступка.

Бармин вдруг осознал, что совершенно избалован женским вниманием и их абсолютной доступностью. Не просто избалован, а, незаметно для себя самого, – развращен и пресыщен!

Оказывается, он перестал замечать, для него стало нормальным и привычным, что женщины, ради того чтобы добиться его внимания, шли на все! Он привык и снисходительно посмеивался, когда из-за его персоны дамы устраивали чуть ли не соревнование на убывание, бои без правил. Несколько раз ему самому приходилось разнимать настоящие бабские драки! А то, что они преподносили свои голые тела в полную доступность, как пирог на блюде, об этом и говорить нечего! Сколько раз Егор заставал в своей постели в гостиничных номерах, где останавливался, голых барышень, пробравшихся тайком в номер, дав взятку портье, и предлагавших себя в полное использование! А не заказанные им стриптизы! Да что перечислять!

Главное, развращенный таким огромным «предложением» на свой единственный спрос, он совершенно забыл, что есть еще женщины, которые сохраняют чистоту, как нравственную, так и телесную. Женщины, которые не будут предлагать себя и продавать, как товар, мужчинам ни при каких условиях.

Мы очень быстро привыкаем к вещам, которые подчеркивают нашу статусность и социальную востребованность, как, например, успешные мужчины к навязчивому развращенному вниманию женщин, пытающихся заполучить их любым способом, и тому, что и утруждаться не надо – бери любую, какую захотел.

Егор, осознав это, поразился, как он мог попасться на этот манок? Как упустил момент, когда перестал видеть реальную картину мира? Это он-то! С его интуицией и сознанием! Как легендарный Одиссей, которого ублажали жрицы прекрасными колдовскими песнями и яствами, заставив забыть про реальную жизнь.

– Что ты хотел мне сказать? – спокойным тоном спросила у него за спиной Вера.

Он слышал, как она ходит по комнатам, выйдя из душа, и как подходит к нему, но повернулся только сейчас.

– Извини, что ворвался, – без извинительных нот в тоне произнес Егор.

Она показалась ему прекрасной в этот момент.

Вера стояла напротив окна, и поэтому была ярко освещена – без косметики, мокрые колоссы рассыпаны прядями по спине, яркий румянец, не то от горячего душа, не то от задетой скромности, а длинное трикотажное платье без рукавов серо-синего цвета подчеркивало ее сияющие фиалковые глаза.

– Я понимаю, – сказала Вера.

– Что? – уточнил Бармин.

– Что скромность тебе не присуща.

– Неправда, – улыбнулся он, – иногда я бываю очень скромен.

– Ну, хорошо, – строгим тоном воспиталки продолжила она. – Ты просто не считаешься с личным пространством других людей.

Он шагнул к ней, оказавшись совсем близко, и произнес, понизив голос почти до шепота:

– Я помню, ты очень оберегаешь свое личное пространство, – и, медленно пропустив руку под каскад ее распущенных волос, давая девушке возможность остановить его, положил ладонь ей на затылок. Она не остановила и не убрала его руку. Егор заглянул в ее глаза очень близко и закончил фразу совсем тихо: – Ты говорила об этом.

Медленно наклонился и поцеловал.

И утонул в этом поцелуе…

И вдруг словно жаром полыхнуло чувство, что он держит в руках женщину, которую очень хочет, – горячую, с влажной после душа атласной кожей, пахнущую, как позабытая далекая мечта, солнцем и цветущим миндалем, весной, с влажными волосами вышедшей из пены морской искусительницы, отвечающую на его поцелуй жарко, словно тонет в нем, растворяется…

«Так можно и с ума соскочить!» – шально, с восторгом, пробирающим до мурашек, подумалось Егору, и он прервал поцелуй, подхватил эту заворожившую его женщину на руки и побежал в ее спальную.

Он почему-то до мельчайших подробностей помнил все до определенного момента! Как не бросил, а осторожно положил ее на кровать, склонился над ней и заглянул в эти бездонные, казалось ставшие еще более синими глаза, безмолвно спрашивая согласия, и как снова поцеловал, благодаря за то, что получил его.

И как обжегся об этот ее поцелуй, как снимал с нее длинное узкое платье и задохнулся, обнаружив под ним нагое гибкое тело, показавшееся ему великолепным. И кожа у нее прозрачная, словно светится! И как Егор благоговейно гладил этот прозрачный атлас, и еще находил силы сдерживаться и ласкать, а не выдержав…

И все забыл, когда вошел в нее, словно потерялся в этой женщине…

Она оказалась невероятно чувственной, женственной, горячей, отзывчивой – как главный приз, мечта! Все! Дальше он только чувствовал – соображать перестал.

И испытал оргазм такого накала и силы, что на какое-то мгновение с ума-то соскочил, точно как и предполагал.

А когда отдышался, первой предательской мыслью было все повторить!

Но у природы на такие резкие эксперименты свои правила имеются! И лежал Егор Бармин, прижимая к себе женщину, улыбался глупой, чрезвычайно довольной улыбкой, и чувствовал себя отчего-то победителем всех соревнований.

– Так что ты хотел мне тогда сказать такого срочного? – ленивым голосом поинтересовалась женщина-загадка куда-то в его плечо, на котором лежала ее голова.

– Позже, – пообещал Егор. – Я сейчас не в состоянии долго и логично рассуждать.

– А если не логично? – просто баловалась разговором она.

– А если не логично, – повернул к ней голову Бармин, – то хочется все повторить сначала.

– А мне хочется есть, – ответила Верочка. И принялась выбираться из постели, стянув с него простыню. Прикрывшись, встала и окончательно завернулась в нее, как в тогу, подняла платье с пола и подошла к шкафу. Распахнула дверцу и только под прикрытием створки переоделась в платье.

Она ушла в кухню, предложив ему присоединиться, если захочет, а Бармин полежал еще какое-то время, пребывая в сладкой неге. Закинул руки за голову и, непроизвольно улыбаясь, вяло размышлял, отчего у нее такая повышенная скромность, может какие-то комплексы в голове, так с чего бы, тело у этой женщины великолепное, и такое податливое, горя….

Так! – одернул он себя, с фантазиями чуть позже, а то все заново и никакого обеда! Резко поднялся с кровати, натянул брюки и уж было собрался отправиться следом за дамой на кухню, но остановился. Поднял и надел рубашку – девушка у нас интеллигентная, по всему видно, деликатного воспитания, и не нам, мужичкам, в простоте поживающим, чета, может и осерчать за голый торс за столом и напомнить о правилах приличия. Егор улыбнулся своим мыслям.

– Будешь? – спросила Вера, когда он вошел в кухню, повернувшись от плиты, над которой колдовала. – Что сейчас, полдник или обед?

– Какая разница, – так и улыбался Бармин.

– Да, – согласилась она и переспросила: – Есть будешь?

– Смотря что ты предлагаешь, – усаживаясь на высокий стул у барной стойки, заявил он.

– Котлеты из судака, дикий рис и острое пюре из брокколи, – перечислила меню Вера, снова отворачиваясь к плите.

– Ого, – подивился Бармин. – Из ресторана заказ?

– Нет, – не отрываясь от занятия, объяснила она. – Это просто готовится, а рестораны – не моя история.

– Вер, – неожиданно, как-то по-дружески мягко обратился он, – ты чего напряглась?

Она ответила не сразу – выключила огонь, открыла навесной шкафчик, достала и поставила на столешницу две тарелки, два бокала, и только тогда повернулась к нему и разъяснила:

– Я как-то забыла, что ты из тех людей, которые крайне избирательны в питании, в комфорте, в общении с людьми и в жизни вообще.

– Это ты про то, что я богатый мальчик и устриц по утрам ем?

– Наверное, да, – кивнула она и опять повернулась к нему спиной.

– Я действительно богатый и наделенный властью человек, и могу позволить себе любые изыски, – вполне мирно и доброжелательно принялся говорить Бармин. – Устриц не люблю, предупреждаю сразу. У меня давно сформировался определенный вкус, стараюсь есть только натуральные продукты, не переношу синтетики. Из мяса употребляю исключительно дичь.

– Дичь – это в смысле дикие птицы? – развернулась к нему и совсем неожиданно, ведь вроде дулась только что, улыбнулась она. – Как в «Брильянтовой руке»: «Федя, дичь!»

– Почти, – улыбнулся в ответ Егор. – Дичиной, иногда дичью называют не только птицу, а и все мясо диких животных.

– То есть кабана там, например? – расспрашивала отчего-то повеселевшая Вера, накрывая на стол.

– И его тоже, – поднялся и взялся помогать ей Бармин. – Дома я ем только то, что добыл сам, у меня уникальная домработница, когда я районом руководил, нашел ее, она со мной и в область переехала. Наполовину эвенкийка, наполовину русская, готовит как шеф-повар крутого ресторана.

– Так я не поняла, тебе оглашенное меню подойдет? – остановилась на полпути от плиты к столу Верочка, вопросительно разведя руками.

А Егор быстро шагнул к ней, поймал в объятья, легко поцеловал в соблазнительные до умопомрачения губки, отклонился, чтобы видеть.

– Подойдет! Твое меню мне очень даже подойдет! – полушепотом уверил он и поцеловал уже всерьез, а когда оторвался, спросил: – Тебя напрягает мой социальный статус? Чувствуешь себя из другой песочницы?

– Теперь нет, – тихо ответила Верочка и улыбнулась, сводя его с ума соблазнительной ямочкой на щечке. – Я вдруг решила, что и бог с ними, со всеми условностями и статусами, а то дышать не дадут.

– Правильно решила, – похвалил он и, резко перейдя на деловой тон, поинтересовался: – Ну, есть-то будем?

От вина отказались – Бармин за рулем, и оба понимали, что он уедет, а Вера за компанию и потому что не очень-то и любила спиртные напитки. Болтали непринужденно о ерунде всякой, пересмеивались, перекидывались анекдотами, шутками, пока в конце трапезы Вера не напомнила:

– Так что за срочность такая случилась, что ты прибежал в душ?

– Я хотел сделать тебе серьезное предложение, – отложив вилку с ножом, откинулся на спинку стула Бармин.

Вера вопросительно приподняла одну бровку, выражением лица предлагая озвучить это предложение.

– Я знаю, как сделать так, чтобы ты смогла закончить институт и получить диплом врача, – сделал свое сильное заявление Бармин.

Вера осторожно положила на тарелку вилку с ножом, так же медленно отодвинула тарелку, сложила перед собой на столе руки и посмотрела на Егора очень серьезным взглядом.

– Как? – ровным голосом спросила она.

– Ты подпишешь договор о том, что область, которой я руковожу, берет на себя обязательство оплатить твою учебу, а ты в свою очередь будешь обязана отработать по специальности врача в нашей области, скажем, два года. Обычно по таким договорам отрабатывают три и пять лет, но учитывая, что оплачивать придется только год твоей учебы, то сойдемся на двух годах отработки.

– Не получится, – с заметным разочарованием покрутила головой Верочка. – Мы с Василием Николаевичем уже пытались такой вариант применить. Мне необходим стабильный хороший заработок, а оплачивают учебу при таких договорах где-то в районе минимальной зарплаты. К тому же мне не год учиться, а считай два, еще год интернатуры после диплома, это совсем мизерная зарплата, а в регионах они у врачей и так небольшие.

– Ты будешь получать ежемесячно столько же, сколько получаешь сейчас, а то и больше. Интернатуру пройдешь уже в нашей клинике с неменьшей зарплатой, – сухо, деловым тоном уверил Бармин.

– А с чего такая щедрость? Таких условий никто и никогда не даст на целевую учебу, каким бы гением ни был ученик! – строго сказала Верочка.

– А потому что мне нужны лучшие специалисты во всех областях, в том числе и в медицине! – немного повысив голос, чуть напряженно ответил он. – У меня сейчас заканчивается реконструкция и модернизация областного медицинского центра, новое оборудование, современные палаты, обслуживание. А персонала катастрофически не хватает, мало кто готов на Север, в Заполярный круг ехать из столиц и больших городов, а своих, местных, специалистов не хватает.

– Ну хорошо, это понятно, – согласилась она. – Но я-то тебе зачем? Ты можешь завтра подойти к Василию Николаевичу и спросить, кто из его нынешних выпускников талантливый перспективный врач, он тебе с десяток назовет, предложи им те условия, которые мне сейчас озвучил, и половина согласится поехать. Ну, пусть не половина, но два-то, три человека точно. И так в любом мединституте, молодые и талантливые поедут, уверена. Зачем тебе такая сложная схема: оплачивать чью-то учебу, интернатуру, два года ждать, пока из него специалист получится?

– Да потому что не надо ждать, когда из тебя что-то получится, ты уже давно сформировавшийся сильный, талантливый врач, – все больше заводясь, настаивал Егор. – А мне уже через несколько месяцев запускать центр, и нам некогда, да и некому обучать профессии юнцов со студенческой скамьи. У меня каждый человек, чего-то стоящий, на вес золота! – и поднялся со своего места, шагнул к ней, обнял, поднял со стула и заглянул в глаза: – Ну что, Вера Брацкая, принимаешь такое предложение?

– Мне надо подумать, – уклонилась она от решительного согласия.

– Ну думай, а я помогу, – прошептал Егор, наклоняясь к ней.

И поцеловал.

И забыл предмет разговора, о чем они спорили, и спорили ли вообще! Оторвав Веру от пола, понес ее в спальню и снова потерялся в ней, дурея от ее женственности и чувствительности, от того, как она отвечает ему, как отдается вся, без остатка, словно это последнее ее дыхание на земле – счастливое, учащенное дыхание, перемежаемое стонами и шепотом…

Она заснула совершенно мертвым сном. В одно мгновение, словно перестала быть. Он сидел на краю кровати, полностью одетый, собранный, смотрел на спящую женщину с рассыпавшимися по подушке светлыми волосами, даже во сне соблазнительную, чувствуя, как тело еще звенит от воспоминаний об их соединении. И думал, что не знает, как она ответит на его предложение. Что, пожалуй, она первая женщина в его жизни, про которую он далеко не все понимает и не может предугадать, как она поступит в той или иной ситуации, женщина, которую он не может до конца просчитать.

И ему это, как ни странно, необычайно нравилось!

Егор не ожидал, что у них может сегодня сложиться близость, уверен был, что она не позволит себе этого, и оказался совершенно очарован и потрясен тем, как естественно все получилось, без каких-либо расчетов и размышлений, безыскусно, как дыхание, и так грандиозно, потрясающе замечательно!

Каждый раз, когда они встречаются, эта женщина умудряется удивить его необычайно! Удивить, покорить, очаровать.

Какие у них получились три встречи: яркие, сильные, незабываемые – перчено-острая, кислая и горько-сладкая!

Егор уговорит ее принять его предложение. Он не собирается с ней расставаться, Вера ему нужна рядом. А уж теперь, после того как обладал ею, как попробовал этого дурманящего напитка, он и подавно не собирается ее отпускать и расставаться с ней!

Как и в каком качестве удерживать девушку, Егор пока не обременял себя долгими размышлениями, придумает! Главное, есть стратегия: окончить институт – ее заветная мечта, значит, надо помочь ей осуществить эту мечту. Но на его условиях.

Будет рядом! Он наклонился, поцеловал ее спящую в губы, усмехнулся тому, что она никак не отреагировала, даже не пошевелилась, встал и ушел, захлопнув за собой дверь.

* * *

Вот уже больше суток Верочка пребывала в шоке и какой-то острой форме прострации. Так что даже Виктор Аркадьевич погрозил отстранить ее к чертовой матери и отправить домой «посттравматические синдромы зализывать!». Но, как обычно, стоило Вере войти в операционную, как все лишнее, и в первую очередь собственные переживания, оставалось за дверью – здесь был только пациент и ее профессионализм.

– Значит, скорее жива, чем иное, – буркнул довольно Васильев в операционной, – навыков не утратила, жить будешь.

Но стоило закончиться операции, шоковое состояние догнало Верочку Брацкую по полной программе! Ну, во-первых, от пережитого стресса в метро, этого пока еще никто не отменял, с ней не работали психологи, сама справлялась, как могла. Тяжело приходилось, чтобы вы знали. Практически никогда Вера не видела снов, а этой ночью раз за разом повторялась одна картина – открываются двери, и она вываливается из вагона вместе с другими людьми.

А, на минутку, этим утром Вере пришлось ехать на работу тем же маршрутом и в такой же толчее метро. Кто-нибудь может представить себе, как это пережить?

Вот и она не могла – заставила себя войти в метро, спуститься на станцию, просто затолкала моральными окриками и тумаками в вагон, покрываясь от страха гусиной кожей, закрыла глаза и думала о Егоре, ухватилась за воспоминания о нем, как за спасительный жилет, и так и ехала с зажмуренными глазами до своей станции.

Ну, и разумеется, во-вторых – Егор Бармин!

Мама дорогая! Как так получилось-то?

Вроде он просто проявил дружеское участие, помог, довез и даже как-то умудрился заболтать ее, отвлекая от красочных, ярких, как стереокино, картин про то, что происходило в метро, прокручивающихся и прокручивающихся в голове. И Вера была невероятно благодарна Егору за то, что он не ушел, не оставил ее наедине с этим кино и что старался помочь, а потом…

Потом он ворвался в душевую, желая немедленно огласить принятое решение, и в голове у нее что-то переключилось с громким щелчком. Верочка могла поклясться, что просто-таки слышала этот щелчок, похожий на скрежет ржавого рубильника – ж-ж-жак!

Вера увидела выражение его лица, ставшее всего на несколько мгновений удивленным, восхищенным и снова строгим, и с ней что-то случилось! Она вдруг поняла, что Егор ей сейчас нужен больше, чем воздух, больше, чем что-либо в жизни. Прямо сейчас! Чтобы снова почувствовать яркость и красоту мира, вернуть себя прежнюю – сильную, смелую женщину. Настоящую женщину.

Но Вера не то что не ожидала, она и предположить не могла в самых своих разухабистых фантазиях, как потрясет ее близость с ним!!

С первого поцелуя, сразу почувствовав такое сильное желание к этому мужчине, такие потрясшие ее эмоции, она словно разум потеряла, не контролировала себя вообще!

Когда он вошел в нее, то от восторга она дышать забыла, так давно это у нее было и никогда так мощно и сильно, так, что слезы навернулись! А в глаза стрельнули два солнечных зайчика, отразившиеся от православного крестика, висевшего у Бармина на шее, и языческого странного амулета рядом с ним.

Амулет и крестик раскачивались в такт движениям мужчины, бились о ее губы, и солнечные зайчики скакали, резвясь, но Бармин, не останавливаясь, зажал их в кулак и перекинул резким движением на спину.

Почему-то ей врезались в память его крестик и амулет.

Она чувствовала себя незнакомой, раскрепощенной, летящей и совершенно свободной! Каким образом этот мужчина дал ей такие потрясающие ощущения, почему никогда в жизни ни с кем она не испытывала подобного? Вера не задумывалась в те моменты близости над этим, она их жила с полным накалом чувств.

Просто потрясающее что-то.

Ни о чем не думала, ничего не анализировала.

А позже ее вдруг накрыло какой-то глупостью про разницу в социальном статусе, идиотизмом про то, что он всего лишь взял, что она ему предложила – да всякой мусорной шнягой в голове про богатых дядек и бедных покупных девиц. Вот ни с чего, на ровном месте переклинило!

А он почувствовал сразу, и не кинулся разубеждать, молодец. Да, я такой, у тебя какие-то проблемы с комплексами неполноценности? Примерно так можно истолковать его слова. И Верочку так же внезапно отпустило – какая глупость! Глубоко наплевать, кто там из них какого статуса, – он помог ей справиться с отходняком после стресса и подарил ей фантастическую близость! К черту!

И тут Бармин выстрелил предложением!

Это уже в-третьих в накопитель шокового состояния! Он предложил ей реализовать мечту, все отчетливей приобретающую статус воспоминания об упущенных возможностях! Закончить институт! Получить диплом!

Да хоть в тушке, хоть в чучеле, хоть каким угодно способом и пешком по тундре!

Было первой ее реакцией, а второй глубокая задумчивость – с чего такая щедрость предложения? Вот Вера и не спешила с положительным ответом.

У нее было закралось смутное подозрение, что так замечательно получился секс потому, что давно не было и первый раз с Егором, но второй раз…

О-бал-деть!

Она проснулась в темноте оттого, что замерзла и хотела есть.

То, что она одна, Вера поняла сразу, еще не успев открыть глаза, второе, что она поняла, что господин Бармин несколько перестарался, регулируя кондиционеры – квартиру просто выхолодило за эти часы. Пришлось выбираться из кровати и, подрагивая от холода, тащиться менять температурный режим агрегатов и в кухню ужинать.

Там обнаружился сотовый, который чуть не раскалился от пропущенных звонков – пять от Васильева, несколько от коллег, три от Милки, и бесчисленное количество от мамы.

О господи! Как же она не сообразила, что мама услышит про аварию в метро…

Всем позвонила, всех успокоила, получила распоряжение от начальства завтра выходить в первую смену, поужинала без аппетита и устроилась на кровати смотреть телевизор. Уверена была, что не заснет до полночи, выспавшись днем, и ничего подобного, через двадцать минут провалилась в сон.

Вера ехала утром в метро, зажатая со всех сторон толпой, которую, пожалуй, стала основательно бояться, зажмурила глаза, и думала о том, что Бармин как ушел вчера, пока она спала, так и не объявился. А она не знает никаких его координат – ни телефона, ни адреса, разве что областной центр, где он живет и работает. А что, при необходимости можно и заявиться, записаться к главе администрации на прием по очень личным вопросам. Но Веру его молчание совершенно не настораживало и не обижало, что ли. Ждала? Это да, но не боялась, что Егор не появится. Почему, сама не знала, может, чувствовала, что так, как у них все происходило, не может закончиться одной встречей просто для секса. Да и не было у них никакого секса, не так называется то, что случилось между ними.

Хотя тот факт, что Бармин носил с собой в портмоне два презерватива, которыми и воспользовался, говорит о многом, в частности о его готовности к сексу в любой момент и о том, насколько он востребован у женщин.

Ой, да и наплевать! Мысленно отмахнулась Вера от этих рассуждений. Вот глубоко по фигу на все его успехи у женщин и востребованность у них же!

Она весь день о нем думала, прерываясь лишь на пациентов и операции, вспоминала до дрожи по всему телу фантастическую близость и странное предложение Егора. А ведь еще бабушка строго-настрого предупреждала: «Красивые мужчины денег не дают!»

Бармина красивым, в общепринятом понимании, ну никак нельзя назвать, в нем нет ни грамма слащавости и такой ликовости, что ли, но он потрясающе харизматичный, интересный своей мужской строгой привлекательностью, загадочностью и ореолом мужественности – как-то так, ей трудно было сформулировать это в голове. Но не обратить внимания на него невозможно.

После обеда неожиданно для всего персонала к ним заявились с телевидения редакторы известного ток-шоу, поговорить с Верочкой. Оказалось, что огромное количество людей обсуждали в Интернете, в «Вконтакте», вчерашнюю аварию в метро, в том числе и люди, непосредственно бывшие там. На телевидении решили пустить ежедневное известное ток-шоу по горячим следам этого происшествия, искали и приглашали людей, особо отличившихся или пострадавших из того поезда. А еще неприятней оказалось то, что во время происшествия Веру сняли на телефон несколько человек из их вагона и продали видеоролики этой передаче. И ее, и Георгия Львовича.

Вера категорически отказалась приходить в Останкино и принимать участие в ток-шоу, но ее уговорили дать короткое интервью. Она принялась отказываться, но коллектив настоял, и Васильев сказал: надо. Пришлось.

В интервью Вера порекомендовала телевидению разыскать и обязательно наградить замечательного человека Георгия Львовича Кравцова, реально спасшего их вагон, потому что, конечно, некоторые люди сознание потеряли и у кого-то сердечные и гипертонические приступы случились, но никто не погиб, никто не был раздавлен, никому не нанесли увечья. Все остались живы благодаря ему, и вообще все пассажиры в их вагоне большие молодцы, стали одним коллективом и помогали друг другу!

Ну вот что-то в этом роде она и высказала строго и быстренько в камеру, а потом ушла на плановую операцию.

И совершенно не удивилась, когда после смены вышла из здания и увидела машину Егора и его самого, сидящего на скамейке возле входа.

– Привет, – подошел он и протянул ей красивый, замысловатый букет.

– Привет, – улыбнулась Верочка и понюхала цветы. – Спасибо.

– Ну что, поехали в ресторан, поедим, что ли? – весело улыбаясь, предложил Бармин.

– Я же тебе говорила, что рестораны – это не моя история.

– А я намерен менять твою историю, – приобняв ее за талию и слегка подталкивая к машине, заявил Бармин. – И начнем мы с хорошего ресторана, у меня там знакомый шеф-повар, прекрасно готовит, тебе понравится.

– Егор, – попыталась отказаться Верочка, – я всегда и везде плачу за себя сама, а в данный момент могу себе позволить в ресторане разве что стакан фреша и воды.

– Значит, у нас столкновение жизненных правил, потому что я привык платить, если кого-то приглашаю, и это не обсуждается, – настаивал он и все подталкивал Веру вперед. – А если ты совсем упрешься и станешь вредничать, значит, будешь смотреть, как я ем с большим аппетитом и запивать голод своим фрешем.

– Не буду вредничать, – рассмеялась легко она, – ладно, плати, а то я устала и голодная!

Снова, как и вчера, ее накрыло какими-то условностями, ошметками понятий и принципов «правильно-неправильно» и что-то там про разделение на классы, власть и народ, а потом вмиг вдруг стало настолько безразлично все это, и так далеко от конкретного момента ее жизни, от того, что она чувствовала сейчас, – да и на фиг!

К тому же Вера себя тоже не в огороде нашла и с самооценкой у нее всегда все в полном порядке находилось. Да и это не имеет значения!!

Все привычное и обыденное сейчас не имело для нее значения!! И непонятно почему. Вот так и все!

Еда оказалась и на самом деле очень хороша. Они ели и отчего-то все время смеялись, рассказывая какие-то забавные истории, что-то вспоминая. И постоянно дотрагивались друг до друга, и, вдруг замолкнув, смотрели в глаза с напоминанием, с обещанием и ожиданием, и снова смеялись.

Так легко, просто и так искряще свободно Вера никогда и ни с кем себя не чувствовала! И это было фантастически здорово! Егор словно слышал ее изнутри, чувствовал, это потрясающее ощущение, как будто знаешь человека всю жизнь.

Конечно, они поехали к ней и очень спешили и смеялись над этой торопливостью, и конечно, с порога принялись целоваться, и повторилось их невероятное соединение.

В этот раз Егор остался на ночь, и они никуда не торопились, и разговаривали, узнавая друг друга.

– А как так получилось, что ты не стал каким-нибудь бизнесменом навороченным, а сделал карьеру государственного чиновника? – спросила Вера.

– Наверное, оттого, что мне захотелось выйти из матрицы, – задумавшись, ответил Егор.

Он закинул руку за голову, второй обнимал лежавшую рядом женщину, медленно ее поглаживая по шелковистой коже спины, и рассказывал о своем извилистом и странном карьерном пути. А может, не только ей, и себе что-то пытался объяснить.

– Что я имел на выходе со школы? Девяносто пятый год, в стране такая засада творилась, что сейчас трудно даже представить, но уже формировался класс богатых. Отец к тому времени отбился от всех возможных рэкетов и прочно стал хозяином на комбинате. Пришлось, конечно, и ему идти «под крышу», но это была «крыша» в больших погонах. Так что он к тому времени очень даже обеспеченным человеком стал, с большой перспективой, и легко мог отправить меня в любую европейскую страну или Америку на учебу в любой университет. Настолько зыбко и неустойчиво в то время было в стране, и главное, совершенно непонятно, что впереди, вот и старались родители детей подальше отправить. Уезжать из страны я не хотел, мне здесь хорошо и интересно было, и поступать в тот год не стал. Вернулся после армии, а тут как раз дефолт, что дальше будет, совсем уж непонятно. По идее, путь был один – в Европу. А я подумал: ну ладно, получу я там образование, обзаведусь нужными связями, правильными друзьями, богатые родители есть, и их обширные связи, что отец в гору попрет, у меня сомнений не было. И что дальше? Спрятаться за охраняемым забором красивой жизни, начинающейся у ребят в России, или остаться в Европе или Америке. Усесться попой в какой-нибудь сырьевой корпорации и карьеру рубить, до заоблачных окладов, бонусов и должностей, тащиться от собственной исключительности и привилегий, скупать акции и тупо богатеть, недвижимостью обрастать. Это то, что хотели все родители своим детям в то время, да и сейчас хотят до обморока. А мне представлялось, что все это матрица, в которой копошатся в совершенно бессмысленной видимости работы очень богатые мальчики. И мне это неинтересно до оскомины было. Мне интересно делать что-то реальное. Я тогда не понимал, что именно, но решил хотя бы отцу стать помощником, раз уж есть комбинат, вот и пошел учиться в лесной. И на комбинате поработал. И доволен тем, что там сделал. А Дудин рассмотрел во мне это желание делать реальное, нужное дело, и на свой страх и риск предложил завод. Я же тогда совсем мальчишка был, двадцать семь лет, и возглавил стройку огромного завода государственного масштаба. В меня верили, и я ни минуты не сомневался. Создавать нечто новое, масштабное, видеть, как благодаря твоим усилиям, твоим знаниям и воле выстраивается сильное, мощное и важное. Это кайф особый. Не передать.

– То есть из матрицы ты благополучно вышел, – перевернулась Верочка так, чтобы лучше видеть его лицо. – А когда тебя главой района поставили, там же не создавать, а исправлять пришлось?

– А ты все про меня, как я вижу, знаешь, – усмехнулся Егор, посмотрев на нее весело.

– Господин Каримец лежал под капельницей сорок пять минут, и с большим душевным удовольствием рассказывал мне подробно твою биографию, – приподняв значимо бровку, оповестила Вера и усмехнулась: – Знаешь, мне кажется, что он страшно гордится и даже хвастается знакомством с тобой.

– Он подозревает, что я вполне могу стать президентом этой страны, и к тому моменту надеется быть в моих лучших друзьях, – усмехнулся Бармин и продолжил рассказ: – А в районе мне не исправлять, а все, считай, заново выстраивать пришлось, начиная с администрации. Это трудно, но очень интересно. Вообще мне нравится видеть воплощенными свои идеи и задумки. А когда ты понимаешь, что это работает, да еще как, и реальное дело пользу приносит, это особый кайф, непередаваемый. Вот так чиновничья карьера и началась, а на область меня поставили по политическим причинам, не хотели ставленника губернатора там иметь. Это обычные интриги и просчеты ходов. Номенклатурные игры кто за кого. Оборотная сторона моей работы. – И перескочил с темы, перевернувшись и притянув ее поближе к себе. – Помнится, одна девушка рассказывала мне, как играла в детстве в доктора, и что всегда знала, что станет врачом. Ну, так ты принимаешь мое предложение?

– Пока не знаю, – чересчур серьезно для такого момента ответила Вера и сбилась с тона, усмехнулась, – это как-то подозрительней бесплатного сыра.

– И что тут такого подозрительного?

– Я не поняла одного, зачем тебе как главе района такие сложности: кому-то там учебу оплачивать, ждать год, когда есть реальная возможность нанять готовых докторов.

– Найму, конечно, и мои ребята уже ведут переговоры с несколькими специалистами, только медперсонала нужно много, и желательно талантливого. Ты талантлива, я справки наводил, у твоего Васильева спрашивал и с деканом твоим общался. А чего ты так удивилась? – усмехнулся Бармин, заметив выражение ее лица. – Мне было интересно, да и, как ты сама заметила, просто так оплачивать чью-то учебу я не стану.

– То есть ты считаешь, что я настолько хороший и талантливый специалист, что за меня стоит заплатить? – принялась въедливо выспрашивать Верочка и даже села на кровати, прикрывшись простыней.

– Считаю, – подтвердил со всей серьезностью Бармин.

– И только поэтому ты делаешь мне такое предложение?

– И поэтому в том числе, – уклонился от прямого ответа Егор.

Она долго и внимательно смотрела на него, ну явно же по смыслу его ответа напрашивался, просто обязан был последовать резонный вопрос, но…

Вера встала с кровати, закутавшись в простыню, подошла к шкафу, открыла дверцу и, спрятавшись за ней, надела платье, закрыла дверцу и только тогда сказала смотревшему на нее с большим интересом Егору:

– Я пока не готова дать тебе ответ, – и бодрым голосом предложила: – Пойдем, что ли, чаю попьем?

Они провели вместе два дня. Не все время, понятное дело, у каждого своя работа, у Веры на следующий день по графику вторая смена, а у Бармина важные деловые встречи с утра, хорошо хоть не самого раннего. Что они и отметили долгими поцелуями и горячим соединением, а потом Егору пришлось спешно собираться и завтракать на ходу, уже опаздывал.

Поздно вечером он встретил Верочку после работы и снова с букетом, только на этот раз каких-то миленьких маленьких цветочков, и, заявив, что соскучился, сразу повез к ней домой, где они усердно демонстрировали друг другу, кто и насколько соскучился. И лежали, не включая света, в темноте, разбиваемой косыми линиями отсветов уличного фонаря на стене, и тихо разговаривали. Вера просила Егора рассказать о своем умении жить на природе, о Степане и шамане, о второй жизненной ипостаси Бармина. Он говорил, а она слушала завороженно. Ей нравился не только рассказ и его голос, ей нравилось даже, как он дышит, когда говорит…

– То есть ты заполярный Чингачгук? – спрашивала она, завороженная рассказом. – И так же, как он, неслышно по лесу передвигаешься?

– Это миф, что кто-то может неслышно передвигаться по лесу, – усмехнулся Егор, – это умеют делать только хищники из семейства кошачьих, и только в моменты охоты. То, как они тогда двигаются, надо видеть, словами не передать, как фантастически красиво. А так абсолютно все животные издают звуки, медведь ломится по тайге, так за сотни метров слышно, и лося, и волка, и птиц. Весь секрет их якобы «неслышимости», и индейцев в том числе, в осторожности и терпении. В умении затаиться и выжидать. Правильно дышать, замечать самые мелкие детали. Например, видишь вон там ветка лежит совсем сухая, обязательно заденешь, и хрустнет она, значит, ищи другой путь. Прямых расстояний в лесу нет, и там, где расстояние в пятнадцать метров можно пройти за десять секунд, мне может понадобиться десять минут.

– А терпение тут при чем? – спрашивала Верочка, и у нее аж глаза горели от интереса.

– Это самое главное в лесной жизни, – усмехнулся ее почти детскому живому любопытству Егор и с удовольствием пояснял: – Поспешность в лесу приведет только к гибели. Медленно надо ходить. Вот лесная мудрость. Заметил что-то, насторожившее тебя, затаись, замри, дыши правильно и наблюдай. В лесу любое горизонтальное движение подозрительно. Потому что вертикальное движение для леса нормально – то ветка упала, то птица полетела и ветка подскочила, и с деревьев часто падают и листья, и ветки, и шишки. И если насторожило что-то, сразу резко садись и замри. Жди и осматривайся. Если зверя или человека насторожит твое шевеление, он внимательно станет всматриваться в то место, где ты нашумел. А природой заложено, что человек может удерживать зрительное внимание на одном объекте не больше шести минут, животное приблизительно столько же. Значит, сидеть ты должен не меньше восьми минут, пока объект не успокоится, не удостоверится, что там ничего нет. Тогда и можно передвинуться дальше и снова затаиться. Вот так в Америке и появлялись «прямо из ниоткуда» перед белыми людьми индейцы. Да и мишки с волками перед нерадивыми охотниками.

– Восемь минут – это очень долго, – прикинула в уме Верочка.

– Если человеку что-то сложно, долго и трудно в лесу, то лучше туда и не ходить вовсе, пропадешь и сгинешь. Лес не терпит суетливости, громкости и неуважения. Мы и так нарушаем его границы и тревожим своим появлением. За последние столетия мы стали чужды лесу. Начнем с того, что человек в лесу ужасно воняет. Синтетической одеждой, городскими запахами, табаком, железом и оружейной смазкой, дымом от костров, и самое главное, потом, пахнущим той жуткой дрянью и синтетикой, что ест современный человек. И наш запах распространяется на сотни метров вокруг, только шагнул, а все зверье уже знает, что пришел чужак.

– И ты так же, чужак?

– Разумеется, но я стараюсь минимизировать этот факт, и знаю как.

– Как? – совершенно завороженно спросила она.

– Расскажу как-нибудь, а может, и покажу, когда ко мне приедешь, – туманно пообещал Бармин, принимаясь покрывать ее медленными поцелуйчиками, ведущими к определенной приятной цели.

На следующие сутки у нее выпадала ночная смена, а Егор вечером улетал, и провести вместе у них получилось лишь пару часов до вылета.

Перед тем как уйти, первый раз за эти два дня он вернулся к главной теме, так и не решенной, отложенной по общему умолчанию, и спросил:

– Вер, по-моему, пора сказать, что ты принимаешь мое предложение?

– Ответь мне, Бармин, – попросила она, – почему ты сделал столь щедрое предложение, вот лично тебе зачем это надо?

– Хочу, чтобы ты была рядом, – почти официальным тоном заявил он.

– В качестве личного врача? – сдержанно уточнила Вера.

– В качестве подруги, близкого человека, – туманно ответил он.

– Любовницы, я поняла, – кивнула она и заметила: – Тогда это нелогично, Егор. Мне предстоит год учиться в Москве, а ты живешь на Севере. Как-то рядом не получается при таком раскладе.

– Это все мелочи. Мила твоя сказала, что ты практически наизусть выучила материал за шестой курс, так что легко можешь все сдавать экстерном и приезжать ко мне. Да и я летаю в Москву по делам не реже раза в месяц. Часто будем встречаться.

– У меня мама и бабушка, которые постоянно меня ждут.

– Это все решаемо, Вер. Главное, хочешь ли ты получить диплом врача, – настаивал он.

– Для меня это главное. А для тебя что-то иное, и я так и не поняла, для чего тебе сложности.

– Я уже сказал, мне надо, чтобы ты была со мной. Рядом.

– По-моему, ты и сам не понимаешь, чего конкретно хочешь, – усмехнулась Вера, подошла, положила ладони ему на грудь, приподнялась на цыпочки, нежно поцеловала его в губы и прошептала: – Значит, мне надо за двоих понять, чего мы оба хотим. Поэтому я еще подумаю.

– Ответь сейчас! – обняв ее, приказал Бармин.

– Нет. Я хочу все тщательно обдумать.

И поцеловала его прощальным, страстным, горячим поцелуем, после которого ему пришлось заставить себя уйти, а так хотелось…

* * *

Всю дорогу он размышлял об этой так и не разгаданной до конца удивительной женщине.

Каждый раз, когда они встречаются, она каким-то непонятным образом заставляет Егора вспоминать о своем зачастую далеко не джентльменском, потребительском поведении по отношению к противоположному полу. О том, что он как-то незаметно позволил себе забыть – об истинном уважении к ним, о необходимости проявлять внимание и о том, что кроме простых физиологических потребностей и радостей тела есть еще чувства и еще кое-что иное.

Как она спросила: «В качестве личного врача?» и сама ответила: «Любовницы, я понимаю». Она понимает, а он вот нет.

Бармина вдруг осенило, что он протягивает женщине самую желанную в ее жизни «конфету», уговаривая взять, только взамен предлагает отдать себя ему, и что-то невразумительное объясняет про то, в каком качестве. Шантаж чистой воды и очень похоже на банальный «развод», именно так попадают в рабство недальновидные люди, подписываясь под чем-то туманным.

А он и хотел ее в рабство, как на духу признался себе Бармин.

Именно! Чтобы была рядом, везде и всегда. И смотрела своими восторженными синими глазами на него, и слушала. Господи, как она умеет слушать! Как она спрашивала и завороженно слушала рассказ о его преобразовании из простого мальчишки в лесного человека, смотрела почти восторженно, как на героя всех легенд и былин! Нет, он обязательно придумает, что еще можно сделать, чтобы ее заполучить.

Он вспомнил оказавшийся непростым для него разговор с отцом.

Когда Егор вернулся тем вечером, после аварии и Веры домой, они с отцом, как и договаривались, устроили ужин, приготовив его вдвоем, в четыре мужские умелые руки. Хоть и простой, но весьма качественный и вкусный. И с удовольствием сидели за столом, беседовали, обменивались новостями, мыслями, и отец несколько раз за вечер заметил:

– Ты сегодня в странном настроении, сын.

Егор на протяжении всего вечера словно выпадал на какие-то мгновения из реальности, захлестываемый воспоминаниями о Вере, возвращаясь мысленно к ней, и улыбался непроизвольно, чувствуя разливающееся в груди тепло.

– Я так понимаю, это из-за женщины? – спросил отец, многозначительно улыбнувшись.

– Правильно понимаешь, – подтвердил Егор.

И рассказал ему об аварии в метро, почему и как оказался рядом, и о Верочке. Без особых деталей, не стал упоминать об их майском знакомстве и о второй встрече, сказал просто, что знакомая медсестра.

– Она зацепила тебя всерьез, – заметил отец и добавил: – Давно я тебя таким не видел, даже не упомню когда.

– Каким? – искренне заинтересовался Егор.

– Так, по-настоящему, по-мужски довольным, радостным, задумчивым, – усмехнулся Денис Петрович. – Ты весь вечер улыбаешься каким-то мыслям.

На следующий день Вера заканчивала работу в десять вечера, Егор приехал с деловой встречи где-то в полвосьмого, принял душ, посмотрел, что еще полчаса у него есть, прежде чем выезжать, и решил просмотреть кое-какие бумаги. Но его отвлек отец, позвав из гостиной, где смотрел телевизор.

– Да? – спросил Егор, войдя в комнату.

– По-моему, твою Верочку показывают, – указал на экран плазмы отец.

И он увидел ее – в медицинском костюме и шапочке, очень серьезная Вера Брацкая давала интервью и говорила о том, какие замечательные люди находились в их вагоне. А Бармин отметил, как ее любит камера – даже в этом наряде с минимумом косметики на лице она выглядела замечательно, загадочно и притягательно.

– Да, это она, – продолжая смотреть, признал очевидный факт Егор.

– Мне нравится, – вынес вердикт отец, – очень интересная девочка.

– Мне тоже, – усмехнулся Егор.

Интервью закончилось, и камера переключилась на ведущего в студии.

– За последние несколько лет это первая женщина, которая тебя так заинтересовала, насколько мне известно, – заметил Денис Петрович, внимательно присматриваясь к сыну.

– Да, есть такое дело, – не стал отрицать Егор.

– И что ты намерен делать?

– Собираюсь уговорить ее переехать ко мне.

– В качестве кого? – весьма заинтересовался Бармин-старший.

– Близкой подруги, – слегка напрягся Егор.

– То есть все в Москве бросить и поехать к тебе любовницей? – усмехнулся отец.

– Я предложил ей хорошую сделку, – уверил Бармин-младший и вкратце рассказал историю Верочки и о сделанном ей предложении.

– Мне кажется, Егор, что твой чрезмерный успех у женщин облегченной морали заставил тебя забыть, что в мире есть и другие женщины, которые не продаются, сильные и яркие личности, – с грустинкой в голосе сказал Денис Петрович.

– Я не предлагаю ей продаваться, – твердо заявил Егор.

– Разве? – саркастически спросил отец и разъяснил сыну: – Может, тебе так и кажется, но на самом деле ты предложил ей выбирать из двух вариантов: плохого и худшего. Если она согласится, то очень скоро перестанет уважать и тебя и себя, а если откажется, то всю жизнь будет сожалеть, что упустила шанс стать тем, кем мечтала.

– Я не собираюсь ее обижать, – упорствовал Егор. – Я помогаю ей. А я хочу, чтобы она просто была рядом.

– В таких случаях предлагают не сделку, а руку и сердце.

В таком случае предлагают руку и сердце, а не шантажируют, правдами и неправдами добиваясь своего. Отец, конечно, прав. Это-то Егор понимал, только с вопросом семьи и брака у Бармина-младшего имелись свои весьма странные отношения.

Так получилось, что в его представлении имелось два момента, определившие его отношение к семье, к браку и к своей женщине.

Первый, традиционный само собой, – родители.

Дело в том, что Егор мало жил с родителями: всего семь лет, и то три года из них каждое лето он проводил в тайге, а после института, когда вернулся в их город и работал на комбинате, жил отдельно в собственной квартире, взрослый все-таки мальчик.

В силу этого обстоятельства у него в воображении сложилась некая картинка идеальных отношений между родителями. Когда они жили вместе, Егор ни разу не слышал, чтобы они ругались или спорили о чем-то, он даже не помнит, чтобы они хоть раз повысили голос. Зато видел, как родители постоянно дотрагиваются друг до друга, улыбаются загадочными улыбками, понятными только им двоим. Он чувствовал в них потребность, тягу друг к другу и ощущал, что у них есть особый мир, принадлежащий только им двоим. Он просто осязал их любовь.

Наверняка они и ссорились, и спорили, и в чем-то не соглашались друг с другом, но никогда не делали этого при Егоре. Самые трудные первые годы становления семьи и притирки характеров и устоев двух людей его с ними не было. А когда Егор переехал, родители, видимо, договорились при нем никогда не выяснять отношений. Наверняка именно так и было, потому что через несколько лет, когда Егор уже управлял комбинатом, он соприкоснулся с их полноценной жизнью и присутствовал и при спорах, когда кто-то что-то свое доказывал. И как мама дуется на отца видел, и их веселые примирения. Но было поздно. Детский и подростковый разум закрепил в сознании идиллическую картину отношений мужа и жены, и отказываться от нее не собирался.

Вот есть бабушка и дедушка, с которыми Егор жил до десяти лет, – их семья замечательная, они и ссорятся, хоть и редко, но бывает, и мирятся, и спорят, и смеются постоянно, и обсуждают самые обыденные дела – обыкновенная жизнь. А есть родители – и их летние совместные отпуска, запечатлевшиеся в его мозгу одним сплошным счастьем, есть их жизнь втроем, где между родителями идеальные отношения. Вот это эталон. Вот так должно быть!

И ничего бы страшного в этой его идеализации детской не было, если бы Егор хоть раз полюбил по-настоящему и попробовал создать собственную семью, особенно в молодости, когда любые правила нарушаются с легкостью, но вот не случилось. И оказалось: чем дальше в лес, тем толще партизаны – чем дольше он не женился, тем сильнее утверждался, что ему нужны только такие отношения, как были у отца с мамой.

Да и это бы в результате оказалось ерундой преодолимой – во-первых, Бармин более, и гораздо более чем разумный человек, и, в конце концов, кому из нас не мечталось об идеальной семье, аж до сиропной сладости. Да, каждому. А во-вторых, он так и не встретил по-настоящему любимую женщину. Ну не сложилось, бывает и так у людей, что до тридцати пяти лет не встретил.

И все бы ничего, но есть еще один непростой момент.

Когда в свои семнадцать лет Егор проходил ритуал инициации, случилось нечто, сильно отразившееся на нем. Собственно, весь процесс инициации сильно на нем отразился, как и на любом другом человеке, прошедшем через эту трансформацию.

Это не простое действие и не игрушки, это необычайно сильные переживания, духовные и физические испытания на грани возможного. И за гранью тоже.

Сначала требуется, чтобы человек очистился душой и телом, уравнял свои биоритмы с ритмами Земли. Это таинство, и его проводят с каждым индивидуально, и состоит эта часть из множества разных этапов. Один из которых, например, – человек в одиночку должен прожить три дня в тайге, без всяких запасов, без лишней одежды и вообще без еды. Можно только пить воду из родника, выполнять определенные физические упражнения и произносить некие молитвы. Попробуйте – не получится. Охренеете, умом повредитесь в лучшем случае, в худшем и самом возможном – погибнете.

Егор прошел все эти непростые этапы и был допущен до самого главного посвящения. Шаман вводит человека в состояние измененного сознания с помощью бубна и горлового пения, и это действие может продолжаться несколько часов, сутки, а бывали случаи, что и несколько дней. Человек погружается в видения и путешествует по мистическим мирам, у каждого они свои, никогда не повторяются.

Только шаман видит и чувствует, когда пора выводить испытуемого из этого состояния, и он же помогает ему разобраться с его видениями, трактовать все пережитое и заговаривает для него специальные защитные амулеты на жизнь.

Кстати, небольшая ремарка.

Как человек, близкий к природе, единый с ней, Егор прекрасно понимает и чувствует природу поля земли и течения энергий, и поэтому хорошо знает, как работают такие вещи, которые именуются в народе сглаз, порча и, самое главное, приворот. На самом деле это перераспределение потоков энергий. Но то, что они при грамотном исполнении работают, это ему известно доподлинно, шаман демонстрировал Егору кое-что, поверьте, это бывает страшно.

После его инициации первое, что сделал шаман, это поставил Егору мощную защиту от любых направленных манипуляций. Вы просто не представляете, сколько идиоток делали на него привороты всякие и хрень еще более серьезную. У нас что-то женщины последние годы с ума посходили – как понравился мужик, так к бабкам и ворожеям всяким бегут привораживать. И ни одна не пытается заинтересовать мужика собой, поменять образ или еще что сделать. Блин, язык бы иностранный выучила, классику почитала, второе образование получила, да поучилась бы чему-нибудь! Дуры! А они – приворот. Хоть бы понимали, чем расплачиваться будут!

Но не суть – это проблемы барышень. Главное, что Егор имеет мощную защиту, да и сам многое знает, умеет и не забывает делать при каждом выходе в тайгу или тундру. Так что свободны, девочки.

Вернемся к главному. Передать все, что чувствует и переживает человек во время инициации, просто немыслимо, это такое неимоверное напряжение всех возможных сил и даже нераскрытых сверхспособностей, что многие не выдерживают обряда, и шаман выводит их намного раньше. А бывали такие случаи, что выйти-то уже не могли, с ума сходили и вообще умирали. Но это случалось очень давно и крайне редко, и о таких случаях рассказывали, чтобы предупредить и отговорить желающих.

Егор обряд прошел полностью. Что-то он не запомнил, слишком сильные и запутанные видения являлись ему, но то, что запомнил, и так чуть с ума не свело! Потому что подсознанию нашему пофиг, в разуме ты или в измененном состоянии – пугается оно до шока и может запросто выключить тебя из жизни в любом виде. Особенно когда ты не сторонний наблюдатель, как часто бывает в наших снах, а сам проходишь разные ипостаси, вселяешься в разные сущности, в животных, в том числе и в не существующих вообще.

В самом конце испытания, перед тем как начался постепенный вывод его из этого состояния, увидел Егор странную картину, размытую, как работы импрессионистов – впереди него, в нескольких шагах, сначала обозначилось яркое пятно, которое постепенно становилось все четче, пока он не увидел женщину в красном платье, стоящую к нему спиной. Она разговаривала с кем-то невидимым, наклонилась к собеседнику, и ее светлая, чуть растрепавшаяся коса медленно заскользила по спине и упала вперед. Женщина, не прерывая разговора, перекинула ее обратно на спину и выпрямилась.

И в этот момент Егор почувствовал совершенно непередаваемые, потрясшие его накалом и силой чувства и ощущения – он отчетливо понял, что эта незнакомая женщина является частью его души! Он чувствовал это так остро, до скрутившей в жгут внутренности боли – вот эту вырванную и разлученную с ним часть его «Я», его сущность, лучшую половину его души. Это была практически непереносимая боль, и Егор непроизвольно сделал несколько шагов вперед… Женщина так и не повернулась, и тут Егор почувствовал нахлынувшее, как омывшее водопадом, счастье, которое заполнило его полностью, каждую клетку тела. Счастье, гармония и чистая радость – эти чувства оказались такой невероятной силы, что тоже вызывали болезненные ощущения.

Он сделал еще шаг к ней и еще, а она, словно почувствовав его взгляд, начала медленно поворачиваться, и Егор точно знал, что в тот момент, когда она повернется и увидит его, он и обретет абсолютную гармонию жизни. И было в этом чувстве нечто возвышенное, так бывает, когда душа дотрагивается до Бога, прощающего все.

Но женщина не успела повернуться, картинка стала стремительно бледнеть, размываться и исчезать…

«Подожди!!» – мысленно прокричал Егор пространству. Ему хотелось понять и подняться до той высоты, кристальную чистоту и близость которой он уже ощущал. «Быстрее!!» – кричал Бармин женщине. Но картинка исчезала, истончалась и растворялась, а в ней женщина, продолжая медленно поворачиваться к нему, так и пропадала, и только последним штрихом растаял в небытие росчерк ее профиля.

Выскочив в реальность, Егор испытал самое страшное в своей жизни разочарование, опустошение и ощущение ужасной, непоправимой потери. Лицо заливали слезы.

Весь следующий день шаман объяснял видения Егора и все ипостаси, которые тот прошел, но вот женщину однозначно так и не смог объяснить.

– Твоя жизнь, тебе и разбираться, – туманно сообщил он. – Она уже на границе была, когда ты выходил из мира духов, вот там, на границе, и ищи.

– Что значит «на границе», это где?

– Это где смерть и жизнь, Великий Дух и Любовь, – окончательно запутал его шаман.

– Но кто эта женщина, зачем мне ее показали? – возмущался Егор.

– Придет время, поймешь, – не порадовал конкретикой старик и хитро спросил: – Помнишь, что чувствовал?

– Еще бы!

– Вот за этим и показали, чтобы знал, какой силы можешь чувства испытать.

– Спасибо, больше не хочется, – буркнул ученик.

– Не отрекайся, а то не получишь! – повысив голос, строго и резко отчитал шаман.

Больше они с Егором никогда про ту незнакомку не говорили, но Бармин на всю жизнь запомнил, а душа сохранила чувства и переживания невероятного уровня высоты и мощи. Может, он их и искал всю жизнь, попробовав-то разок?

Ну, пусть не такой силы, но хоть нечто подобное, чтобы вот так – часть души, до сладкой боли? Все этого ищут и хотят, но не зная, вслепую, лишь догадываясь, что так на свете случается. А ему дано было испытать и узнать, каково это пережить. Повезло ли? Большой вопрос. Скорее уж наоборот.

Ведь не сложилось ни разу, ни одна женщина не вызвала в нем и намека на такие переживания. А Егор ждал, хоть и не признавался себе совсем уж откровенно в этом, но ждал. Может, и на самом деле отрекся тогда по глупости пацанской.

Только Великий Дух и знает.

* * *

Вот уже две недели прошло, как Егор уехал. Начало августа, и погода выкидывает кренделя – то жара, то холод и дожди, утром уходишь на работу летом, вечером возвращаешься в осень.

Как и настроение Верочки, подходят они нынче с погодой друг другу.

С Барминым за эти две недели они разговаривали всего три раза по скайпу, не поверите: о погоде, о природе, о всякой ерунде. Вере становилось грустно совсем, она не очень понимала, что происходит. Уже никто не спрашивает настойчиво, что она решила, никуда не зовет и ничего не предлагает. И вообще господин Бармин все три раза выглядел озабоченным, деловым сверх меры и сохранял в разговоре сдержанный тон.

«Спокойно, милый, никто ни на что не претендует!» – мысленно почти посылала его подальше Верочка, непроизвольно реагируя на такую холодность. Работала и подсознательно, не отдавая себе отчета, считала дни, которые остались до крайнего срока, когда она еще может подать документы на восстановление в институт.

Это после разговора с Василием Николаевичем. Вера ему позвонила, туманное что-то произнесла про появившуюся возможность восстановиться и поинтересовалась: до какого срока она еще может подать документы. Ее замечательный преподаватель и декан так обрадовался, что занес ее в предварительные списки и назначил крайний срок подачи документов. Вот она и считала дни, неизвестно зачем.

А сегодня вечером нежданно-негаданно господин Бармин вдруг позвонил по телефону, когда она вошла в квартиру, только успела бросить сумку на полку и снять босоножки. Вера сначала не поняла, что это Егор – какой-то неизвестный номер определился.

– Да, – сдержанно ответила она.

– Привет, что такая строгая? – почти весело спросил Бармин.

– Номер неизвестный, – слегка обалдев от неожиданности, пояснила Вера.

– А… – Егор тут же перешел к делу, буквально ошарашив: – Вер, поехали со мной в Европу. У меня командировка неожиданно наметилась на несколько дней. Поехали вместе.

– У меня работа! – только и смогла сказать она.

– А мы тебя с нее отпросим, – как-то слишком оптимистично звучал его голос.

– У меня нет загранпаспорта, и у меня работа, с которой трудно просто так отпроситься.

– Тебе с нее не отпрашиваться надо, а увольняться и восстанавливаться в институт, все сроки пропустишь, – вдруг изменившимся тоном практически отчитал ее Бармин. – Подать документы и ко мне приехать.

– В Европу? – не удержалась Верочка от подначки.

– Хотелось бы и туда, но раз нет загранпаспорта, то сделать его мы не успеем, мне через три дня лететь, а так давно пора ко мне приехать, я бы тебе достопримечательности своей области показал.

– И в тайгу бы сводил, – подсказала Вера.

– Если захочешь, то и в тайгу, – и предложил еще одну замануху: – Хочешь, к шаману отвезу, он тебя от бед заговорит, амулеты сделает.

– Хочу, – вздохнув, честно призналась она.

– Тогда кончай страдать, подавай документы в институт и приезжай, – строго распорядился Бармин.

– Я еще не решила, – снова вздохнула Верочка.

– Решай. Теперь уже точно пора, – жестко сказал Бармин и прервал разговор.

Вера посмотрела на экран телефона и медленно положила его на тумбочку у кровати, на которой, оказалось, сидела, только сейчас поняв, что и не заметила, как прошла в свою спальную, так переживала этот разговор.

Он прав. Теперь точно пора решить: да – да, нет – тогда все! Нет!

Но она никак не могла сделать выбор.

Вера легла на кровать на бок, подтянула коленки повыше, обняла подушку и вздохнула пару раз, понимая, что больше откладывать решение нельзя.

Однажды, на третьем курсе института, у нее случилась страсть. Именно так – страсть! Не любовь, не влюбленность и не роман – безумная, ненормальная, больная страсть! Нет, ну, может, сначала и была влюбленность, ведь страсти на что-то надо было опираться, а потом уж она развернулась!..

Стояли жаркие, удушливые первые дни сентября, студенты еще ленились вовсю, оставаясь мысленно в раскрепощенном, свободном лете, преподаватели тоже не спешили сдаваться осени и работе. Вот один из них и выпал из расписания совершенно непонятным для кафедры образом – не то в пробке наглухо застрял, не то подевался куда-то. В спешном порядке его заменили, доверив прочитать лекцию молодому аспиранту.

Всю пару Верочка слушала, как однокурсницы вяло обсуждают этого аспиранта, Лапина Михаила Андреевича.

– А он ничего так, фактурный, – сказала Ленка Егодина.

– Даже очень фактурный, – подхватила Инга. – Достаточно высокий, и мускулатура имеется.

– Вот только простоват внешне, а так ничего, – отметилась и третья, самая разборчивая среди них на предмет мужской внешности, Ольга.

– Да ладно, – не согласилась Инга. – Глаза и губы, подбородок очень ничего.

– Ты что, на него запала? – заподозрила Ленка.

– А что, я бы с ним замутила. – Инга повнимательнее присмотрелась к объекту изучения и спросила: – А ты что думаешь, Вер?

– Вполне себе симпатичный мужчина, – вяло отметилась в разговоре Вера и пожаловалась: – Жарко.

Жарко. Учиться совершенно не хочется, девчонки разобрали все достоинства и недостатки аспирантика до мелочей, Вера в разговоре участия не принимала, пытаясь записывать лекцию. Когда прозвенел звонок, Михаил Андреевич, отпустив остальных, потребовал, чтобы вся их компания подошла к нему.

– Я как-то трудно для вашего понимания объясняю? – строго спросил он. – И вы пытались обсудить предмет моей лекции?

– Ну да, – подтвердила Ленка, не моргнув и глазом.

– Покажите ваши конспекты.

Пятисекундная пауза, за которой последовало покаяние.

– Ну, Михал Андреич, – заныла Инга. – Жарко, душно, мы не все записали…

– Если кто-нибудь из вас полностью записал лекцию, отпущу всех без вопросов, если нет, всем поставлю прогул.

В шесть быстрых девичьих рук Веру тут же вытолкали вперед. Он их отпустил, а ее попросил остаться, и строго попенял, когда за девицами закрылась дверь:

– Брацкая, вы не на менеджера тут учитесь, а на врача, и если будете прикрывать откровенных халявщиц и середнячков, то ничего толкового из вас не выйдет. Вы это понимаете?

– Вполне, но я и не прикрываю, это вы такие условия выдвинули. Вы ж не стали проверять конспекты у каждой из них.

Он внимательно посмотрел на нее и строго спросил:

– Брацкая, что вы делаете сегодня вечером?

– Ничего, – растерянно ответила она.

– Тогда встретимся в семь, у входа в первый корпус, – приказал он и вышел из аудитории, не дав ей ничего ответить.

В семь она ждала его, терзаемая смутными сомнениями, что испортит он ей жизнь студенческую своими придирками. Вот не понравилась она ему, видимо.

В первом случае угадала, во втором сильно ошиблась.

Он повел ее на свидание, почти классическое – кафе, прогулка по Москве, парк культуры. И поцелуй.

На этом классика закончилась. На поцелуе началось безумие.

Они оба не помнили, как оказались у него дома. Там тоже классика жанра – родители своей дачи не имели, но зато у них были хорошие друзья, на чьей даче они все еще и оставались, не закончив летний сезон.

Два дня Вера и Михаил просто не вылезали из кровати, даже не потрудившись придумать приличную отговорку для института, максимум, на что сподобилась Верочка, – это позвонить в общагу и предупредить соседок по комнате, что она жива и не пропала без вести.

И началось какое-то помутнение рассудка. Причем взаимное.

Им, как наркоманам, постоянно требовалось находиться рядом, дотрагиваться друг до друга и заниматься сексом! Где они только этого не проделывали! Уж в институте Вера узнала про такие укромные места и каморки, о существовании которых и догадаться-то было трудно. А им все пофиг – хоть в пыли, хоть в грязи!

Это было настоящее, стопроцентное помешательство. Вера забывала есть и пить, практически забросила учебу и неслась на свидания, вообще не замечая ничего вокруг, а заметив Михаила издалека, только на него и смотрела.

Она не могла долго находиться без Миши, у Верочки начиналась конкретная психологическая «ломка». В то время она очень сильно напоминала известную подопытную крысу, которой подвели электрод к той части мозга, что отвечает за удовольствие, и дали кнопку, активирующую электрод. И она жала, жала и жала, пока не умирала от голода и обезвоживания – ни о чем другом крыса не помнила, и ничего больше ей не надо было.

Вера не узнавала саму себя в короткие моменты просветления, но ничего не могла с собой поделать – это было сильнее ее. Сколько раз ее пытались остановить девчонки-соседки – бесполезно, она никого не слушала – к Мише!

Просто каким-то чудом не завалила сессию полностью. Преподаватели недоумевали – лучшая ученица потока, талантливейшая девочка, труженица, что с ней такое могло случиться?! И из жалости ставили тройки, и почти каждый из них рекомендовал Верочке обратиться к специалисту.

– Иногда так случается, – мягко пояснил ей один из них на экзамене, – некоторые студенты от слишком усердной учебы впадают в психический ступор. Вам надо, милая, обратиться к психиатру, это легко исправляется.

Вера кивала. И в этот момент думала только о том, что через час встретится с Мишей.

Она не поехала в каникулы домой, и обеспокоенная ее странным состоянием мама приехала сама и ужаснулась! Дочь было не узнать! Она похудела, выглядела замученной, в глазах – болезненный фанатичный блеск, и разговоры только о Мише и ни о чем другом. Евгения Максимовна расплакалась, и только мамины слезы как-то смогли отвлечь Верочку от предмета ее страсти и обратить, наконец, внимание на родную мать.

– Мам, ну что ты? – недоумевала дочь такой материнской чуть ли не скорби.

– Этого следовало ожидать, – тяжко вздыхала мама, вытирая слезы.

– Чего? – уточнила Вера.

– Твоего эмоционального срыва.

– Это не срыв, мам, это любовь! – фанатично доказывала дочь.

– Верочка, – предприняла попытку объяснить ей реальность мама, – послушай меня, пожалуйста.

– Хорошо, – кивнула Вера, села напротив, сложила на столе руки одну на другую в позе примерной ученицы, демонстрируя готовность слушать.

– Когда умер твой отец, – не удержавшись, снова вздохнула мама, – тебе исполнилось всего пятнадцать лет. У вас с ним всегда были особые отношения, очень близкие, Степан любил тебя больше всего на свете, баловал и был для тебя не только отцом, но и другом, эталоном мужчины. И вдруг он умирает в одно мгновение. Если бы он умер после долгой болезни, как бы тяжело ни было, у нас нашлось бы время подготовиться, или из-за несчастного случая, то можно было обвинять кого-то в этом. А здоровый, сильный, молодой мужчина в полном расцвете сил – и вдруг его не стало. И ты обиделась на него. Ты почувствовала себя преданной самым родным человеком. Преданной и брошенной.

– При чем здесь смерть папы? – возмутилась Вера, убрала руки со стола и, сложив ладони, сильно переплела пальцы, до побелевших костяшек.

– При том. Ты закрылась, захлопнулась внутренне, в одиночку переживая это, как тебе казалось, предательство. Для тебя его смерть стала таким ударом, что тебе нужно было найти виноватого, и ты выбрала самого отца. Целых полгода ты не плакала о нем, не могла. И за эти полгода ты научилась скрывать свои чувства, замыкаться и переживать все в себе. Есть люди, которые по характеру, от природы вот такие замкнутые, скрытные, а ты другая. Ты светлая, в тебе много радости и юмора, пусть ты и не открытый нараспашку человек, но замкнутость и закрытость – это не твое. Однако все эти годы ты так и не отпустила этой закрытости и пряталась в ней от людей и возможной боли. А ты человек сильных эмоций, до поры ты реализовала их в учебе, но твоим чувствам необходима и иная реализация, человеческая. Вот все это накопившееся и выстрелило, как из пушки, искажая твое восприятие мира.

– Мам, это, конечно, прекрасная лекция по психологии, – упорствовала в своем зацикливании Вера, – но у меня любовь, и тебе, мам, надо просто с этим смириться.

– Да какая уж там любовь, – продолжала тяжко вздыхать мама, – любовь людей делает чище, красивее, возвышенней и дает новые, небывалые силы и мотивации к творчеству. А ты выглядишь как больная, учебу завалила, только глаза горят, как у пациента с высокой температурой. Да и Миша этот, наслушалась я о нем.

Разумеется, они поругались. Никакой критики предмета ее страсти Верочка не переносила, резко пресекала и, понятное дело, ничего из сказанного тогда мамой не восприняла.

Она болела этой страстью. Это на самом деле нервно-психическое заболевание и тяжелая зависимость. Не дай вам господи!

Слава богу, скоротечная зависимость. Страсть не может длиться долго, этого человек не в состоянии вынести физически, это разрушает его не только как личность, но и телесно. У Веры защитный механизм самосохранения сработал относительно быстро – через три с половиной месяца, перед Новым годом.

В одно знаковое утро она проснулась, осмотрелась вокруг и, сжавшись внутри от потрясения, подумала: «Господи, где я нахожусь?! Как меня угораздило?»

Несколько месяцев, в поисках возможности провести ночь вдвоем, они с Михаилом мотались по чужим квартирам и в Подмосковье по дачам его знакомых, родственников и друзей. Половина из этих домов были простыми дачными хибарками, уже законсервированными на зиму, часть из них представляли собой строения чуть больше курятника, а другие, более пристойные для проживания, либо находились черт те где, больше чем за сотню километров, либо в них кто-то жил, ну, словом… вы поняли.

Вчера они приехали в один дачный летний домик каких-то дальних родственников Миши, отличавшийся от таких же хибарок только тем, что в нем имелся камин. Пахло пылью, грязными лежалыми тряпками и мышами. Камин никак не хотел зажигаться, дым валил внутрь, и «букет» запахов становился совершенно уж непереносимым. В итоге камин разгорелся, но без веселого энтузиазма, и огонь еле теплился, ну хоть потеплело. Света, понятное дело, не было, и они зажгли большой фонарь, который привезли с собой, достали какую-то закуску немудреную, бутылку неплохого вина, накрыли шаткий круглый стол, шутили о таком «гнезде любви».

А утром она проснулась прежней Верой Брацкой.

Как и что случилось за ночь в ее сознании, какие метаморфозы и выкрутасы психики – неизвестно, и каким образом произошло это переключение, до сих пор осталось для Верочки загадкой. Но после страстного секса она уснула в объятиях любимого счастливой в своем помешательстве женщиной, а проснулась нормальной, здравомыслящей серьезной девушкой.

И испытала настоящее потрясение!!

То, что не виделось и не замечалось ею ночью в темноте и страстях жарких, затмевающих разум, проявилось во всей своей убогой, устрашающей неприглядности при свете утра. Они лежали на чьем-то чужом, продавленном диване, от которого воняло каким-то прелым старьем, хорошо хоть на белье, которое привезли с собой, но сверху навалили старые хозяйские одеяла, какой-то тулуп, вонявший ну просто непереносимо. Камин потух еще ночью, и стояла такая холодина, что у Веры замерз кончик носа и пальцы на руках и ногах. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь запыленное оконце и драную выцветшую штору, прикрывающую его, выпятил грязный деревянный пол в мышином помете, полуразвалившуюся и рассохшуюся корявую мебель времен революции, какие-то кислые серые тряпки и вещи, сложенные стопками, пустые запыленные банки, бутыли и бутылки под столом.

У-жас!! Окраина сознания! Тупик бытия!

«Господи, как я дошла до такой жизни, вот до такого, как я могла дойти?!! – недоуменно билось у Верочки в голове. – Как можно было опуститься до такого животного состояния?!»

Вера осторожно повернула голову и посмотрела на мужчину, спящего рядом…

И ужаснулась еще больше!! Он показался ей совершенно посторонним, чужим и незнакомым человеком, настолько ненужным в этот момент, что первая мысль, пришедшая в голову, была: бежать!!

Мысль оказалась хорошей и единственно правильной.

Максимально осторожно Верочка выбралась из нагромождения шмотья, и чуть не застонала от холода. Найдя свою одежду, тихонько пробралась в соседнюю комнатушку, еще более убогую, превращенную в помойку, быстро оделась, стараясь не смотреть по сторонам. Передвигаясь с максимальными предосторожностями, разыскала свою сумку, кое-как привела себя в порядок, проверила кошелек и наличие денег в нем, документы, ключи, всякие мелочи, оделась. Постояла, вспоминая – ничего ли не забыла. Нет. И так же тихо выскользнула за дверь.

Как они сюда добирались и где станция, она помнила смутно, но решительно двинулась подальше от дома, напоследок нанеся себе «контрольный выстрел в голову» – посмотрев на эту избушку-развалюшку и передернувшись от увиденного.

Добравшись до общежития, Вера два часа простояла под душем, усердно растирая себя мочалкой и стараясь изничтожить запах того дома, даже воспоминание о нем. Она находилась в состоянии потрясения и шока от себя, пыталась очиститься от этих затяжных страстей и все терла и терла тело, пока коже не стало совсем уж больно.

Вспоминая, что она вытворяла за эти три с половиной месяца, Вера приходила в недоумение и ужас! Ну как такое могло с ней произойти?! Она нормальный, трезвомыслящий и разумный человек, как можно было настолько не в себе находиться?! Что это, заболевание какое-то?

К тому же, вернувшись в нормальное адекватное состояние и присмотревшись к мужчине, Верочка поняла, что не видит в нем не только объект страсти, но он кажется ей чужим и незнакомым, и даже неприятным, и, уж помилуй бог, не вызывает никаких желаний.

«Что же это со мной такое было?! Господи, любовь, конечно, зла, – недоумевала Вера, – но не до такой же степени!»

Все!! Веру отключило от страстей и от этого мужчины напрочь. Она вернулась в разум и в свою нормальную жизнь.

А вот мужчина нет… И на какое-то время это стало ее большой проблемой.

Он не давал ей прохода. Михаил недоумевал, что могло случиться, почему Верочка, ничего не объясняя, без всякого повода взяла и так жестоко оборвала их отношения. Никакие доводы разума и логики он не слышал.

Она его понимала, еще совсем недавно Верочка сама пребывала в этом странном болезненном состоянии и не слышала никого: ни подружек, ни педагогов, ни маму с бабушкой – никого! Был только объект больной любви!

Понимала, и первое время жалела, и пыталась как-то вразумить. Но страсти в Михаиле бушевали в полную страшную и разрушающую все вокруг силу.

Ей пришлось пережить все проявления этого сумасшествия – он рыдал и умолял, вставал перед ней на колени, а не получая желаемого, тут же переключался на агрессию, угрожал убить ее и себя, и Вера понимала, что это не мнимая угроза. Однажды он ее похитил.

Заплатил каким-то браткам, и те поймали Веру, когда она возвращалась из института, затолкали в машину, привезли на какую-то квартиру, привязали к кровати, ужасно напугав, но, слава богу, не до потери разума. Она начала с ними разговаривать, пока они ждали «заказчика», и внедрила в их не сильно утомленные разумом мозги, что они помогают маньяку, которого уже давно разыскивает милиция, и что камеры у института записали их номер машины и… много чего наговорила.

Хлопцы долго с опаской переглядывались между собой, но Михаила таки дождались, получили с него вторую половину денег и вроде как ушли. А когда он, стоя на коленях перед кроватью, находился где-то в середине своего монолога о том, как сильно и неистово ее любит, за что подержит ее здесь несколько дней, занимаясь с ней любовью, и она опомнится и вернется к нему… вот где-то в районе между «заниматься любовью» и «опомниться» братки вернулись и вырубили Мишу с одного удара, развязали Верочку, попросили их не выдавать и отпустили. После этого случая одна она старалась не ходить.

И продолжала жалеть Мишу, уже совершенно отчетливо понимая, что это болезнь, и ей каким-то чудом удалось вылечиться, а вот ему никак, и пыталась помочь, ходила вместе с ним к психологу, и терпела его нарастающую с каждым днем истерию.

Врач сказал, ничего не поможет, только уезжать или медикаментозная терапия, что-то переклинило в мозгу, а объект страсти, то есть она, постоянно перед глазами. Вера ходила к его родителям, объяснила, что происходит с Мишей и что надо предпринять, разумеется, была обвинена во всех его бедах и благополучно послана подальше.

Когда он подловил ее в комнате общаги и предпринял попытку изнасиловать, Вера решила, что все, хватит! С чувством саданув ему коленом в пах, она выставила его за дверь и поставила на этом точку – все! Никаких общений, разговоров, сочувствия, попыток помочь – все, теперь сам!

Миша бросил аспирантуру, вернее его исключили, и пропал. Говорят, уехал из Москвы куда-то в провинцию, работает врачом. Дай-то бог! Но, если честно, Вере в тот момент стало совершенно безразлично, так выхолостили ее эти отношения, так выжгла в ней эта больная страсть чувства, ощущения – в пепел! Год понадобился, чтобы реанимировать себя и снова начать жить и чувствовать в полный накал. А еще восстанавливать упущенное по учебе, нагонять, пересдавать кучу зачетов и экзаменов.

Так что дорого ей стали эти страсти карменовские, никому не пожелает.

На пятом курсе у Веры сложился роман с однокурсником – спокойный, не бушующий, вялотекущий роман людей, увлеченных одним делом, из одной структуры, прекрасно друг друга понимающих и поддерживающих.

Хороший, скучный роман.

Так же скучно и закончился – то ей как-то лень было на свидание идти, то готовиться к экзамену надо, и снова не пошла, то у него какие-то свои занятости. А потом сидели они как-то на лекции, прикинули, и оказалось, что уж месяц никуда не ходили вместе и не спали. И возник сам собой вопрос: и на кой тогда эти отношения нужны?

– Конечно, – сказал, все-таки сильно расстроившись, мужчина, – после того, что ты вытворяла и какие у тебя страсти неземные кипели, я тебе и неинтересен.

– А кто тебе мешает страсти устроить? – резонно поинтересовалась она. – Серенады под окном, покорение пятого этажа по балконам с букетом в зубах, что-нибудь еще живенькое придумать. А то весь роман у нас с тобой на учебе проходит, затащил бы хоть раз в подсобку, что ли.

Это она так пошутила напоследок, он сделал вид, что понял шутку.

Вере казалось, что они, перестав быть парой и встречаться, остались хорошими друзьями, а мужчина, как выяснилось позже, сильно переживал, оказывается, его чувства к ней были намного глубже, чем Верочка предполагала.

А потом случилась та авария с мамой. И все, на этом ее личная жизнь остановилась.

Больше четырех лет у Веры не было никаких отношений с мужчинами, только работа, а все силы направлялись на исцеление мамы.

А теперь вот случилось.

Какая там страсть к Мише?! Ерунда, детские игры в песочнице, по сравнению с тем, что она переживала теперь. Никакие животные состояния, даже самые болезненные, не сравнятся с терзаниями души, которые Вера, пряча ото всех, испытывала сейчас, потому что понимала…

Она поднялась с кровати и отправилась в кухню, есть или пить чай – хоть что-то делать, занять себя. Милка вернулась неделю назад, и через пару дней снова уехала, на сей раз с Владом, на очередной курорт и Вера с большим удовольствием находилась одна в этой большущей квартире. Сегодня одиночество для нее так вообще стало благословением.

Курорт – это наверняка здорово, Вера не знает, не была никогда. Так получилось. Бармин вон тоже в Европу укатит через пару дней, может и не на курорт, но в Европу же.

Чай – решила она. С медом и сухофруктами. Да! Для радости и сладости.

Она прочла о Егоре все, что смогла найти в Интернете, – все статьи, все финансовые и политические обзоры, интервью, что он давал, – все. И только после этого осознала в полной мере, какого масштаба эта личность, Егор Денисович Бармин.

Только после изучения такого количества материала до нее дошло, что значит в двадцать семь лет, ну пусть в двадцать восемь, ему через пару месяцев исполнилось, возглавить строительство завода и инфраструктуры вокруг него! То есть ему было столько же лет, сколько ей сейчас, и он руководил строительством за-во-да! Пусть не гиганта мирового масштаба, но вдумайтесь – завода! Тысячи людей находились в его подчинении! А история с этим заброшенным и подчистую обворованным районом, который Бармин за три года (ТРИ!) вывел в передовые по краю и сделал центром туризма! Да просто дал людям, живущим там, возможность почувствовать себя частью большой страны, снова вернуть уважение к самим себе, к своим родным местам и почувствовать себя не на задворках осколков империи, а причастными к цивилизованному миру.

А сейчас эта область! Вера подумала, что срочно надо переходить с Барминым на «вы» и шепотом, когда прочитала, что он уже сделал, что внедряется сейчас и какие планы разработаны на будущее! Она очень ясно поняла весомость и значимость его власти.

Он не просто чиновник – это уже высшие эшелоны, он же не остановится. Его же двигать вперед обязательно будут! Вон в нескольких репортажах и статьях громко оповещается, что господин Бармин в бытность свою главой района имел встречу с президентом, который, находясь с рабочим визитом в крае, специально прилетел в его город, и долго о чем-то беседовал наедине с главой администрации Барминым.

В прошлом году президент снова беседовал с ним, но уже как с руководителем областной администрации. Масштаб его полномочий, авторитета и власти впечатляет.

По крайней мере, Вера сильно впечатлилась. А если ко всему этому социальному прибавить еще и то, насколько Егор Бармин мощная, неординарная личность, то можно комплекс своей простоты и незначимости на всю голову поймать.

И как-то трудно укладывалось в сознании одновременно несколько фактов – фигура Бармина в политическом и властном контексте страны и его личное участие в исторической реконструкции, и то, что он ездит по Москве за рулем машины сам, без водителя и охраны, и его помощь при аварии в метро, и отсутствие напыщенности, чванливости, завышенной самооценки, и замечательный юмор, и его странное отношение к ней.

Нет, как раз завуалированную форму шантажа и сильное заявление: «А вот хочу, чтобы была рядом», что-то из лексикона крутых дяденек: хочу и точка – это-то как раз понять можно и вполне совпадает с общим контекстом его финансов и должности. Но то, что он уговаривает женщину и ждет ее выбора, а не давит и не требует – это, из числа людей, обличенных властью, присуще, видимо, только Егору Бармину, нечто уникальное. И все же, как ни крути, а он сделал ей предложение покупки.

Да, это неординарный мужчина, он вызывает уважение. Но то, что он предложил ей, для Веры, как выяснилось, невозможно.

Вот так.

Постоянно думая об этом, прислушиваясь к себе, Вера поняла несколько главных и самых значимых вещей. Она его любит. Любит сильно, глубоко, так, словно любила всю жизнь, и прошлую и эту, так, словно он часть ее существа, ее души, так, словно всегда знала, что он есть на свете, и ждала его, и словно это единственно возможное и нормальное, естественное ее состояние – любить Егора Бармина.

Это первое. А второе – она не станет его оплаченной любовницей.

Если бы он только сказал: брось все и приезжай ко мне, хочу, чтобы ты была рядом, позвал, просто так, без покупного чека, она бы все бросила совершенно точно, а там будь что будет! И любое время, проведенное вместе, – месяц, полгода, год, – стоило бы каких угодно ее переживаний и страданий после того, как они бы расстались!

Но так, как он предлагал…

Купленная за мечту возможность быть с ним какое-то время рядом может уничтожить Веру как личность. Она потеряет внутреннюю свободу, уважение к себе, душевную силу, на которую опирается, и станет женщиной, зависящей от присутствия мужчины рядом. И самое главное, что вот эта возможность быть с ним, сняв все моральные ограничения с души тем, что уже продалась, это развращающий наркотик самой наивысшей пробы, такой, что никакая ее прошлая страсть и рядом не стояла, и попробовав который, можно не выйти из зависимости уже никогда!

Вера даже в глубине сознания не ставила условие: либо замуж, либо ничего – нет. Она точно понимала, что то чувство, которое она испытывает к Егору, не пройдет никогда, независимо от того, как сложится ее и его жизнь. Оно просто есть, как данность, как есть на свете сама Вера, и все. И дело не в компромиссах и не в том, что любви наплевать на все, лишь бы быть рядом, и не в социальных условностях, и даже не в том, что он ее не любит – она совершенно отчетливо понимает, что если согласится, то пропадет.

Совершенно и окончательно пропадет. Сразу, как только Егор поймет, что сделка состоялась, сразу, как только она станет купленной вещью. Все просто, это будет уже не Вера Брацкая. Даже для себя самой она уже не будет собой.

И жизнь переменится, обязательно.

Она приняла решение.

Чай давно уже заварился и остыл в заварочном чайнике, Вера, так и не налив его, бездумно крутила в руке пустую чашку, смотрела в ее дно и понимала, что вообще-то жизнь, наверное, не закончилась, ведь есть еще работа.

И разозлилась так внезапно! Так сильно! В секунду!

Да что такое?! Хватит! Закончит она этот институт и без благотворительностей всяких! Ничего! Поживут мама с бабушкой на пенсии и на мамину подработку, а она здесь найдет, где подрабатывать во время учебы! Ну поголодает, ничего, потерпит! Не так и долго – год всего! Потерпит! Главное, чтобы мама с бабушкой выдержали! Кредит возьмет в крайнем случае! Зато профессию получит! Хоть что-то у нее будет!

Хоть что-то!

И расплакалась, совершенно отчаянно и горько!

Бармин больше не звонил. Жизнь продолжалась и без его присутствия, как и предполагала Верочка, тянулась от одного дня к другому, понемногу и незаметно.

Три тошных, печальных дня.

Три дня она прощалась внутренне с Егором, и все больше укреплялась в мысли, что надо самой идти и доучиться. Вот только набраться решимости, поговорить с мамой и бабушкой – и подавать документы. Самой! И уцепиться за эту возможность, получить специальность, опереться на нее, как на протянутую ветку для спасения из трясины болотной, вытащить себя и жить!

А на четвертый день случилась удивительная, нечаянная радость.

– Верунчик, – довольный, вошел в ординаторскую Васильев, – иди в кассу, тебе там премию выписали.

– Откуда? – не поняла Вера.

– От бухгалтерии, – усмехнулся он и пошутил: – Не заставляй меня пошлить.

– Так вроде не с чего премию-то, Виктор Аркадьевич? – недоумевала Верочка.

– Да я пересмотрел графики, получилось, что у тебя много переработки, к тому же ты в отпуске не была, только три отгула брала за это время. Я их пересчитать заставил, вот и вышло вполне прилично. Иди, получай.

Пошла. Вера до последнего мгновения боялась, что все это ошибка, но получила деньги. И вполне прилично. Ну, надо же! Хоть какая-то радость на фоне беспросветной тяжести!

И мысли сразу разбежались веером – первая, само собой, как у вшивого про баню – раз решила учиться, надо эти деньги отложить. Вторая, из той же оперы – надо бы своим ремонт косметический сделать, давно просится. Ну, ремонт – это громко сказано, но хоть обои она им наклеит, покрасит-освежит, что требуется.

Вера вернулась с работы, скинула босоножки, прошла в кухню, попила воды, села за стол. Посидела так, потом встала, сходила в прихожую, взяла сумку, вернулась в кухню, достала из сумки пачку денег и положила ее в центр стола. Сложила одну на другую руки на столе, уперлась в них подбородком и смотрела на эту плотненькую пачечку купюр.

Она не хотела откладывать эти деньги. И ремонт на них делать не хотела.

Всю рабочую смену, помня о том, что у нее в сумочке лежит премия, Вера, запрещая себе, где-то на краю контролируемого сознания, крутила мысль о том, что больше всего ей хотелось бы сделать. На что их потратить.

Неразумно, расточительно, попросту впустую.

Она упиралась подбородком в сложенные ладони, смотрела на эту пачку и чувствовала, как ширится и укрепляется в ней решимость сделать именно то, что ей хотелось больше всего.

Поехать в тот районный центр, который возглавлял Бармин, и своими глазами посмотреть на «Северное чудо», как называют его журналисты. Посмотреть, какой он сотворил новый город, его отреставрированные дома, площади и улицы, новые гостиницы и торговый центр, сходить в известный уже на всю страну «Народный парк», который местные называют Барминка, а там в столь же известный ресторан национальной кухни народов Севера, съездить с экскурсией… Да все, что рекламируют и предлагают туристические фирмы! А потом отправиться в областной центр, которым он руководит сейчас, и посмотреть на изменения, о которых пишут в прессе и показывают в экономических передачах, просто пройтись по улицам.

Вера сидела, смотрела и понимала, что сделает это, и никакой зеленый ограничитель, именуемый «жаба», ее не остановит, и никакие действительно необходимые и важные житейские траты тоже. Не тот случай.

Эта поездка станет ее прощанием с Егором Барминым.

Она не примет его сделку, а он ничего больше не сможет предложить.

«Не совпали наши идеалы». И не состыковались наши жизни. Бывает.

Вера вздохнула, откинулась на спинку стула, достала из сумки сотовый и позвонила Васильеву выпрашивать неделю отгулов.

Добраться до разрекламированного многочисленными туристическими фирмами «центра туризма на Крайнем Севере» оказалось не такой легкой задачей. Сначала рейсом из Москвы в областной город, а потом малой авиацией уже в район. И состыковать эти рейсы с минимальным ожиданием в аэропортах брались турфирмы.

В их услугах Вера не нуждалась, пришлось самой просидеть полночи в Интернете в поисках более дешевых билетов, состыковывая рейсы, и пытаться бронировать номер в гостинице. А вот с этим оказалась засада.

Дело в том, что Верочка выбрала для поездки не самый удачный момент. Или наоборот – самый удачный? На следующий день после ее прилета в городе начинался праздник – День города.

По летописям и документам даты основания города как таковой никто точно не знал. Город образовался на большой равнине между тремя холмами, на которой еще в давние времена традиционно раз в год собирались семьи и роды коренных жителей со всех стойбищ, для того чтобы провести в эти дни какой-то замысловатый народный праздник. Даже скорее не праздник в современном понимании этого слова, а нечто вроде общего сбора перед зимой.

Как-то так.

Они обменивались новостями и товарами, устраивали соревнования всяческие, торговали, сватали молодых, договаривались о местах охоты и совместных политических и стратегических планах. В общем, люди решали серьезные вопросы на уровне глав родов, а заодно праздновали и веселились несколько дней подряд.

Потом на месте этого общего таежно-тундрового сбора образовался небольшой поселок, в котором останавливались закупщики и заготовители пушнины и оленины. Поселок расширялся, и постепенно из него вырос город, но вот точной даты, когда он появился и что считать началом города, так и не выяснили, решили проще – вот когда традиционный сбор должен состояться, тогда и День города. А то, что этот сбор проходит не в один и тот же день из года в год, а как-то там определяется по природным явлениям и календарям и попадает в разброс до двух недель, придаст и празднику, и городу своеобразие.

И надо такому случиться, что именно в эти дни Вера и собралась лететь. И выяснилось, что гостиницы все переполнены и вообще-то мест нет, забудьте! Но настойчивая и упорная девушка Вера, порывшись и Сети, нашла интересную информацию о том, что в городе есть научный центр с прекрасно оборудованным гостиничным комплексом, и там тоже можно найти номер, как и в современном поселке вахтовиков. На минутку, оба этих объекта так же инициированы и построены под руководством Бармина. Ну это так, отступление, в виде приятного душе Верочки комплимента Егору Денисовичу. Но мест не было и там.

Вера решила, что полетит так, без гостиницы. Раз уж у них вовсю развивается туристический бизнес, то вот сто пудов, можно и квартиру снять, и, скорее всего, прямо в аэропорту или рядом с ним маклеров найти. И уже в самый последний момент, перед отъездом, просмотрела информацию, так, на всякий случай, и нашла один номер, с которого буквально полчаса назад сняли бронь, и тут же его оформила на себя. Уф, вот и слава богу!

И уже в самолете подумала, что все-таки ей повезло, что попадет она как раз в праздничные дни, посмотрит на город при полном параде.

Пусть будет красиво. Пусть расставание с Егором Барминым окажется красивым.

Ее расставание. Только ее. Егора там нет, он в Европе, в командировке, сопровождать его Вере пришлось отказаться. Как и от всего остального.

* * *

В командировку Егор не поехал.

Дома дела имелись, да и не такая уж она важная и срочная была. Так, встречи и дела на перспективу, успеет еще. Он загорелся ехать именно с Верой, уже представлял себе, как они там вместе время проведут, какие места он ей покажет, как поведет в знакомый, один из любимых ресторанов с потрясающим шеф-поваром. И остановятся в милой гостиничке, в которой Егор как-то жил, с окнами на море и старинную крепость, с большой, просто огромной кроватью. А вечером, уставшие от прогулок и утомленные любовью, они, сидя в уютных плетеных креслах на балконе, станут пить самый лучший в мире кофе и смотреть на море, яхты, проходящих внизу людей, и он расскажет ей, как приехал в эту страну первый раз.

Вера не смогла поехать, и ему сразу стала не нужна и Европа, да и не вовремя эта деловая встреча, тут же нашелся предлог от нее отказаться.

– Маш, к Егор Денисычу-то можно? – услышал он приглушенный голос Василия из-за неплотно прикрытой двери приемной его кабинета.

– Не знаю, спросить надо, а что у тебя? – ответила его секретарь Маша Березина.

Хорошая девочка, умненькая, сообразительная, улавливает его ритм и темп работы, переговоров, молодец, несмотря на то что молоденькая совсем, двадцать лет только, а соображает оперативно и качественно.

– Да мне по нашим делам ему доложить надо и на завтра договориться, – вздохнул Вася.

– Ох, не знаю, Вась, занят, просил не тревожить, – засомневалась Маша, Бармин усмехнулся такой заботе, а на следующих ее словах усмехаться перестал: – Ты ж знаешь, он последнее время сам не свой.

– Да уж, – вздохнул тягостно Вася и поделился тревогой: – Вот как из Москвы вернулся, я сразу понял, случилось что-то. Мрачный, тревожный, всем навалял по первое число. Вчера слышала, как он ментов отчитывал? Так те чуть погонами не задавились, побежали исправлять.

– Да, – еще понизив голос, согласилась Маша. – Точно что-то там в Москве у него случилось. Я уж думала, в министерстве, но Сазонов, когда звонил, я спросила, говорит, нет, наоборот, полная поддержка, дали добро на все, что просил.

– Может, с родителями что?

– Да нет, – уверила Маша, – я бы знала. Нет.

– Да, хватает у Бати «доброжелателей», – возмущался верный Вася. – Какой-нибудь козел где-то нагадил, уж точно.

– Ну что, спрашивать, пойдешь? – с сомненьем предложила Маша.

– Не, не надо, не тревожь, – решил Василий, – домой повезу, там и спрошу.

Подчиненные между собой звали Бармина Батей. Ему было приятно. А кто ж он им, как не отец родной, главный папа. Он и есть.

Ну и, понятное дело, ни от кого ничего не скроешь, как на ладони он на этом кресле властном – все замечают, и наперед его знают. Он еще чихнуть не успеет, а ему уже доброго здоровьечка пожелают. И никуда не денешься, когда ты публичный человек.

Из Москвы Егор вернулся мрачный, это Вася и все остальные его подчиненные верно заметили. Бармин все вспоминал тот разговор с отцом и понимал, что сам загнал себя в ловушку.

Он хотел, чтобы Вера была рядом. Прямо сейчас. Она ему нужна вот здесь и сейчас, и вчера, и позавчера, и две недели назад была нужна. Только чем больше проходило времени, тем яснее Егору становилось, что он-таки предложил ей сделку купли-продажи, и что отец абсолютно прав, это выбор между плохим и худшим. И еще яснее понимал, что не позвонишь и не скажешь: забудь, что я предложил тебе платить за институт, просто бросай все, приезжай и будь со мной.

Он скучал по ней. Сильно. И удивлялся: никогда так не скучал ни по одной женщине. И хотел ее. И тоже сильно. Ее грустные синие глаза не выходили у него из головы. И все вспоминал, как у них это было! И загорался сразу от одного воспоминания. И думал бросить все – дела, заботы, проекты – поехать, сгрести ее в охапку и самому привезти сюда, к себе. А потом уж разобраться, что дальше.

И понимал, что такой расклад, если она согласится и останется здесь с ним, окончательно лишит ее возможности закончить учебу. Лишит мечты и надежды.

Бармин старался не звонить Вере и как можно меньше разговаривать. Когда видел ее в скайпе, сатанел от этих ее глаз, улыбки, голоса и принимался говорить на отвлеченные темы. Однажды не выдержал, устал, как черт, вернулся домой и позвонил, звал с собой в Европу. Ну, пусть хоть так, думал он, пусть хоть несколько дней вдвоем побудем. И это не получилось. А в конце разговора строго приказал принять решение.

Но он сообразит, как ее заполучить. Найдет способ. Придумает другую схему.

Только что делать вот прямо сейчас, пока не придумал? Одна давняя подруга московская в гости просилась, Егор было прикинул, что не мешало бы секса хорошего, а то совсем крышей съедет от частых эрекций и желания неудовлетворенного. Но представив в своей постели какую-то иную женщину, кроме Веры, понял, что бесполезняк все эти потуги. Такие «лекарства» ему уже не помогут, тут нужна только одна женщина, и в большом количестве.

Та, которая, скорее всего, откажется от предложенной им сделки.

* * *

Гостиница оказалась очень даже приличной. Не пять звезд, конечно, но новенькая, небольшая, уютная, современная и, главное, практически в центре, отсюда к любым историческим достопримечательностям можно дойти пешком.

Вере понравилось. Ей вообще все и сразу понравилось – и этот небольшой, но очень уютный аэропортик, где все друг друга знали, здоровались, спрашивали про дела. Он словно домашний какой-то, и в подтверждение впечатления из кафе разносились запахи вкусной домашней еды. А из другого кафе аромат настоящего хорошего кофе.

Понравилось ей и как решен вопрос трансфера до города: без проблем, толпы людей и ожидания. И гостиница, стоящая на холме, и обаятельные женщины на ресепшен. Номер понравился, из окна которого открывался вид на одну из центральных частей города.

И люди здесь проживали особенные, какие-то очень доброжелательные, открытые, приятные, они так удивительно часто приветливо улыбались. После безумной, суетливой и крикливой Москвы неспешное движение людей по улицам, какое-то степенное, что ли, настолько удивляло, что Вера даже специально посидела в каком-то небольшом симпатичном скверике на скамейке, разглядывая прохожих и приноравливаясь к их темпу и ритму.

Ей нравился этот городок. Очень нравился.

Весь первый свой день пребывания она ходила и ходила по его улицам и площадям, посетила знаменитый торговый комплекс, отдав мысленно должное прозорливости, дальновидности и таланту Бармина. Центр он отгрохал знатный! На самом деле центр, где собиралось огромное количество людей, и каждому находилось занятие по интересам. Для этого региона и не такого уж большого города это настоящее достояние! Браво!

А еще она разговаривала с людьми. Вере было невероятно важно узнать как можно больше о Егоре Денисовиче. И она узнала! Люди в этом городишке на поверку оказались общительными и с удовольствием делились своим мнением, и сплетнями заодно. Выкладывали ей все – и про подружек московских, которые наезжали к нему тут, такие нереально красивые и шикарные девушки! Европейские просто! Так каждый месяц разные! Прямо с обложек журналов! И как он разогнал всю бывшую администрацию, как показательные суды провел и заставил все украденное вернуть! И как строил этот город, как боролся с браконьерами и братками, как объездил всех старейшин родов, собрал их и предложил заново жизнь выстраивать.

И ведь выстроили! Они теперь живут не хуже, чем люди в больших и дорогих городах. Называли они Бармина Батя и считали, что он так их и остался, ну и что, что на область ушел, они ж все равно его. Если даже губернатором станет, так это ж его город, он их Батей так и останется.

У Веры голова кружилась от обилия чистого воздуха, множества пройденных километров, впечатлений, информации и поразившей ее удивительной неподдельной искренней любви, с которой люди относились к Бармину. Вот воистину – отец родной!

Добравшись до гостиницы, она от усталости кое-как заставила себя умыться и рухнула на кровать, а в голове крутились и крутились слова людей о Егоре. Верочка улыбалась, думая, что у него теперь свое собственное княжество. Так и спала, улыбаясь всю ночь.

На следующий день начинался тот самый праздник, из-за которого здесь собрались толпы приезжего народа – туристы, и, кстати, очень много иностранцев, люди со всего района, из области и из края, ну и сами виновники праздника – эвенки, энцы и иные народности Севера. Они приехали целыми семьями, селениями, родами, расставили переносные чумы вокруг «Народного парка», который давно уже вырос вдвое.

Барминка, как с нежностью называли его местные жители.

На торжественное открытие праздника Верочка опоздала. И встала вроде специально пораньше, но закопошилась, никак не могла решить, что надеть – переменчивая погода этих мест ответа на этот вопрос не давала, даже когда Вера высунулась из окна. В это время года обычно уже заморозки случаются, но нынче лето подзадержалось, и сегодня, например, светило яркое теплое солнышко, даже припекало. Но вот набежали небольшие тучки, дул ветерок – и вроде холодно. И праздник все-таки, и настроение у Веры было легкое, радостное – музыка со всех сторон разносится, люди улыбаются, гуляют, сдвигаясь в сторону парка. Прямо советский Первомай!

И хотелось надеть что-то особенное под такое настроение, а если учесть, что вещей она с собой взяла мало, то и выбора не наблюдалось. Вера перепробовала несколько вариантов, и все ей не то казалось, уже и начала напрягаться и ругать себя, что завозилась так долго. Какого, собственно говоря, черта, можно подумать, она с собой коллекцию осень-зима притащила. В раздражении выкидывая на кровать все из чемодана, Верочка вдруг с самого его дна извлекла платье. И уставилась на него удивленно. Как оно там очутилось? Она не собиралась брать его с собой, это же абсолютно летнее платье без рукавов, к тому же ярко-красное. Ну никак не для этих широт. Как и когда она его сунула? Зачем? В несознанке находилась, что ли?

Верочка покрутила платье, недоумевая, когда же она все-таки умудрилась положить его в чемодан. И вдруг подумала: а что, цвет вполне праздничный, как и просит душа.

Вообще-то Вере очень нравилось это платье, она его купила как-то на распродаже, куда ее затащила Милка. Яркое, насыщенного кораллово-красного цвета, натуральный лен очень хорошей выделки, длина до колен, ладно скроенное по фигуре, но не обтягивающее, такой классический строгий силуэт. Пожалуй, если сверху накинуть плащ, то она не замерзнет. А действительно, хорошая мысль!

Быстро вызвав горничную, Вера попросила ее погладить платье, а сама принялась за прическу. И с этим завозилась излишне, раздражаясь на себя: чего ради, спрашивается, затеяла красоту эдакую наводить? Ну вот придумалось так на сегодня, и выполняла задуманное. Казалась бы, заплести простую косу, ан нет! Одна знакомая Милки научила Веру заплетать новомодную косу – легкую, низко начинающуюся, так, что волосы прикрывают уши, плоскую, со старательно продуманной якобы естественной растрепанностью. Времени на такую красотень потратила много, уже и платье горничная принесла. Ну вроде все – собралась, накрасилась, себе в зеркале понравилась! Вперед!

Но на пути встало еще одно препятствие – дорога. Добраться до Барминки можно было из разных частей города на различном транспорте, да только сегодня в транспорте набивались толпы народа. К ее удивлению, веселого, добродушного и радостного народа, который так с шутками и прибаутками ехал в тесноте, да не в обиде.

После той известной поездки в метро у Верочки сформировалось стойкое неприятие к толпам спрессованных в ограниченном пространстве людей. Она простояла на остановке, пропустив несколько автобусов и маршруток, попыталась безуспешно поймать такси, и все-таки села в одну из маршруток, водитель которой не разрешил пассажирам ехать стоя – только сидячие места.

Это Вере подходило.

В результате всех этих, как назло, цеплявшихся друг за друга задержек к торжественному официальному открытию праздника Вера опоздала. А ей так хотелось послушать главу нынешней администрации района, ставленника и соратника Бармина и мэра города, узнать о достижениях и планах на будущее, которыми по программке, купленной ею вчера, должны были делиться с жителями и гостями города эти официальные лица.

Ну да ладно, опоздала – и что ж теперь.

Она настроилась провести здесь весь день. Никуда не торопиться, с толком и расстановкой все осмотреть, побродить между торговыми рядами – словом, составила себе плотную программу.

* * *

– Егор Денисович, ну ты выступил! – восхитился Туркин, его бывший зам, ныне глава района. – Народ даже прослезился от таких планов и обещаний.

– Я не даю обещаний, Андрей, ты же знаешь, – отмахнулся Бармин.

– Ну да, ты предложил вместе осуществлять этот проект.

– И они охотно согласились, – кивнул Егор. – Да и как еще его осуществлять, без людей-то?

– Егор Денисыч, – вмешался мэр, – а губернатор-то чего не приехал? Грозился вроде, что непременно.

– Ну, ты же знаешь, Сергей Иванович, он нас терпит, но особо не жалует, – усмехнулся как-то не очень добро Бармин и напомнил: – Не стоит, пожалуй, нашу кухню на празднике обсуждать.

– Ну да, – тихо крякнул от досады мэр.

– Егор Денисыч, куда в первую очередь? – поинтересовался Вася с целью установления грамотной охраны по маршруту движения.

– К Осипу пойдем, договаривались еще весной, что встретимся на празднике. Они там ждут, угощение готовят, да и всех старейшин он собрал и глав селений. Поговорим.

Группа официальных лиц, провожаемая улыбками и радостными приветствиями, двинулась в сторону выставленных чумов одного из родов, возглавляемого старейшиной по имени Осип. Давним знакомым Егора и одним из главных помощников в восстановлении народных промыслов. Именно он сказал когда-то очень важное слово в поддержку Бармина на собрании глав селений.

* * *

В десяти метрах от того места, где проходил Бармин с сопровождением, в соседнем ряду Вера рассматривала изделия из оленьих шкур.

Она прошлась по магазинчикам и рядам, поражаясь искусству, с которым выполнены многочисленные художественные изделия. Небольшие, выдержанные в одном стиле здания стационарных магазинов всяческих художественных промыслов расположились по всему периметру центральной части парка. Но в связи с праздником установили и лотки торгово-выставочных рядов. И здесь продавались не только произведения народных промыслов, но и всяческие угощения, продукты, совершенно потрясающая рыба – и копченая, и соленая и бог знает какая, и мед. Чего только душа не пожелает и чему только не удивится!

Вера с таким удовольствием и праздничным возбуждением прошлась по части этих рядов – присматривалась к сувенирам, приценивалась, потрогала переливающийся, искрящийся мех песца и куницы, попробовала рыбку и просто восхитилась: тает, как масло, во рту, а потом выбрала какую-то вкусняшку сладкую, продаваемую тут же с лотка, выпила напиток типа морса. Так, продвигаясь вдоль рядов, и дошла до большого поля, где должно было начаться соревнование парней в каком-то пока ей не понятном виде состязаний, и решила посмотреть. Приметив удобное место, пробралась среди собиравшихся зрителей и устроилась рядом с симпатичной молодой парой, судя по внешнему виду, из местных народностей.

Вера спросила про правила игры, ребята с радостью и энтузиазмом принялись посвящать ее, половину информации Вера пропустила мимо ушей, с удовольствием наблюдая за людьми вокруг и уже начинавшимся соревнованием. Но главное поняла – надо выбрать за кого болеть! Выбрала парня, который поменьше всех участников был, решив, что ему поддержка не помешает.

И ошиблась: он оказался самым вертким и шустрым и выиграл это соревнование. Но болела она от души, покрикивала со всеми и откровенно радовалась. И после первой же игры решила, что здесь все посмотрела и вполне созрела, чтобы пообедать. А для этой цели Вера еще в Москве подумала, что обязательно пойдет в рекламируемый в проспектах и в Интернете ресторан национальной кухни, работающий в этом парке. Туда и направилась, сверившись с планом парка в буклете.

* * *

– Егор Денисыч, – склонившись к его уху, тихо произнес Вася, – Игнат очень просил зайти, он специально для вас там что-то придумал эдакое.

– Протежированием занимаешься? – хмыкнул Бармин. – Сколько он тебе отвалил за это?

– Ну, не отвалил, а так, немножко заплатил, – ни секунды не собираясь отнекиваться, тут же признался Василий. – Но вы же его знаете, он мужик толковый, хочет встать и в области, и рестораны у него достойные. Вы ж хвалили.

– Вась, ты мне тут Меншикова изображать бросай, – покосился на него Егор. – И потом, мы же сюда не только есть приехали. Ты у Осипа не наелся, нет?

– Нет, место в животе берег, – рассмеялся Василий.

– Ладно, пошли, отработаем твой гонорар, тем более есть у меня к нему одно предложение, – решил Бармин.

Игнат был известный не только в области и районе, но и во всем крае ресторатор, который занимался кухней, основанной исключительно на местных рецептах и только из дичины. И некоторые идеи для Игната у Егора имелись давно, да все некогда было поговорить с ним за другими гораздо более важными и срочными делами. Так что представившийся случай оказался вполне подходящим.

Ресторатор даже пошел на такой крайний шаг, как закрыть заведение на спецобслуживание, так ждал Егора Денисовича Бармина. Ну и встретил уж как полагается.

* * *

А в ресторан этот известный Верочка не попала, его закрыли на какое-то специальное обслуживание, и видимо, весьма высокопоставленных особ, судя по тому, что на входе стояли два охранника.

Ну, ничего, она завтра собирается снова сюда приехать, попробует еще разрекламированные блюда. Дичина, так, кажется, называл их Егор. А о ком еще она могла вспомнить, она только о нем и думала. Посмотрела еще раз на интересно сделанный в этническом стиле дом, в котором расположился этот ресторан, и отправилась в соседнее заведение.

Вера Брацкая медленно прошла под окном ресторана, в этот самый момент Егор Денисович Бармин усаживался за стол, стоявший прямо у этого окна.

Она довольно вкусно пообедала и, что особенно порадовало, вполне недорого, а затем уже совсем ленивым, неспешным прогулочным темпом отправилась дальше.

То, что она видела на этом празднике, ее искренне поражало, удивляло и восхищало в некоторых случаях, но все эти чувства проходили, как волны по поверхности океана, на фоне глубокой внутренней грусти, в которую Вера не позволяла себе полностью скатываться, стараясь контролировать чувства. Она не станет поддаваться печали, придет время, когда можно будет спрятаться в своем мире и проживать тоску день за днем. Не сейчас!

Ей хотелось сохранять в душе эту праздничность, радость, ведь она за тем и приехала – познакомиться с деяниями Бармина – вот и знакомилась. И гордилась им необычайно, и отдавала должное его таланту и упорству. И поражалась, как любят и уважают его простые люди. Она старалась держаться за это приподнятое чувство радости, чтобы не поддаться тянущей изнутри темной печали.

Ну не будет она с Егором. Ну что поделаешь. С ним ли, без него, но любовь никто не отменял и отменить не может.

И Вера запрещала себе об этом думать. Успеет еще надуматься.

И шла дальше, поражаясь, очаровываясь атмосферой искрящейся радости, царившей сегодня в «Народном парке» Барминка!

Несколько раз ее пытались затянуть то в хоровод, то на сцену петь со всеми песни, то еще в какие-то действия, многочисленное количество которых происходило по всему парку, и большинство гуляющих людей с удовольствием принимали участие в этих театрально-художественных постановках. Вера смеялась со всеми над шуточными соревнованиями, аплодировала художественной самодеятельности, пробовала бесконечные угощения. Она подошла к огороженной просторной площадке, у которой собиралось все больше и больше людей, и выяснила, что здесь сейчас начнутся соревнования по национальной борьбе среди самых маленьких – мальчиков семи-восьми лет.

* * *

– Ну, спасибо тебе, Игнат Савельевич, – поблагодарил Бармин хозяина, прощаясь у выхода из ресторана, – и удивил, и уважил. А лосятина получилась исключительная. Рецепт дашь?

– Э нет, Егор Денисович, – пожимая ему руку, хитро прищурился хозяин. – Тогда тебя к нам не зазовешь, сам делать станешь, зачем тогда по ресторанам ходить.

– Хитер, – похвалил Егор и попрощался: – Ну, пора. На следующей неделе приходи, обговорим все в деталях. Вон с Сашей прямо сейчас согласуйте дату и время.

И вышел из ресторана, окруженный охраной и сопровождающими лицами.

С охраной – это отдельный цирк.

Бармин не понимал и не признавал личной охраны. Да на кой? Если что-то тревожное, так он и сам почувствует, заметит и с траектории сойдет. Но появившийся у него с момента вступления в должность главы области начальник службы безопасности пусть и не переубедил, но прислушаться к своим доводам заставил.

Антон Федорович Борин, лет под пятьдесят, подтянут, строен, быстр, форму не то что не растерял, а только отточил еще к этому возрасту. Да и мужик оказался не просто серьезный, а весьма и весьма крученый. Прошел многое, из бывших спецслужб, грамотный дядька, его Егору сам Дудин порекомендовал, заодно помогая Борину на время убраться из Москвы по важным и достойным причинам.

Вот как он пришел, так спор и начался.

– А то, что твое кресло многим спать от зависти не дает, ты, Егор Денисович, понимаешь? – сразу на «ты», но по имени-отчеству начал Борин.

– И что, прямо меня тут травить и стрелять начнут? – упорствовал недовольно Бармин.

– А почему нет? – усмехался Борин. – Ты всем местным кислород перекрыл своим назначением, а заказать сейчас кого угодно не проблема.

– И что ты мне прикажешь, с охраной в клозет ходить и по бабам?

Спорили какое-то время, были недовольны друг другом, но Борин свое дело знал и налаживал внутреннюю безопасность грамотно. Присмотрелся к нему Егор и пригласил с собой в тайгу. Вернулись не друзьями близкими, но соратниками и людьми глубоко уважающими друг друга. Борин тот вообще настолько был потрясен навыками и умениями Егора, что Бармин стал для него неким уникумом, степень уважения к которому у безопасника имела наивысший балл.

Сошлись на том, что охрана будет, но ненавязчивая.

Когда Егор собирался на праздник, так они с Бориным чуть не поругались. Дает Антон Федорович четверых ребят в строгих костюмах, как и положено.

– Да ты что, Антон Федорович! – возмутился Бармин. – От людей же неудобно! Я ж не президент какой и не олигарх беглый, чтоб меня так охранять! К тому же люди в городе обидятся, если увидят, что я с такой охраной, я ж для них папа родной, а тут от кого-то из них меня защитить пытаются! Не, так не пойдет.

Спорили недолго, сошлись на двух ребятах. И в обычной одежде, а не костюмной униформе. К тому же с ним неизменный Вася едет, руководитель отдела культуры, и Саша.

Саша Денеулов – референт Бармина. Совершенно уникальный парень. Егор познакомился с ним, когда работал в районе. Саша самородок, он чистокровный эвенк, что сейчас уже редкость, и одарен с рождения великолепными способностями. Родился и вырос в далеком селении, да только читать-писать научился к пяти годам, арифметике к шести годам, а когда его привезли в город в интернат в семь лет, то отдали сразу в третий класс.

У него открылись такие способности, что учителя выбили для него из всех возможных инстанций грант на учебу в краевом университете. Саша после получения диплома приехал навестить родных в селение, а в это время туда как раз заглянул Бармин, так и познакомились. Егор его сразу забрал к себе. Парень знает несколько языков – английский, испанский, изучает китайский, ну и родной, само собой. Когда Егору требуется, они с Сашей общаются на эвенкийском. Пока Саша только референт, но Бармин собирается двигать его дальше по карьерной лестнице.

Вот такими талантливыми и выдающимися людьми он себя окружает.

– Егор Денисович, – подошел к нему Саша и спросил: – Соревнования?

– А то как же, просили очень, – кивнул Бармин и направился к площадкам для представлений.

Он, конечно, отец родной, но политическую субординацию пока никто не отменял: у этого города есть мэр и теперь новый глава администрации района, они и должны призы и грамоты всякие вручать, поощрения и подарки, чем, собственно, и занимались, пока он по ресторациям заседал. Поэтому Егор согласился поздравить победителя и вручить приз только в одних соревнованиях – в национальной борьбе среди младшей группы мальчишек.

Соревнования уже начинались, объявляли первую пару, Егор, спеша занять предназначенное ему место, прошел через ворота, от которых отодвинули людей, специально освобождая проход для него и сопровождающих его лиц.

* * *

Вера посмотрела на маленьких пацанят, разминающихся в сторонке от татами, или как в этой борьбе называется то место, где они соревнуются, на их сосредоточенные серьезные мордашки и подумала, что не хочет видеть, как эти детки станут колошматить друг друга. И начала потихоньку выбираться из собравшейся вокруг уже очень приличной толпы. И добралась до ворот огражденной площадки, когда людей у выхода почти нежно отодвинули в стороны, освобождая проход для кого-то важного. Ей стало интересно, кто же это из начальства пришел на соревнования посмотреть. Вера стояла прямо у выхода, подпираемая сзади столпившимися людьми, а впереди дорогу ей перекрыл охранник этой площадки. И в этот момент прямо возле нее раздался детский рев, сигнализирующий: «Дай, а то ни за что не заткнусь!»

– Ты чего плачешь? – наклонилась к девочке лет пяти Вера.

– Хочет вперед пройти, – объяснила ее мама извиняющимся тоном.

– Ну, иди, – улыбнулась Вера.

И, развернувшись боком, жестом предложила женщине с ребенком пройти вперед. Но девочка почему-то «забуксовала», разглядывая незнакомую тетю, уже не плача, а только хлюпая носом. Вера наклонилась, осторожно взяла ее за ручонку и потянула, проводя впереди себя.

Егор Денисович Бармин прошел в трех шагах от Веры Брацкой, склонившейся к ребенку, а один из его охранников вскользь задел ее плечом.

Девочка была устроена впереди и весьма довольна, хоть они пропустили ту неизвестную важную делегацию, но обе женщины, и Вера, и мама ребенка, тоже остались вполне довольны наступившей тишиной и спокойствием в первых рядах.

Отойдя от площадки, Верочка посмотрела в небо, глубоко вдохнула-выдохнула. Солнце сегодня расщедрилось, ради праздника, наверное, и припекало вполне ощутимо. Она уже давно сняла шейный платок и убрала его в сумочку и ходила в расстегнутом легком плаще, а теперь и вовсе его стянула и перекинула через руку. Попутно отметив, что взяла сумочку, которую можно только носить в руке, из-за коротких ручек ее ни на плечо не повесишь, ни через голову наискось не перекинешь, а таскать ее уже устала. Ну да ладно.

И Вера отправилась дальше, смотреть другие представления и гулянья. Приблизительно через час она поняла, что хорошо так уходилась, устала и пора бы двигаться к выходу. Будет еще завтра день, который она также планировала провести здесь. И, продолжая рассматривать выставленные на лотках товары, двинулась по направлению к выходу из парка.

* * *

Проигравший мальчонка расплакался громко и безутешно. Пришлось на ходу придумывать ему кроме второго места еще и какой-то поощрительный приз. Егор вручил оба приза как победителю, так и ревущему проигравшему, и как-то даже расчувствовался от такой детской непосредственности.

– Все, на выход. Домой, – распорядился Бармин, выходя со спортивной площадки.

И не прогулочным, а довольно быстрым шагом направился между рядов в сторону выхода из парка, сопровождаемый своей свитой, приноравливающейся к его темпу движения. Иногда он ненадолго останавливался поговорить с людьми и поздороваться, а как же, нельзя полностью игнорировать народ и переть на выход! Но все же продвигался достаточно быстро.

Торговые лотки располагались длинными параллельными рядами, между которыми имелись переходы из одного ряда в другой. Проходя мимо одного из таких переходов, периферийным боковым зрением, совсем краем глаза, Егор почувствовал, что нечто стрельнуло уколом в сознание. Он даже не заметил, а именно ощутил этот укол-звонок в сознании. Не верящий ни в какое «привиделось» и никогда не пропускавший никаких мелочей и тем более таких непонятных уколов, Егор остановился.

Остановились и сопровождавшие его люди. Ребята-охранники быстро принялись осматриваться по сторонам, не видя и не понимая, что произошло, но чувствуя напряженность начальства.

– Что случилось, Егор Денисович? – встрепенулся преданный Василий.

Бармин сделал ладонью жест: «подожди». Вернулся на шаг назад и внимательно посмотрел направо. Что же его зацепило-то? В соседнем ряду люди толпились у разных лотков, рассматривая товар, и двигались в двух направлениях довольно плотными потоками. Егор сделал еще один шаг назад, не переставая всматриваться в толпу.

Нет. Ничего. Ни на что не реагирует зрение и заточенный на сверхвнимательность мозг. Он еще раз просканировал взглядом толпу – ничего.

И сделал шаг вперед, уже отворачиваясь, когда какое-то яркое пятно зацепило его уже ускользающий взгляд. Егор резко повернул голову и разглядел между мелькающими фигурами что-то ярко-красное. И именно это цветное пятно привлекло его внимание.

Бармин прошел в проход на другой ряд и, стараясь не выпускать из вида то появляющийся, то снова закрываемый проходящими людьми объект, двинулся по направлению к нему. И в этот момент то ли охранники что-то сообразили, то ли люди обратили внимание на то, куда Батя так внимательно всматривается, но толпа расступилась.

И Егор замер! Остолбенел! У него дыхание перехватило, и сердце резко сжалось от шока!

Впереди, где-то в десяти шагах от него, у лотка с резными поделками из бивней мамонтов и моржей стояла женщина в красном платье, и длинная, растрепавшаяся коса светлых волос опускалась по ее спине ниже лопаток.

Это была та женщина! Его женщина из видения! Это была она!!

Он не мог поверить! На какую-то секунду Егор подумал, что сошел с ума или провалился в другое измерение! Этого не могло быть! Не могло быть в реальной жизни, здесь и сейчас, женщины точь-в-точь из его видения! Вот прямо здесь и сейчас, в его реальности!!

Что-то говоря продавцу, женщина наклонилась над лотком, и ее светлая коса заскользила по спине и упала вперед, она подхватила ее, перекинула назад на спину невероятно плавным женственным жестом и выпрямилась.

И Егор только сейчас в полной мере осознал, что она живая и реальная и вот стоит перед ним! Здесь! Этого не может быть, но это происходит!

Он сделал шаг вперед и тут же ощутил, словно удар, догнавшие сознание всей силой и мощью чувства, да так, что его аж шатнуло! Он до сих пор не мог полностью поверить в то, что видит именно ее, но при этом неверии, от того, что он ее видит, Егора накрывало волной невероятного счастья. Такого счастья, когда кажется, что дотянулся душой до небес и прикоснулся к Богу – на грани переносимости, на грани жизни и смерти, как когда-то давно сказал ему старый шаман.

И это чувство такой силы и мощи, несущее такое божественное спокойствие и ощущение гармонии и правильности жизни, что испытывать его, пережить, пропустить через себя можно лишь какие-то мгновения.

Еще один шаг вперед. Егор видел только эту женщину и ничего вокруг.

И вдруг она начала поворачиваться. И Егор непроизвольно испугался, что она сейчас пропадет, растает, как дымка, как тогда в его видении… И он сделал еще один шаг.

* * *

Вера набрела на лоток с поразительными изделиями из бивней мамонтов и моржей. Она просто приросла к этому лотку, рассматривала удивительные фигурки и целые композиции, сделанные искусным мастером, и не могла насмотреться.

– А эта сценка о чем и что символизирует? – показала она на одну из поделок.

И наклонилась, чтобы лучше слышать рассказ продавца. Коса поехала по спине и свалилась вперед, Вера успела перехватить ее, чтобы она не разметала фигурки, откинула назад на спину и выпрямилась.

И в это момент почувствовала, словно спину окатили кипятком! Это было настолько странное чувство, что она сразу напряглась внутренне и прислушалась к себе – спина горела, а ощущение было такое, словно ее прожигали взглядом, и Вера стала поворачиваться.

* * *

Исчезло все окружающее, а Егора и его неизвестную женщину поместили в мир, где время течет по своим законам – она медленно поворачивалась, а он, преодолевая сгустившееся пространство, делал медленный шаг ей навстречу.

Ему казалось, что у него остановится сердце – он уже видел ее ушко и край щеки, вот и носик и часть брови, вот уже не размытый и исчезающий, а настоящий профиль появится сейчас, и дальше, она поворачивается дальше…

И в этот момент он вдруг отчетливо понял, что прозрел! Что это не могла быть никакая другая женщина, никогда! Никакая! Никто, кроме Веры! Еще не увидев ее лица, не узнав, потому что испытывал огромное потрясение, мешавшее узнаванию, но раньше, чем увидел, он это понял!

* * *

Вера повернулась и увидела перед собой Егора.

И внутри нее словно что-то оборвалось – в этот момент у него было такое выражение лица!!

И мука, и боль, и нечто настолько возвышенное, одухотворенное, что невозможно описать, и, наверное, перенести почти невозможно!!

Вся ее любовь, вся боль и страдание рванулись ему навстречу – прижать, защитить, разделить, прикрыть от силы испытываемых чувств – от всего, что бы с ним ни случилось!

Но она не могла сдвинуться с места, хоть вся ее сущность и душа устремились к нему.

– Егор… – только и смогла прошептать Вера.

А он рванул к ней, подхватил, оторвал от земли и прижал с силой, в которой не отдавал себе отчета! Прижимал и уткнулся в ее волосы лицом, и вдыхал, вдыхал запах живой, родной, ЕГО женщины!

Они так и застыли на какое-то время.

А сопровождавшие Егора мужчины, не сговариваясь, встали вокруг них плечо к плечу, прикрывая этих двоих от пустого людского любопытства и от чужой злобы-зависти.

– Что случилось? – прошептала ему в ухо Вера.

– Ничего, – придушенным голосом ответил Егор, продолжая прижимать ее к себе, – теперь все хорошо. Теперь все правильно. Так, как должно быть.

И Вера отчетливо услышала в его голосе слезы. Повернулась под его ладонью, прижимавшей ее голову к своему плечу, и поцеловала в шею. И еще раз поцеловала.

– Ты говоришь загадками, – щекоча губами кожу на его шее, сказала Вера.

– Я потом тебе все объясню, – пообещал Егор и отстранился ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. – Ты приехала.

– Я приехала, – подтвердила Вера, неотрывно глядя в эти стальные серые глаза с мягкими синими крапинками. – И это очень странно.

– Нет, не странно, это правильно, – строго сказал он, утопая в ее синих глазах.

– Егор, я должна тебе сказать, я не могу принять твоего предложения, – шепотом поспешила разделаться с признанием Вера.

– Я знаю, – кивнул он и очень серьезно добавил: – У меня к тебе другое предложение.

– Тогда, может, ты перестанешь так сильно меня сжимать, а то я сейчас задохнусь и не смогу выслушать другое предложение? – улыбнулась она немного грустной, какой-то потусторонней улыбкой.

Егор тут же поставил Веру на землю, но не отпустил до конца, ухватил за руку и распорядился:

– Пошли.

– Ну, пошли, – улыбалась Верочка.

И только сейчас они обнаружили, что находятся в кругу мужских спин, загородивших их от всего мира.

– Спасибо, мужики, – поблагодарил всех Бармин, усмехнувшись, и распорядился теперь уж для всех: – Все, теперь можем двигаться на выход.

И пошел вперед, поддерживая под локоть Веру. А она, пройдя несколько шагов, как под гипнозом, завороженно глядя на него, вдруг ощутила, что чего-то не хватает.

– Ой, подожди, у меня что-то в руках было, – попыталась остановить его быстрое движение она.

– Сумочка и плащик, – напомнил сбоку верный Вася и показал: – Они у меня, вы их уронили.

Ну, уронили – это мягко сказано, на глазах пораженных «зрителей» Вера откинула мешающее барахло в сторону и рванулась навстречу Егору.

– Идем, – снова нетерпеливо повторил Бармин, увлекая ее за собой.

А когда они столь же стремительно загрузились в машину, он поторопил охранника, едва успевшего сесть на водительское место:

– Все, Леша, поехали.

– Постой, куда? – вот только теперь и опомнилась Вера.

– Как куда? – удивился вопросу Бармин. – В аэропорт и домой.

– В Москву, что ли? – недоумевала она.

– В какую Москву, в область, – как о чем-то совершенно естественном, даже несколько возмущенно ответил Бармин.

– Но у меня тут номер в гостинице и вещи там, и документы в сейфе.

– О! – порадовался чему-то Егор. – Хорошо, что напомнила.

И достал из кармана смартфон, набрал номер, дождался ответа и начальственно распорядился:

– Саш, бери Олега и в гостиницу… – повернулся к ней. – Какая у тебя гостиница?

Вера назвала, пребывая в большой растерянности от слишком быстро меняющихся событий, да еще до конца не отойдя от потрясения от такой странной и слишком эмоциональной встречи с Егором.

– Проследи, чтобы ничего не забыли, и документы в сейфе, – продолжал распоряжаться Бармин. – И догоняйте нас в аэропорту.

Вера увидела, как вторая машина сопровождения свернула на светофоре в сторону, отделяясь от их растянувшейся колонны начальственных машин.

Они практически не разговаривали весь путь до его квартиры.

Егор то прижимал Веру к своему боку, то держал за руку, стараясь не отпускать от себя надолго, но разговаривал с другими людьми или по телефону или молчал задумчиво и смотрел в окно иллюминатора или машины, встретившей их в аэропорту области. Он представил ее мужчинам весьма сдержанно и без пояснений.

– Знакомьтесь, это Вера Степановна.

И все. Но она ни о чем не спрашивала, держа перед мысленным взором выражение лица Егора в тот миг, когда повернулась и увидела его, и понимая, что оба они пережили нечто настолько сильное, что надо дать этому остыть, как стали после закалки. Говорить о ерунде не представлялось возможным, а говорить о том, что с ними произошло там, между торговых рядов, можно было только наедине.

И когда, наконец, они оказались в долгожданном уединении за закрытой дверью квартиры, то долгое время стояли в шаге друг напротив друга, смотрели неотрывно в глаза и лица и молчали, обмениваясь чем-то невидимым.

А потом он, преодолев это расстояние, шагнул к ней и взял в ладони ее лицо, медленно склонил голову, и первый раз за этот день поцеловал.

Они не торопились. Егор за руку привел Верочку в свою спальную и медленно начал раздевать, а Вера принялась раздевать его. И когда они остались без одежды, Бармин, подхватив на руки, бережно, как драгоценность, уложил ее на кровать и медленно, осторожно накрыл сверху своим телом.

Он целовал ее неторопливо, словно пил по глотку живую воду, и его крестик с амулетом удобно устроились в ямке у основания горла.

И Вера тонула в этой неспешности, наполненной невысказанными чувствами, и приняла его в себя, как Дар Божий, и растворялась в их близости…

А потом они долго лежали молча, не размыкая объятий, и их постепенно накрывал интимной темнотой вечер, и оба чувствовали: этот момент – нечто высокое, соединившее их в своей красоте и возвышенности. И тогда Егор тихим голосом, почти шепотом, рассказал ей про ту далекую инициацию, которую проходил, и как увидел ее в своих видениях.

И повисла тишина. Надолго.

И оба в какой-то момент почувствовали, что наступил перебор слишком сильных эмоций, потрясений и слишком высоких чувств, и Верочка тихонько рассмеялась, заземляя их:

– Ты знаешь, как зовут тебя жители города?

– Знаю, – довольно отозвался Бармин, перевернулся на бок и притянул к себе Веру. – Батя.

– Точно, – улыбнулась она, но в наступившей темноте он не увидел ее улыбки, а услышал.

А хотел и видеть, и слышать, и осязать. Егор протянул руку, включил лампу на прикроватной тумбочке и снова повернулся к Вере.

– А ты знаешь, что они считают себя твоими людьми, а тебя так вообще отцом родным, – усмехнулась она и процитировала откуда-то: – «Главный за всех за нас не спит, думает!» Где-то так и утверждают.

– Ну а как же, – улыбался ей в ответ Егор. – Это мой город.

– Свой город – это хорошо, – сделав серьезное лицо расчетливого барыги, заметила Верочка. – Это полезная вещь.

А Егор расхохотался от души и, отсмеявшись, предложил:

– Пошли поедим, что ли.

– А пошли, – поддержала хорошую мужскую инициативу женщина.

И, быстро стянув с него одеяло, обернула вокруг себя и только тогда встала с кровати и принялась разыскивать и поднимать с пола свои вещи.

– Почему ты всегда прикрываешься? – с большим любопытством поинтересовался Егор, улегшись на бок, подперев голову рукой и с интересом наблюдая за ее действиями. – Это от чрезмерной скромности или ты себе не нравишься и у тебя какие-то комплексы?

В этой спальне шкаф имелся только раздвижной, так что с дверцей, за которой можно было бы скрыться, Вере не повезло, пришлось отбросить одеяло вместе со скромностью и без стеснения на глазах у внимательно наблюдавшего за ней мужчины надеть платье, и только после этого дать объяснение:

«Слишком много откровенной наготы порождает цинизм и убивает желание», – сказала одна известная японская гейша, а я стараюсь прислушиваться к умным людям, – процитировала Верочка. – А к своему телу не имею никаких претензий, наоборот, считаю его замечательным.

– Я тоже считаю его замечательным и, более того, божественным, – подхватил Бармин, одним движением поднялся с кровати, шагнул к ней и обнял.

– Кажется, ты собирался угощать меня ужином? – напомнила она, останавливая вполне возможный вариант развития событий с ее быстрым раздеванием.

– Да, но после того, как мы его вместе соорудим, – уточнил он некоторые детали.

Как истинный руководитель, Бармин сразу же распределил дела на кухне. Вере досталось резать салат, а ему разогревать горячее, приготовленное домработницей.

Ну а то – главный-то, за всех за нас не спит, думает, это у него основное занятие! – посмеивалась про себя Верочка над таким распределением ролей.

Ладно, приготовили, на стол накрыли, Егор достал бутылку прекрасного французского красного сухого вина, зажег свечи на столе. И получился не просто ужин, а романтический, по всем правилам, за одним исключением – сначала близость в постели, а потом уж и ужин. И как у них уже не раз происходило во время совместного застолья, они оживленно беседовали о каких-то пустяках, рассказывали о своих привычках и предпочтениях, вспоминали фильмы, которые нравятся обоим, много смеялись, шутили. И засиделись, давно уж съев ужин и убрав тарелки, вернулись за стол – свечи все горели, они понемногу потягивали вино, и тут Вера спросила:

– Я прочитала в Интернете, в некоторых аналитических статьях, что тебя прочат в губернаторы края, причем, как заметил обозреватель, скорее всего, без предварительного кресла заместителя или первого помощника нынешнего губернатора. Это пиар или реально есть такой шанс?

– Абсолютно реально, – ровным тоном, без проявления каких-либо эмоций подтвердил Бармин. – Возможно, уже через три года, а может так сложиться, что и раньше.

А Вера, почему-то не ожидавшая подтверждения этого предположения, замолчала, чувствуя некое потрясение и растерянность.

То есть Егор Бармин будет губернатором? Миленько. А она…

– Понятно, – пролепетала Вера.

– Что именно? – усмехнулся Бармин.

– Ну-у… – попыталась сформулировать она в мягкой форме свои мысли, и заодно промолчать о главном. – Последнее время все больше губернаторов ловят на коррупции и воровстве бюджетных средств.

– Ловят, – спокойно так, как о погоде, подтвердил он и пояснил: – Но тех, кого дружно решили слить за что-то. Это сложные политические ходы и игры, ну и есть, разумеется, те, кто края перестал видеть и зарвался, считая себя умнее и круче всех. А этого высшие эшелоны власти не прощают. И потом, далеко не все губернаторы коррупционеры, просто это номенклатура высшего звена, а там свои законы и правила, весьма жесткие и непростые. И есть еще один момент, – он посмотрел задумчиво в свой бокал, покрутил его в пальцах, перевел взгляд на нее. – Мне это неинтересно. Неинтересно нахапать состояние, недвижимость, акции и застолбить на будущее безбедную жизнь в Европе. Если бы я так сильно хотел денег, богатства, дворцов-домов-яхт и прочей чухни, я бы выбрал иной путь в жизни, о котором тебе рассказывал. И уверен, что сейчас имел бы все это, и еще больше. Но я не люблю находиться в матрице, и точно знаю, что даже будучи внутри системы, работая на систему, вполне реально остаться индивидуальностью и не играть по жестким правилам этой системы. Мне нравится делать что-то реальное, такое, что можно оставить после себя, реализовать действительно интересные и важные проекты, придумывать и создавать. И еще, чем больше денег, тем меньше у человека свободы. Наворовав до крыши, накупив недвижимости, придется воровать еще больше, чтобы обслуживать и содержать все это добро, и нанимать все более дорогих специалистов, чтобы сохранить награбленное и себя пуганого. Одно цепляется за другое, и человек уже не может сам с газеткой посидеть в клозете, только вдвоем с охраной, и переспать с женщиной без кучи наблюдателей, и пукнуть в свое удовольствие. Это абсолютно не моя история.

– А ты хочешь им стать? – спросила Вера и затаила дыхание.

– Да, хочу, – посмотрел прямо ей в глаза Бармин. – И стану.

– Станешь, – кивнула она, чувствуя, как разочарование подкатывает горечью к горлу. – Если ты хочешь, то точно станешь.

– Да. Но интересно, почему это так тебя расстраивает? – с неким напряжением спросил он.

– Наверное, потому, что медсестры имеют отношение к губернаторам только в том случае, когда делают им уколы внутрипопочно, – невесело усмехнулась она и пояснила: – Потому что губернаторы – это там, – показала она рукой наверх, – а я здесь, в реальном мире, – провела Вера ладонью перед собой.

– Ты снова про разные песочницы? – хмыкнул тоже невесело он.

– Про них. И пока их никто не отменял.

– И не надо, чтобы отменял, – стал совсем серьезным Бармин. – Ни к чему хорошему это никогда не приводило, только к хаосу и рекам крови. Но, видишь ли, все высшие эшелоны власти, и самые богатые люди, как правило, вышли из низов. Все зависит от самого человека, от того, что у него внутри, на что он заточен и годен. И мне удивительно слышать от тебя уже второй раз, что тебя как-то шоркает разница в нашем социальном статусе. Ты же сама знаешь, на что ты способна. В тебе есть этот ген избранности. То, что ты сейчас в трудных обстоятельствах, так это фигня, ты способна без чьей-либо помощи из них выбраться, а твой талант приведет тебя не только в руководящее кресло, но и заставит получить ученые степени. И ты это чувствуешь, только пока задвигаешь куда-то.

– Может, ты и прав, время покажет, – задумчиво посмотрела она на дно бокала, который держала в руке, помолчала и подняла взгляд на Егора, – а сейчас у меня этого времени всего четыре дня до самолета. И я не хочу тратить их на грусть и размышления о возможном будущем.

– Но нам придется о нем говорить, – возразил Егор и спокойненько объяснил: – Хотя бы о том, когда ты выйдешь за меня замуж?

– Куда выйду? – переспросила она, нахмурив брови, не сумев так быстро переключиться с темы разговора.

– Не куда, а за кого. За меня. Замуж, – и живенько так поинтересовался: – А что, есть какие-то иные варианты развития событий?

– Каких событий? – совсем запуталась в столь неожиданных заявлениях Вера.

– Да каких событий? – возмутился Бармин – Наших событий, жизни!

– Постой, ты вот таким образом делаешь мне предложение, что ли? – чуть склонив головку набок, переспросила она.

– Вер, ну какое предложение? – продолжал возмущаться Егор. – Я предложил, ты подумала и отказала, что ли? Ты же понимаешь, что уже нет тебя и меня порознь, и это просто надо закрепить официально.

– Нет, не понимаю, – возразила она. – Я что-то пропустила тот момент, когда стало очевидным, что мы уже и не порознь, а как бы и вместе.

– Ты была занята в тот момент, – заводился все больше Бармин. – Ты рожалась на свет. Потому, что вот как родилась, так уже для меня.

– Вот… прям… – ерничая переспросила она, поддерживая вопрос жестами ладони, – вот, как родилась, и в тот же момент?

– А может и раньше, – кивнул Егор и вздохнул: – А я думал, что после того, что мы оба пережили сегодня, уже не нужны принятые ритуалы, официальное предложение, становиться на колено, кольцо дарить. Что все ясно и понятно.

– А знаешь, мне было неясно и непонятно! – разозлилась вдруг Верочка и резко поставила бокал на стол. – Мне было ясно, что я должна тебя защитить и прикрыть от любой беды, мне было ясно, что у тебя произошло какое-то безумное потрясение, и мне было понятно, что надо просто в этот момент быть с тобой! И мне было понятно все, что ты рассказал про свое видение, до сопереживания понятно, но из этого не вытекало, что я вдруг стала женщиной всей твоей жизни и ты нуждаешься во мне и…

Она бы, наверное, еще много чего могла наговорить, но Бармин метнулся к Вере, подхватил со стула, прижал к себе, не дав договорить, и громко шептал ей в ухо:

– Ты женщина всей моей жизни, ты моя женщина, любимая, и я нуждаюсь в тебе, всегда нуждался, понимаешь? И никуда не отпущу.

И, словно сорвавшись, они принялись целоваться, как сумасшедшие, постанывая, пытаясь что-то сказать между поцелуями, и рухнули на диван возле стола, и срывали друг с друга одежду, и торопили…

И победным знаменем любви полетело над столом красное платье Веры.

Эпилог

Пятничный вечер, небольшое и очень уютное кафе, за столиком сидит компания постоянных, уважаемых и любимых клиентов. Открылись входные двери, оповестив всех дребезжанием колокольчика о том, что пришел еще один посетитель. Мужики замахали ему призывно.

– Привет, Вась! – встал один, пожали руки, хлопнули по спинам, как делают добрые друзья.

– Привет, – и другой.

Так вся компания поздоровалась. Новоприбывший снял верхнюю одежду, повесил на вешалку возле столика, сел, жестом показал официантке у барной стойки: «все, как обычно», та кивнула и быстренько принялась оформлять заказ.

– А это кто? – спросила барменша.

Официантка посмотрела на нее преувеличенно удивленно, и вдруг махнула рукой.

– Ах, да ты же у нас из другого города, новенькая, – и, наклонившись чуть вперед, с долей гордости в голосе сообщила: – Это ребята из команды Бармина. Тот, что пришел, его доверенное лицо Василий, но у нас строго, только по имени-отчеству, запоминай: Василий Олегович. Двое, у стены и один у окна сидит, – это одна из смен его охраны. Тот, что напротив, – Денеулов Александр Осипович, его референт, рядом заместитель начальника службы безопасности. Кстати, это он тебя проверял, – и пожала плечами, увидев удивление на лице барменши: – А как ты думала, тебя бы ни за что не взял хозяин без серьезной проверки. В наше кафе многие из «Белого дома» ходят, у нас самое лучшее в городе пиво в ассортименте, а уж про меню и не говорю. Ну ладно, некогда, потом поговорим.

– Как долетели? – тем временем расспрашивали Василия за столом.

– Хорошо, – специально растягивал интригу ушлый Вася.

– Да не томи ты! – возмутился Саша. – Как все прошло?

– А пива дадут уставшему путнику? – совсем распоясался Васька.

– Уже несу, – отозвалась бойкая официантка и поставила перед ним на стол кружку пенного напитка.

– Вот спасибо, – поблагодарил он и одарил девушку многообещающим взглядом.

А когда она отошла от стола, сделал несколько больших, неторопливых глотков под взглядами посмеивающихся представлению друзей, поставил на стол кружку и только тогда доложил:

– Да все классно прошло. Красный диплом у нас! Верочка наша была зашибись, офигенная, выглядела потрясно, – он отпил пивка и продолжил дифирамбы: – Когда вышла на сцену за дипломом, затмила всех. Аж меня пробрало, а про мужиков в зале так и говорить нечего. Ректор сам ей диплом вручал, а декан речь толканул. В общем, мужики, наша девочка всех сделала. Я вам потом покажу, что наснимал.

– За Веру Степановну! – предложил один охранник, подняв свою кружку с пивом.

Поддержали все. Чокнулись, выпили. Как раз подоспела официантка с частью заказа, быстро выставила тарелочки на стол и убежала, мужики закусили.

– Нет, но она вообще сила, уболтала же всех, сдала все экзамены экстерном за полгода, – восхитился один из охранников.

– Так еще ректор лично присутствовал на операции, что она проводила, принимал экзамен, – напомнил Саша.

– Ну, песня, – выдал один из охранников свою любимую присказку.

– А Батя переживал, что не смог с ней там быть, – посочувствовал Бармину третий охранник.

– Да уж, – поддержал его безопасник. – Только переговоры с канадцами никак перенести было невозможно, он их три месяца готовил.

– Да ладно, – успокоил Вася. – Там народу собралось Веру поддержать до фига – и бывшие сослуживцы из Склифа, и подруги, и мы с ребятами. А друг Егора Денисовича ему картинку по скайпу показывал, когда ей диплом вручали.

Отпил пивка, поставил на стол почти пустую кружку и чуть грустно и загадочно заметил:

– Только, знаете, это не все новости, мужики, думаю, одним пивком мы сегодня не отделаемся, придется по рюмахе.

– Ну, не тяни! Давай уж все подробности! – возмутился безопасник. – Надо, так и по пиисяшке выпьем, уже колись!

– Давай, Вась, действительно, что там? – поддержал Саша.

Вася обвел всех многозначительным взглядом, вздохнул тяжело и сообщил:

– Ей всю дорогу плохо было. Выворачивало наизнанку.

– Что случилось, заболела? – быстро и совсем встревоженно спросил Саша.

Вася сделал глоток пива, обвел всех серьезным внимательным взглядом и… разулыбался:

– Беременная наша Барминочка. Ребеночка мы ждем, мужики.

– Ох-ре-неть! – отреагировал один из охранников.

– А Батя знает? – спросил второй.

– А вот сейчас и узнает! – посмотрев на часы, сказал Вася. – Его как раз Олег домой должен привезти.

– Песня! – громко порадовался любимым словечком третий охранник.

Услышав это восклицание, барменша кивнула, мол, поняла и добавила громкости на музыкальном центре…

* * *

Егор вошел в квартиру и подивился: Вера не вышла его встречать.

Такого еще не случалось. Если она находилась дома, а он приезжал с работы, жена неслась ему навстречу, обнимала, целовала.

– Вера! – позвал он, поставил портфель, снял пальто, повесил в шкаф и пошел в гостиную.

На обеденном столе лежал красный диплом и несколько букетов цветов, музыкальный центр, настроенный на местную радиостанцию, был включен слишком громко, и из него разносился бодрый голос диктора, за которым еле слышался шум воды в ванной комнате.

Егор пошел на звук.

– Вера! – позвал еще раз жену и вошел в ванную.

Где ее и обнаружил, Вера повернулась, услышав его, не успев вытереть мокрое лицо, улыбнулась и потянулась обниматься.

– Приве-е-ет, – мягко промурлыкала она, попав в объятия мужа.

– Привет, – обнял ее и поцеловал в висок Бармин.

– Соскучилась, – Верочка глубоко вдохнула в себя его запах.

– Я тоже. Очень, – потерся он щекой о ее волосы. – Ну, как?

– Ты же видел, тебе Влад по скайпу показывал, как мне его вручали, – напомнила она.

– Я тобой горжусь! – признался Бармин.

– А я тобой, ты же сделал этих канадцев?

– А куда я денусь, сделал, конечно, – усмехнулся он. – Идем, что мы тут в ванной встали, – и спросил, повысив голос, перекрывая зазвучавшую из динамиков песню: – Ты для чего так громко центр включила?

– Потому что праздник, – объяснила Верочка, – хотела к твоему приезду успеть цветы расставить, и не успела.

– Сейчас и расставим, и стол накроем, и отметим твой диплом, – пообещал Егор.

– И еще кое-что, – добавила Вера и выдала новость: – Я беременна. Девять недель.

Он помолчал, усваивая услышанное, а по мере этого процесса улыбка расползалась все шире и шире.

– У нас будет ребенок, – заявил Бармин счастливо.

– Будет, – подтвердила Вера, – а я стану самым странным интерном, мало того, что жена главы администрации области, так еще и с животом.

Он шагнул к ней, взял ее лицо в ладони, осторожно, как хрупкую драгоценность, поцеловал и прижал к себе.

А областная радиостанция работала пятничным вечером с особым лирическим настроением и в кафе, где сидели подчиненные Бармина, и в несущихся по вечерним улицам машинах, и у пенсионеров, играющих в карты в доме по улице Цветочная, двенадцать, и в автослесарной мастерской, и в кабине дальнобойщика. И во многих, многих домах разносилось над городом:

«Любовь, похожая на со-о-он, счастливым сделала мой до-о-о-ом,

Но вопреки законам сна-а-а, пускай не кончится она».

Content

Татьяна Алюшина
Все лики любви

Эпилог