Дэвидсон Бэзил

Новое открытие древней Африки

Бэзил Дэвидсон

Новое открытие древней Африки

Введение

Немногим более 150 лет назад молодой шотландский хирург по имени Мунго Парк, полуживой после долгих месяцев изнурительного путешествия, пробирался верхом сквозь пески Сахары в далекий город Ceгy, расположенный в верховьях Нигера.

«Я испытал бесконечное счастье, – вспоминал он потом, – увидев перед собой долгожданную цель своих устремлений – величественный Нигер, сверкающий в лучах утреннего солнца, Он был так же широк, как Темза у Вестминстера, и воды его медленно текли на восток».

Последние слова подчеркнул сам Парк. Он имел право торжествовать. Со времен Птолемея, на протяжении 16 столетий, географические карты указывали, что Нигер от истоков течет в западном направлении. Арабам во времена средневековья русло Нигера в его верхней и средней части было, безусловно, известно, но Европа, заинтересовавшаяся Африкой лишь в период торговой экспансии, не имела точных сведений о географии этого континента, за исключением береговой линии и отдельных прибрежных районов.

«Куда течет Нигер, где берет начало и где кончает свой путь, представляет ли он собою самостоятельную водную артерию – все это еще не выяснено», – говорилось в проспекте Ассоциации для содействия открытию внутренних частей Африки, основанной в Лондоне в 1788 году. Составители проспекта специально указывали, что один из членов Ассоциации «должен определить направление течения и, если возможно, найти истоки и устье этой реки».

Мунго Парк погиб у берегов Нигера, так и не успев проследить путь реки к океану. Но его дело продолжили другие. В течение примерно 70 лет основные данные об африканском материке были уточнены и нанесены на карту; ложные представления были опровергнуты одно за другим; географические мифы и легенды рассеялись. На месте белых пятен появились пустыни и болота, леса и саванны, горные хребты со снеговыми вершинами и цветущие плоскогорья. Открытие Африки стало одним из триумфов XIX века.

А сейчас, почти 100 лет спустя, происходят новые открытия – на этот раз в области истории Африки. Археологи и историки – англичане, французы, африканцы, итальянцы, бельгийцы, американцы – снаряжают экспедиции, чтобы найти данные о прошлом этого континента, подобно тому как в свое время Парк, Клаппертон, Кайе, Барт, Ливингстон, Стэнли и многие другие собирали сведения о его географии. Географические открытия XIX века в Африке будут в XX веке, по-видимому, дополнены успехами в изучении ее истории, причем уже теперь факты, обнаруженные исследователями, в большинстве случаев идут вразрез с привычными представлениями об этом континенте.

Таким образом, летопись африканской истории, страницы которой пустовали или были заполнены всевозможными баснями, как в прошлом географическая карта материка, начинает обогащаться яркими подробностями. Волосатые чудовища и люди с головой, растущей из груди, исчезают. На их место приходит обыкновенный человек со всеми достоинствами и недостатками. Становится все более очевидным, что воссоздание истории Африки возможно и что оно приведет к новому открытию – открытию африканской цивилизации.

Африканцы, как полагали многие, – люди без истории. С этой точки зрения Черная Африка, то есть Африка к югу от Сахары, – континент, жители которого сами не могли бы подняться над уровнем животных. «У них нет ни талантливых мастеров, ни искусства, ни наук», – писал Дэвид Юм. «Ни малейшего подобия цивилизации, достигнутой их белыми собратьями, которым они подражают, как обезьяны», – добавлял Троллоп. Всего лишь десять лет назад бывший губернатор Нигерии заявил, что «бесчисленные столетия словно не коснулись африканца, он по-прежнему пребывает состоянии первобытной дикости». Даже в 1958 году Артур Кэрби, представитель Британской Восточной Африки в Лондоне, не постеснялся сказать в одном из своих выступлений, что «за последние 60 лет – срок, немногим превышающий возраст некоторых здесь присутствующих лиц, – Восточная Африка, эта примитивная страна, население которой прозябало в условиях, пожалуй, более ужасных, чем в эпоху каменного века, проделала немалый путь».

Судя по таким отзывам, африканцы никогда не создавали собственной цивилизации, а если даже у них и была своя история, она едва ли заслуживает упоминания. Представление о том, что до прихода европейцев в Африке царил всеобщий хаос и застой, не только легло в основу бесчисленных россказней о нищете и беспросветном невежестве «этих дикарей», но и стало весьма удобным оправданием для колониальных захватов. Ибо при таком положении вещей можно было доказывать (как это делалось и делается до сих пор), что «обойденные историей» африканские народы по самой своей природе «низшая раса», «несмышленые дети» и поэтому явно необходимо, чтобы ими правили «зрелые люди».

С ростом наших знаний об Африке подобные суждения о ее прогрессе или, вернее, о его отсутствии становятся столь же шаткими, как и мнение о том, что Нигер в верхней части течет на запад. Географы доказали, что Нигер от истоков катит свои волны на восток. Историки получают сейчас доказательства, что развитие человеческого общества и цивилизации в Африке полностью противоречит избитым взглядам о «многовековой летаргии» континента, мир меняет представление о прошлом Африки. Что можно сказать об этом прошлом, об этих 15 или 20 веках, прожитых Африкой до открытия и завоевания ее европейцами? О чем можно говорить с полным основанием и чему верить, когда имеющихся сведений недостаточно? Настоящая книга представляет собой попытку, конечно несовершенную, дать ответ на эти вопросы в отношении всей Африки южнее Сахары. Она основана на работах многих специалистов. И хотя я стремился использовать только проверенные материалы, в книге могут встретиться фактические ошибки и неточности. Мне хочется надеяться, что этих ошибок не так уж много, чтобы они могли исказить общую картину.

Процесс развития Африки за прошедшие 15 столетий во многом остается еще недостаточно понятным, кое-что еще не выяснено, кое-что, вероятно, так и останется загадкой. Вряд ли целесообразно делать безапелляционные выводы, когда имеешь дело с таким обширным и многообразным материком. Однако в результате работы, проделанной историками и археологами за последние 10-20 лет, накоплено чрезвычайно много достоверных фактов, и теперь мы почти с полной уверенностью можем говорить о значительно более широком круге вопросов, чем раньше. Иными словами, многое из истории Африки стало известным за последние годы, и мне хотелось бы, чтобы эта книга стала своего рода «оперативной сводкой» многочисленных и поразительных находок.

Работая над книгой, я старался довести свой корабль до порта назначения, благополучно миновав водоворот романтики и избежав столкновения со скалой предрассудков, ибо и то и другое уже нанесло ущерб изучению прошлого Африки. Многие пытались «проплыть» по страницам своего труда без происшествий, но преуспела лишь ничтожно малая часть. Те, кого затянул водоворот романтики, делятся на две категории. Представители первой заполняли свои «труды» историями о царице Савской и Офире, о мифических финикийцах, построивших города Родезии, о загадочных «народах с Севера», которые пришли в Африку и поселились там, но потом бесследно исчезли. Все это – современные варианты легенд о волосатых чудовищах и безголовых людях с лицом на груди. Наука медленно, но неуклонно стирает их с карты африканистики.

Другой сорт романтиков – люди, у которых, возможно, и больше великодушия, но знаний столь же мало. Они повествуют о следах «развитой цивилизации», усматривая эти следы в таких районах континента, где их нет и в помине. Часть Африки, расположенная южнее Сахары, в немалой степени способствовала расцвету великой цивилизации в долине Нила, но тем не менее культура самой Африки вряд ли превзошла уровень, достигнутый в своем развитии Северной Европой и Северной Америкой, уровень, который, прибегая к современным определениям, можно было бы назвать высоким. Причины этого в обоих случаях, возможно, не так уж сильно отличаются друг от друга, как может показаться. Об этом говорится вовсе не для того, чтобы преуменьшить достижения континентальной Африки, а лишь для того, чтобы эти достижения предстали в правильном освещении, ибо они сами по себе столь велики и благородны, что не нуждаются ни в каких романтических приукрашиваниях.

Скажем и о тех, кто разбился о скалу предрассудков. Такой скалой в данном случае я называю упрямый скептицизм. Это древняя скала, безмолвная и зловещая. Имена многих ее жертв пользуются печальной известностью. Ровно 100 лет назад, вернувшись из продолжительного путешествия по Северной и Западной Африке, Генрих Барт – бесспорно самый умный из всех африканских путешественников прошлого века, сумевший проплыть между Сциллой и Харибдой истории с таким блеском и мастерством, которые пока никому не удалось повторить, – упомянул об этой скале в следующих осторожных выражениях: «При попытке вызвать из забвения далекое прошлое народа, не имевшего письменности, и дать читателям хотя бы самый поверхностный очерк его истории всякий исследователь должен будет, вероятно, преодолеть предубеждения многочисленных критиков, имеющих обыкновение не принимать на веру ничего, что не поддается точной проверке».

Эта тонкая и глубокая мысль вполне применима к проблеме воссоздания африканской истории в наши дни, хотя скептики уже не так многочисленны и самоуверенны, как 100 лет назад. Поэтому я позволю себе осторожно заявить, что ученым предстоит еще немало потрудиться, прежде чем история африканского континента будет воссоздана в строгих и точных очертаниях. «Каждые шесть месяцев мы открываем новое», – с полным правом мог заявить Мэтью на Второй лондонской конференции по изучению истории и археологии Африки в 1957 году. В наших теперешних знаниях о прошлом Африки есть еще большие пробелы. Целые страны ждут своих исследователей. Многие открытия вызывают ожесточенные споры. Читая эту книгу, слово «вероятно» следует вспоминать гораздо чаще, чем оно здесь встречается.

Но даже когда все оговорки сделаны – а их следовало сделать прежде всего для того, чтобы избежать повторений, – остается достаточно проверенных фактов. Контуры истории Африки, хотя еще и не нанесены полностью, все же достаточно четки и определенны. Отчетливо проступают взлеты и падения, катастрофы, возрождения и свершения, которые по сути дела ничем не отличаются от истории других народов. Такой переворот во взглядах неизбежно приводит к признанию неразрывной связи обитателей Африки с народами других частей света. «Исчезнувшие острова» африканской цивилизации присоединены к основному материку общечеловеческой культуры.

Внукам скептиков, о которых говорил Генрих Барт, мои слова могут показаться неубедительными. Поэтому я положил в основу своей книги проверенные археологические данные и стремился воздерживаться от всяких догадок, отступая от этого правила лишь в тех случаях, когда подобные догадки напрашивались сами собой.

В тех случаях, когда по какому-либо вопросу авторитеты разошлись во мнениях и не пришли к соглашению до сих пор, я излагал различные точки зрения, с тем чтобы читатель мог получить представление обо всех взглядах на освещаемую проблему. Считаю своим долгом выразить благодарность многочисленным специалистам, которые помогли мне советом и критикой или сообщили данные, никогда еще не публиковавшиеся. Естественно, они не несут никакой ответственности за то, что написано в этой книге. Я благодарю и тех, кто прислал для книги фотографии. Надеюсь, все они простят мне мои неудачи, и их терпимость будет столь же велика, сколь велико было их терпение, с которым они помогали мне. Если кто-нибудь из них прочитает эту книгу и найдет в ней какие-то достоинства, он может с уверенностью считать их результатом работы, проделанной им в этой неисследованной области науки.

Древняя Африка заселяется

Границы познаваемого в истории Африки

Примерно 50 лет назад в тропические леса Конго проник венгр Эмиль Гордей, состоявший на службе у бельгийцев. Этот человек не был похож на других европейцев: его не интересовали ни каучук, ни слоновая кость, ни дешевая рабочая сила; он искал только сведений о прошедших временах.

Долгим был его путь. Пройдя сотни миль от устья Конго вверх по течению реки, Тордей оказался в сердце Африки. Потом он поднялся вверх по реке Касаи, и прошел вдоль берегов Санкуру. Здесь, в центре материка, отрезанном от остального мира непроходимыми буйными зарослями, путник набрел на племя бушонго. И вот он сидит на лесной поляне в окружении вождей, делая заметки в своей тетради.

Ради этого европейца – едва ли не первого, которого им довелось увидать, – старейшины бушонго вспоминали легенды и обычаи своих предков. Особого труда это для них не составляло: знать историю племени было их долгом. Старики говорили долго. Они перечислили деяния 120 царей, начав с первого царя – божества, удивительным подвигам которого их государство обязано своим возникновением.

«Великолепно, но история ли это? – думал Эмиль Тордей, занося в тетрадь рассказы старейшин. – Можно ли установить, хотя бы приблизительно, время царствования одного из этих монархов, связать его правление как-нибудь с мировой историей?»

Энтузиазм ученого не ослабевал, и неожиданно его терпение было вознаграждено.

«Повествуя о великих событиях прошлого, – вспоминал он впоследствии, – старейшины дошли до девяносто восьмого царя Бо Кама Боманчала. В годы его правления, рассказали они, не произошло ничего примечательного, если не считать случая, когда в полдень внезапно исчезло солнце и на короткое время землю окутала мгла.

Услышав об этом, я потерял контроль над собою. Я даже подпрыгнул. Мне захотелось сделать что-нибудь безрассудное. Старейшинам показалось, что меня ужалил скорпион.

Лишь спустя много месяцев я узнал точную дату – 30 марта 1680 года. В этот день полное солнечное затмение можно было наблюдать как раз на территории государства Бушонго...»

Ошибки быть не могло: полное солнечное затмение произошло в этом районе Африки на протяжении XVII и XVIII веков только однажды.

Открытие Тордея доказало, что тысячелетняя история народов Африки началась, вероятно, еще в «доисторическую» эпоху – задолго до появления письменных памятников. Именно этой эпохе и посвящена в основном данная книга. Ее читатели убедятся, насколько далеко шагнула наука за 50 лет, с тех пор как Гордей положил начало изучению африканской истории.

Однако для полноты картины необходимо заглянуть еще в более седую древность. Что можно сказать о первых шагах человечества в Африке – о первых людях или человекообразных существах, живших на заре истории?

Человекоподобные существа обитали в Африке миллион лет назад. За последние четыре десятилетия там, главным образом в Южной и Восточной Африке, обнаружено много окаменелых останков этих существ. Кем они были: человекообразными обезьянами или обезьяноподобными людьми? Вопрос этот до сего времени остается открытым, ибо «отсутствующее звено» между общими предками обезьяны и человека и тем существом, которое дало жизнь Homo sapiens, все еще не найдено.

В Африке на звание предка человека претендует множество существ. Несмотря на различия между ними, эти древние обитатели Африки были бесспорно доисторическими людьми, находившимися на той или иной ступени эволюции. По меткому выражению профессора Раймонда Дарта, эти существа «балансировали на грани человеческого». Находки в Восточной Африке позволяют даже предполагать, что Африка может пролить свет на первые шаги разумного человека. Раскопки в Уганде и Кении не только позволили обнаружить наиболее древние останки Homo sapiens (основываясь на результатах этих раскопок, некоторые антропологи утверждают, что Африка была колыбелью человечества, и это утверждение до сих пор еще никем не опровергнуто), но и дали основание предположить, что Homo sapiens эволюционировал по нескольким линиям: как по линии менее жизнеспособных и исчезнувших впоследствии предков человека – например, неандертальского человека, так и по линии, приведшей к появлению современного человека, – специфической линии эволюции, до сих пор еще никем не обнаруженной.

Когда все это происходило? Бессмысленно пытаться установить этапы такого развития с точностью до года, ибо вереница этих тысяч и миллионов лет уходит в такую даль, перед которой отступает даже самое живое воображение. Единственное, что в данном случае можно сделать, – отметить отдельными вехами некоторые еле заметные следы прошлого. Впрочем, если учесть все препятствия, даже такая задача сама по себе представляет огромную трудность.

Ученые пришли недавно к соглашению относительно последовательности смены климатов в Восточной Африке. Имеющиеся факты настолько многочисленны, что ученые даже предпринимают попытки отыскать связь между ней и климатическими изменениями в других частях Африки, а также в Европе. Считают, что в Восточной Африке за последние 500 тысяч лет было четыре основных плювиальных, или дождливых, периода. Допускается возможность, что эти четыре периода совпадали с четырьмя основными стадиями ледниковой эпохи в Европе. На этом и построен основной довод ученых в пользу того, что родиной homo saрiens был африканский континент, ибо здесь каменные орудия найдены в отложениях, относящихся к первому плювиальному периоду, тогда как каменные орудия в Европе покоились в отложениях, образовавшихся значительно позднее, в процессе наступления и отступления льдов. Таким образом, орудия, обнаруженные в Уганде, могут оказаться самыми древними орудиями, которые когда-либо служили человеку.

Четыре плювиальных периода Восточной Африки названы в честь тех мест, где были обнаружены следы древнего человека: Кагеран, Камазиан, Канджеран и Гамблиан. Но только о последнем из них, начавшемся примерно 12 или 14 тысяч лет назад, можно сказать нечто определенное. К тому времени homo sapiens не только стал полноправным обитателем Восточной Африки и других районов континента, но уже вступил в палеолит и был практически – в соответствии с уровнем плювиального периода – современным человеком. Он уже давно мог не опасаться соперников – он оказался жизнеспособнее. Он также перестал бояться врагов, которых научился убивать, заманивать в ловушки и даже приручать. В начале гамблиана в Африке исчезли последние «конкуренты» современного человека: эволюция неандертальца, родезийского человека и других зашла в тупик. С эпохи каменного века история человечества приобретает зримые очертания. И хотя многое еще неизвестно, бесспорно одно: именно в тот период окончательно сформировался тип человека, научившегося успешно приспособляться к окружающей среде.

Потомкам палеолитического человека оставалось лишь использовать заложенные в них возможности: размножаться, мигрировать и заселять землю.

Линии миграции

Если говорить о расселении человека в плане геологической истории земли, можно сказать, что в Африке, как и в других частях света, оно началось только вчера. Однако в масштабе человеческой истории тысячелетия, прошедшие с тех пор, составляют такой солидный срок, что для ученых пути этого расселения и условия, способствовавшие ему, относятся только к области остроумных догадок. Как же выглядели люди гамблианского периода? Скорее всего, они не походили на современных африканцев, за исключением, быть может, бушменов Калахари и пигмеев Конго, Возможно, они были прямыми потомками тех ловких охотников небольшого роста с необычным для нас строением черепа, которых антропологи относят к бушбоскопоидному расовому типу, а иногда, умело избегая всякого намека на определенность, называют этот тип боскопоидом. Как бы то ни было, эти люди переселялись, размножались и выживали, и следы их можно обнаружить во многих районах африканского континента. Примерно в V тысячелетии до н. э. в Африке появились новые антропологические типы; наиболее важным среди них следует считать негроидный. Его первые следы обнаружены пока почти на одних и тех же широтах континента: окаменевший череп и кости скелета найдены на стоянке среднего палеолита неподалеку от Хартума (Судан); другой череп и несколько костей извлечены из-под толстого слоя глины в Асселаре, примерно в 300 километрах к северо-востоку от Тимбукту (Западный Судан). Эти народы, эти «негры» (ибо точные расовые определения здесь совершенно невозможны), бесспорно, стали многочисленнее после V тысячелетия до н. э. Результаты исследований почти 800 черепов, обнаруженных в долине верхнего Нила, на территории додинастического Египта, т. е. датируемых примерно IV тысячелетием до н. э., показывают, что по крайней мере третья часть этих черепов принадлежала неграм или, вернее, предшественникам тех негров, которые населяют Африке сейчас. Исследование языка также в известной мере подтверждает точку зрения, согласно которой предки нынешних африканцев играли важную роль среди народов, создавших цивилизацию древнего Египта. 1958 год, когда французский исследователь Сахары Анри Лот возвратился в Париж с интереснейшей коллекцией копий наскальных картин и рисунков, принес новые красноречивые доказательства только что высказанному предположению. Устроенная Лотом выставка произвела огромное впечатление. Перед нами раскрылись новые страницы из истории древних обитателей великой африканской пустыни. Разнообразие стилей рисунков говорит о том, что пустыню населяли многие народы, сменявшие друг друга в течение бесчисленных тысячелетий. Мы увидели и великолепные рисунки животных, и психологический портрет (этот термин можно употребить с полным основанием), и сцены битв на колесницах; изображения богов и богинь, которые, без сомнения, заимствованы в древнем Египте, а также масок и фигур, которые, не менее бесспорно, не имеют к Египту никакого отношения. Многие из этих картин созданы негроидными народами примерно в IV тысячелетии до н. э. До нас словно донесся из глубины веков голос забытых народов. Раньше предполагалось – об этом необходимо упомянуть, чтобы показать сложность заселения древней Африки, – что история Сахары в бытность ее плодородной равниной подразделялась на четыре основных периода. Во время первого, самого раннего, ее населяли охотники, на смену которым впоследствии пришли скотоводческие племена. Они – или их преемники – приручили лошадь примерно за 1200 лет до н. э. Благодаря открытию Лота эта сухая схема дополнилась множеством деталей и внезапно стала яркой и живой картиной. Основываясь на заметных изменениях в стиле рисунков, французский ученый устанавливает не менее 16 различных народов, населявших Сахару в период между охотниками и скотоводами. «Этот факт, – говорит он, – поражает и буквально опрокидывает привычные взгляды, так как до настоящего времени казалось невероятным, чтобы Сахара знала столько народов». Напоминание о том, как неимоверно сложно воссоздать картину заселения древней Сахары (и не только древней Сахары), очень полезно для понимания трудностей, связанных с определением основных путей миграции в Африке и выявлением народов, которые шли этими путями. Бушмены, встречающиеся сейчас в Африке довольно редко, могут оказаться единственным связующим звеном с «боскопоидным» населением древности. Негры, безусловно, также древнейшие жители Африки. Однако этими двумя типами древних африканцев дело не ограничивается. В Африке издавна живет еще один тип человека: сегодня его можно узнать главным образом по особенностям языка, но некогда он обладал свойствами, отличавшими его как от негра, так и от боскопоида. Это хамиты.

У хамитов «белое» происхождение: они ведут его, видимо, от «кавказской» расы, прародительницы большинства европейских народов. Однако это было так давно, что всякая попытка приложить к древним хамитам и. неграм современный термин «белые и черные» совершенно бессмысленна. Антропологи обычно говорят о двух основных группах хамитов в Африке – восточной и западной. Их появление в Африке окутано таким же туманом, как и появление негров. Подобно неграм, они могли быть аборигенами Африки, а может быть, их родиной была Азия и в Африку они мигрировали позднее. Некоторые ученые вообще сомневаются в том, что эти древние «хамиты» когда-либо населяли Африку. В своей блестящей и весьма убедительной работе, посвященной классификации африканских языков, американский ученый Д. Гринберг предлагает отказаться от самого термина «хамиты». По его мнению, народы Южной и Центральной Африки, говорящие на банту, принадлежат к той же великой семье, что и народы Западной Африки. Однако большинство ученых продолжает придерживаться «хамитской гипотезы», и вопрос, о том, какой из «древних народов» предшествовал другому, до сих пор остается открытым.

Впрочем, какова бы ни была последовательность миграций, почти несомненно, что смешение бушмена (или боскопоида) с негром и хамитом в более или менее отдаленном прошлом привело к появлению предков большинства современных африканцев. Таким образом, готтентоты Южной Африки, видимо, обязаны своим происхождением бушменам и хамитам, многочисленные же народы языковой группы банту произошли от смешения негров, хамитов и, в меньшей степени, бушменов. Существует также множество других возможных ила допустимых вариантов смешения рас. И хотя современные хамиты заселяют большую часть северо-востока континентальной Африки, народы языковой группы банту преобладают на южной половине континента, а «чистые негры» живут большей частью в Западной Африке, они отличаются друг от друга главным образом языком и малосущественными антропологическими характеристиками. Это отличие лишь в очень малой степени указывает на время миграции и границы расселения того или другого народа и, уж конечно, совершенно ничего не говорит о «полноценности» или «неполноценности».

Последнее обстоятельство следует особенно подчеркнуть, ибо мнимое превосходство хамита над негром, иными словами белого человека над черным, часто составляло и все еще нередко составляет «само собой подразумевающуюся основную предпосылку», как удачно, хотя и совсем по иному поводу, выразился в 1905 году Холмс, член Верховного суда США. Эта предпосылка абсолютно беспочвенна как по отношению к древней истории Африки, так и к ее сравнительно недавнему прошлому. Основной фактор эволюции человека в Африке, как и во всех других частях света, – не его расовая принадлежность, а условия окружающей среды. В мире просто не существует фактов, на основании которых можно было бы доказать или хотя бы допустить мысль, что негры, обитай они в Северной Африке, а не в Центральной, преуспели бы меньше египтян или берберов Нильской долины и побережья Средиземного моря (народов в основном хамитского происхождения).

В более поздний период истории скотоводческие племена хамитов вторгнутся в Восточную Африку, населенную по преимуществу земледельческими племенами негроидного, боскопоидного или смешанного происхождения, и установят там более отсталую общественную систему по сравнению с существовавшей ранее. И все-таки миф о «превосходстве хамитов», который иногда маскируют такими выражениями, как «само собой подразумевающаяся основная предпосылка», миф о том, что негры по своей природе принадлежат к низшей расе, отживает с большим трудом. Ведь совсем недавно один известный антрополог, специалист по Восточной Африке, анализируя обнаруженные в Кении следы первобытного народа, отметил, что хамитское происхождение этого народа почти не вызывает сомнений, если не считать «трудно объяснимой загадки, почему такой цивилизованный народ, как хамиты, стал бы обитать в таких широтах». Это все равно, что сказать, будто такой цивилизованный народ, как ирландцы, не стал бы жить среди болот. Ведь причиной определенных достижений ирландцев как и любого народа Африки, на пути к цивилизации и прогрессу была вовсе не расовая принадлежность, а условия окружающей среды.

Есть еще одна причина, заставляющая подчеркнуть это обстоятельство. Как часто достижения человека в Африке – достижения африканцев – объявлялись заслугой каких-то мифических «пришельцев извне». И не только хамиты дали повод говорить о «само собой подразумевающейся основной предпосылке» – врожденной неполноценности африканца (или негра). Когда в течение последних 50 лет на африканской земле обнаруживали какое-нибудь замечательное творение человека, для объяснения тут же привлекали целые сонмы неафриканских (или во всяком случае ненегритянских) народов. Сооружения Зимбабве в Родезии приписывались древним финикийцам. Творцами «Белой дамы» из Брандберга в Юго-Западной Африке считались художники древнего Египта. Греки или португальцы фигурировали в качестве вдохновителей и наставников тех, кто создавал изделия из терракоты и бронзы в средневековой Африке. Не были забыты даже хетты. Но сегодня ни у кого уже нет сомнений, что все эти феноменальные творения рук человека – памятники самобытной африканской культуры.

Проблема отсталости и прогресса – даже там, где она действительно существует, а не представляет собой просто домыслы европоцентрического мышления – решается не по признаку расовой принадлежности. Ключом к пониманию этой проблемы служат условия окружающей среды. Именно поэтому даже в тех случаях, когда африканские народы заимствовали что-либо извне, заимствованное – будь то приемы ремесел или догматы новой веры – всегда претерпевало изменения, приспособлялось к условиям окружающей среды, приобретало свою специфику и в конце концов становилось чисто африканским.

Как достижения, так и неудачи всегда приводят к одному и тому же сложнейшему и бесконечно интересному источнику – взаимосвязи человека и окружающей среды.

Пустыня как естественный барьер

Незадолго до начала IV тысячелетия до н. э. Сахара начала терять свой зеленый покров. Огромные реки, катившие свои воды на юг, к Нигеру, и на восток, к Нилу (высохшие русла этих мертвых рек существуют по сию пору), иссякали и исчезали. Озера мелели. Люди уходили с обжитых мест.

Существует множество свидетельств этих трагических перемен. Хартумские негры раннего палеолита – люди, заложившие основы Нильской цивилизации и изготовлявшие сосуды еще до того, как их научились делать в Иерихоне, первом из известных миру городов, – жили у реки, которая во время наводнений поднималась на четыре-девять метров выше того уровня, что наблюдается при паводках сейчас. Они умели вырезать из кости зазубренные наконечники для копий, а позднее научились изготовлять удивительно остро отточенные гарпуны с несколькими зубцами и отверстием в рукоятке. Почти такие же гарпуны встречаются в районе Вади-Азауак, отстоящем на две тысячи миль к западу от Нильской долины, – там, где сейчас лежат мертвые пески Сахары.

Известно, что еще в III тысячелетии до н. э. на пастбищах Нижней Нубии паслись огромные стада скота. Это тот самый район, где, по словам Оркелла, «в настоящее время условия настолько суровы, что владелец водяного колеса, приводимого в движение мулами, с трудом может прокормить круглый год одного-двух животных». Всякий, кому придется побывать в диких местах к западу от Нила, заметит среди песка и камней русла вади – древних рек. Некогда полноводные, теперь они сухи, как воздух пустыни.

Непосредственные причины этого длительного и безжалостного процесса, продолжающегося до сих пор, неизвестны. Однако он, безусловно, начался в эпоху тех великих катаклизмов, которые оттеснили тропики к экватору, управляли наступлением и отступлением гигантских ледников и установили направление бурь и циклонов. Во всяком случае важно отметить, что Сахара стала приобретать роль огромного барьера на пути продвижения человека около пяти или шести тысяч лет назад, то есть примерно в то самое время, когда началась миграция негритянских народов и когда в Северной Африке складывалось оседлое земледелие. Став препятствием на пути сближения народов, живущих к северу и к югу от нее, пустыня оказала глубокое влияние на всю эволюцию человека в Африке.

Между всеми развивающимися цивилизациями Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока и Средиземноморья происходило интенсивное и почти непрерывное общение. В районах, лежащих к югу от Сахары, человек в своем передвижении также не встречал серьезных препятствий, так что негры или негроидные народы расселились почти по всей территории Африки южнее Сахары. Но Юг и Север все больше и больше отделялись друг от друга, и каждый из них пошел по собственному пути развития.

Это общее положение нуждается в оговорках. Контакты между Севером и Югом никогда не прерывались полностью. Караванные тропы и пути миграций тянулись к югу от Феццана до Нигера или вдоль побережья Красного моря и далее вокруг «Восточного рога» Африки – Сомалийского полуострова. Карфаген, например, торговал с Западной Африкой, и только скрытность финикийцев помешала потомкам выяснить, в каких размерах велась эта торговля и какой район она охватывала. Лошадь и колесница были широко распространены в Сахаре в течение нескольких столетий приблизительно после 1200 года до н. э. Позднее здесь появился верблюд. И все же путь через пустыню был долог и опасен. Даже в средние века немало арабов погибло, не выдержав испытаний двухмесячного перехода через Сахару сквозь знойные пески от колодца к колодцу.

Отсюда не следует делать вывод, что, не превратись Сахара в пустыню, человеческое общество в континентальной Африке развивалось бы по образцу народов, населяющих Средиземноморье. Этот обширный и многообразный континент неизбежно должен был развиваться неравномерно и скачкообразно, одни народы могли опережать другие в своем развитии. Сама природа африканского континента – леса и равнины, здоровый климат плоскогорья и малярийные испарения болот, обилие одних видов растений и полное отсутствие других – предопределяла неравномерность и своеобразие форм развития.

И тем не менее превращение Сахары в пустыню – далеко не маловажное событие в истории Африки. К северу от пустыни цивилизации свободно развивались и воздействовали друг на друга, обогащаясь все новыми и новыми изобретениями, конкурируя друг с другом и с культурами соседних народов, до тех пор пока на протяжении столетий не проделали путь от примитивного состояния до могущественных деспотий бронзового века. До народов, живших к югу от пустыни, доносились лишь отголоски этой жизни, глухое и невнятное эхо, замиравшее где-то вдали.

Вопрос о том, почему великие цивилизации прошлого возникли в долине Нила или в Месопотамии, а не в Северной Европе или Южной Африке, при нынешнем уровне наших знаний – только тема для интересных гипотез. Стоит, пожалуй, задуматься над тем, что древние цивилизации складывались и развивались в долинах рек, плодородные почвы которых орошались и обогащались естественным путем. Это характерно для всех древних цивилизаций, как бы они ни отличались друг от друга в остальном. Каждый год реки откладывали новый слой почвы – и притом исключительно плодородной. В таких речных долинах кочевники, открыв возможность добывать средства к жизни не только охотой и собирательством, но и земледелием, перешли к оседлой жизни. В процессе этого перехода бывшим кочевникам нужно было научиться приемам обработки земли. Решая эту проблему, особенно в тех местах, где реки ежегодно намывали новые слои почвы, они попутно разрешали проблему получения излишков продовольствия.

Когда появились излишки продуктов питания – доселе совершенно незнакомое явление, – появилась и основа для торговли. Но торговля в свою очередь усиливала тенденцию к оседлости, а оседлость порождала специализацию, разделение труда, рост городов. Рост городов приводил к зарождению цивилизации, появлению централизованной власти – автократии, доходившей зачастую до обожествления личности правителя, как это видно на примере Египта в период бронзового века и других государств древности. Потребовалось умение считать, хотя бы для того, чтобы знать, сколько товаров жрецы фараона хранили в его житницах и складах. А появление способов вычисления привело в свою очередь к появлению письма. Этот сложный и далеко не автоматический процесс развития установлен археологами на протяжении последних 50 лет – эры революционных открытий в археологии. И если точный порядок событий остается еще не выясненным, общий ход всего процесса можно считать установленным.

К югу от пустыни, на землях, почти наглухо отрезанных от цивилизаций древнего мира, события развивались по-иному. Условия для расселения в долинах рек, оказавшие решающее влияние на развитие Ближнего и Среднего Востока, Индии и Китая, по всей видимости, отсутствовали в континентальной Африке. И дело не только в этом. Земли здесь были настолько обширными, что не возникало желания создавать запасы пищи. Когда пищи становилось мало, древние народы просто переходили на другое место. И позднее, когда успехи земледелия и применение орудий труда «железного» века создавали большую плотность населения, чем данная территория могла прокормить, происходило то же самое: часть племени отпочковывалась и уходила в другие места.

Переселенцы чаще осваивали целинные, никем незанятые земли, но иногда им приходилось сталкиваться с более ранними пришельцами или кочевниками. Тогда процесс перемещения начинался сызнова и продолжался до тех пор, пока мигрирующие племена постепенно не оседали в лесах и на равнинах. От этой простой схемы есть большие и явные отклонения. Тем не менее к ней стоит прибегнуть, потому что она помогает объяснить и мотивы, вызывавшие заселение древней Африки, и процесс этого заселения. Ныне мы знаем историю многих племен. Каждая история неизменно повествует о долгих странствиях и обживании нового места. Достаточно часто в ней упоминается о переселении с севера или востока. Общий ход миграции, по всей вероятности, характеризуется направлением с севера на юг.

Таким образом, к югу от пустыни наблюдалось беспрерывное и все более ускоряющееся движение людского потока через континент, движение, которому не мешали ни огромные горные хребты, ни бескрайние пустыни. Даже через густые леса, окружающие бассейн Конго, прокладывали свой путь в незапамятные годы безвестные племена африканцев. Бесчисленные, как мириады планет в темном южном небе, они шли на юг, на запад, потом возвращались и поворачивали на восток, на север, словно следуя по каким-то таинственным орбитам, о которых нам ничего не известно.

Гиганты и герои

Почти все народы, населявшие континентальную Африку полторы тысячи лет назад, исчезли. Память о них осталась лишь в легендах о древних предках – могучих мужах с сияющими глазами, наделенных беспримерной отвагой, открывших в незапамятные времена неведомые страны. Эти люди стали героями эпоса африканских народов, и их имена окружены таким же ореолом, как имена Феина и Беовулфа среди европейцев. Даже теперь легенды об их сказочных подвигах поражают, воображение.

«He ведая страха, эти люди пробирались туда, где еще не ступала нога человека», – рассказывал Грею старейшина племени буньоро из Уганды о первооткрывателях «Бахвези», живших во времена средневековья. «Никто не мог выдержать их взгляда, – добавляет легенда, – ибо глаза их сверкали подобно солнцу».

Лебеф говорит, что сао, обитавшие в древности на берегах озера Чад, «предстают перед нами в легенде, как гиганты, наделенные невероятной силой. Одной рукой они перегораживали течение рек. Их голоса были такими громкими, что доносились из одного селения в другое. Птиц словно ветром сдувало, когда кто-нибудь из великанов кашлял. На охоте они за день проходили сотни километров, а убитых слонов и гиппопотамов легко вскидывали на плечи и относили домой. Их оружием были луки, изготовленные из стволов пальмы. Даже земля носила их с трудом... До сих пор в честь этих великанов устраиваются великолепные празднества».

Вряд ли нужно говорить, что легенды не дают сведений о первых поселенцах. В легендах одно наслоение накладывается на другое. Все, что мы можем сделать, – это осторожно «соскабливать» слой за слоем. Такое «соскабливание» позволяет заглянуть в прошлое многих народов банту, составляющих сейчас большинство населения Центральной и Южной Африки, на 300-400 лет, а иногда, как, например, это удалось, Эмилю Гордею в отношении бушонго, даже глубже. Многие народы центральных и южных районов материка обосновались там, видимо, в течение последних нескольких столетий, но некоторые появились сравнительно недавно, вытеснив родственные им народы или смешавшись с ними.

История племени бушонго представляет собой пример древнего расселения. Это племя проживает в районе реки Санкуру, по-видимому, уже 700 или 800 лет. Оно создало развитый общественный строй, выработало высокую и своеобразную культуру, которой присуща высокая степень художественного мастерства. Примером противоположного типа может служить сала – одно из племен народа ила-тонга, обитающего в Северо-Западной Родезии. История племени напоминает историю многих других племен, переселившихся сравнительно недавно. По словам Джаспана, «история племени сала ведется примерно с 1820 года, когда вождь племени – женщина, по имени Намумбе, пришла из района к северо-востоку от Лусака и основала селение... Она умерла, очевидно, в 1835 году. Ей наследовала ее сестра Манинга, которую вскоре сверг сын Намумбе Чонго... Он установил налог на всю слоновую кость и на все шкуры животных, убитых его подданными».

Что вызывало распад одних и образование других племен и племенных групп, объединявших нередко самые разнородные элементы многих племен? Ответ на этот вопрос дают легенды. Хорошим примером может служить история народов Южной Лунды и родственных им народов Нижнего Конго. «Первое крупное переселение из государства Лунда, – пишет Мак-Куллох, – произошло тогда, когда его покинули Чингули и Чиниама, братья Луеджи – верховной правительницы Лунда в 1590-1610 годах. Братья и их сторонники оставили страну примерно между 1590 и 1625 годами. Одной из причин их ухода, как можно предположить, основываясь на сказаниях, было недовольство тем, что власть унаследована их сестрою... Чангули ушел на запад и в конце концов стал родоначальником племени бангала, заселившего Северную Анголу и западную часть Бельгийского Конго. Чиниама направился сначала к югу, а затем повернул на запад. Он и его сторонники положили начало племенам луэна, чокве и лучази».

Процесс образования племен был сложным и длительным. Элленбергер писал в 1912 году об истории народов Бечуаналенда: «Напо, младший брат Мочули, не желая, как он выразился, жить подобно тростнику в тени большого дерева, покинул владения своего старшего брата и направился к югу. Это произошло в конце. XV века...» Несколько лет назад Шапера добавил к этому сообщению новые штрихи: «С некоторой уверенностью можно утверждать лишь то, что цвана (ныне проживающие в Бечуаналенде. – Б. Д.) населяли восточную половину страны уже с 1600 года н. э.» В течение последующих двух столетий «каждая из существующих родовых ветвей давала все новые и новые побеги. История племени цвана богата расколами. Обычно недовольный член семьи вождя вместе со своими сторонниками уходил в дальние края, где возникало независимое племя, получавшее свое название по имени вождя».

Указанные выше даты, хотя и приблизительны, без сомнения, близки к действительности. Однако эти примеры, взятые наугад из истории миграции, не должны привести читателя к ошибочному заключению, что на африканском континенте происходило только механически повторяющееся перемещение людей в пределах одного, вырождавшегося и неспособного к изменению и росту, социального строя. Развиваясь каждая своими особыми путями, эти энергичные и жизнеспособные народности проявили большую изобретательность и смогли выжить и утвердиться в местах, которые никому прежде не удалось освоить. Некоторые из них достигли высокой и своеобразной культуры. Бушонго являет нам выдающийся, хотя и не единственный пример такого рода. Эти народности вышли победителями из схватки с силами природы и научились «сосуществовать» с нею. Термин «примитивные» к ним можно применить только условно, в узком и сугубо специальном смысле.

Именно этой точки зрения придерживался в своих комментариях Эмиль Гордей. Вот что он писал о Дамба Болонгонго, который стал царем бушонго около 1600 года н. э. и, по рассказам, распустил регулярную армию, и наложил запрет на применение дротиков во время войны. «В самом начале XVII века в Центральной Африке правил царь, который осуществил завоевания лишь в области культуры, общественного благосостояния и социального прогресса. Память о нем живет в народе до сих пор... Вероятно, он был поистине удивительный человек». Здесь, конечно, сказался огромный энтузиазм ученого. Однако его соображения относительно прошлого Центральной Африки – даже если на них и лежит налет романтического идеализма – все же ближе к истине, чем описания этого прошлого у других исследователей, увидевших в нем только дикость и хаос.

Говоря о процессе миграции, следует подчеркнуть несколько важных моментов. Если народы, населяющие континентальную Африку сейчас, ведут свое начало от небольших групп людей, пришедших туда около четырех или пяти тысяч лет назад, то, по-видимому, по-настоящему многочисленными эти народы стали сравнительно недавно – может быть, в последние тысячу или полторы тысячи лет.

Именно в силу самого факта этой миграции и расселения народов на протяжении 15 веков, предшествующих приходу европейцев в Африку, доисторический период приобретает огромное значение. Вот почему, когда подлинная история африканских народов будет в конце концов, вопреки сомнениям ученых мужей и домыслам обывателей, восстановлена и написана, она расскажет о возникновении земледелия на африканском континенте и особенно о том, как пришли африканцы к употреблению металлов, в частности железа. Вот почему в данной книге постоянно подчеркивается решающее значение и первостепенная важность этих вопросов. Ведь именно земледелие и использование железа, давая человеку все большую власть над природой, определяли необходимость и возможность успешной миграции на новые, неведомые земли.

Трудно переоценить важность этих достижений. Африканские народы осваивали новые земли и выживали, побеждая негостеприимно встречавший их континент, выживали, несмотря на то что не всегда находили достаточное количество съедобных растений, которые повсюду служили пищей человеку. Однако миграционный процесс в какой-то мере сдерживал социальное развитие и переход от одной формы общества к другой. Обладая постоянной возможностью продвигаться дальше, ибо земля была столь обширна, а населяло ее так мало людей, эти кочующие народы редко, а может быть, и никогда не переживали экономических или социальных кризисов, которые содействовали изменениям в человеческом обществе в менее обширных и более густо населенных районах. Охота, рыболовство и обработка небольших земельных участков давали им средства существования. А так как этих средств было достаточно, люди не стремились изменить установившийся порядок вещей. Они переходили с места на место, охотились на антилоп, которыми кишели леса и саванны, отыскивали новые пастбища, распахивали и засевали новые земли.

Тем не менее жизнь этих народов не имела ничего общего с застоем, ибо энергия била в них ключом. Они распахивали землю там, где ее никогда и никто не распахивал раньше. Они добывали руду и выплавляли металлы, хотя никто не мог показать им, как это делается. Они находили ценные лекарственные травы. Они постигли секрет разбивки и искусственного орошения полей на крутых склонах холмов. Они создавали новые и сложные социальные системы. Они заимствовали все, что удавалось, у других, более передовых социальных систем Севера, и переделывали, перерабатывали, добавляли, испытывали и изобретали до тех пор, пока в конце концов не сложились самобытные ремесло и искусство, философия, идеология и религия, образовавшие «негритянскую» культуру (negritude современных народов Африки).

«Век металла» в Африке, который продолжался в течение последних 15 или 20 столетий, и есть, по существу, период образования современной Африки. Этому периоду свойственна особая динамика роста и изменений, Он создал свои, чисто африканские культуры и цивилизации. «Век металла» – центральная тема данной книги.

Но прежде чем перейти к основной теме, полезно оглянуться на седую древность. В какой степени континентальная Африка обязана древним цивилизациям Севера своими достижениями досредневекового и средневекового периода? Откуда шло это влияние? Насколько оно важно?

Загадка Мероэ

Властелины южной границы

Примерно за 400 лет до того, как Юлий Цезарь переправился через Ламанш, группа молодых искателей приключений, «сыновья знатнейших насамонов (насамоны – древнее ливийское племя), люди необузданные и своевольные», по словам Геродота, побились с приятелями об заклад, что пересекут Сахару с севера на юг. Покинув родную Киренаику, насамоны отправились в далекий путь, держа направление на юго-запад. Они миновали «землю, изобилующую дикими зверями», долго шли по песчаной пустыне – в те дни Сахара встречала путешественников не более радушно, чем сейчас, – пока наконец не увидели равнину, поросшую лесом.

«Когда они стали срывать плоды с деревьев, на них напали какие-то необычно низкорослые люди, взяли их в плен и увели с собою; языка их насамоны не понимали вовсе, а равно и уводившие их люди не знали ничего по-насамонски; молодых людей провели через обширнейшие болота, а потом доставили в город, все жители которого были такого же роста, как те, что cxвaтили их, притом черного цвета; мимо этого города в направлении с запада на восток протекала большая река, а в реке были крокодилы».

Таково первое упоминание о Нигере (возможно, впрочем, это была река Комодугу, которая также течет на восток, впадая в озеро Чад). Его привел аммонский царь Етарх, правивший по соседству с нынешней Дерной, в беседе с киреянами, когда «речь зашла о Ниле и о том, что никому не ведомы его истоки», а последние передали его слова Геродоту. Пожалуй, это единственный дошедший до наших дней фрагмент некогда ярких и многочисленных рассказов о путешествиях через пустыню.

Великие цивилизации древности, рожденные на беpeгax Нила и на Ближнем Востоке, сыграли немалую роль в развитии континентальной Африки. Однако подлинную цену их вклада в это развитие определить весьма трудно. Даже нынешний, весьма несовершенный уровень наших знаний дает основания считать, что упомянутые цивилизации играли значительно более важную роль в истории Африки, чем предполагалось ранее, и что народы, населявшие долину Нила и Ближний Восток, поддерживали связь со своими южными и юго-западными соседями в течение длительного периода, причем сносились с ними если и не постоянно, то во всяком случае довольно часто. Возможно, что насамоны прошли через такие места, куда раньше не проникал ни один из их соотечественников. Но более вероятно, что эти молодые люди шли по маршруту, который был хорошо знаком другим ливийским народам, и прежде всего гарамантам, обитавшим к западу от Киренаики и к югу от залива Триполи – там, где теперь расположен Феццан.

Археологи еще только приступили к работе по изучению контактов между Севером и Югом, но тем не менее исследователи могут строить свою работу на достаточно прочном фундаменте, основанном на научно разработанной хронологии древнего Египта. Недавние раскопки в Иерихоне показывают, что оседлое земледелие в долине реки Иордан существует по крайней мере уже восемь тысяч лет. Сам Иерихон, древнейший из всех городов мира, возник еще в VI или VII тысячелетии до н. э. Однако в плодородной долине Нила, расположенной неподалеку от Иерихона, переход к оседлому земледелию произошел, по-видимому, значительно позднее. Исследования радиокарбоновым методом, проведенные в наши дни, говорят о том, что народы эпохи неолита поселились на берегах полноводного Фаюмского озера, которое обозначается на современных картах как «впадина», и стали обрабатывать там землю между 4500 и 4000 годами до н. э. В эти и последующие годы район оседлого земледелия разросся на сотни миль вдоль берегов нижнего Нила. Земледельческие народы неолита – эпохи земледелия до употребления металлов – жили оседлыми группами. Им удалось добиться того, что прежде никому не удавалось: от кочевого образа жизни, связанного с неполивным земледелием, они перешли к обработке земли с регулярным орошением.

К III тысячелетию до н. э. мотыгу вытеснил плуг, в который впрягали волов.

Эти перемены привели к возникновению династического Египта – централизованного государства, которым фараоны, почитавшиеся как боги, правили почти три тысячи лет. Начало этой эпохи скрыто от нас далекой дымкой времени. Полагают, однако, что I династия, как ее назвали много позднее, воцарилась около 3000 года до н. э., то есть спустя примерно полторы тысячи лет после того, как неолитические земледельцы Фаюма перешли к оседлому земледелию, основанному на примитивном орошении.

К IV династии, то есть примерно тремя столетиями позже (точные даты все еще не определены), Египет стал процветающим централизованным царством, которое крепко держало в своих руках главные источники богатства. Несколько веков единовластия, тщательное измерение ежегодных разливов Нила, постройка широкой системы оросительных каналов и дамб позволили Египту шагнуть далеко вперед. Богатые урожаи пшеницы и ячменя – злаков, выведенных из диких трав, земледельцами Азии и ввезенных позже в Нильскую долину, – кормили растущее население, позволяли властям накапливать излишки продовольствия, стимулировали развитие торговли и давали фараонам средства для строительства пирамид и других монументальных сооружений, которые Хеопс и его преемники начали воздвигать примерно с 2500 года до н. э. Наступили годы величия Египта, величайшие перемены в жизни человечества свершились.

Насколько далеко распространялось влияние этой цивилизации на юг и на запад? В отношении юга можно дать вполне исчерпывающий, за исключением отдельных частностей, ответ – ведь мы основываемся на письменных источниках и памятниках искусства. К сожалению, эти источники рассказывают только о юге – это, пожалуй, объясняется тем, что властителям Нильской долины удалось прочно закрепиться и получить новые надежные источники богатства лишь на землях, расположенных вверх по течению реки. В то время берега среднего Нила и окрестные районы отличались плодородием и умеренным климатом. Даже в период Среднего царства, после 2000 года до н. э., жители Нижней Нубии (народы так называемой группы С) пасли огромные стада крупного рогатого скота на землях, где теперь, вспомним слова Оркелла, «владелец водяного колеса, приводимого в движение мулами, с трудом может прокормить круглый год одного-двух животных». Первые египетские фараоны считали юг главным объектом своих захватнических устремлений. Военные набеги на юг заполняют всю историю правления этих фараонов и их преемников.

Детище и Азии, и Африки, династический Египет почти постоянно соприкасался со своими южными соседями.

Издавна поддерживал Египет связи и со скотоводческими племенами Ливии, кочевавшими на землях к западу от Нила, где теперь простираются унылые пески Сахары. Но фараонам не удалось распространить на них свою власть, и те немногие и довольно поверхностные свидетельства, что дошли до нас, содержат лишь сведения чисто военного характера. Кое-какую информацию по этому вопросу можно почерпнуть, пользуясь материалами раскопок ливийских и карфагенских поселений на побережье Северной Африки, а также ливийских поселений в самой Сахаре, где археологические работы ведутся во все возрастающих масштабах. Одним из самых интересных открытий Анри Лота, сделанных среди скал и извилистых каньонов гор Тассили в Центральной Сахаре, были находки, доказывающие, что влияние египетской культуры достигало и этого пустынного и отдаленного места. За 16 месяцев напряженного труда под палящим солнцем между раскаленными холмами Лот и его сотрудники обнаружили немало наскальных рисунков, выполненных явно по египетским образцам. Они нашли в этом безводном месте даже пять картин с изображением нильских речных судов.

Дошедшие до нас свидетельства взаимоотношений между Египтом и его западными соседями ничего не говорят о расселении египтян в этих местах – это только картины завоевания, военных походов, фрагменты того, что, вероятно, видели и слышали о жизни Нильской долины ливийские народы, воевавшие с египтянами. Ведь у нас нет никаких доказательств, что египетские войска доходили до Тассили, хотя, с другой стороны, ничто не подтверждает и того, что они не бывали там. Да и вообще, что нам достоверно известно об этой таинственной и далекой области? Еще несколько лет назад никто не соглашался с тем, что древней Сахаре было известно колесо. А сегодня уже точно установлено, что наскальные картины с изображением лошадей и двухколесных колесниц встречаются в Сахаре от Феццана на севере до холмов на юго-западе, прикрывающих подступы к Нигеру. Более того, колесницы изображены не в египетском стиле, а в стиле «летящего галопом, характерном для древней крито-микенской культуры». Лот высказывает предположение, что искусству вождения колесниц ливийцев обучили те самые «морские народы», выходцы с Крита и соседних островов, которые напали на Египет примерно в 1200 году до н. э.

Но если о связях Египта с западными соседями мы не знаем почти ничего, то в наших руках имеются обширные данные относительно того, что египтяне совершали далекие походы на юг вдоль берегов Нила и Красного моря. Эти материалы, изобилующие разнообразными и красочными подробностями, представляют исключительный интерес. Египетские торговцы и воины часто достигали земель Пунта и Куша – теперь на месте этих государств расположены Эфиопия, Сомали и Судан. Возможно, что торговцы заходили еще дальше, может быть, добирались даже до озера Чад, тропических лесов Конго и зеленых холмов Уганды. Впрочем, если это им и удавалось, они не оставили нам никаких доказательств. Во всяком случае египетское влияние прямым путем никогда не выходило за пределы долины нижнего и среднего Нила. Египетские верования, идеи и достижения материальной культуры распространялись главным образом не через самих египтян, а через народы Куша и Северной Африки.

Эти экспедиции на юг – одна из самых ярких глав истории древнего Египта. Настойчиво и упорно, проявляя незаурядную инициативу и сметку, купцы и воины устремлялись на юг. Они торговали, вели войны, захватывали рабов и возвращались домой через много месяцев, принося с собой множество более или менее поразительных историй. Фараон Усеркаф, основатель V династии (около 2560 г. до н. э.), начертал свое победоносное имя на скалах у первого нильского порога – там, где теперь Асуан, на расстоянии 400 миль от Дельты. Его преемник Сахура отправил вдоль берегов Красного моря целую флотилию в страну Пунт. Он-то и оставил нам первый отчет о сношениях между Египтом и этими далекими землями, хотя известно, что еще сын Хеопса, имел пунтийского раба. Корабли Сахура вернулись с грузом мирры, черного дерева и какого-то металла, по-видимому электрона – естественного сплава золота и серебра. Другой экспедицией V династии в Пунт руководил Баурджед, «хранитель сокровищ» фараона. Среди его добычи был «карлик». Может быть, Баурджед взял в плен предка пигмеев Центральной Африки, которые жили тогда, по всей вероятности, значительно севернее, чем сейчас?

Фараоны VI династии (примерно 2423-2242 гг. до н. э.) закрепили эти торговые контакты путем прямого завоевания. Пепи I контролировал Нубию, землю, лежащую за первым порогом, к югу от Асуана, – и власть фараона была настолько прочной, что его могущественные южные наместники могли набирать в армию большое количество негров. Излишне говорить, что таких воинов обычно не посылали в бой против соотечественников, а использовали на севере. Хитроумные военачальники древнего Египта обрели немало подражателей: их принцип использования воинов побежденных народов нашел применение у всех последующих завоевателей.

В годы правления VI династии торговые суда отважились пуститься в путь через скалы первого порога, и это еще более укрепило связи между Севером и Югом. Меренра, предпоследний фараон VI династии, счел, что на таких смельчаков стоит полюбоваться самому. И вот до нас дошел высеченный на скале рельеф: Меренра стоит, опершись на посох, в окружении свиты, а перед ним в почтительном трепете склонились нубийские (скорее всего нубийские) вожди.

Фараоны VI династии крепко держали в руках южных номархов и, опираясь на них, распространяли свою власть все дальше и дальше к югу. Меренра назначил Хуефхора, номарха области первого порога, наместником всего Юга. Хуефхор и его приближенные были первыми из известных нам наместников фараона, которые проникли в континентальную Африку извне. Их деяния дошли до нас сквозь длинную цепь столетий. Четыре раза Хуефхор поднимался вверх по Нилу в далекую страну Иам. Путешествие туда и обратно занимало у него семь или восемь месяцев. Его воины приводили с собою большие караваны ослов, груженных добычей.

Кто знает, может быть, Хуефхор дошел до болот Верхнего Нила, даже до холмов Дарфура. Во всяком случае он, очевидно, проник далеко за южную границу теперешней пустыни: он возвращался с грузом черного дерева, слоновой кости, ладана и «многого другого добра». Из четвертого похода он привел с собою «карлика» из «страны духов», или «божественной страны», которая, по представлениям древних египтян, лежала к западу от Нила и откуда, как они считали, пришли их далекие предки. На фасаде гробницы Хуефхора сохранился высеченный текст послания фараона, милостиво благодарящего своего наместника за поимку карлика, – единственное полное письмо эпохи Древнего царства, к которому время отнеслось благосклонно. «Выезжай на север к нашему двору немедленно, – пишет фараон. – И захвати с собою этого карлика, которого ты доставил живым и в добром здравии из страны духов, для танцев во славу бога, чтобы радовать сердце царя Верхнего и Нижнего Египта Неферкара, который живет вечно. Когда он будет плыть с тобою на корабле, приставь к нему лучших воинов, чтобы они были рядом с ним и стояли у каждого борта судна, пусть они берегут его, дабы не упал он в воду. Когда он заснет ночью, назначь лучших людей спать рядом с ним в шатре и проверь их за ночь десять раз. Мое величество желает увидеть этого карлика больше, чем дары Синая и Пуста».

Первые египетские экспедиции в континентальную Африку проводились редко, стоили дорого и были сопряжены с большими опасностями. Только к началу эпохи Среднего царства, то есть примерно после 2000 года до н. э., Египет утвердил свою власть на землях южнее первого порога. Новая волна завоевательных походов на юг началась после долгого периода раздоров, конец которому наступил вместе с падением XI династии. Эти походы продолжили могущественные фараоны XII династии, воцарившейся около 2000 года до н. э. Связи с Пунтом возобновились при Аменемхете II, третьем фараоне ХII династии, и регулярно поддерживались при Сенусерте II. В период их правления были построены военные укрепления в области второго порога, неподалеку от теперешней Вади-Хальфа. В районе Семны была установлена граница и сооружены три форта.

У Египта не было никаких препятствий к дальнейшему продвижению на юг. Однако вторжение гиксосов, пришедших из Азии примерно в 1700 году до н. э., отвлекло военные силы египтян и приостановило экспансию. Только в период расцвета XVIII династии завоевания были продолжены. Тутмос I, третий фараон этой победоносной династии, повел свою армию на юг примерно в 1525 году до н. э. и добрался в конце концов до плодородных земель громадной излучины Нила, начинающейся у Донголы. Он стоял, как говорит. Брэстед, «у северных ворот Донгольской провинции, цветущего сада Верхнего Нила, а перед ним более чем на 200 миль протянулась девственная река». Об этом рассказывает надпись, оставленная Тутмосом в Тумбе, на северной окраине Донголы.

Слова Брэстеда написаны более 50 лет назад. За эти годы историкам удалось установить, что Тутмос продолжил свой поход. Он прошел вверх по Нилу, минуя Донголу, до четвертого порога и, оставив его позади, вошел в Кургус, где выбил пограничную надпись, которую еще предстоит расшифровать. Кургус находился примерно в 400 милях от теперешнего Хартума и 300 милях от столицы Куша Мероэ. Небольшие патрульные отряды Тутмоса, очевидно, добирались до еще более отдаленных мест. Оркелл предполагает, что расцветшая позднее великая столица Мероэ выросла на месте неприметного пограничного поста на границах владений XVIII династии, хотя говорить об этом со всей уверенностью нельзя, пока не будут полностью закончены раскопки oгромных руин Мероэ.

После смерти Тутмоса I кушиты Донголы восстали против власти Египта; взбунтовались их северные соседи – народы группы С. Но восстания были жестоко подавлены. Наступил долгий период относительно мирных сношений Египта с югом.

Об одном из самых ярких эпизодов этих времен, об экспедиции царицы Хатшепсут к «мирровым террасам» Пунта, рассказывают рельефы и надписи храма Дейр аль-Бахри. Великолепные рельефы занимают три огромные стены. Первая сцена изображает пять судов, готовых к отплытию по Красному морю. На трех из них уже подняты паруса, на корме четвертого начертана надпись с приказом лоцмана: «Веди судно в порт». И вот они плывут по морю, «мирно следуя в страну Пунт», благополучно прибывают туда, и их приветствует правитель Пунта Переху, сопровождаемый непомерно пышнотелой чернокожей супругой. Позади царской четы, их трех детей и трех слуг, ведущих «осла, на котором восседает жена вождя», среди деревьев изображены дома на сваях. Согласно надписям, вождь преисполнен самого глубокого почтения к египтянам, а подчиненные ему вожди восклицают: «Слава повелителю Египта! Как найти нам путь к его величеству, чтобы жить дыханием его уст?»

Насколько правдоподобна вся эта история, мы не знаем: ведь страна Пунт находилась слишком далеко от придворных художников царицы Хатшепсут. Во всяком случае, в Египте экспедиция была расценена как триумф. На другом рельефе изображается погрузка отправляющихся в обратный путь судов, нагруженных «чудесами страны Пунт: прекрасным благовонным деревом „Земли бога“, грудами мирры, зеленеющими мирровыми деревьями, эбеновым деревом, чистой слоновой костью, необработанным золотом Азии.... киннамоновым деревом, ладаном, притираниями для глаз, павианами, обезьянами, охотничьими собаками, шкурами леопардов, людьми и их детьми».

Пунт никогда не был подвластен фараонам, но египетские торговцы часто наведывались в эту страну. Тутмос III, сменивший царицу Хатшепсут в XV веке до н. э., оставил перечень товаров, доставлявшихся из Пунта в Египет главным образом морским путем, но иногда и по суше. В нем уже упоминаются золото и рабы – те самые «товары», которые много столетий спустя принесли Африке столько страданий. За один только год фараон получил из Пунта 134 раба обоего пола, а также слоновую кость, черное дерево, золото и скот. Дань Нубии за тот жe год составила 134 фунта золота, кроме черного дерева, слоновой кости, скота и рабов.

При Рамсесе II (около 1292-1225 гг. до н. э.), могущественнейшем фараоне XIX династии, Египет еще сохранял власть над Кушем и продолжал торговать с Пунтом. Но после смерти Рамсеса наступает период упадка. В Пунте появляются торговцы из других стран. А еще через 500 лет правители Куша вторгаются на землю своих бывших поработителей и в свою очередь принуждают ее к покорности. Начинается расцвет кушитской цивилизации – прославленных государств Напата и Мероэ. Эта цивилизация будет жить тысячу лет, и ее влияние распространится далеко на юг и запад.

Египет – Ливия – Куш

Таковы в общих чертах сведения о связях Египта с континентальной Африкой. Хотя эти контакты поддерживались достаточно долго, влияние их было ограниченным, ибо пришлись они на время, когда земли к югу и западу от Египта высыхали, утрачивая плодородие и становясь все более дикими и труднопроходимыми. Если даже предположить, что население в верховьях Нила возрастало (в чем мы не можем быть совершенно уверенными, все еще не располагая исчерпывающими материалами об истории оседлого земледелия), оно мигрировало не вниз по течению Нила, а в южном и западном направлениях, осваивая отдаленные внутренние районы.

Достижения древних цивилизаций Нила, Ближнего Востока и Средиземноморья донесли до континентальной Африки не египтяне, а другие народы. В эпоху XXII династии, пришедшей к власти в 950 году до н. э., когда могущество Египта постепенно клонилось к упадку, возникло три новых важных фактора, роль которых в развитии цивилизации континентальной Африки непрерывно росла. В первую очередь назовем страну Куш. В VIII веке до н. э. это государство выдвинулось, правда ненадолго, в ряды мировых держав. В последующие века оно утратило значительную долю своего влияния, но сохранило жизнеспособность, являя собой в некоторых отношениях пример «наиболее африканской» из всех великих цивилизаций древности. Другой древней цивилизацией, чьи идеи, верования и технические достижения были теснейшим образом связаны с континентальной Африкой, был Карфаген и подчиненные ему, а частично и отделившиеся от него ливийско-берберские государства. Наконец, в качестве третьего фактора, способствовавшего распространению цивилизации и культуры в Африке, следует назвать страны Южной Аравии – «страны ладана», на месте которых сейчас находятся Йемен и Хадрамаут. Отсюда, из Сабеи, в начале Х века до н. э. отправилась царица Савская «с большим караваном, с верблюдами, груженными пряностями, множеством золота и драгоценных камней», держа путь на север к царю Соломону. И отсюда же примерно в то же самое время выступили на юго-запад армии сабеян. Они захватили нагорья того района, где сейчас находится Эфиопия, и осели там.

Каждая из этих цивилизаций внесла свою лепту в культуру стран, расположенных к югу от них, точно так же как южные страны, надо думать, дали Северу многое из того, что он переработал в свое, чисто самобытное. Египет после 3000 года до н. э., Карфаген, Куш и Южная Аравия после 1000 года до н. э. распространяли свое влияние далеко на юг и юго-запад. Это влияние не отделимо от решающих преобразований, происшедших в континентальной Африке, – зарождения и развития земледелия, роста использования металлов, возникновения идей и верований, которые определили склад жизни людей и характер их государств.

Трудно определить сейчас вклад каждой из этих цивилизаций в культуру континентальной Африки. Некоторые специалисты считают, что умение обрабатывать железо, имевшее решающее значение для человеческого прогресса, распространялось, в южном направлении через ливийские народы, а последние в свою очередь заимствовали его у Карфагена и средиземноморских народов. Другие полагают, что южные страны познакомились с железом через Куш и Мероэ, которые археолог Сейс 50 лет назад назвал «Бирмингемом древней Африки». Возможно, справедливы обе точки зрения, но не исключено, что южные народы самки открыли способ обработки железа.

Таким образом, цивилизация, праматерь современной культуры, зародилась в речных долинах Месопотамии и Египта. Ее происхождение, в Египте во всяком случае, было столь же африканским, сколь и азиатским. Спустя примерно 2000 лет эти две великие цивилизации древности передали свои духовные и материальные достижения в другие страны. За многие столетия бронзового века через минойцев, ионийцев и хеттов с этими достижениями познакомилась Южная Европа. Финикийцы принесли свои знания в Северную Африку, Египет – в Куш. Одни народы донесли их до Южной Аравии, другие положили начало бронзовому веку в Индии и Китае. Достижения первых цивилизаций проникли во все уголки мира. Как же повлияли они на континентальную Африку?

Мероэ

Руины города Мероэ – один из величайших памятников древности. История этого города – важная глава в истории человечества. Этого никто не оспаривает. Однако до сих пор о жизни Мероэ и других городов царства Куш нам известно не многим больше, чем узнал о них Геродот от жрецов Элефантина 24 столетия назад, а узнал он очень мало.

Развалины Мероэ расположены примерно в 100 милях от современного Хартума, вниз по Нилу, чуть южнее города Венди. Уже издали видны царские пирамиды. Между ним и Нилом на две мили простирается каменистая равнина, над нею высятся искусственные пологие холмы – здесь некогда процветал Мероэ. Слева, ближе к реке, находятся частично раскопанные развалины того самого храма Солнца, о котором довелось услышать Геродоту. Поблизости проходит на север железная дорога. Она пересекает два холма высотой в девять метров, сложенных из материала, напоминающего черный и блестящий булыжник, – это похожий на лаву шлак из давным-давно остывших плавильных печей.

Перед археологами стоит задача «изыскать возможности», а проще говоря, найти деньги, для того чтобы исследовать остальные девять десятых развалин Куша. Эти низкие обожженные солнцем холмы шестого порога представляют собой богатейшее поле деятельности для археологов, практически совершенно нетронутое и самое богатое из тех, что еще остались в Африке, а может быть, и во всем мире.

В Мероэ и прилегающих к нему районах высятся руины дворцов и храмов, представлявших собой порождение цивилизации, которая процветала более двух тысяч лет назад. А вокруг руин, все еще сохранявших свое былое величие, лежат могильные курганы тех, кто создавал эти храмы и дворцы. Даже несколько часов, проведенных среди развалин Мероэ, позволяют заглянуть краем глаза в ту далекую эпоху: стелы из прекрасного базальта, испещренные таинственными письменами; фрагменты барельефов из белого алебастра, некогда украшавших великолепные крепости и храмы; черепки окрашенной глиняной посуды; камни, не утратившие еще своих ярких узоров, – следы великой цивилизации. Там и сям печально стоят заброшенные гранитные статуи Амона-Ра, бога Солнца, и ветер пустыни носит над ними тучи коричневато-желтого песка.

Раскопки в Мероэ проводили Рейзнер, Гриффитс, Гарстанг и некоторые другие археологи. Рейзнеру и Гриффитсу мы обязаны знакомством с почти полным списком царей, правивших примерно от 1200 года до н. э. до 200 года н. э. Район храма Солнца расчищен от обломков, так что нетрудно представить себе его архитектуру в целом. Раскопаны и некоторые другие здания, в том числе термы в римском стиле. Побывал человек и в пирамидах, возведенных на низких холмах вокруг города: в незапамятные времена в них проникли грабители могил, которым удалось разузнать план гробниц или наугад пробраться по лабиринту извилистых подземных коридоров к усыпальницам, а в последние 50 лет – археологи. Над всеми же остальными развалинами Мероэ царит удручающая тишина. В 1958 году директор Департамента древностей суданского правительства, известный французский египтолог доктор Жан Веркутте составил предварительный список подлежащих исследованию районов Мероэ. К некоторому неудовольствию чиновников из министерства финансов, в этом списке оказалось целых 200 названий. Кроме того, группа археологов из Университета Гумбольдта (Берлин) во главе с одним из немногих знатоков мероитского алфавита профессором Хинце также предприняла поиски новых объектов для раскопок. Составленный ими список наряду со списком доктора Веркутте дает нам достаточно полное представление о плане Мероэ. Даже несмотря на то что Хинце и его коллеги орудовали только небольшими лопатками, им удалось выяснить кое-что новое. Я находился в Haгe, когда экспедиция разбила там свой лагерь и профессор рассказал мне о пробных раскопках в 100 ярдах от храма Льва. Оказалось, что толщина слоя обломков и городских отбросов вокруг храма достигает 75 сантиметров.

Некоторые объекты из списков Хинце и Веркутте довольно велики по своим размерам, иные можно назвать даже гигантскими. Стены храмов поднимаются прямо из песчаных холмов пустыни Бутана, как будто какой-то великан только вчера, дурачась, воткнул их в песок; по странной случайности ветры пустыни не засыпали их, хотя погребли под песчаным покровом окрестные города. Если отойти от Мероэ на 20 миль в глубь пустыни, следуя по заброшенной дороге, которая начиналась в Вад Бен Нага, древнем порту на Ниле немного севернее теперешнего Венди, можно увидеть наполовину занесенные песком развалины Мусаварат ас-Сафра. Трудно сказать, что они напоминают – дворец или храм. Может быть, это сочетание того и другого. Здесь находилась резиденция не то царя-бога, не то царицы-богини. Ровную песчаную площадку, где застыли эти величественные руины, окружают холмы. Земля, которую искусственное орошение некогда сделало плодородной, сейчас бесплодна и мертва. И кажется, что Мусаварат, как и древние его соседи, возник в пустыне. Однако в то время когда создавались эти города – между I веком до н. э. и концом I века н. э., – они смело могли соперничать с любым городом той эпохи.

Немногое сохранилось теперь от этих построек – только фундаменты и стены искусной кладки высотой пять или шесть футов да два десятка полуразрушенных колонн. Вокруг города амфитеатром поднимаются холмы, и, если вспомнить, что когда-то здесь существовало искусственное орошение и выпадало немного больше осадков, чем сейчас, легко представить себе, каким романтическим очарованием обладало это место. Eгo обитатели прогуливались по гладким террасам, любуясь на зеленые поля и уходящие вдаль холмы, поросшие лесом. В это заброшенное теперь место прибывали купцы и послы из стран Востока и Средиземноморья и из африканских земель, лежащих к югу и к западу от него; они везли сюда свои товары и благоговейно воздавали Мусаварату дань уважения.

Хотя боги-цари и богини-царицы Мусаварата и не были египтянами, они восприняли помпезность и комфорт египетского двора бронзового века: множество рабов, огромные богатства в царской сокровищнице, письменность и, как можно предполагать, строгий придворный церемониал, над которым тяготела сила древних традиций. Вокруг центрального дворца лежат руины домов, где жили придворные, дворцовая челядь и жрецы, развалины конюшен и торговых помещений. Сложенные из песчаника стены окружают ансамбль украшенных колоннами зданий. В их тени можно было укрыться от солнца. Внешний вид зданий красноречиво говорит о том, что их обитатели, жившие в период перехода от каменных и бронзовых орудий к железным, ценили все радости жизни. Это были сумерки древнего мира, который, должно быть, предчувствовал уже горести перемен. Цариц, правивших в Мусаварате, – Аманиренас, Аманишакете, Нальдамак, Аманитере – отделяет от их родоначальника столько же столетий, сколько легло между королевой Викторией и Гарольдом Саксонским. Однако закат Мусаварата не заставил себя долго ждать.

Торжество Куша

Африканская цивилизация Куша многое заимствовала извне. В 20 милях от Мусаварата находятся храмы Нага. Их развалины сохранились лучше, всех остальных. Возведены они в тот же период, что и мусаваратские строения. На задней стене храма Льва высечен львиный бог, о трех головах и четырех руках. Трудно сказать, кто вдохновлял художников, создавших это существо, – Индия, Карфаген или, может быть, та древнейшая Африка, которая и «дала Египту своих богов». В 50 шагах от храма Льва жители Нага выстроили другой храм, меньший по размерам. Да храм ли это? Археологи осторожно называют это сооружение «киоском». Оно представляет собой уродливую и беспорядочную мешанину различных стилей, но в целом, бесспорно, напоминает римские образцы.

Помимо храмов, сиротливо вырисовывающихся на фоне пустынного горизонта, о цивилизации, в которой воплотился синтез идей, общепринятых для тогдашнего цивилизованного мира, рассказывают и другие предметы. Всякий, кто попадет в Хартум и не поленится побывать в местном музее, увидит, например, небольшой металлический сосуд, выдержанный в строго китайском стиле (см. рис. 4). На протяжении почти тысячи лет эта суданская цивилизация среднего и верхнего Нила – кушитская цивилизация Напаты и Мероэ – представляла собой важнейший африканский центр, где люди обменивались идеями, верованиями, а также изделиями своего ремесла. Важное значение Куша не вызывало никаких сомнений у его современников. Именно кушитского сановника апостол Филипп встретил на дороге, «ведущей из Иерусалима в Газу», и обратил его в христианскую веру тогда, когда казнь Христа еще продолжала волновать умы и была злободневным событием. Это обращение занесено на страницы «Деяний апостолов»: «И, вот, муж ефиоплянин, евнух, вельможа Кандакии, царицы ефиопской», иными словами одной из тех богинь-цариц, что правили Кушем под сенью безмятежного величия колоннад Мусаварат ас-Сафра, «хранитель всех сокровищ ее, приезжавший в Иерусалим для поклонения, возвращался и, сидя на колеснице своей, читал пророка Исайю». Христианин при дворе Мусаварат ас-Сафра! Других доказательств у нас нет: они либо утеряны навсегда, либо все еще лежат под слоем песка пустыни.

За 60 лет до этого события Куш потревожил покой римлян в Египте. Войска кушитов одержали победу над тремя вспомогательными когортами римлян и вторглись в Филы и Элефантин, расположенные на южной границе, установленной Августом. Петронию, римскому наместнику в Египте, пришлось выслать 10 тысяч солдат и 800 всадников, чтобы вернуть свои владения. Римляне преследовали кушитов вплоть до их бывшей столицы в Напате, расположенной там, где кончалась донгольская излучина Нила. Они ворвались в город и разрушили его. Правда, попытка взять в плен правителя кушитов не удалась, но зато Петроний освободил пленных римских солдат и захватил статуи Августа, которые ранее попали в руки кушитских воинов. Примерно 1940 лет спустя при раскопках одного из дворцов Мероэ Гарстанг обнаружил бронзовую голову Августа, оставшуюся там по недосмотру Петрония. Эта голова находится теперь в Британском музее.

Какие еще украшения и предметы обихода ждут, пока их разыщут, под девственными холмами и плитами древних храмов Мероэ, Нага и других городов? Ни один человек в мире не даст нам сейчас ответа, ибо никто еще не заглядывал в эти места. Как объект, заслуживающий внимания археологов, Куш всегда уступал Египту, чьи, по-видимому, неиссякаемые гробницы и храмы продолжают снабжать науку множеством сведений об отдаленном прошлом и пополнять музеи новыми и новыми экспонатами. Последнее особенно важно для ученых, которые ведут раскопки на средства частных филантропов. Может быть, стремление филантропов получить «вещь» само по себе оправдано, но при этом ученым приходилось отдавать свои силы Египту, и из их поля зрения выпадали другие, не столь многообещающие территории. Даже когда такие области исследовались, качество раскопок страдало все от той же «погони за вещами». По крайней мере, один из немногих ученых, занимавшихся изучением кушитской цивилизации, настолько забил себе голову поисками «вещей», что ему даже не удалось сообщить о результатах раскопок: «вещи» заслонили от него главное – историю Куша. Это, разумеется, не относится к Рейзнеру и Гриффитсу. Именно им мы обязаны нашими знаниями о Куше. Оба они вели систематические раскопки царских гробниц в Напате и Мероэ. И хотя Рейзнеру долго не удавалось опубликовать свои археологические заметки, он хранил их с величайшей тщательностью, и теперь благодаря содействию профессора Доуса Данхэма они скоро увидят свет. Работали в этой области и другие ученые. Например, об интересе английских исследователей говорит в известной мере тот факт, что статья, открывающая первый номер журнала «Судан ноутс энд рекордз», вышедшего в 1918 году, в период англо-египетского кондоминиума, была написана самим Рейзнером и посвящалась исследованию царского списка кушитов. А бывший управляющий отделом древностей в правительстве кондоминиума доктор А. Д. Оркелл опубликовал позднее общий обзор истории Куша, лучше которого еще ничего не написано. Но средств не хватало, и поэтому возможности археологов были ограниченными. Повезло лишь царским гробницам, которые, по общему признанию, представляют наибольший интерес и с чисто внешней стороны, и с точки зрения историка. Как ни малочисленны известные нам факты, все они говорят о том, что кушитская цивилизация сыграла решающую роль не только в истории самого Судана, но также в развитии и распространении передовой культуры и ремесленных навыков по всей континентальной Африке к югу и к западу от Куша. Будем надеяться, что в ближайшие годы удастся заполнить многие пробелы в прошлом Африки, и раскопки Мероэ, по-видимому, сыграют здесь далеко не последнюю роль.

Говоря об истории самого Куша, нельзя пока похвастать знакомством с деталями. Куш возвысился в период упадка древнего Египта. Уже к 800 году до н. э. или немногим позднее фараоны XXII династии, видимо, предоставили, если не официально, то, по крайней мере, фактически, независимость этой державе, растущей у южных границ Египта. Новое кушитское государство, управлявшееся из Напаты, расположенной ниже четвертого порога, там, где начинается донгольская излучина, многое заимствовало у Египта. Тутмос I приходил сюда еще в 1525 году до н. э., а к 800 году до н. э. Напата приобрела известность как центр поклонения Амону, богу Солнца, изображавшемуся в виде барана. Некоторые авторитеты считают, что египетские жрецы храма Амона поддерживали кушитских монархов в их стремлении к независимости. Это вполне правдоподобно; мы знаем немало случаев, когда Юг проявлял «раскольнические тенденции» по отношению к Египту, выступая против «властелинов» Асуана. Вскоре Кашта, первый «великий царь» Куша, отправился в поход на Север. Сын его Пианхи завершил завоевательные планы отца и покорил Египет примерно в 725 году до н. э. Держа в своих руках бразды правления над территорией от средиземноморского побережья до границ современной Эфиопии и, насколько мы можем судить, до границ Уганды, кушитские цари дали Египту его XXV, или «эфиопскую», династию. В этот период Куш и стал на короткое время мировой державой.

В 666 году до н. э. в истории наступил новый драматический эпизод: Нижний Египет подвергся нашествию ассирийцев. Кушитская армия с ее оружием из камня и бронзы (таким же, как у египтян) не сумела противостоять натиску ассирийских воинов, сражавшихся железным оружием, и принуждена была отступить к югу. Однако Куш сохранил независимость. Около 530 года до н. э. – историки в целом склоняются к этой дате – кушиты перенесли столицу из Напаты в Мероэ, на несколько сот миль дальше к югу. Как ни странно, главным свидетельством, говорящим в пользу названной выше даты, оказалось число похороненных царских жен. До конца правления царя Маленакена (553-538 гг. до н. э.) среднее число кушитских цариц, погребенных в течение каждого правления, равно четырем – это определено в результате раскопок царских гробниц и пирамид в Курру и Нури неподалеку от Напаты. Bпоследствии средняя цифра составила уже полтора на каждое правление. В связи с этим высказывается предположение, что значение Мероэ неуклонно росло еще задолго до 538 года и центр кушитского царства постепенно перемещался к югу. Поэтому царских жен стали хоронить не только в Напате, но и в Мероэ.

О причинах такого перемещения в глубь Африки можно пока только гадать: по-видимому, это объясняется климатическими условиями или экономическими. Весьма вероятно, что многолюдному и прожорливому царскому двору требовалось больше продуктов, чем могла поставить Напата, ибо смертоносное дыхание пустыни давало себя чувствовать все сильнее. Возможно, причины следует искать и в географии и в экономике, поскольку Мероэ стоял ближе к караванным путям вдоль реки Атбара, ближе к Абиссинскому плоскогорью, и, следовательно, к западным портам Индийского океана, с которыми Куш поддерживал обширные и регулярные торговые связи. Более того, Мероэ становилось теперь центром производства железа и металлических изделий, и это обстоятельство также способствовало росту его населения. А возможно, причинами перемещения к югу были просто-напросто династические соображения, поскольку «у царей вошло в обычай», по словам Оркелла, «брать в жены представительниц аристократии Мероэ, которые, естественно, желали быть похороненными на родине». Как бы то ни было, Мероэ стало столицей Куша примерно за пять столетий до начала нашей эры и оставалось ею около 800 лет. Кладбища указывают, что жизнь в этом городе не прерывалась более тысячи лет.

Наш рассказ об истории кушитского царства близок к завершению. На протяжении I тысячелетия до н. э. народы Южной Аравии, обладавшие высокой культурой, – те самые народы, которые отправили к Соломону царицу Савскую в Х веке и монополизировали морскую торговлю на африканском и аравийском побережье Индийского океана, – прочно обосновались на территории нынешней Северной Эфиопии. Выросшее на этом месте могущественное государство со столицей в Аксуме позднее перережет древние караванные пути между Кушем и городами на океанском побережье. Последует ряд войн, и Куш падет вскоре после III века н. э.

С этого периода летопись кушитского царства прекращается. Утратив свою независимость, зажатое между враждебным Египтом и могущественным Аксумом, мероитское царство влачит жалкое существование и вскоре о нем забывают. Его последних правителей бесславно хоронят под смехотворно маленькими пирамидами – не выше каменных домиков, построенных Рейзнером для себя и своих спутников во время раскопок. Часть того, что осталось от Куша, поглощает пустыня, а остальное видоизменяется в нечто совершенно иное – в христианские царства Нубии – или просто приходит в запустение и упадок. Кое-где археологи находят не очень убедительные свидетельства того, что царская фамилия кушитов удалилась из Куша и переселилась на запад; эти свидетельства встречаются в песках вплоть до Дарфура.

И все же Куш оставил Африке внушительное наследство. Спустя сотни лет племя сао, обитавшее на берегах озера Чад, то есть в 1200 милях к западу от Куша, отливало изделия из бронзы тем же методом «потерянной формы», который был известен народам Нила. Трудно сказать, как они узнали о нем, в результате ли упадка Куша и расселения его жителей или же благодаря торговым связям, миграции и «дрейфу культуры». Но разве не поразительно, что предания, сохранившиеся среди народностей Чад, повествуют о древних сао, как о «гигантах, наделенных невероятной силой», людях высокого роста, какими и должны были быть народы Нильского Судана, об их огромных знаниях, какими и обладали жители Мероэ? Еще дальше к западу йоруба и другие народы Западной Африки поклоняются своим «божественным царям», а культ барана и солнца стал религией многих африканских племен.

Каковы бы ни были подлинные пути распространения таких идей – и конечно, они могли иметь своим первоначальным источником Западную или Центральную Африку, – не будет преувеличением сказать, что история большей части континентальной Африки неотделима от истории Куша. Вот почему раскопки в Мероэ и других районах бывшего кушитского царства заслуживают того, чтобы не жалеть средств, не говоря уже о том, что они представляют большой интерес для изучения истории Судана. Если даже Мероэ и не было единственным провозвестником железного века в континентальной Африке, то оно, без сомнения, было одним из них, и возможно самым крупным.

Афины в Африке?

Согласно общепринятому мнению, люди научились выплавлять железо около 1500 года до н. э. в районе, расположенном к западу от Кавказского хребта.

К 1300 году до н. э. выплавка железа уже стала важной отраслью ремесла у хеттов, обитавших в теперешней Анатолии. Тогда же, должно быть, железо начали использовать и ассирийцы. Жители сирийского побережья, очевидно, познакомились со свойствами железа в последующие 200 лет. Через Сирию приемы обработки железа, без сомнения, проникли на запад, в Египет, Карфаген и другие районы древней цивилизации Средиземноморья. Превосходство железа над бронзой было основой подавляющего военного превосходства ассирийских царей из Ниневии, ибо, как говорит поэт, если колесницы ассирийских воинов, наводнившие Израиль, и впрямь «сверкали пурпуром и золотом», то лишь железу обязаны ассирийцы победами над врагом. Обладание железным оружием дало возможность Саргону и Синахерибу продвинуться к юго-западу; оно же сыграло решающую роль в победе Асархаддона над египтянами, а впоследствии позволило Ашшурбанипалу захватить Тебес и положить конец кушитскому господству в Нижнем Египте.

В Египте железо было редкостью. Наступил периода упадка бронзового века, и люди перестали стремиться к новшествам. Такие же настроения господствовали и в Куше. И хотя в Куше имелась в изобилии железная руда и древесина для получения древесного угля, кушиты, видимо, не занимались выплавкой металла в более или менее значительных масштабах вплоть до последнего периода дохристианской эры. Среди предметов, раскопанных в королевских гробницах Напаты, в Курри и Нури, не обнаружено никаких железных изделий. Впервые они встречаются только в погребении Горсиотефа (около 362 г. до н. э.). Не случайно Геродот в 430 году говорит, что «в Эфиопии самым редким и самым драгоценным металлом считается бронза», так что даже пленников «заковывают в цепи из золота». Он упоминает также, что кушиты (Геродот, как и все остальные греческие авторы древности, называет их эфиопами) пользовались оружием с каменными наконечниками. Таким образом, хотя железные изделия и встречались в Куше незадолго до правления Горсиотефа, их было очень и очень мало.

Однако после возвышения Мероэ «наступила, – как говорит Уйнрайт, – поразительная перемена. Уже к середине века, – ученый имеет, в виду 1 век до н. э., – а может быть, даже раньше, в Мероэ началась выплавка железа в крупных масштабах». Сейс, посетивший Мероэ 50 лет назад, обратил внимание на то, что «горы шлака окружают городские кварталы с северной и восточной стороны». В результате раскопок найдены остатки печей, в которых железо плавилось, а затем отливалось в различные орудия труда и оружие. Иными словами, к тому времени, когда был построен Мусаварат, Мероэ стало крупнейшим центром выплавки железа в Африке. Вполне разумно предположить, что железные изделия из Мероэ наряду с приемами выплавки железа неуклонно проникали в районы, лежащие к югу и западу от города. В этом смысле Куш сыграл в их развитии такую же роль, какую цивилизации Средиземноморья несколькими столетиями позже сыграли в развитии Северной Европы. С не меньшим основанием можно утверждать, что после эпохи Мероэ население среднего течения Нила жило в железном веке. Эти все еще загадочные для нас народы (возможно, к ним относятся племена неба или беджа; в настоящее время археологи предпочитают называть их расплывчатым термином группа Х) изготовляли из железа даже складные стулья. Их богатые ювелирные изделия, ожерелья из черного и белого кварца и красного сердолика, отличаются неповторимым своеобразием. Возможно, в дальнейшем обнаружится, что художники народов группы Х подражали мероитским образцам.

За народами группы X последовали «нубийцы» – теперь мы вполне можем называть их суданцами досредневековых и средневековых христианских монархий Судана. Эти удивительные островки христианства в море язычников сохранялись на протяжении VI-XIV веков, достигнув высокого уровня развития государственности и культуры. До самого XVI века могущественный ислам не мог с ними справиться. Несколько фресок и церквей из необожженного кирпича – вот и все, что нам осталось от чисто африканской разновидности христианства. Лишь Эфиопии удалось выжить благодаря окружающему страну горному барьеру.

При всем том Мероэ и его цивилизация остаются загадкой. Слово «загадка» мы употребляем вовсе не потому, что сомневаемся в величии этой цивилизации и в существовании многовекового периода ее расцвета, а потому, что мы ничего не знаем о характере этой цивилизации – о ее повседневной жизни, ее связях с внешним миром, ее своеобразно африканском синтезе неафриканских идей, ее методах усвоения этих идей и совмещения их с чисто африканскими и, наконец, о ее бесспорно огромном влиянии на тропические и субтропические страны Африки на юге и юго-западе.

Сейчас об этом известно поразительно мало. Иероглифическое письмо Мероэ научились читать, но еще не сумели понять. О западных и южных границах государства остается только догадываться. Картину его повседневной жизни можно воссоздать лишь по немногочисленным дошедшим до нас предметам, обнаруженным большей частью в царских гробницах, ибо никакие другие погребения не подвергались систематическому исследованию. Но ведь эта картина менялась на протяжении 1000 лет непрекращающегося развития материальной культуры. Какова была социальная природа «божественного царствования»? Как жители Мероэ и окрестных городов встретили наступление «века железа», какими путями они наладили торговлю с другими странами древнего мира? Что было известно им о Китае, чьи шелка они покупали и чьи изделия копировали? Что знали об Индии – ведь одевались же они в индийские хлопчатобумажные ткани? Что они знали об Аравии, где закупали товары? Кто прибывал к ним с юга и с запада, кто отправлялся на юг и запад, чем кончились эти путешествия?

О влиянии этой цивилизации, сыгравшей такую важную роль в развитии континентальной Африки, мы знаем поразительно мало. К счастью, в настоящее время положение начинает меняться в лучшую сторону. Правительство Республики Судан проявило интерес к истории и решило приступить к изучению государств, существовавших в прошлом на территории Судана. Однако прежние трудности еще не устранены: раскопки требуют больших затрат, и Республика Судан, вкладывая имеющиеся средства в осуществление необходимых преобразований, не имеет возможности ассигновать достаточную сумму денег на изучение прошлого. Таким образом, несмотря на огромный интерес к Кушу, исследование кушитской цивилизации продолжает зависеть от великодушия иностранных филантропов.

Эти филантропы могут быть уверены, что их затраты окупятся с лихвой. Подобно другим кушитским городам, ожидающим своих исследователей, обширный город Мероэ возвысился в ту же эпоху, когда Греция времен Перикла распространяла свое влияние на средиземноморское побережье. Для Африки того периода значение Мероэ было не менее важным. Подобно Афинам, он вел торговлю со многими государствами. Подобно Афинам, здесь развивались самобытное искусство и письменность. Влияние Мероэ ощущалось далеко за пределами его границ. Его обычаи и верования оказались весьма устойчивыми. Они сохранились у других африканских народов через много лет после заката Мероэ. Вот почему эта цивилизация заслуживает почетного места среди великих цивилизаций древности. Сейчас можно с полным правом заявить, что история Мероэ представляет собой первую страницу истории современной Африки

Царства древнего Судана

Древняя Западная Африка. Открытия в Нок

Мероэ пало в IV в. до н. э. под ударами государства древней Эфиопии – Аксума. В период расцвета Мероэ, длившегося 400 лет, в Западной Африке появилась письменность. В отличие от мероитских иероглифов это хороший арабский язык, не представляющий трудностей для чтения.

Продвигаясь от Египта все дальше к западу, последователи Мухаммеда уже через 11 лет после смерти пророка овладели Триполи, а в 681 году достигли побережья Атлантики. 15 годами ранее они предприняли первый поход в Сахару и в течение последующих 100 лет не раз вторгались в «страну черных», отправляя в Судан военные и торговые экспедиции. Однако набеги арабских племен носили случайный характер, и за отрядами завоевателей никогда не следовали массы поселенцев, ибо в 710 году арабы пересекли Гибралтар и вторглись в Испанию, и Средиземноморье стало районом, куда они направляли свои главные усилия. Именно там в конце концов и было подорвано их могущество.

Первым арабом, оставившим нам сведения о Судане, был Вахаб ибн Мунаббе. Его рукописи относятся к 738 году. Интересно, что арабские летописи пересказывают в первую очередь легенды и мифы о миграции, о нескончаемом заселении малоизвестных внутренних районов африканского континента. У Ибн Мунаббе мы находим одно из первых изложений великой «легенды о миграции» в Западной Африке, дошедшей до нас через многие столетия. Потомки наследников Куша, сына Хама и внука Ноя, по словам Ибн Мунаббе, включают в себя народы Судана: каран (возможно, горанго – народ, обитающий к востоку от озера Чад), загава (народ, который до сих пор населяет Вадаи и Западный Дарфур), хабеша (абиссинцы), кибт (копты) и барбар (берберы).

Двести лет спустя величайший средневековый арабский географ аль-Масуди наполнил эту легенду новым содержанием. «Когда потомки Ноя распространились по земле, – писал он в своей книге „Промывальни золота“, законченной в 947 году, – сыновья Куша, сына Кенаана, ушли на запад и пересекли Нил. Здесь они разделились. Некоторые – нубийцы, беджа и зиндж – пошли направо, между востоком и западом, а большинство устремилось к заходящему солнцу...»

В этой легенде о миграции из долины Нила, весьма возможно, содержится большая доля исторической правды. Продвигаясь в Западный Судан с востока и северо-востока, мигрирующие народы или группы народов, племена или осколки племен, далеко не одинаковые по уровню развития, заселяли этот район в течение долгого периода. Мы не располагаем фактическими данными о характере этого процесса. Что побуждало их мигрировать – нашествие ассирийцев и персов, завоевавших долину нижнего Нила, подъем и упадок Куша, превратности династической борьбы, поиски богатств? На этот счет можно только строить догадки. Не трудно также представить, как встречали этих мигрантов в тех землях, где они появлялись. Их оружие внушало страх, их сила восхищала, их обширные знания удивляли. Местные жители нередко склоняли головы перед их высокой дисциплиной и более совершенной организацией – словом, перед теми качествами, без которых не мог бы выжить ни один мигрирующий народ. Однако подробности переселения недостаточно ясны.

С кем же встретились эти народы, эти «иудейско-сирийские» группы, которым предания приписывают образование Ганы в Западном Судане примерно в 300 году н. э.? Недавние открытия Анри Лота в Сахаре дают основание предполагать, что негры издавна населяли этот район, по крайней мере до самого Тассильского хребта, лежащего на полпути к Средиземному морю. Лот сообщает, что обнаружил в Тассили рисунок маски, удивительно напоминающий современные маски племени сенуфу в районе Берега Слоновой Кости. 50 лет назад Делафосс предполагал, что сенуфу – это один из трех коренных народов, живших здесь в период прихода мигрантов с востока и северо-востока. Обитали ли ранее они в более северных районах?

Когда Сахара стала превращаться в пустыню, миграция, по-видимому, пошла в южном направлении. Возможно, что эта догадка в какой-то степени основана на теоретических соображениях. Во всяком случае ясно, что при жизни Ибн Мунаббе, в начале VIII в. н. э., мигрирующие народы смешались с неграми или негроидными народами, которых встретили на своем пути, и это смешение продолжалось до тех пор, пока одни не были полностью поглощены другими. Некоторые западноафриканские племена до сих пор сохранили признаки «белого» происхождения. Среди них следует прежде всего назвать племя фульбе, разбросанное в настоящее время по всему Западному Судану. Другие племена – например, сонгаи – стали (или были всегда) типично негритянскими. «Чернота» или «белизна» этих народов представляет интерес только с исторической или антропологической точки зрения; ее, конечно, ни в коем случае нельзя истолковывать в свете теперешних расовых теорий.

Как бы то ни было, первые поселенцы появились в Западной Африке за много столетий до прихода мигрирующих народов, о странствиях которых сложили легенды арабские летописцы. При нынешнем уровне наших знаний бесполезно пытаться четко представить себе процесс ее заселения. Такие попытки порождают ошибочные выводы.

До 1958 года, когда открытия Лота получили всеобщее признание, лишь немногим исследователям приходило в голову, что негры населяли Западный Судан вплоть до самого Тассили.

Обнаруженные за последние десятилетия в оловянных рудниках неподалеку от Джоса (плато Центральной Нигерии) орудия раннего палеолита дают основания предположить, что древний человек жил в этом районе еще во времена канджерана, третьего из четырех установленных плювиальных периодов в Восточной Африке. В 1957 году Бернард Фэгг сообщил, что небольшие остатки древесного угля, найденные в канджеранских отложениях, подверглись исследованию радиокарбоновым методом, в результате которого было установлено, что возраст этих остатков превышает 39 тысяч лет. Все более поздние напластования в районе Джоса свидетельствуют о том, что предки человека жили здесь в период среднего и позднего палеолита.

Однако в период позднего палеолита, судя по отложениям, которые ориентировочно относят к фазе «влажного накурана» (последняя фаза предыстории Восточной Африки), развитие этого района приобрело неожиданный, удивительный оборот. Первые сведения об этом появились в 1931 году, когда в селении Нок провинции Зария, где обитает племя джаба, были найдены изображения человеческих голов из глины меньше чем в натуральную величину. Стиль, в котором они были выполнены, не указывал на существование культурных связей создавшего их народа с соседями. В 1944 году археологи обнаружили там еще три столь же мастерски выполненных скульптурных портрета, а также глиняные слепки руки и ноги и горшок для варки пищи. В том же году Бернард Фэгг нашел великолепный глиняный портрет в местечке Джемаа, примерно в 24 милях от Нока.

С тех пор множество предметов «культуры Нок», как их вскоре назвали, было найдено на территории широкой долины, которая простирается примерно на 300 миль с востока на запад в междуречье Нигера и Бенуэ. Среди найденных фигур много скульптурных портретов в натуральную или почти натуральную величину. В настоящее время представляется вероятным, что эта древнейшая культура распространилась по всей территории Нигерии, а возможно, и за ее пределами, и, после того как была освоена техника выплавки железа, сыграла революционную роль в развитии искусства, религии и общественной организации. Мы вправе ожидать дальнейших открытий, проливающих свет на развитие и достижения «культуры Нок».

Находки в Ноке уже дали возможность пересмотреть многие прежние представления о прошлом африканских народов. Так; европейцы нередко считали, что у негритянских народов отсутствует самобытная традиция антропоморфного искусства, иными словами более или менее реалистического изображения человека. И когда 60 лет назад Европа впервые познакомилась с поразительными скульптурными бюстами и портретами из Ифе и Бенина, раздался хор скептических голосов: это, конечно, творения греков, или египтян, или португальцев – ведь негры не создавали ничего подобного.

Открытия Лота в Сахаре позволяют предположить, что африканцы еще за 3000 лет до н. э. тонко и реалистично изображали мужчин и женщин, что негритянские художники были одними из зачинателей реалистического портрета. Находки в Ноке подтверждают эту точку зрения. Глиняные головы и фигуры, обнаруженные в Центральной Нигерии, несколько «моложе» по возрасту, но тем не менее тоже относятся к достаточно отдаленным временам. Так, четыре кусочка древесного угля из «отложений Нок» относятся к 3500, 2000 и 900 гг. до н. э., а один из них – ко II веку н. э.

«С первыми двумя датами – отмечает Бернард Фэгг, – связаны почти наверняка более ранние отложения, в то время как 900 год до н. э. (примерно начало фазы „влажного накурана“) и 200 год н. э. отражают, возможно, верхний и нижний пределы „культуры Нок“». Это, пожалуй, пока почти все, что известно по данному вопросу: остается только добавить, что приемы выделки железа, о которых уже накоплено достаточно данных, дают основание считать «культуру Нок» промежуточным звеном между культурами каменного и железного веков. Она достигла расцвета в последние два или три столетия до нашей эры.

Можно лишь догадываться, какие народы изготовляли эти великолепные терракотовые головки на нигерийском плато в таком изобилии еще за две тысячи лет до наших дней. Но отдельные портреты все же позволяют предположить, что народы Нока были прямыми предками части нынешних обитателей Центральной Нигерии. Например, на одной из голов прическа напоминает крысиный хвост – такую прическу до сих пор носят представители некоторых племен в Нигерии. Всякие сомнения относительно возраста этих глиняных голов, как и возраста всех других предметов «культуры Нок», следует отбросить, так как находки эти были сделаны в процессе добычи олова и в тех отложениях, примерный возраст которых установлен тем или иным способом.

От Куша и Карфагена

Существовало ли какое-то культурное и лингвистическое единство между этими лесными народами далекого прошлого? Возможно, что да. He будем останавливаться на этом вопросе, а начнем с того момента, когда отдельные ручейки миграции с востока и северо-востока слились в единый поток, устремившийся в глубь континента, о чем впоследствии писал в своей легенде Ибн Мунаббе. Упоминание Масуди о «многочисленных» сыновьях Куша, «двигавшихся навстречу заходящему солнцу», дает правильное, исторически достоверное представление о передвижении этих народов. Иными словами, они «двигались» туда, где жили известные арабам народы, то есть «в направлении Загава, Канема, Марка, Кау-кау, Ганы и других стран, населенных черными и демдеме» (словом «демдеме» арабские писатели называют народы, которые, по их мнению, были каннибалами).

Достоверно одно: народы эти действительно «двигались» из района среднего Нила в район среднего Нигера по известному им трансафриканскому маршруту, которым они, бесспорно, пользовались с древнейших времен и существование которого было хорошо известно арабам. В том, что этот великий путь знали уже в отдаленном прошлом, нет ничего невероятного. Даже в наши дни тысячи паломников из Нигерии ежегодно отправляются по этому пути к Красному морю и обратно. А две тысячи лет назад климат и растительность гораздо больше благоприятствовали путешественникам. C древнейших времен народы шли по этому пути, неся с собой свои верования и достижения. Озеро Чад не было истоком Нила, как ошибочно полагали многие; однако воды их культур, образно выражаясь, сливались еще в глубокой древности.

По сути дела, в Западной Африке нет ни одного известного нам народа, который бы не сложил легенду о своем восточном или северном происхождении. Отдельные легенды настолько содержательны, что позволяют наметить вехи миграционного периода. В этой связи Биобаку считает возможным предполагать, что зачинатели цивилизации йоруба, пришедшие в Северную Нигерию из района среднего Нила, поселились там в период между VII и Х веками н. э. Как бы то ни было, восточное происхождение йоруба, как и некоторых других народов, не вызывает сомнений, хотя легенды и предания – единственный источник, свидетельствующий о восточном происхождении этого народа.

Величайший египетский храм Нубии – страны Юга, ставшей впоследствии государством Куш, – построен фараоном XVIII династии Аменхотепом III (1405-1370 гг. до н. э.) в Сульбе на западном берегу Нила. Подступы к храму охранялись высеченными из гранита львами и баранами. Эти статуи кушитские фараоны ХХV династии, завоевавшие Египет, увезли в храмы Баркала, расположенного неподалеку от Напаты. Впоследствии баран – символ бога Амона – стал одним из великих божественных символов Куша. Даже сегодня в Мероэ и Нага можно увидеть немало гранитных баранов, затерянных в море песка. Но баран, символ Амона, утвердился как божество и на североафриканском побережье, ибо народы ливийско-берберской группы, жившие в этом районе, заимствовали его, как и кушиты, у Египта, возможно даже одновременно с ними.

Однако откуда бы ни вел происхождение священный баран – из Северной Африки или Центральной, – он стал предметом поклонения многих африканских народов. Жители Западной Африки устраивали празднества в честь этого божества. Племя мандинго из Западного Судана считало, что бог грома и бури принимает на земле обличье барана Шанго. Бог грома и молнии у племени йоруба является людям в бараньей маске. Нианне – божество неба у племени бауле (Берег Слоновой Кости) – изображается с бараньей головой. В образе барана представляет себе бога молнии и племя фао (Дагомея). Бараны, символизирующие то или иное божество, встречаются в Африке от Камеруна до внутренних районов Конго. Резчики по дереву изготовляют их изображения и в настоящее время. Следы культурных заимствований (примеров можно привести во много раз больше) дают нам новые доказательства этого великого единства в многообразии, придающего африканской культуре самобытные черты: древность, сложность, большую распространенность и широкий резонанс. Уйнрайт показал, что жреческие сосуды средневекового периода из страны йоруба напоминают сосуды, посвященные Амону в династическом Египте. Оркелл обращает внимание на близкое сходство византийских светильников, найденных в Фирка (Египет), где обитали послекушитские народы группы Х, и светильников, обнаруженных несколько лет назад в древнем погребении на территории бывшего Золотого Берега. Легенда о божественном происхождении народа джукун, жившего на реке Бенуэ в Нигерии, сходна с аналогичными легендами Куша и Египта.

В области культуры кое-что, возможно, было заимствовано и с севера. В своем последнем исследовании религии и преданий племени акан в Гане Мееровиц, сравнивая древние верования в Северной Африке с культом бога Луны и бога Солнца, а также других божеств племени акан, находит, что идея человеческого происхождения божеств поразительно сходна у разных народов. Так, Мелькарт из Тира, финикийский «предок» царского дома Карфагена, основанного легендарной Дидо, изображался в виде быка. Терракотовый знак головы быка, обнаруженный в Карфагене, расположен в центре изображения между идеограммой Танит – богини-матери Карфагена, которая породила вселенную без мужского вмешательства, – и знаком восьмерки. Босуммуру, «предка» царской ветви Боно из племени акан, также изображают в виде быка. «Быка ежегодно приносят в жертву», – пишет Мееровиц, скрупулезно собиравшая предания акан. Эта жертва, по ее словам, символизирует «его божественную смерть и возрождение». Она добавляет, что знак восьмерки встречается как религиозный символ у племени акан, «означая жизнь, смерть и вечно повторяющееся возрождение». Подобно карфагенской богине Танит аканская богиня Ньяме породила вселенную без союза с мужчиной. «Королевы-матери» у племени акан, подобно Дидо, держали власть в своих руках с незапамятных времен.

Конечно, заимствование идей не было механическим. Народы, неся с собой представления о происхождении человека, земном и божественном, могли кочевать по континенту либо во всех направлениях, либо с севера и северо-востока. Можно, конечно, допустить, что культура народов юга – бледное отражение египетской, кушитской, карфагенской или ливийской цивилизации, но столь же вероятно, что представления, доминировавшие в странах Средиземноморья, проникая примерно в то же самое время или чуть раньше в глубь дикарской или варварской Европы, воспроизводились в такой же форме на берегах Северного моря.

Неизвестен также, и это следует подчеркнуть, ни один факт, который давал бы основание предполагать, что распространение идей и идеологий из долины Нила в Южную и Центральную Африку было односторонним. Династический Египет появился не на пустом месте – он рожден неолитом, причем чисто африканским. Земледельцы района Фаюмского озера, заложившие основы древнеегипетского общества, тоже обладали собственными представлениями о жизни и вселенной. Безусловно, большинство этих идей было скорее африканского происхождения, нежели азиатского. «Страна бога», населенная духами великих предков, находилась, по мнению древних египтян, не на севере и востоке, а далеко на юго-западе. Нет никаких оснований полагать, что древние формы обожествления барана, поклонения солнцу и других знаменитых на Ниле культов родились не в этой туманной «стране бога», лежащей в «Верхней Африке», где они процветают и по сей день, а в каком-то другом месте. Вполне возможно, что в те времена происходил сложный процесс развития, взаимного переплетения и переработки идей, кочевавших между Севером и Югом и испытывавших при этом воздействие времени и народов.

Многочисленные народы и племена Западной Африки, которые заявляют в легендах о своем восточном или северном происхождении, по-видимому, не так уж далеки от истины. Правда, вполне вероятно, что это означает не столько происхождение, сколько влияние, если учесть, какой долгий период расселения и смешения предшествовал созданию этих легенд. Все это необходимо иметь в виду, чтобы не впасть в ошибку, воображая, будто древние Народы Африки две с лишним тысячи лет назад не имели собственного лица и легко поддавались любому экзотическому воздействию. Привнесенные экзотические черты поглощались. В процессе этого поглощения они неизбежно перерабатывались, становясь специфически западноафриканскими, как, например, религиозные обычаи акан или йоруба, подобно тому как христианство, возникнув в виде азиатской секты в Палестине, стало европейской религией; или подобно тому как чисто африканский вклад в культуру древнего Нила стал называться древнеегипетской цивилизацией.

Только в последние годы антропологи занялись систематическим изучением сети взаимопереплетенных верований и идей, лежащих в основе внешне незамысловатой племенной структуры континентальной Африки. Многое из того, что казалось совершенно ясным, стало непонятным, но зато многое начало поддаваться научному объяснению. Человечество все больше убеждается в том, что «века застоя» в племенной Африке – всего лишь плод воображения.

Появление железа

«Что такое Зеленый мыс? – сказал Карл II, когда у него хотели получить согласие на организацию новой английской компании для торговли с Гвинеей. – Вонючая дыра». Такая точка зрения господствовала в тогдашней Европе по вполне понятной причине. Все, что и было известно об Африке, – хотя в течение многих лет Европа была знакома преимущественно с ее береговой линией, – казалось, подтверждало этот мрачный вывод. Болота, по которым непрерывно барабанит дождь; вожди, сопротивляющиеся рабству; зной и лихорадка; легкость завоеваний и почти полная невозможность удержать завоеванное – поистине все казалось примитивным и вызывало чувство безнадежности. Народы гвинейского побережья, искалеченные десятилетиями неравной борьбы с европейцами, рыщущими в поисках рабов, легко могли показаться пришельцам народами без истории, без перспектив прогресса.

Теперь нам ясно, как ошибочны были эти представления. Многое изменилось – царства и империи возвышались, приходили в упадок и снова расцветали; цивилизации Нила и Средиземного моря, построенные на наследии африканской культуры, уже давно внесли огромный вклад в развитие человечества. Особенно ценны их теории о происхождении жизни, государства и вселенной. Но для социального развития стран к югу от Сахары, пожалуй, более существенным было приобретение навыков добычи и использования металлов, а решающее значение имело применение железа.

Как давно стали использовать металлы в районах, лежащих к югу от пустыни? Некоторые европейцы до сих пор придерживаются старого представления, будто африканцы оставались на стадии каменного века вплоть до начала колониального периода. Однако накопленные в изобилии факты, относящиеся к периоду после XV века, с предельной ясностью отвечают на этот вопрос. Единственными африканскими народами, жившими в условиях каменного века в период открытия Африки европейцами, в XV веке, были пигмеи и бушмены, народы, населяющие Канарские острова и остров Фернандо-По, и, возможно, еще одно-два племени на материке. Многие африканские народы все еще пользовались камнем и костью, но и они задолго до XV века начали выплавлять металлы.

Первыми металлами, которые начали применять африканцы, были золото и медь, так как эти ископаемые встречаются в природе в естественном состоянии и обрабатываются легче, чем железо. Так, в Нижнем Египте переходная амритянская культура – культура неолита – знала золото из Нубии еще в V тысячелетии до н. э. Слово «нуб» на древнеегипетском языке означало золото. В века, предшествующие I династии, то есть в конце IV тысячелетия до н. э., народы дельты Нила изготовляли прекрасные золотые украшения. Народы Куша и Ливии пользовались золотом, медью и бронзой задолго до того, как стали выплавлять железо.

Древняя Западная Африка, где было много золота и мало меди, в ходе ранней транссахарской торговли, безусловно, обменивала свое золото на ливийскую медь. Вполне вероятно, что вели эту полезную торговлю колесничие ливийских гарамантов, если только они действительно пересекали Сахару до самого Нигера неподалеку от Гао (как это представляется нам теперь). Такая торговля продолжалась и в начальный период арабских завоеваний. Примерно в 950 году аль-Хусани сообщал, что в Феццане, где жили гараманты, обменивают золото на медь. Несомненно, такой обмен совершался и в других местах. Мони в своем подробном трактате по этому вопросу делает вывод, что медь и бронза пришли на юг через Сахару около 1200 года до н. э., то есть примерно тогда же, когда там приручили лошадь, и что изготовление и использование медного оружия, хотя и в небольших масштабах, продолжалось по крайней мере до II века до н. э.

Но решающую роль в истории древней Африки сыграло освоение железа. До тех пор пока африканцы не овладели техникой его обработки, нельзя говорить о наступлении в континентальной Африке века металла как особого периода ее истории, создавшего новые формы общественного и социального устройства. Только научившись делать хорошие железные орудия, африканские народы сумели преодолеть сопротивление окружающей среды и расселиться по всем уголкам обширного континента. Медного и бронзового веков, характерных для древних Европы и Азии, не было у народов, живших к югу от Сахары. Это обстоятельство еще более усиливает необходимость глубокого изучения железного века в Африке как решающего для понимания ее истории и современного положения.

Когда же начался железный век? Предметы и оружие из железа могли появиться в Куше как редкостные и удивительные вещи еще в 600 году до н. э., но лишь спустя много времени здесь узнали, как выплавлять железо, а в обиход оно вошло не ранее чем за 200 или 300 лет до н. э. По трансафриканскому маршруту сведения об обработке железа едва ли могли дойти до Западной или Центральной Африки ранее I века до н. э. (а то и позднее). Получение этих сведений из Мероэ замедлялось, очевидно, не только из-за отдаленности Куша, но и потому, что кушитские правители держали в секрете способ обработки железа, охраняя его как государственную тайну. Возможно, этим секретом владели жрецы: груды шлака обнаружены всего лишь в нескольких сотнях метров от храма Солнца.

Много позднее в южных районах Африки можно было различить отзвуки этой прочной и незыблемой монополии древности. Когда в конце XV века португальцы впервые проникли к устью Конго, они узнали, что «мани» – царь Конго – является членом привилегированной «гильдии кузнецов». Позднейшие сведения подтвердили, что случай этот не был единичным. «По всей стране туарегов (в южной Сахаре), – писал Генрих Барт в середине прошлого века, – энхад (кузнец) – наиболее уважаемое лицо, а братство этих кузнецов – наиболее многочисленное. Обычно энхад занимает при вожде племени должность премьер-министра».

Однако, несмотря на указанные выше помехи, секрет обработки железа вполне мог проникнуть из Куша в Западную и Центральную Африку уже в последние годы дохристианской эры. По мнению же французских ученых, к этому времени сведения о железе принесли на юг народы ливийско-берберской группы – древние гараманты, туареги или другие соседние с ними племена. Свою точку зрения они обосновывают ссылкой на то, что при раскопках североафриканских погребений железо встречается повсеместно, начиная примерно с V века до н. э., и что на севере Африки железо заменило бронзу в быту к III веку до н. э., то есть примерно в то же время, когда оно прочно вошло в быт Куша. Французские ученые утверждают, что ливийско-берберские народы имели более совершенные средства сообщения с Западной Африкой, чем кушиты или народы, поддерживавшие с Кушем торговые связи.

В пользу французской гипотезы говорят два сильнейших аргумента. Согласно первому, основанному на изучении наскальных рисунков, Сахару в I тысячелетии до н. э. пересекали по меньшей мере две дороги для колесниц, соединявшие Северную Африку с теми районами Нигера, которые расположены по соседству с Гао. Лот даже осмелился предположить, что знаменитая ливийская экспедиция 19 года н. э. под предводительством римского легата Корнелия Пальба имела результатом не только покорение гарамантов из Феццана – что не вызывает сомнений, – но и продвижение далеко на юг до самого Нигера. Возможно, что успехи римлян сильно преувеличены. Однако две другие римские экспедиции – одна во главе с Септимием Флакком (70 г. н. э.), а другая во главе с Юлием Матерном (86 г. н. э.), – бесспорно, продвинулись далеко к югу от североафриканского побережья, и, по-видимому, достигли Судана или соседних с ним районов.

Второй аргумент основан на изучении хронологии. Многие полагают, что народы, населявшие саванны Западного Судана, умели выплавлять железную руду, в изобилии встречающуюся здесь, как и в других районах континента, уже к III веку до н. э. Эта дата свидетельствует о том, что секрет обработки железа проник в Западный Судан скорее с севера, чем с востока, если он не был открыт местными народами самостоятельно, что маловероятно. Народы саванн передали свои знания лесным народам, обитавшим к югу от них.

Но независимо от того, какая страна была источником сведений о выплавке железа – Ливия или Куш или oбe они, – ясно, что в последние столетия дохристианской эры народы суданских саванн хорошо знали технику его производства. А к концу первых столетий нашей эры эти знания распространились к югу далеко за пределы тропических лесов. Упомянутые даты имеют колоссальное значение: они знаменуют начало современной Африки. И хотя они весьма приблизительны, тем не менее вполне допустимы. Все без исключения новейшие данные говорят в их пользу. Они переносят нас в древнейший период, когда железные орудия труда и железное оружие впервые появились к югу от Сахары, а также в последующий, когда добыча руды и выплавка железа получали все большее распространение в Африке, проникая постепенно все дальше на юг.

Таким образом, появление железа в районе теперешней Нигерии явно совпадает по времени с упадком «культуры Нок», последние стадии развития которой были, по-видимому, переходными. Новые представления и новые навыки стимулировали рост нового общества. Как мы увидим далее, к XII веку н. э. железо с далекого юго-восточного побережья Африки в больших количествах вывозилось в Индию, что само по себе весьма показательно для происшедших исторических изменений. 12 или 13 веков, лежащие между этими двумя датами, были временем великих изменений и бурного развития. Это период формирования доевропейской и допромышленной цивилизации в континентальной Африке.

Конечно, не следует думать, будто африканцы не пользовались другими металлами для изготовления предметов домашнего обихода или культа. В бывшем Бельгийском Конго найдена статуэтка египетского бога Осириса. Она сделана из бронзы или меди и относится к VII веку до н. э. Другая статуэтка Осириса с картушем фараона Тутмоса Ш (около 1450 г. до н. э.) найдена к югу от Зимбабве. Однако все эти предметы, как и другие изделия древнего периода, золотые или медные, не заслуживают большого внимания. Это просто еще одно доказательство местной изобретательности и мобильности людей и товаров в древних странах. Именно благодаря выплавке железа перед древней Африкой открылся путь к прогрессу. И на этот путь вышли по меньшей мере два обширных района в центральной и южной частях континента, сыгравшие исторически прогрессивную роль. Их развитие определяет основное содержание «доевропейского» периода африканской истории и отражает важнейшие достижения африканцев. Один из этих районов – Восточная и Юго-Восточная Африка, другой – Западный Судан и соседние с ним области.

«Деловые связи с королем Тимбукту»

«Прямо у забора под навесами лежали воины. К колышкам были привязаны лошади, и морды их упирались в навесы. Перед животными на земле лежал корм. Над ложем каждого воина висела пика, небольшой круглый щит и широкий меч». Так Джеймс Брюс, помешанный на лошадях шотландский дворянин, описывает свою встречу с одетыми в кольчуги кавалеристами древнего Судана во время путешествия по Голубому Нилу в 1772 г. на «черном скакуне Сеннара». По словам Брюса, зрелище, открывшееся его взору, было одним из самых прекрасных в его жизни.

В «казарме» каждого воина висела стальная кольчуга и рядом – мягкая шкура антилопы, которая предохраняла кольчугу от ночной сырости. «Над кольчугой на пике висел медный шлем без крестовины и плюмажа». Лошади были «все более 16 локтей ростом из породы старых сарацинских коней, все прекрасных пропорций, все не уступали по силе рабочим лошадям, намного превосходя их в проворстве». Вот какой была кавалерия Адлана, царство которого в те дни простиралось от среднего Нила до границ Эфиопии.

Когда Брюс вернулся наконец в Англию, никто не поверил его рассказам. И все же именно так должна была выглядеть кавалерия в любом царстве древнего Судана не только в 1772 году, когда ее увидел Джеймс Брюс, но и много столетий раньше. Это пышное воинство в сверкающей броне или кольчугах как бы проходит через всю историю феодальных империй, которые возникали, расцветали и исчезали в суданских саваннах на территории длиной 3 тысячи и шириной почти 500 миль и которые отделяли Сахару от тропических лесов юга и соединяли Атлантический океан с Красным морем.

До XIV века Европа ничего не знала об этих государствах, хотя первое из них существовало уже почти тысячу лет. В XII веке с мусульманскими городами Северной Африки торговали норманские купцы, жившие в Сицилии. Их сменили пизанцы, генуэзцы, венецианцы и провансальцы. На протяжении всего средневековья северное и южное побережья Средиземного моря были связаны торговыми договорами. Христианские государства учредили в южных портах свои консульства. Но христиане были отгорожены от внутренних районов Африки. Мусульманские государства по религиозным и торговым соображениям настаивали на своем монопольном праве поддерживать связи с континентом, спрятанным за узкой кромкой побережья.

Однако туда проникали евреи. К началу XIV века на острове Мальорка была основана знаменитая школа еврейских картографов. Из всей ее многочисленной продукции наиболее известен атлас Абрахама Крескаса, выполненный по заказу одного, а может быть, сразу нескольких европейских монархов. Его «Каталанская карта», относящаяся к 1375 году, произвела почти такое же впечатление, как открытия Колумба, сделанные сотню лет спустя. Эта карта раздвинула границы известного Европе мира, уточнила сведения, известные по слухам и полудостоверным рассказам путешественников. На ней, например, были вычерчены Атласские горы Марокко и указан проход через них, «ведущий в страну негров Гвинеи». Этот проход, которым пользовались купцы, – не что иное, как великий южный путь через Сиджилмаса, известный жителям Северной Африки с незапамятных времен. На этой карте были отмечены Тенбух (Тимбукту), Сьюдад де Мали, Геугеу (Гао) и Текказа. Все эти места, как и множество других, долго волновали воображение европейцев, пока, наконец, столетия спустя они не проникли туда.

Но если добыть сведения было нелегко, то еще труднее было их опубликовать. Каждый приморский город собирал географические сведения самостоятельно и предпочитал хранить их в тайне. В те дни, когда риск был велик, а прибыли баснословны, когда Европа пустилась в морские авантюры, люди, умевшие вести корабли против ветра или пользоваться морским компасом, ценили свои знания очень высоко. Они могли продавать их Венеции или морским городам на западном побережье Италии. Они могли продавать их испанскому двору или португальскому принцу Генриху, который был прозван «мореплавателем» только за то, что систематизировал накопленные к тому времени сведения по навигации.

Многие ранние карты представляли собой плод фантазии, многие были просто фальшивками. Но постепенно они заполнялись достоверными данными. Одной из первых карт, на которой нанесена южная оконечность Африки, была карта фра Мауро, тайком вычерченная им в 1459 году в Венеции для принца Генриха Мореплавателя. Предположение, что корабли могут обогнуть Африку, если только пройдут достаточно далеко на юг, не было доказано до тех пор, пока Бартоломеу Диаш через 30 лет не обогнул мыс Доброй Надежды. Оно, по-видимому, основывалось на сообщении одного индийского мореплавателя, который, по некоторым сведениям, обогнул этот мыс с восточной стороны еще в 1420 году. Это покажется не столь уж удивительным, если учесть, что плавание по Индийскому океану до конца XV века было технически более доступным, чем по Средиземному морю и Атлантике.

Так как судьба торговых компаний зависела от монопольного обладания морской информацией, принц Генрих хранил карту фра Мауро за семью печатями. Видели ли эту карту Диаш и Васко да Гама и какими вообще сведениями располагали эти знаменитые капитаны, отправляясь в долгий путь на юг и восток? Представлял ли себе Магеллан, как он проникнет из Атлантического океана в Тихий, пока не вошел в пролив, названный его именем? «Каждый участник экспедиции, – писал его спутник Пигафетта, когда флотилия Магеллана находилась к востоку от мыса Горн и еще не пыталась войти в пролив, – считал, что на западе нет никакого прохода. И только уверенность, которую они черпали в сознании, что командир осведомлен лучше, заставила их продолжать поиски. Но этот великий человек, столь же искусный, сколь и мужественный, знал, что должен найти проход через неизвестный пролив. Он видел изображение этого пролива на карте Мартина Бехайма, самого лучшего космографа, на карте, принадлежавшей королю Португалии». Но если это было не просто догадкой Мартина Бехайма, то какой же безымянный герой сообщил Европе об этом драгоценном факте?

Таким героем мог быть моряк из Северной Африки. Возможно, это был араб. В середине XII века Идриси, арабский дворянин из Андалусии, служивший у норманского короля Сицилии, описывает атлантические путешествия, во время которых корабли достигали Канарских островов. Абу-ль-Фида (1273-1332 гг.) повествует о кругосветных путешествиях, указывая на шарообразную форму земли. Омари в десятой главе своей книги «Масалик аль-абсад» передает рассказ, в котором высказывается предположение, что моряки Западной Африки в период правления Канку Мусы – императора Мали – совершали путешествия по Атлантическому океану. В этом же рассказе говорится, что предшественник Канку Мусы снарядил флот «в две тысячи кораблей», отправился с ним в плавание по Атлантике и исчез.

Может быть, это и небылица. Впрочем, Мали имело рынки сбыта на атлантическом побережье Африки. А моряки Северной Африки явно знали о существовании Азорских островов за несколько веков до первого путешествия Колумба.

«И я спросил у султана Мусы, – приводит Омари слова Ибн Амир Хаджиба, – как случилось, что власть оказалась в его руках, и он ответил: „Мы происходим из царственного дома, где титул передается по наследству. И монарх, мой предшественник, не верил, что невозможно найти пределы соседнего моря. И он хотел знать это и упорствовал в своих поисках. И он снарядил две сотни кораблей и посадил туда людей, а другие две сотни кораблей нагрузил золотом, водой и запасами пищи на два года. Он сказал капитанам: не возвращайтесь, пока не достигнете конца океана или пока не исчерпаете запасов воды и пищи“.

Они отправились в путь и долго не подавали о себе никаких вестей. Ни одно судно не возвращалось домой, а время все шло и шло. Но вот вернулся единственный корабль. И мы стали расспрашивать капитана о том, что случилось с ними. И он ответил: „О султан, мы плыли много дней, пока не встретили на пути нечто похожее на реку с быстрым течением, вливавшуюся в открытое море. Мой корабль шел последним. Другие корабли продолжали плыть, но как только подходили к этому месту, уже не возвращались. И я не знаю, что сталось с ними. Я же сделал разворот на том месте, где стоял, и не вошел в это течение...“». Неужели все это лишь пустая придворная болтовня? Если Магеллан и видел когда-нибудь североафриканскую карту с изображением морей, омывающих мыс Горн, это ни в какой мере не умаляет его искусства и мужества. Дело в том, что европейским морякам XV и XVI веков было невероятно трудно получить географические сведения даже тогда, когда эти сведения были известны и использовались их неевропейскими современниками. Однако всюду, где купцы имели право голоса, а уважение к королевским компаниям не было столь почтительным, такие сведения начинали циркулировать. К XVI веку их уже стали широко публиковать.

Самым знаменитым и самым полезным из этих изданий была книга под редакцией Джованни-Баттиста Рамузио, секретаря блистательного Совета Десяти, выпущенная в Венеции в 1563 году. Рамузио издал целую серию документов, которые прежде держались в секрете. В этой книге самой большой сенсацией (это слово можно считать здесь вполне уместным, учитывая всеобщее невежество того времени) была история и описание Судана. То и другое составил пленный мавр Хасан ибн Мухаммед аль Базаз аль-Васи, получивший после крещения имя Джованни Леони и прозванный Львом Африканским. Другая сенсация – отчет венецианца Кадамостро, находившегося на службе у Португалии, о путешествии к побережью Гвинеи. Это успешное плавание было совершено в 1455 году, то есть более чем за сто лет до появления книги.

Более чем за сто лет до появления книги... Но для Рамузио и его читателей эти сведения были столь же свежими, сколь и ценными. К ним подходили с практической точки зрения. Рамузио в своих комментариях к рассказу Кадамостро настойчиво советует итальянским купцам попытать счастья на берегу Гвинеи. Они должны «поехать и завести деловые связи с королем Тимбукту и королем Мали», – послать туда свои грузы и агентов. Там им окажут внимание и позаботятся о них, ибо «эти королевства в настоящее время высоко цивилизованы и желают торговать с Европой, как сказано в повествовании Джованни Леони».

Рамузио хорошо понимал, что его знания ограниченны, поэтому считал свою книгу только первой ласточкой. Но за закрытыми дверьми канцелярий и королевских картографических кабинетов уже накапливались нужные сведения. Bo времена Рамузио португальцы знали Индию в течение полувека. Они отправляли сотни кораблей вдоль западного побережья Африки и вокруг мыса Доброй Надежды, засылали своих агентов внутрь континента повсюду, где для этого имелась хоть малейшая возможность и где можно было ожидать барышей. Немаловажной заслугой Рамузио, как немногим позднее заслугой Хаклюйта перед Англией, была популяризация этих сведений.

Мало-помалу Европа начинает узнавать о Судане. Названия государств Мали и Сонгаи были нанесены на карту, хотя, кроме названий, о них почти ничего не было известно; считали, что правители их владеют несметными богатствами и пользуются неограниченной властью. Такое преувеличение вполне простительно: по сравнению с нищетой тогдашней Европы богатства Индии казались поразительными и неисчерпаемыми. Почему же Африка должна быть беднее? Позднее Европа впала в другую крайность. Если первой ее мыслью было представление о богатстве и больших возможностях этих районов, то в дальнейшем она стала отрицать какую бы то ни было историческую важность древнесуданских государств. Истина, как обычно, находится где-то посередине. Средневековый Тимбукту вполне мог быть таким же культурным центром, как и большинство университетских городов средневековой Европы. Но в XIX веке Тимбукту выглядел нищим, и таким нашел его, к своему глубокому разочарованию, первый побывавший там европеец Рене Кайе. По сравнению с современными ему европейскими городами Тимбукту бесспорно и был таким.

Новая оценка цивилизаций большой излучины Нигера, существовавших между 500 и 1500 годами н. э., основывается частично на более полных сведениях о местных народах и их обычаях, сведениях, которые впервые были толково и систематически собраны Генрихом Бартом за шесть лет его путешествия, начавшегося в 1848 году. Частично эта переоценка основывается и на более широком использовании источников, появившихся на арабском языке или на других языках, в которых применялся арабский алфавит, с VIII века н. э. Начиная с Вахаба ибн Мунаббе (738 г.) и Льва Африканского (1526 г.), по крайней мере два десятка историков и археологов, арабов и берберов, писало об этих африканских государствах. К их трудам следует добавить и труды суданских ученых.

Последние представляют большую важность, ибо именно оттуда мы черпаем большую часть фактов по данному вопросу. Наиболее полно он освещен в книге «Тарих ас-Судан» ученого – гражданина Тимбукту – Абд ар-Рахмана ас-Саади, родившегося в 1596 году. Книга его, содержащая летопись суданских царств, многочисленные биографии известных ему придворных и отчет о его собственной деятельности в качестве дипломатического посредника между враждующими принцами, была опубликована примерно в 1655 году. Барт и другие африканисты XIX века знали и использовали эту книгу. Другая суданская книга, содержащая не меньше интересных сведений, стала известна только в 1911 году. Она называется «Тарих аль-Фатташ», написана на арабском языке – литературном языке тех времен – и посвящена главным образом истории государства Сонгаи. Особое достоинство книги в том, что автор, Махмуд Кати (также ученый из Тимбукту, но суданец, в отличие от Абд ар-Рахмана ас-Саади, предками которого были фульбе и мавры), сопровождал великого правителя Сонгаи аския Мухаммеда во время его паломничества в Мекку и был свидетелем нашествия марроканцев, хлынувших в Сонгаи в конце XVI века. Эта летопись была закончена внуком автора примерно в 1600 году, но чья-то рука написала продолжение, доведя историю Сонгаи до 1660 года.

В обеих хрониках множество интересных сведений и фактов, полученных из первых рук. Они рисуют нам картину тогдашней жизни, особенно в ее религиозном и интеллектуальном аспектах. «Создатель собрал в этот счастливый город, – писал Саади о Дженне, где он работал нотариусом первую половину своей сознательной жизни, – некоторое количество ученых и набожных людей, чужих для этой страны, приехавших сюда на жительство. Эти люди принадлежали к другим народам и к другим странам». И сейчас колесо истории совершило полный оборот: когда писались эти строки, Великий совет Федеральной ассамблеи Французской Западной Африки только что выбрал своим президентом гражданина гордого города Дженне.

Эти чиновники и нотариусы, имамы, учителя и историки Западного Судана – имена некоторых из них нам известны, хотя труды их утеряны или до сих пор не обнаружены, – могли гордо смотреть в прошлое, ибо это прошлое было просвещенным. Живя в Тимбукту или Дженне, эти люди поддерживали тесные связи с внешним миром. Многие ученые мужи ислама вменили себе в правило путешествовать в разные страны света. Примерно за 300 лет до того как был закончен «Тарих ас-Судан», Ибн Баттута приезжал сюда после путешествий по Аравии, Индии и Китаю. Он с восхищением отозвался о государстве Мали. «Жители этой страны, – писал он, – редко бывают несправедливыми и питают большее отвращение к несправедливости, чем все другие народы. Их султан не дает пощады никому, кто совершит хотя бы небольшую несправедливость. В стране царят законность и порядок. Путешественник, так же, как и местный житель, может не опасаться разбойников, воров и грабителей. Они не конфискуют собственность белого человека (т. е. араба. – Б. Д.), умершего в их стране, хотя бы речь шла об огромных богатствах. Напротив, они передают его имущество доверенным лицам из числа белых, которые сохраняют его до тех пор, пока не явятся законные наследники». Если государства древнего Судана и не поддерживали связь с Европой, они с лихвой компенсировали это контактами с Северной Африкой, долиной Нила и Ближним Востоком.

На фоне бесчисленных династических раздоров, длившихся тысячу лет, история зафиксировала существование трех или четырех крупных государств. Все они были сходны между собой, но каждому были свойственны неповторимые индивидуальные черты. Все они государства саванны – этой огромной и потому труднопроходимой травяной равнины, где в определенные времена года царит ужасающая жара, – и созданы на основе городской торговли и пастушеского земледелия. Все они использовали созидательную силу великих рек Западной Африки. Древнейшее из них Гана. К тому времени, когда арабы впервые упомянули о нем, – в 800 году н. э. – это было уже централизованное государство. Вторым государством было Мали. Оно начало возвышаться в XIII веке и продолжало существовать до XVII века. Третье государство – Канем, выросшее впоследствии в царство Борну, и четвертое – Сонгаи, расцвет могущества которого относится к XV-XVI вв.

Некоторые из этих государств – современники ранних государств средневековой Европы; временами они даже превосходили их по культурному развитию. «В течение этих столетий, – пишет Палмер о Канеме, существовавшем в одно время с государством Саладина, – христианский Запад пребывал в невежестве, грубости и варварстве, в то время как сарацинская культура несла факел цивилизации будущим поколениям. Наследник Канема – царство Борну крепло в духовном общении с Египтом и Северной Африкой. Несмотря на то что отношение Борну к соседним африканским народам было грубым и бессердечным, степень цивилизации, достигнутая его ранними правителями, была выше, чем в тогдашних европейских монархиях». И хотя более поздние сведения заставляют нас считать Канем и Борну чисто африканскими государствами, ибо во главе их стояли африканцы, которые давно уже впитали и трансформировали влияние Севера, утверждение Палмера, бесспорно, остается достоверным. Средневековому Судану нечего было бояться сравнения со средневековой Европой в уровне развития цивилизации.

Его силой была армия. Колышущиеся кисти знамен, сверкающие медные доспехи, надетые поверх кольчуг, длинные копья, разукрашенные флажками, блестящие всадники, жаждущие грабежа и добычи, шагающие позади всадников пехотинцы из плебса, одетые в козьи шкуры, вооруженные дубинками и копьями и окрыленные надеждой, – таким было воинство древнего Судана, которое предводители бросали несметное число раз против слабых торговых городов и деревень одного района империи за другим. Победа часто переходила из рук в руки. Об обороне заботились мало и редко придумывали какую-нибудь новую военную хитрость. Великий Идрис Алума из Борну заслуживает похвалы за то, что создал ограждения из колючек и частокола. «Несмотря на все это, – мудро замечает Урвой, – не будем относиться с презрением к черным воинам. Своевольная хвастливая кавалерия и пехотный сброд, которые занимались в основном налетами и грабежами, а иногда и затевали большие сражения, начинавшиеся с дуэлей и стычек, – такой была и феодальная армия Европы, армия Креси и Азенкура».

Даже когда расцвет промышленности и торговли во всем мире привел к упадку транссахарской торговли, эти государства не заслужили презрения. Мунго Парк писал о Сегу в конце XVIII века: «Вид этого обширного города, многочисленные лодки на реке, густое население, обработанные поля – все в целом говорило о цивилизации и величии, которое я едва ли мог надеяться обнаружить в сердце Африки». Глядя сейчас на эти пастушеские государства фактически глазами человека другого мира, трудно, конечно, представить себе и воссоздать полностью то впечатление, которое они производили на посторонних наблюдателей. Но тогда это впечатление было глубоким и ярким.

Гана

Повсюду в древнем мире железо сыграло революционную роль в развитии общества, позволив человеку создать новую, более сложную общественную организацию. Африка не составила исключения из этого правила, тем более что африканцам было значительно легче добывать железо, чем медь или бронзу, а у железа оказалось больше ценных свойств, чем у других металлов. Те, у кого было железо, настолько превосходили всех остальных, насколько, скажем, мушкетеры впоследствии превосходили копейщиков. Так, жители Ганы, замечает аз-Зухри около 1150 года н. э., отправлялись в экспедиции против своих соседей, «которые не были знакомы с железом и сражались дубинками из черного дерева». Воины Ганы «побеждали их, потому что были вооружены мечами и пиками». Таким образом, первые государства древнего Судана возникали в результате превосходства над соседними народами, которое заключалось в использовании железа. Это означает, что если государственность в Западном Судане нельзя проследить ранее VIII века, хотя устные предания указывают и на более ранний период, то начало ее формирования можно без особых натяжек отнести к III веку до н. э., то есть ко времени освоения техники добычи и обработки железа, которая привела к определенным социальным последствиям.

Люди быстро убедились в преимуществе железа перед остальными металлами и в мирное время и в периоды войны. Трудно сказать, каким образом население районов, лежащих к югу от Сахары, научилось добывать и обрабатывать железо: было ли это результатом индивидуального искусства или следствием местного изобретения, узнали ли об этом от пленников или купили секреты, а может быть, техника добычи и выделки железа стала известна в результате миграции отдельных этнических групп и целых народов с севера и северо-востока. Железо дало людям новую власть над землей и лесом, а также, по меткому замечанию аз-Зухра, над соседями, которые применяли камень, кость и дерево. Использование железа как бы послужило импульсом к завоеваниям и созданию централизованного государства. Оно потрясло основы племенной организации каменного века, содействовало появлению новых форм социального устройства, привело к зарождению африканского феодализма. Несмотря на то что этот феодализм подвергался сильному воздействию племенных законов и обычаев, у него было много общего с феодализмом средневековой Европы.

Наряду с железом на прогресс Африки повлиял еще один фактор, не менее важный. Возникнув на базе революционного роста ремесел, связанных с выплавкой и обработкой железа, и изменений, обусловленных их совершенствованием, новые государства крепли и процветали в результате завоеваний, но, по всей видимости, еще больше – в результате развития международной торговли. Народы Западного Судана не могли держать под контролем источники западноафриканского золота, так как они находились по большей части в поясе лесов, где ни одному из государств Судана не удалось прочно закрепиться. Однако эти государства контролировали поступление западноафриканского золота на север. Торговля золотом вызвала расцвет городов. Они продавали этот драгоценный металл посредникам в Сахаре, а те перепродавали его Европе и средиземноморскому миру. У посредников суданцы покупали товары из Европы и Средиземноморья. По словам аль-Бакри, они или их агенты несли золото «во все страны». Не будет преувеличением сказать, заявляет Монн, «что Судан был одним из главных поставщиков золота средиземноморскому миру в средние века вплоть до открытия Америки. Именно это золото создало могущество государства Ганы и империи Мандинго».

Несмотря на скудость сведений о древней истории Западной Африки, выплавку железа и международную торговлю можно с полным основанием считать факторами, сыгравшими решающую роль в жизни людей, которые этим занимались. Появились условия для политической и военной централизации, весьма желательной для тех, кто мог взять в свои руки бразды правления. Честолюбцы, интересы которых совпадали, объединялись; из объединений вырастали могущественные союзы; союзы устанавливали господство над отдельной территорией и превращались в правящую элиту государства. Это происходило еще в те времена, когда население прибрежных деревень и кочевники со своими стадами продолжали в основном вести прежний образ жизни.

Среди новых государств Западного Судана первой достигла славы и богатства Гана. Ее территория простиралась к северу и северо-западу от верхнего течения Нигера, и, что весьма важно, здесь пролегали пути, по которым на север шло золото. Аль-Фазари, писавший о Гане вскоре после 800 года н. э., называет ее «страной золота». Незадолго до 833 года аль-Хорезми нанес ее на карту, которая в остальном была точной копией карты, сделанной Птолемеем за много веков до того. Но потребовалось еще 200 лет, чтобы появился сколько-нибудь подробный документ о Гане. Его создал Абу Убайд Абдаллах аль-Бакри аль-Куртуби, известный под именем Абу Убайд или аль-Бакри. Хотя книга аль-Бакри представляет собой компиляцию, ибо автор ее никогда не был в Африке – во всяком случае в Судане, – она содержит достаточно подробный и достоверный материал. Аль-Бакри писал свою книгу в Кордобе, на юге Испании, на основе официальных документов омейядских правителей и рассказов путешественников. Он сообщает о Гане и других районах, лежащих к югу от Сахары, то, что хорошо осведомленное Средиземноморье, основываясь на свидетельствах очевидцев и военных сведениях, считало достоверным. Его книга была завершена в 1068 году, примерно через десять лет после того, как Ибн Ясин, альморавидский правитель Северной Африки, вторгся в эти районы и овладел городом Аудагост, данником Ганы. Вторжение его намного приблизило Западный Судан к Испании и Средиземноморью. Благодаря этому вторжению в руках аль-Бакри оказался дополнительный обширный материал.

«Царь Ганы, – пишет он через год после того, как Вильгельм Завоеватель пересек Ламанш, – может выставить армию в 200 тысяч воинов, более 40 тысяч из них вооружены луками и стрелами». Интересно, что подумали бы о Гане норманны: Англия того времени легко могла показаться им бедной и ничтожной. «Гана, – писал аль-Бакри в 1068 году, – титул царя этого народа», а «название их страны – Аукар. Царь, который правит ими в настоящий момент, носит имя Тенкаменин. Он взошел на престол в 455 году (т. е. в 1062 г. н. э. – Б. Д.); Тенкаменин – хозяин великой империи и пользуется неограниченной властью». Эти слова были не просто домыслами путешественников: полчищам Альморавидов, которые обычно одерживали быстрые победы, потребовалось не менее 15 лет, чтобы покорить Гану и захватить ее столицу. Ибн Ясин, ярый поборник ислама, вышел из Магриба на юг в 1054 году, В следующем году он захватил Аудагост. Впоследствии этот город бесследно исчез. Если верить аль-Бакри, он был расположен в двух месяцах пути от Сиджилмаса и в 15 днях от столицы Ганы. Автор книги пишет, что Аудагост был «очень большим городом с несколькими рынками, множеством финиковых пальм и лавзоний, не уступающих по размерам оливковым деревьям». Он «был полон прекрасных домов и прочных сооружений». В нем жило много торговцев-мавров, ибо он лежал у южной границы караванного пути через Сахару из Сиджилмаса. Этот город Альморавиды взяли штурмом; они «насиловали женщин и захватывали все возможное, считая это своей законной добычей». Но только в 1076 году другому альморавидскому правителю, по имени Абу Бакр, удалось захватить столицу Ганы.

Столица состояла из двух городов, соединенных между собой подобием улицы длиной шесть миль. В одном из них была царская резиденция – «крепость и несколько построек с круглыми крышами, обнесенных стеной». Второй город представлял собой торговый центр мусульман; в нем имелось несколько мечетей. Его населяли те, кто пришел с севера, чтобы нажить состояние. Он во многом напоминал сабун гари вокруг стен современного Кано, с той только разницей, что в Кано торговцы и поселенцы приходят с юга.

Аль-Бакри оставил нам знаменитое описание двора ганского правителя-язычника: «Когда он показывается своему народу, выслушивает жалобы и вершит суд, он сидит в специальном помещении, у входа в которое по обеим сторонам стоят скакуны в золотой сбруе. За его спиной десять пажей со щитами и мечами, отделанными золотом. По правую руку от него – великолепно одетые сыновья принцев его империи, в их волосы вплетены золотые украшения. Вход охраняют породистые собаки, которые никогда не отходят от царя. На них ошейники из золота и серебра... Начало аудиенции возвещается ударами в деба – разновидность барабана. Он изготовляется из длинного выдолбленного ствола дерева...»

Где же была расположена эта столица? Если верить преданиям, она должна была находиться на пустынной, ничем не примечательной равнине, расположенной в отдаленном районе Саел (к северу от верхнего течения Нигера). В 1914 году французский чиновник Боннель де Мезьер производил здесь раскопки, результаты которых подтвердили вероятность этого предположения. Многое в его пользу добавили позднейшие раскопки.

Раскопки в районе Кумби Сале, в 205 милях от нынешнего города Бамако на Нигере, снова начались в 1939 году, но почти сразу же были прерваны войной. Через десять лет Томасси и Мони получили, наконец, возможность систематически исследовать эти многообещающие руины в свете современных знаний. К 1951 году они напали на след большого мусульманского города, который занимал площадь в квадратную милю и имел около 30 тысяч жителей – по тем временам (800 или 900 лет назад) цифра немалая.

Мнение, что Кумби Сале был торговым центром Ганы, тем самым, который имел в виду аль-Бакри, и что поблизости можно обнаружить царский город, иными словами, что здесь находилась столица Ганы в последний период ее существования как централизованного государства, еще нельзя считать полностью доказанным, хотя оно достаточно убедительно. Так, в «Тарих аль-Фатташ» говорится, что Кумби был столицей империи Кайямага, в то время как «Тарих ас-Судан» утверждает, что Кайямага – имя первого царя Ганы, у которого, согласно преданиям, было не менее сорока трех преемников. И хотя в районе Кумби Сале имеется несколько «Кумби», ни один из них, как свидетельствует археология, не был первостепенным городом.

То, что Кумби Сале находился именно здесь, не может вызвать возражений. И хотя сейчас этот город сровнялся с пыльной равниной, некогда он был великим. Два дома, раскопанные Томасси, могут дать нам некоторое представление о масштабах и удобствах города. Один из домов имеет около 66 футов в длину и 42 фута в ширину; на двух этажах, соединенных между собой лестницей, семь комнат, которые расположены анфиладой. Другой дом еще больше – в нем девять комнат. Дома были построены главным образом из блоков шифера; внутренние стены их были украшены желтым алебастром, кое-где еще сохранившимся. Золотых или серебряных предметов не найдено; зато обнаружено много изделий из железа, что указывает, по словам Мони, на «уже развитую городскую и сельскую цивилизацию». Среди железных изделий встречаются копья, ножи, наконечники стрел, гвозди, различные сельскохозяйственные орудия и один из лучших образцов средневековых ножниц. Было обнаружено также большое количество стеклянных гирь, очевидно для взвешивания золота. Кроме того, там оказалось множество осколков глиняной посуды средиземноморского происхождения, а также 77 кусков крашеного камня, на 53-х были стихи из Корана, написанные арабским шрифтом, а остальные 24 украшены декоративными орнаментами.

Главными источниками богатства Ганы были торговля и взимание торговой пошлины. Страна, расположенная между соляными залежами севера и золотыми россыпями юга, получала большие прибыли, наживаясь как посредник в торговле между этими двумя районами. Потребность в соли была так велика, что народ ферави, как его называл аль-Бакри, покупал соль на вес золота. А золото было товаром, в котором больше всего нуждался север. Таким образом, в честолюбивые замыслы государств Судана, обогащавшихся на международной торговле, входило: во-первых, монополизировать южные источники золота – «таинственную» страну Вангара и ее золотоносные земли, лежащие недалеко от истоков реки Сенегал; во-вторых, овладеть главными соляными копями севера, особенно в районе Текказа, в северной части пустыни, и, наконец, установить свое господство на караванных путях. Гана преуспела в решении первой задачи, но потерпела неудачу со второй, в то время как Мали после Ганы в значительной степени разрешило обе задачи.

Правителям Ганы была хорошо известна высокая торговая ценность золота. Они понимали также, что ее необходимо поддерживать, и знали, как это сделать. Вот что пишет по этому поводу аль-Бакри: «Лучшее золото в стране находят в Гиароу – городе, расположенном в 18 днях пути от столицы, в стране, населенной негритянскими народами», которые понастроили там свои селения. «Все золотые самородки, найденные в копях этой империи, принадлежат царю. Своим подданным царь оставляет только золотую пыль. Без этой предосторожности золота появилось бы так много, что оно фактически потеряло бы свою ценность».

Хорошо понимали правители Ганы и ценность торговой пошлины. Царь Ганы «обладает правом взимать со всех вступающих в пределы страны по одному золотому динару за каждого осла, груженого солью, а с покидающих страну – по два динара». Соль и золото всегда были главными предметами торговли, но, кроме них, существовали и другие товары. «За груз меди», привезенный в Гану из медных рудников южной Сахары, царь «получает пять миткалей, а за каждый груз товара – десять миткалей». Перед нами централизованное правительство, которое овладело искусством взимать налоги, – еще один признак прочности и развитости государства.

В 1054 году альморавидские правители предприняли поход на юг. Их целью было не только обращение язычников в мусульманскую веру, но и захват добычи. Овладев соляными источниками, они стремились прибавить к этому и контроль над залежами золота. Нашествие длилось недолго, но последствия его оказались гибельными. Вот что сообщает об этом Ибн Халдун: Альморавиды «распространили свое господство над неграми (Ганы. – Б. Д.), опустошили их территорию и отняли собственность. Введя здесь подушную подать, они навязали им также большую дань и принудили большинство принять ислам. После того как власть царей Ганы пришла в упадок, соседние племена сосо овладели их страной и низвели ее жителей до положения рабов». К XIII веку государство Гана и сохранившиеся еще на его территории города влачили жалкое существование.

Но упадок Ганы не уменьшил значения торговли и пошлин: напротив, роль их возросла. В период существования Ганы и впоследствии в Западном Судане появлялись другие государства, Непродолжительные нашествия завоевателей с севера неоднократно сменялись длительными периодами мирной торговли. В это время миру угрожали скорее не арабы и берберы севера, а торговые посредники, обитавшие на территории Сахары, – туареги и соседние с ними племена.

К 1213 году Аллакой Кейта, согласно преданию, основал государство народа мандинго, которое вошло в историю под названием империи Мали или Мелле. Лет через 25 его преемник Сундиата сверг правителей сосо, незадолго до того утвердившихся в Гане. Около 1240 года Сундиата захватил тогдашнюю столицу Ганы, разрушил ее и построил в верховьях Нигера новую – первую из своих столиц на юге. В последующие 100 лет его преемники властвовали на большей части Западного Судана.

Они господствовали над своими подданными и более слабыми соперниками. К этому времени вся территория излучины Нигера и его внутренних районов – свыше 500 тысяч квадратных миль обильно орошаемых лугов – оказалась под контролем более или менее централизованных государств. Некоторые из этих государств попали на страницы истории, оставив о себе кое-какие скудные данные. От других до нас донесся всего лишь отзвук их необычных названий.

Примерно в тот же самый период далеко на востоке на территории другого обширного района саванн происходил такой же процесс распада племенного строя и зарождения государственной власти. Здесь возникли государства и империи хауса и фулани (фульбе), Канем, Борну, Дарфур.

В процессе этой кристаллизации одно мощное государство и один господствовавший народ или объединение народов соперничали с другим, одерживали верх или сосуществовали с другим государством. Иногда, частично совпадая во времени и пространстве, государство продолжало жить под другим названием и при другой династии. В известном смысле можно сказать, что империя Мандинго пришла на смену Гане, а Сонгаи – на смену Мали, точно так же как Борну сменило Канем. Но было бы неверно полагать, что одна империя механически вытесняла другую. Развитие этого района в целом представляло собой скорее продолжительный рост институтов государственности, прерываемый соперничеством династий, вторжениями, а также отдельными историческими событиями.

Все это позволяет провести параллель с тогдашней Eвропой. Народы Европы и народы Судана отличались один от другого в такой же мере, в какой отличались широты, на которых они обитали. Однако основные моменты их социального роста подчас были поразительно сходны. В обоих районах существовала прочная организация центральной власти, которая экономически основывалась на земледелии, скотоводстве и растущем использовании металлов; в обоих районах исключительно важную роль играли торговля и взимание дани.

Тимбукту и Дженне, Валата, Гао, Агадес – таковы были Миланы и Нюрнберги средневекового Судана, конечно менее великолепные, однако для своего времени и места достаточно богатые, величественные и внушительные. Будучи прежде всего торговыми городами, они принимали караваны, которые с огромным трудом добирались до них с грузом меди и соли из Северной пустыни, с бисером из Венеции, мечами из Европы и Дамаска. Они собирали и отправляли в долгий путь на север караваны с рабами и мешками золота. Слава суданских купцов гремела по всему миру.

Мали

Тимбукту и Дженне, славившиеся в исламском мире размахом торговли и ученостью, превратились из поселений в города к началу XII века. Пора их расцвета совпадает с периодом господства народа мандинго и его империи Мали. В 1310-1311 годах самый знаменитый государь древнего Судана, масса (султан или император), по имени Канку Муса, захватил власть над Мали и стал расширять свои владения. Успешно завершив военные и дипломатические начинания, этот выдающийся деятель отправился в Мекку с караваном паломников. Тем самым он показал миру, насколько сильна вера в ислам у последователей пророка; заодно мир получил возможность познакомиться с величием суданской цивилизации.

В 1324 году он проехал через Каир. За ним следовали караваны верблюдов, нагруженных подарками, слуги, жены и надменные всадники – все атрибуты властителя, царство которого по размерам превосходило Западную Европу и, пожалуй, не уступало по развитию культуры большинству европейских государств того времени. Даже спустя столетия после этого паломничества о нем продолжали говорить в народе, ибо Канку Муса ехал с большой помпой, а в дорожных сумах его верблюдов было достаточно золота. Впоследствии один из высокопоставленных каирских чиновников передал в своих записях впечатление каирских жителей от посещения Канку Мусы. И хотя аль-Омари написал книгу «Африка без Египта» позднее, он имел возможность воспользоваться для главы о Мали сведениями людей, видевших монарха мандинго на его пути в Мекку.

Писатель цитирует слова некоего каирского судьи, беседовавшего с Канку Мусой. Царь сказал юристу, что длина его владений составляет «почти год пути». Аль-Омари добавляет, что то же самое он слышал и из другого источника: «Но ад-Дуккали считает, что Мали в длину равно четырем месяцам пути и стольким же в ширину. И это, пожалуй, вернее, ибо Канку Муса вполне мог преувеличить размеры своего государства». Нам точно известно, что император Мали во времена путешествия Канку Мусы или в ближайший за этим период простирал свою власть до соляных рудников Текказа у северных отрогов Сахары, а также почти до самой страны золота у южной границы саванн. На западе граница Мали достигала Атлантики, а к востоку захватывала медные рудники и караванный центр Такедда, а возможно, и лежащие за ним земли.

За время путешествия Канку Мусы империя Мали увеличилась. В 1325 году малийский полководец Сагаманджи захватил Гао – столицу Сонгаи на среднем Нигере. Вместе с Гао под власть Мали попал и большой торговый район на севере, находившийся до этого в руках Сонгаи. Таким образом, если по численности населения Мали и уступало знаменитым империям Востока, то по размерам и богатству оно было одним из величайших государств того времени. Канку Муса возвращался домой уже через Гао, куда заранее отправил своего полководца, и, получив знаки повиновения от царя и знати Сонгаи, пошел дальше, вверх по течению Нигера, до Тимбукту.

В Тимбукту он приказал построить новые мечети, которые стали знамениты во всем Судане. Говорят, их соорудили по чертежам некоего поэта из Гранады, по имени Абу Исхак ас-Сахили; встретив поэта в Мекке, император убедил его поступить к нему на службу. Ибн Баттута, посетивший Тимбукту примерно через 20 лет, пишет, что видел там могилу этого «славного поэта» и посвященную ему мечеть Санкоре, пользующуюся широкой известностью. Согласно преданиям, вскоре после посещения Канку Мусы в Гао и Тимбукту стали строить дома с плоскими крышами. С этого времени города стали быстро богатеть, ибо Мали было сильнее Ганы и владело многочисленными источниками меди, соли и золота, а также контролировало караванные пути. Центры торговли и религии становились вдобавок и центрами знаний. Ученые находили здесь приют и безопасность. Письменная культура Западного Судана, существовавшая уже несколько столетий, расцвела в Тимбукту в то время, когда в Европе бушевала Столетняя война. Сейчас невозможно представить себе точные масштабы этого расцвета и уяснить его последствия, ибо книги, которые читали и писали местные жители, потеряны или еще не найдены. Правда, Лев Африканский спустя два столетия сообщил нам некоторые данные об интеллектуальной жизни Тимбукту. «В Тимбукту, – пишет он, – много судей, врачей и священнослужителей и все они получают от царя щедрое жалованье. Царь весьма уважает ученых людей. В городе немалый спрос на рукописные книги, ввозимые сюда из Барбарис. Торговля книгами приносит больше прибыли, чем торговля какими-либо иными товарами». Упоминаемый Львом Африканским царь – сонгайский правитель аския Мухаммед. Жизнь в Тимбукту в то время немногим отличалась от условий в эпоху царствования Канку Мусы, после которого здесь долго продолжался период расцвета и изобилия.

Это была самобытная цивилизация. Северная Африка оказала на нее примерно такое же влияние, как древний Египет – на Куш. Как и Куш, она развивалась независимо, своим путем. Мир царил на длинных караванных дорогах. Люди могли беспрепятственно передвигаться, торговать и богатеть. Иногда, правда, спокойствию угрожали воины из племени моси, которые начали совершать нападения на Тимбукту через восемь лет после посещения его Канку Мусой, Однако такие налеты были случайным явлением; они редко нарушали мирную тишину, свидетелем которой был Ибн Баттута. Еще меньше беспокойств было у земледельцев, населявших берега Нигера и прилегавшие к нему равнины. Многие из них даже во времена наивысшего расцвета ислама оставались язычниками и придерживались древних обычаев, благодаря чему суданская цивилизация сохранила своеобразие и неповторимый аромат.

Ибн Баттута поделился с нами и любопытными воспоминаниями о Мали. Этого замечательного человека всегда интересовали женщины, и он нашел, что в Халате они «необыкновенно красивы». В устах человека, которому довелось увидеть множество разных народов, такие слова – не просто банальный комплимент. Особенно поразило Ибн Баттуту, даже можно сказать ошеломило, что женщины «пользуются большим уважением, чем мужчины». Положение вещей в Валате, которую он называет «самой северной провинцией негров», было «поистине необычным. Мужчины там не проявляют никаких признаков ревности. Никто из них не говорит о своем происхождении по отцу, но каждый говорит о происхождении от брата своей матери. Наследниками отца считаются не его собственные дети, а дети его сестры. Нигде в мире я не встречал такого положения, за исключением индийцев Малабара. Но ведь те язычники, а эти – мусульмане, свято соблюдающие часы молитв, изучающие книги закона и заучивающие Коран. Однако их женщины не проявляют никакой робости перед мужчинами и не прячутся от них, хотя неутомимо посещают мечети...»

В Судане даже исламу не удалось уничтожить передачу наследства по женской линии. Несмотря на всю ортодоксальность этой религии, здесь, в Судане, она породила свою, оригинальную точку зрения на вопросы этики и морали. К своему удивлению (и, по-видимому, восхищению), Ибн Баттута обнаружил, что у замужних женщин Валаты есть «друзья», или «приятели», среди чужих мужей. И у мужчин были «приятельницы» среди замужних женщин. «Мужчина может прийти домой, увидеть, как его жена развлекает такого „приятеля“, и не высказать никаких возражений. Как-то раз я пришел к кади, предварительно испросив его согласия, и увидел, что он сидит с молодой женщиной исключительной красоты, и, когда я увидел ее, я так возмутился, что повернулся к выходу, но она засмеялась, вместо того чтобы покрыться краской стыда, а кади сказал: „Зачем ты уходишь? Ведь это моя приятельница“». При всем том этот кади, по словам Ибн Баттуты, «был теологом, да еще и хаджи».

В результате завоеваний Канку Мусы его империя богатела, извлекая выгоды из контроля над центрами транзитной торговли и монополии на наиболее ценные товары. Из имперских городов, пожалуй, самым знаменитым был Дженне. «Именно благодаря этому городу, – писал спустя 300 лет автор „Тарих ас-Судан“, – приходят в Тимбукту караваны со всех сторон». Его слова вполне можно отнести к временам господства Мали, а также расцвета Сонгаи. Генрих Барт в середине XIX века, пересекая Сахару с севера на юг, сумел найти факты, свидетельствовавшие о существовании разветвленной торговой системы и о значительных масштабах торговли. К этому времени размеры ее давно уменьшились и она, конечно, была невелика по сравнению с европейской торговлей XIX века; тем не менее там существовал огромный торговый аппарат, способствовавший в средние века созданию и укреплению отдельных государств и династий в этой стране саванн. Даже с точки зрения такого наблюдателя, как Барт, многое в древней истории Судана уже было ясным. Барт никогда ничего не принимал на веру. У него была свойственная репортерам любовь к фактам. Он всегда стремился проникнуть в суть явлений, и в данном случае ему захотелось узнать размеры торговых прибылей не только в его время, но и в прошлые столетия. «Значение торговли Агадеса и богатства этого района в целом, – писал он в одном из своих типичных фактологических исследований, – явствует хотя бы из того, что царь Агадеса был в состоянии выплачивать царю Сонгаи огромную дань – 150 тысяч дукатов». И это было за 250 лет до того, как здесь побывал Барт. С той же старательностью Барт изучил обороты и характер торговли солью, которая в течение веков шла через Сахару и по размерам оставалась почти постоянной. Барт оставил нам удивительно подробное описание средств, при помощи которых отважные и предприимчивые люди наживались на этой торговле.

Во время господства Сонгаи (как обнаружил Барт) второй по значению чиновник в Агадесе – одной из южных караванных станций Сахары – должен был взимать налог со всех товаров, ввозимых купцами в город (во времена Мали положение было почти таким же, и царь Ганы издавна действовал подобным образом на своих древних границах). Таможенный налог составлял большую часть королевских доходов, но немалая толика оседала и в карманах частных лиц. Как выяснил Барт, основная обязанность таможенного чиновника состояла в том, чтобы «ежегодно сопровождать от Агадеса до Сокото караван с солью из Кель-Гереса, который снабжает западную часть среднего Судана солью из Бильмы, защищать его по дороге, а также охранять от нападения со стороны фульбе (фулани) из Сокото. За это чиновник получает один канту, то есть восьмую часть груза каравана средней величины. Это приносит стране значительный доход – примерно восемь-десять тысяч испанских долларов. Обычный караван состоит из тысячи неодинаково нагруженных верблюдов, и канту соли колеблется в Судане от пяти до семи-восьми тысяч курди, или раковин, из которых каждая стоит примерно два-три доллара. При таких условиях чиновники, которые к тому же ведут торговлю на свой страх и риск, сколачивают значительные состояния».

Рассказы о баснословных богатствах царей – явление нередкое. По словам аль-Бакри, у царя Ганы хранился слиток золота такой огромный и тяжелый, что он вполне мог удержать лошадь на привязи. С ростом Мали и его торговой сети эти басни, в сущности, перестают быть баснями. Говорят, что Муса взял с собой во время паломничества в Мекку 500 рабов и каждый нес около 6 фунтов золота. На верблюдах было, по слухам, от 80 до 100 мешков с золотом, каждый из которых весил фунтов 300. Тех, кому довелось в наши дни увидеть торжественное собрание вождей и племенных правителей Западной Африки в одеждах, сверкающих множеством золотых и позолоченных украшений, не удивят такие цифры.

Накопление богатств содействовало не только росту торговли, но и развитию ремесел. «Величайшее преимущество Кано, – писал Барт об этом городе Северной Нигерии (его слова можно вполне применить к Тимбукту, Гао и Дженне), – состоит в том, что торговля и ремесла идут здесь рука об руку, и почти каждая семья занята в одной из этих отраслей. Поистине есть нечто величественное в этих ремеслах, распространившихся на север до самого Мурзука, Гата и даже Триполи, к западу – не только до Тимбукту, но и до берегов Атлантики (жители Аргуина на атлантическом побережье носят одежды, вытканные и украшенные в Кано); на восток – до территории Борну, где они сотрудничают с местными ремеслами, а также на юг, где соперничают с ними...».

Торговые связи ширились. К 1400 году, по словам Ибн Халдуна, караваны, ежегодно пересекающие Сахару через хребет Хоггар, насчитывали не менее 12 тысяч верблюдов, а ведь этот путь был лишь одним из полудюжины известных путей. Караваны шли по многим направлениями – караванные пути перерезали всю территорию Судана. Государство Борну, расположенное на месте теперешней Северо-Восточной Нигерии, покупало медь у Вадаи – своего соседа на востоке, а Вадаи в свою очередь получало ее из Дарфура, расположенного еще восточнее. Мали привозило с побережья Средиземного моря и из Египта по восточным и северным путям много товаров – шелк, дамасские мечи и коней. Ученые-мусульмане разъезжали по всем странам, паломники шли в Мекку. Все чаще пользовались деньгами или тем, что заменяло деньги, – золотом, медью, ракушками, солью или кусочками металлов. Только на юг редко проникали обитатели царства саванн, но и там у них были свои торговые интересы, ибо туда они сбывали орехи кола из Южной Нигерии.

Долгий и беспокойный период завоеваний, централизованных правительств и континентальной торговли, период царств и империй длился более тысячи лет. Пожалуй, только сегодня, когда Западный Судан стоит на пороге завоевания независимости, его достижения можно оценить в правильной перспективе. Они очень велики, как и подобает стране, возрожденной к независимости. Канку Муса, умерший в 1337 году, оставил после себя, по словам Бовилля, «империю, которая в истории чисто африканских государств выделялась размерами и богатством, и эта империя дала нам поразительный пример способности негров к политической организации».

Сонгаи

Империя Сонгаи, расположенная в среднем течении Нигера, усилилась в тот период, когда могущество Мали стало клониться к упадку. Сонгаи подняло цивилизацию Западного Судана на более высокую ступень.

В настоящее время негритянский народ сонгаи насчитывает примерно 650 тысяч человек. Вот уже тысячу лет они обитают по берегам Нигера между Тимбукту и современной Нигерией, там, где эта река протекает по опаленным солнцем равнинам и где они господствовали в былые времена. Они обрабатывают землю, пасут стада, оставаясь по сути дела такими же, как прежде: народом, чьи судьбы и обычаи неотделимы от реки, на берегах которой он живет.

Письменная культура сонгаи, по крайней мере на арабском языке, возникла еще 900 лет назад. Именно представитель этого народа составил «Тарих аль-фатташ», хотя она и написана в Тимбукту.

Город Гао был политическим и культурным центром Сонгаи и играл в жизни этой империи такую же роль, как Тимбукту и Дженне в истории других государств. Здесь, в Гао, сохранились наиболее интересные надписи, относящиеся к истории Африки. Они были обнаружены в 1939 г. в Сане, в четырех милях от центра нынешнего Гао. Эти надписи сделаны на арабском языке и начертаны на царских гробницах, сооруженных в первой половине XII века. «Здесь покоится царь, который защищал религию божью и который почил с миром, – Абу Абдаллах Мухаммед», – гласит одна из них. Из последующих строк мы узнаём, что царь умер в 494 году хиджры, то есть в 1100 году н. э. Таким образом, надпись свидетельствует и о древности ислама в Гао, и о любви его жителей к знанию.

Происхождение этого негритянского народа и его царей покрыто тайной, ибо оно теряется во многих преданиях, занесенных сюда с востока и запада. Согласно преданиям, когда-то, в далекие времена, вся эта речная долина была заселена народом, разделенным на «хозяев земли» и «хозяев воды». Существует мнение, что эти народы относились к древней семье народов Западной Африки. К древним аборигенам впоследствии прибавились еще и мигрирующие народы. Предание гласит, что среди пришельцев было племя сорко, занимавшееся рыболовством и пришедшее сюда с востока (возможно, из района озера Чад, двигаясь по реке Бенуэ), и охотничье племя гоу. Оба эти племени наряду с другими народностями были предками народа сонгаи. Их основное поселение Коукья, или Гоунгия, почти наверняка находились неподалеку от водопадов Лаббезенга в стране Денди, расположенной у северо-западных границ теперешней Нигерии.

По другой версии, группа мигрантов-берберов появилась в Коукья примерно в VII веке до н. э. вместе с ливийским племенем лемта. Они стали править народом сонгаи. Удрученное этим племя сорко направилось, по рассказам, вверх по течению и поселилось в том месте, где позднее вырос город Гао. Это племя дошло на западе до самого Мопти в озерном районе к северу от Тимбукту. Позже за ним последовали берберские «цари Коукья». В 1010 году Диа (или За) Коссой отнял Гао у сорко и основал здесь столицу Сонгаи. Можно сказать, что с этого времени начинается история империи Гао. Конечно, мы не можем считать эти даты и предания полностью достоверными. Ясно одно: сонгайская империя Гао зародилась в районе Денди и ее цивилизация – итог развития местного населения, получившего толчок в результате набегов извне; наряду с остальными империями Западного Судана она возвысилась в первые столетия после наступления здесь эпохи железного века.

Диа Коссой принял ислам в 1009 году. В этом предания, пожалуй, не ошибаются. Тот период истории Западного Судана предшествовал периоду завоеваний Альморавидов. Без сомнения, у арабских правителей были свои надежные люди – купцы или ученые, которых они засылали в районы будущей экспансии. О последнем обстоятельстве мы осведомлены достаточно точно. В хронике «Тарих аль-фатташ», автор которой хорошо знал народные предания, говорится, что Диа Коссой был обращен в мусульманскую веру под воздействием купцов из Гао, положение которых на южном конце одного из великих караванных путей (по которому гараманты шли еще за 1500 лет до появления этого города) благоприятствовало успеху их коммерческих и финансовых операций. Соседи Сонгаи на севере – лемтунские берберы из района Адрар – были в то время вполне правоверными мусульманами. Оттуда мусульманские купцы и миссионеры проникали в Гао. Вслед за ними, как это обычно бывало в Африке, приходили солдаты. Диа Коссой провозгласил себя властителем Гао и принял ислам.

Так гласит предание, и в данном случае мы можем вполне довериться ему. Безусловно, имена, даты и отдельные факты нуждаются в уточнении. Например, на сохранившихся в Гао надгробиях XII века, сделанных из мрамора, который был завезен туда из Испании, имена царей написаны иначе, нежели в «Тарих аль-фатташ». Во всяком случае ислам, подобно христианству, казался силой, способной уничтожить другие религии и основать государства. Как и христианство в Европе, он принес гибель племенным богам и вере предков и способствовал созданию многонациональных государств. Много лет спустя, в XIX веке, европейские миссионеры считали необходимым основать прочный союз «религии и торговли» для создания цивилизации и объединения племенной Африки. Почему бы не допустить, что Диа Коссой или еще более могущественный Канку Муса, а также подобные им правители смотрели в свое время точно таким же, образом на союз «ислама и торговли».

При всех условиях эти речные народы крепли на прочной экономической основе, которую составляли земледелие, рыболовство, скотоводство, и на основе, роста торговых городов и единства перед лицом соперников. В процессе этого укрепления сонгайцы прошли путь от чисто племенной организации до многонациональной империи Гао. С 1325 года они на 50 лет стали данниками империи Мали. Впоследствии их молодое государство пережило вторжение другого суданского народа – моси, а в следующем веке – неоднократные набеги туарегов. С течением времени в процессе консолидации они достигли могущества. В 1464 году к власти пришел восемнадцатый правитель Гао из династии Коссой по имени Сонни Али. При нем Сонгаи стало самым сильным государством Судана того времени, за исключением, пожалуй, Борну на востоке.

Подобно правителю Мали Канку Мусе, Сонни Али установил свою гегемонию на большей части территории бассейна Нигера, скопив при помощи торговли и знакомых уже нам методов взимания пошлин огромные богатства. Предшественники Сонни Али создавали империю на надежной основе, которую он укрепил, захватив Тимбукту и Дженне у правителей народа мандинго и включив эти города в свое государство.

История мало знает о мотивах, которые побуждали его к действиям, и о формах, в которые выливались его замыслы. В преданиях Сонни Али наделен исключительным мужеством и целеустремленностью. Не будучи сам язычником, он относился к языческим обрядам сонгаи с большой терпимостью. Мусульманские биографы неоднократно называют его врагом веры или, по крайней мере, врагом ортодоксальной веры. Стремясь сохранить такие же черты у его преемников, народ наделяет их искусством черной магии. Более вероятно, что Сонни Али не особенно беспокоила религия его подданных. Он больше интересовался собственными честолюбивыми замыслами. Он напоминает (источники сообщают некоторые скудные данные о его облике) королей современной ему Европы. Храбрый воин, хитроумный дипломат, который натравливает одного врага на другого, наделен, подобно своим отцам, предрассудками; он приходит в ярость при столкновениях с богословами, но всегда помнит о своих интересах и стремится к установлению единоличной власти.

Мы имеем возможность глубже понять ту эпоху, изучив историю царствования его преемника аския Мухаммеда, о котором летописи оставили значительно больше сведений. Его настоящее имя Мухаммед Туре. Он присвоил себе титул аския, и впоследствии его называли аския Великий. Он взошел на трон Сонгаи в 1493 году и правил 19 незабываемых лет. Он продвинул границы империи Сонгаи до самого Cery на западе и до субсахарского района Аир на северо-востоке. Он снова простер свою власть над теми районами севера и юга, которыми правил в свое время Банку Муса. Однако его подлинным триумфом было введение административной системы, составившей новый прогрессивный этап в создании подлинно централизованного государства.

Сонни Али и его предшественники правили государством, которое по существу было конгломератом отдельных племен. Поэтому им приходилось считаться с племенными границами и племенными распрями. По сравнению с Али аския Мухаммед сделал шаг вперед.

Мусульманские биографы, не жалея красок, расписывают этого человека. По всей вероятности, он считал ислам и торговлю мощными и надежными союзниками в деле централизации. Тимбукту и Дженне, обязанные своим возвышением Канку Мусе, еще более окрепли и расцвели наряду с другими городами Западного Судана в период правления аския Мухаммеда после трудного периода междуцарствия. Признаком их процветания является тот факт, что авторы хроник «Тарих ас-Судан» и «Тарих аль-фатташ» и другие писатели (среди которых можно назвать известного Ахмеда Баба, чьи произведения потеряны, но есть надежда, что их еще обнаружат) жили в Тимбукту и во времена его правления.

Империя Сонгаи, созданная Сонни Али и аския Мухаммедом в тот поворотный момент, когда Европа стала снаряжать экспедиции в Западную Африку и когда Англия становилась великой морской державой, оставалась независимой свыше 100 лет.

Западному Судану в процессе формирования его государственности не так повезло, как Западной Европе, если можно провести параллель между ними. Европа пережила последнее разрушительное, вторжение венгров в IX-Х веках, то есть в период завоевания Западного Судана Альморавидами. А в 1591 поду марокканская армия халифа Мансура, появившаяся здесь со стороны Сахары, захватила Гао и Тимбукту, разгромила войска правителя Сонгаи аския Исхака и разрушила это государство. Хотя вторжение марокканцев было столь же кратковременным, как и вторжение Альморавидов пятью столетиями ранее, оно оказалось не менее гибельным. Страна пришла в упадок. Тимбукту и Дженне сохранились как культурные центры ценой огромных жертв. Даже Гао, которому повезло чуть-чуть больше, впоследствии мог претендовать только на провинциальную известность. К 1600 году великие дни Западного Судана были уже позади.

Сао и Канем

Конечно, историей Ганы, Мали и Сонгаи не исчерпывается вся история Западного Судана в бурный период его развития. В этом районе существовали также другие государства и города; племенные группы превратились в многоплеменные объединения, а затем развились в централизованные государства и империи. Помимо мандинго и сонгаи, здесь были и другие народности, которые, чувствуя свою возрастающую силу, стремились отыскать путь к довольству. К началу XI века, когда Диа Коссой основал в Гао столицу Сонгаи, на месте теперешней Северной Нигерии уже существовали государства хауса, впоследствии временно объединившиеся в крупное государство Кебби. Это государство нашло в себе достаточно сил, чтобы противостоять аския Мухаммеду даже после того, как его полчища захватили Кано. Через 200 лет после этого завоевания другой суданский народ – фульбе завершил свой полный превратностей путь, установив гегемонию над страной хауса.

На востоке, кроме того, существовал Канем – самое большое из всех государств, возникавших на широких травянистых равнинах между Нигером и Нилом. Вместе со своим преемником Борну он оказался наиболее долговечным государством Судана. Происхождение его относится к тому же отдаленному периоду, что и происхождение Сонгаи. В преданиях Канема много говорится о приходе с востока и северо-востока мигрирующих народов. Этим преданиям можно верить: в то время немало людей бежало в долину Нила, спасаясь от войн и вторжений после крушения государства Куш, завоеваний Аксума и пришествия арабов. Даже в современных преданиях народов чад и борну встречаются рассказы о заселении этих районов. Но особый интерес к происхождению империи Канем, зародившейся примерно в начале VIII века и существовавшей в условиях господства того или иного народа вплоть до XVII века, вызван не ее долголетием и даже не множеством источников, детально освещающих последний период ее истории, а археологическими исследованиями в местах обитания народа сао.

С появлением племени сао вблизи озера Чад кончается одна культурная струя, шедшая из долины Нила, и, начинается другая. Сао строили города, лепили из глины головы баранов, создавали бронзовые изделия методом «потерянного воска» (как это впоследствии делали кузнецы и художники Бенина). Женщины сао участвовали в управлении племенем. В целом здесь сложился образ жизни, представляющий собой синтез африканского востока и африканского запада. Этот народ до некоторой степени занимал по отношению к Кушу то же положение, что и Куш по отношению к Египту.

О появлении здесь этого племени, о его происхождении почти ничего неизвестно; правда, в одном предании утверждается, что это были «черные» из оазиса Бильма к северу от озера Чад. Некоторые европейцы, считавшие все достижения континентальной Африки результатом деятельности неафриканских народов, точно так же пытались объяснить и достижения племени сао, предполагая, что его представители – потомки гиксосов, завоевателей древнего Египта. Лебёф, опровергая эти домыслы, считает, что сао появились в районе Чад незадолго до Х века. Урвой же относит их появление к несколько более раннему периоду, полагая, что сао прочно обосновались на восточном берегу озера Чад уже в VIII веке. Он допускает также, что в это время сао утвердились в районе саванн к северу от озера Чад. Современные сказания повествуют об этих людях, как о гигантах, которые легко покоряли «маленьких людей», обитающих в этом районе. Возможно, что все племя сао или отдельные его ветви действительно нилотского происхождения, и потому представители этого племени, подобно современным нилотским народам, обладают высоким ростом, необычным для тех мест.

Сао исчезли, а, раскопки, знакомящие нас с их интереснейшей цивилизацией, еще далеко не закончены. Однако находки трех плодотворных французских экспедиций во главе с Лебефом и Массон-Детурбе в 1936-1948 годах, собранные и обобщенные в 1950 году, содержат данные, согласно которым можно допустить существование культурного обмена между Нилом и Нигером. Сао и их преемники (катока, которые пользовались арабским алфавитом) жили в век металлов.

«Те их предметы, которые нам известны, – писал Дантьер в 1943 году, – позволяют говорить о мастерстве, которому предшествовало долгое развитие ремесла». Не были ли они в конце концов прямыми потомками мигрантов из пришедшего в упадок Мероэ? Они выплавляли бронзу и медь, у них были металлурги, ювелиры, кузнецы, ковавшие изделия из железа. Их города на юго-востоке от озера Чад, сложные похоронные обряды, мастерство их гончаров, создавших множество разнообразных художественных изделий из глины: культурные предметы, игрушки, фигурки животных, и, наконец, их успехи в обработке металлов, иными словами своеобразие их цивилизации, – все это говорит о том, что племя сао было, по-видимому, восточного происхождения или, по крайней мере, испытало восточное влияние.

Между интересными, но мало изученными поселениями сао на востоке и западе от озера Чад и возникновением государства Канем – глубокая, труднопроходимая пропасть. Можно ли сказать, что сао представляли собой единый народ в то отдаленное время, когда подверглись вторжению мигрантов? Создали ли они свое государство? Скорее всего нет. Однако в результате их смешения с мигрантами появились государство Канем и народ канембу, давшие важный толчок к развитию цивилизации и централизации различным племенам к востоку от Нигера, подобно тому как империя Мали – народам к западу от него. Здесь мы снова наблюдаем стремление к политической и военной концентрации. К XIII веку правители древней империи Канем выработали новые формы централизованного управления, а также новые, более действенные методы ведения войны. Этому способствовали те же самые факторы: выплавка железа и торговля. И хотя у государства Канем не было золотых рудников, какие были на западе у Ганы и Мали, оно захватило караванные пути, ведущие на север через Феццан к средиземноморскому побережью и на восток к Нилу.

Древняя империя Канем в период правления династии Сефува представляла собой любопытный образец племенного феодализма; об этом мы можем судить на основании более поздних источников. В Канеме существовал «великий совет», состоявший из 12 основных чиновников империи, которые обсуждали и осуществляли, если это им удавалось, решения султана-правителя. Вначале, по-видимому, этот совет мало чем отличался от семейного, причем каждый «член правления» обладал реальной властью и был наделен соответствующим титулом для ее осуществления. Однако титулы и власть давались человеку только на время его жизни и, согласно обычаю, не передавались его родственникам. Впоследствии по мере роста империи росли и богатства правителей, начались династические войны: знать боролась за «права», дарованные ей некогда султаном.

Но, несмотря на династические войны и войны с соседними народами, несмотря на узурпации и долгие периоды упадка, империя Канем, ставшая впоследствии империей Борну, сохраняла стабильность до XVI или XVII веков. Ее основная структура в некоторых отношениях осталась нетронутой вплоть до сегодняшнего дня. Таким образом, мы можем вместе с Урвоем сказать, что «в средние века Канем играл такую же прогрессивную роль для Центрального Судана, как Мали, наследник Ганы, – для Западного Судана. Оба эти царства содействовали развитию суданской цивилизации, какой мы ее знаем сегодня, – столь отличной и от цивилизации арабов, и от цивилизации чисто негритянских племен юга».

В Дарфуре

Древняя империя Канем, формировавшаяся на протяжении четырех или пяти веков, по-видимому, достигла наибольших размеров при маи (султан, император) Дунама Диббалеми, правившем с 1210 по 1224 год. Сын Сельмы, другого известного из сказаний правителя Канема, маи Дунама, по преданиям, отодвинул восточные границы империи до берегов Среднего Нигера. Кроме того, он держал в своих руках торговые пути, ведущие на север к Феццану; через его страну проходила также большая часть торговли, связывавшей Мали и остальную часть Западного Судана с Ближним Востоком.

Однако «семейное дело» правящей династии, оказавшейся столь жизнеспособной и удачливой в объединении разрозненных равнин, лежащих к востоку и северо-востоку от Нигера, стало постепенно приходить в упадок. «До этого времени, – как гласит летопись Борну, – не было беспорядков, правителю подчинялись беспрекословно. В период же правления Дунама Диббалеми разразилась междоусобная война, вызванная жадностью его наследников». Принцы «заняли каждый различные области». Бесспорно, знать Канема воевала за свои феодальные права. Победителем вышел маи Дунама. Два или три его преемника правили в обстановке относительного спокойствия, но затем снова вспыхнула феодальная междоусобица, продолжавшаяся два столетия. Вдобавок началась завоевательная война против поселений сао вокруг озера Чад. Все это в конце концов привело древнюю империю в полный упадок, и она потерпела поражение от вторгнувшегося в ее пределы племени булала. Булала господствовали в Канеме до третьей четверти XV века. Затем на смену им пришла «новая империя» Канем под названием Борну. Султанат Борну в теперешней Северо-Восточной Нигерии – ее прямой, хотя и значительно одряхлевший, преемник.

С историей Борну мы знакомы плохо, ибо те, кто должен был помнить ее предания и передавать их молодым, были поглощены династическими распрями. Однако мы не ошибемся, если скажем, что на землях, лежащих между Нилом и Нигером, феодальные междоусобицы были не более частым явлением, чем в Англии в период войны Алой и Белой розы. Возможно, что торговля и обмен идеями иногда приостанавливались, но редко прерывались надолго.

Если основываться на исследованиях Мэтью, проведенных в 1950 году в Сомали, то можно считать, что в течение почти трех столетий, до XVI века и даже позднее, движение караванов между Нилом и Нигером и между Нигером и океанским побережьем Сомали редко прерывалось войной. В глубине материка, на значительном расстоянии от побережья Индийского океана существовало царство, или султанат, Адал. Оно было разрушено соседями в XVI веке, и от него не осталось никаких следов. Но до завоевания это было цветущее государство. Сохранившиеся кое-где стены его городов возвышаются на шесть метров. Адал богател за счет торговли. По мнению Мэтью, «он, по-видимому, находился в конце длинного и изнурительного трансконтинентального торгового пути, ведшего на запад, в царство Борну и в города верхнего Нигера» и соединявшего Индийский океан с Мали, Сонгаи и их менее известными современниками.

Была ли постоянной связь Канема со средней и нижней частью долины Нила, его дельтой и Ближним Востоком через Синай? На этот вопрос можно ответить одновременно и положительно и отрицательно. Не будь наши знания такими скудными, здесь было бы уместно рассказать о тех христианских царствах среднего Нила, достижения которых оказали огромное влияние на народы, пришедшие на смену кушитам, дав им, по словам Винни, возможность вступить в «период расцвета искусства и политической власти». Нубийцы среднего Нила, обращенные в христианство миссионерами восточного Средиземноморья в VI веке, продолжали исповедовать эту религию в течение тысячи лет до начала исламского вторжения. Нубийский язык – вот то главное, в чем проявилось заметное влияние их культуры на Восточный Судан. Что же касается ее вещественных следов, то их почти не осталось, кроме нескольких разрушенных церквей из красного кирпича, мастерски исполненных фресок и множества художественных изделий из керамики. Только в ходе дальнейших исследований мы сумеем выяснить, насколько эти христианские царства Нубии служили связующим звеном между своими западными и северо-восточными соседями и насколько они препятствовали их контактам.

На холмах Дарфура, в 600 милях к западу от среднего Нила, то есть приблизительно на полпути между Нилом и Нигером, обнаружена группа развалин, относящихся к другому периоду, да и внешне совершенно отличных от нубийских построек. Эти развалины дают некоторое представление о масштабах и разнообразии многовековых контактов между западом и востоком независимо от того, кто участвовал в них – христиане или мусульмане.

На современной карте это место находится в центре сахарского безмолвия. Но в средние века все было иначе. В долине и на холмах Дарфура немало памятников прошлого. Сохранились развалины древнего города Гебель Ури с его залом заседаний, имевшим амфитеатр в девять рядов, места погребений исчезнувшего племени даджу, прекрасные здания из красного кирпича, воздвигнутые в более поздний период, и христианская церковь и монастырь, случайно обнаруженные археологами в 1958 году.

Наибольший интерес представляют, пожалуй, развалины Гебель Ури. Сейчас до этого места трудно добраться без надежной машины. Руины лежат среди возвышающихся в пустыне пиков Гебель Фурнунг, за которыми спрятались сверкающие в лучах солнца вершины Гебель Си. Это примерно шесть часов езды, если ехать на северо-запад от Аль-Фашера – нынешней столицы Дарфура. За высохшим руслом Айн-Соро на запад и на север открываются пустынные горизонты Вадаи, затем дорога сворачивает влево и идет по твердым колючкам. Через полчаса езды по извилистой дороге начинается пологий спуск в долину. В конце ее, образуя как бы замыкающую стену, высится холм Гебель Ури. Даже отсюда, если знаешь, где искать, можно увидеть зигзагообразную мостовую, мощенную валунами, которая ведет на вершину, находящуюся на высоте 1000 футов. По обеим сторонам мостовой у подножья холма расположены заросшие кустарником руины «дворцов», улиц, зданий одного из самых больших исчезнувших городов Африки.

Гебель Ури выстроен из камня и окружен массивной стеной, опоясывающей территорию, от которой начинается дорога на вершину холма. В этом месте, надежно защищенном от вторжений самой природой, жило, должно быть, многочисленное население. Хотя исследование Гебель Ури еще не закончено, археологи считают, что это место было заселено в течение 300-400 лет. Строители города пользовались местным строительным материалом. Они не употребляли извести и не заботились о соединении стен зданий под правильным углом. Тем не менее, они строили с такой тщательностью и искусством, что стены некоторых сооружений все еще возвышаются на 10-12 футов.

Мостовая, кое-где состоящая из больших каменных плит и доведенная до самой вершины, выглядит весьма внушительно. Узкая площадка вершины укреплена тремя стенами. За стенами, образующими круги, и каменными овальными постройками, на которых уже давно нет крыш, у нижнего конца дороги скрыты развалины более крупного здания, которое, согласно преданию, было дворцом или королевской резиденцией. Высокие надежные стены и искусно построенные переходы окружают площадку, которая, по общему признанию, служила местом собраний; несмотря на то что возраст постройки не менее 700 лет, девятиступенная лестница сохранилась в довольно хорошем состоянии на всем протяжении спуска к широкой платформе.

Немного ниже находится другой дворец; местные жители не без оснований утверждают, что это была мечеть.

Подобно другим развалинам Дарфура, Гебель Ури еще не раскрыл своей тайны ученым. Оркелл считает и в пользу его точки зрения говорят многочисленные факты, – что «либо Ури был резиденцией канемской администрации Дарфура в период расцвета империи Канем при Дунама Диббалеми», то есть в XIII веке, «либо здесь находилась столица племен булала в период их господства» в XIV-XV веках. Во всяком случае он безусловно относился к торговой системе Канема и получал свою долю прибылей в период ее могущества. Возможно, здесь был один из обменных пунктов и караванная станция на пути между Нигером и Индийским океаном.

Делаются и другие догадки относительно средневековой и досредневековой истории этого района. Существует мнение – правда, еще не доказанное, – что движение людей и товаров происходило здесь с востока на запад и в обратном направлении еще в далекой древности. Добирались ли древние египятне, например Хирхуф (эпоха VI династии, около 2400-2250 гг. до н. э.), до холмов Дарфура? Оркелл отвечает на это утвердительно и пока ему никто не возражает. Во всяком случае Дериб аль-Арбайн, этот безводный сорокадневный путь, по которому и по сей день караваны верблюдов из Дарфура ежегодно ходят в Верхний Египет, существует уже много лет.

Оркелл говорит, что в Дар Сила сохранились особые метки для скота; они появились в период царствования султанов Дажду – древнейших правителей Дарфура, а значение их можно уяснить только в том случае, если считать, что первоначально это были египетские иероглифы. Приемный зал дворца Ури с девятиступенной лестницей, по мнению Оркелла, «можно вполне считать грубой копией платформы, где царь Мероэ», семья которого покинула родину и, возможно, отправилась на запад, спасаясь от завоевателей Аксума, «устраивал аудиенции неподалеку от своего дворца». Бесспорно, «сходство между учреждениями божественного царства Дарфур и божественного царства Куш настолько велико, что предположение, будто царская семья Мероэ основала царство в Дарфуре, после того как ее изгнали из родного города, выглядит вполне допустимым».

Это могло произойти примерно после 350 года н. э., в пределах 500 лет около этого времени, а возможно, и в значительно более короткий срок. Тогда уже «гиганты» сао создавали изделия из бронзы и железа не более чем в 600 милях к западу от Ури. Двигались ли предки сао к озеру Чад через Дарфур?

Исходя из того, что между Нилом и Нигером существовали древние многообразные контакты, можно высказать несколько интересных догадок. Независимо от того, знаменуют ли развалины Гебель Ури исчезновение Мероэ или нет, они имеют огромное значение для понимания средневековой истории Африки. Эти развалины, как и огромная система искусственного террасирования на склонах Гебель Марра в нескольких милях к югу от Ури, свидетельствуют о поразительном единстве в многообразии цивилизаций Африки, которые ради удобства называют африканским железным веком. Наряду с Кумби Сале, расположенным в двух тысячах миль западнее Гебель Ури, наряду с Дженне и Валата, Гао, Тимбукту, огромными стенами Кано, дворцами Дарфура и его мечетями из красного кирпича, наряду с блестящей кавалерией, которую Джеймс Брюс увидел за стенами Сеннара на берегу Голубого Нила, город Ури с его зданиями, заросшими пожелтевшей травой, безошибочно указывает на длительный период роста и расцвета африканской цивилизации.

Примерно в 20 милях к югу от Ури, в местечке Айн Фара, среди серых скал и колючек Гебель Фурнунга, находятся другие знаменитые руины Дарфура – остатки значительно меньшего города с круглыми строениями из камня, не скрепленного известью; посреди города возвышаются развалины великолепного дворца из красного кирпича и столь же красивой мечети, построенной из того же местного материала.

Еще вчера характер этих сооружений не вызывал у ученых никаких разногласий. В 1958 году Айн Фара преподнесла им археологический сюрприз. Неожиданно выяснилось, и притом с почти полной достоверностью, что развалившееся сооружение на вершине голого холма – руины не дворца, а монастыря христианской Нубии. Никто не предполагал раньше, что христианство проникло в Африку на расстояние полпути до Нигера, что властители Нубии достигали западных окраин среднего Нила. Выяснилось также, что большая квадратная «мечеть» с колоннами внутри в форме буквы L на самом деле христианская церковь, а меньшая мечеть, построенная на склоне холма, была основана как другая христианская церковь (и впоследствии переделана в мечеть) и что маленькие «комнаты» из красного кирпича, расположенные вдоль края вершины холма над меньшей мечетью, первоначально были не гаремом правителя – так утверждают местные предания, – а кельями для христианских монахов.

Причины этого внезапного пересмотра – хороший пример новых возможностей современной археологии.

В 1929 году некая англичанка, посетившая Айн Фара, – кстати сказать, очень удобное место для пикников (и средневековых поселений), поскольку здесь имеются глубокие холодные водоемы и прохладные места в тени руины, нашла в большой «мечети» несколько разрисованных гончарных черепков. В 1958 году она обнаружила в своих старых вещах два таких черепка (остальные пропали) и подарила их Оркеллу из Лондонского университета. Оркелл сразу же признал в них остатки нубийской христианской посуды. Один из черепков – его христианское происхождение едва ли могло выражаться более определенно – представляет собой обломок блюда с изображением рыбы и креста; другой – кусок терракоты, на котором изображены крест и голова голубя. Оба черепка относятся примерно к Х веку.

Когда эти предметы были изучены, Айн Фара, считавшийся раньше созданием строителей Канема или Борну, предстал в совершенно новом свете. Возможно, два черепка христианской посуды – не очень убедительное доказательство того, что дворец был монастырем, а мечеть – церковью, тем более что найдены они в районе, куда, по всем данным, никогда не проникало христианство. Однако следует напомнить, что колонны «мечети» в форме буквы L очень напоминают колонны, на которых покоились купола церквей христианской Нубии вдоль всего среднего Нила. План «дворца» сразу стал более понятным, когда его стали считать монастырем; вспомнили, что монастыри Нила часто сооружались на вершинах холмов, а у подножия строились монастырские церкви. Такие огромные кирпичи, как в Айн Фара, – некоторые из них в два-три раза больше обычных – обнаружены только среди развалин христианской Нубии.

Ислам сокрушил нубийское христианство в XIV-XV веках. Нубийский аванпост в Дарфуре, если считать, что здесь исповедовали христианство, не избежал общей участи. Церкви стали мечетями, монастыри – дворцами или правительственными зданиями. Возможно, завоевателем нубийцев был маи Идрис Алума из Борну, который правил «новой империей» Канем – Борну между 1571 и 1603 годами, а возможно, другой забытый теперь правитель. Но как бы то ни было, Дарфур стал независимым государством после смерти маи Идриса, и местные султаны из династии Кейра (племя фур) стали строить дворцы и мечети. Эта династия правила до 1916 года, когда султан Али Динар уступил свою власть англичанам. Развалины резиденций султанов Кейра, порой массивные и высокие, можно обнаружить во многих местах на склонах Гебель Марра.

Полная история Дарфура, когда ее наконец напишут, воспроизведет, таким образом, тот же самый многообразный процесс неуклонного объединения, упрочения государственных институтов и династических войн, которые характерны для всего Судана от Нила до Атлантики. Но почему же после такого долгого периода развития и расцвета эта цивилизация Средней Африки пришла в упадок, позволив последующим поколениям полностью игнорировать ее существование?

Не следует переоценивать величие этих развалин. 350 лет отделяют нас от вторжения мавров в Сонгаи, от смерти Идриса Алума и распада империи Борну, от появления «Тарих аль-фатташ» и интеллектуального расцвета Дженне. В то время, когда в Европе происходила промышленная революция, в результате которой европейские государства приняли теперешние очертания и выработали новую идеологию, цивилизации суданских равнин продолжали жить не торопясь, обмениваясь нехитрыми продуктами своего труда. Они пришли в упадок, но не исчезли. Обществу земледельцев и скотоводов с его простой, хотя и довольно прочной структурой пришлось вынести сильные удары. Торговля намного сократилась.

Причина упадка суданской цивилизации в течение последних веков заключается не в ней самой, а, скорее, в развитии капитализма в Европе. Эти слова справедливы и по отношению к другим частям Африки. Общество, с которым Генрих Барт познакомился в Западном Судане 100 лет назад, мало чем отличалось от общества государства Мали при Ибн Баттуте, то есть за 500 лет до путешествий Барта. Зато Европа его времени сильно изменилась по сравнению с Европой Ибн Баттуты. Но, даже принимая во внимание это различие в оценке, побудившее многих европейцев заявить, будто суданская цивилизация никогда не существовала, а то, что существовало, считать не заслуживающим такого громкого названия, мы можем поставить вопрос в другой форме: если цивилизация Средней Африки, вернее, ее социальная и экономическая структура, никогда не приходила в упадок и сохранялась примерно на одном и том же уровне развития, то чем объяснить эту неподвижность? Что мешало суданцам подняться, на новую, более современную ступень развития?

Упадок и возрождение

Ответ на этот вопрос частично уже ясен.

К нашему счастью, сохранился труд Льва Африканского, из которого мы можем извлечь сведения о Сонгаи и некоторых государствах Судана. Лев Африканский родился в Гранаде, в южной Испании, в том самом году, когда аския Великий сверг преемника Сонни Али. Он получил блестящее образование в учебных заведениях и библиотеках Феса, куда переехали его родители, спасаясь от преследования христиан. Достигнув зрелости, он совершил несколько путешествий в Магриб и Западный Судан. Этот человек обладал всеми качествами наблюдателя и был достаточно подготовлен, чтобы извлечь пользу из своих наблюдений.

Примерно в 1518 году на пути из Стамбула в Тунис он попал в плен к христианским пиратам. У этих пиратов хватило здравого смысла понять, что этот пленник – человек необычный; они не продали его вместе с другими маврами на невольничьем рынке в одном из приморских городов Италии, а привезли в Рим и отдали в руки папы. В то время папой был Лев Х – сын Лоренцо Медичи, принадлежавший к блестящей семье, достигшей славы и могущества благодаря торговым операциям и участию в правительстве Флоренции.

Могущественным и богатым представителям торгового мира тогдашней Европы очень хотелось иметь сведения о странах, расположенных за мусульманским барьером в Северной Африке, и папа вскоре получил их от умного молодого мавра. Лев Х предоставил пленнику свободу и пенсию, а также обратил его в христианство, дав ему имя Джованни Леони. Европейскому миру он стал известен под именем Льва Африканского. Его первое описание Африки, законченное в 1526 году, было опубликовано Рамузио в 1550 году. Английское издание этого труда, переведенное другом Хаклюйта, вышло в 1600 году. Книга была встречена в Англии с огромным интересом, хотя содержащиеся в ней сведения к тому времени давно уже устарели.

Лев Африканский не ставил целью нарисовать в своей книге блестящую или романтическую картину Западного Судана, а описывал главным образом успехи его цивилизации и торговые богатства. «Достойно удивления, – писал он о Гао, который, по-видимому, видел собственными глазами, – какое множество товаров ежедневно привозится сюда и какие они все дорогие и великолепные». И поскольку предложение золота превосходило спрос рынка, Европа взяла этот факт на заметку. Но еще более заинтересованы были мавры Северной Африки, знавшие об этом значительно лучше, чем европейцы. Марокко уже давно обогащалось, извлекая прибыли из своего положения самого северного посредника в транссахарской торговле. Взяв на вооружение мушкеты, марокканские армии приступили к завоеванию южных районов.

Аския Мухаммед, или аския Великий, был свергнут с престола в 1529 году. Восемь его преемников носили монарший титул. Прочность и влияние Сонгаи все возрастали, а вместе с тем маврам все труднее было отогнать искушение. В 1585 году марокканский султан Мулай Ахмед аль Мансур захватил принадлежавшие Сонгаи огромные соляные месторождения Текказа, сделав тем самым первый шаг к захвату источников суданского золота. Марокканцы, как и задолго до них Альморавиды, считали, что сумеют овладеть этими источниками. Спустя несколько лет они вторглись в страну. В 1591 году армии Сонгаи потерпели поражение от марокканцев, которые пересекли пустыню под предводительством испанского ренегата по имени Джудер. Хотя под началом Джудера было всего 4 тысячи солдат, они имели 2500 аркебуз и мушкетов, в то время как более крупные силы Сонгаи воевали без огнестрельного оружия. В результате они были разбиты и Джудер захватил Тимбукту и Гао.

О добыче, попавшей в его руки, можно приблизительно судить по сообщению некоего английского купца о возвращении Джудера в Маракеш спустя восемь лет. «Шесть дней назад, – писал 4 июля 1599 года Джаспер Томсон, – сюда прибыл дворянин из Гао, которого называют Джудер-паша. 10 лет назад султан марокканцев отправил его завоевать указанную страну, где многие его подданные погибли. Он привел с собой 30 верблюдов, груженных тибаром – так называют здесь неочищенное золото (Томсон оценивал его стоимость в 604 800 фунтов стерлингов. – Б. Д.) – и 120 верблюдов с перцем, рогами единорогов и деревом, из которого получают красители; и все это он преподнес царю вместе с 50 конями, а также множеством евнухов, карликов, рабов и рабынь и, кроме того, 15 девственниц – дочерей короля Гао, которых он подарил султану в качестве наложниц. Следует отметить, – добавил аккуратный Томсон, – что у всех этих людей черные, как уголь, волосы, ибо в их стране живут только такие люди».

По рассказам, вторжение в Сонгаи стоило марокканцам 23 тысяч человек, погибших в сражениях и от болезней, ибо сопротивление было ожесточенным и хорошо организованным. И хотя марокканцы захватили большую добычу, их надежды овладеть источниками золота потерпели неудачу, и вскоре они, как и другие пришельцы, обнаружили, что золото исчезло и его источники во время вторжения иссякли. После 25 беспокойных лет султан Мулай Задан в 1618 году оставил Сонгаи.

Но если вторжение не оправдало потерь марокканцев, оно стоило Сонгаи его места в дальнейшей истории. Это вторжение разрушило единство и административную организацию государства, и хотя Тимбукту, Гао и Дженни сохранились как крупные города, местная цивилизация лишилась своей жизненной силы, ибо временно прервалась как транссахарская, так и значительная часть внутренней торговли Судана, а вместе с этим разрушением началась длинная и печальная полоса упадка. «С этого момента, – говорится в летописи, – все изменилось. Опасность пришла на смену спокойствию, нищета сменила богатство. Мир уступил место отчаянию, упадку и насилию».

Государство Сонгаи пало. К 1655 году, когда в «Тарих ас-Судан» уже появились дополнительные главы, негры Сонгаи из речного района поглотили потомков своих марокканских завоевателей – арма, но власть их была неполной. Дальше, к югу, в Денди, честолюбивые правители раздирали страну на части. Впоследствии Сонгаи стал легкой добычей завоевателей. В 1670 году бамбара из Сегу, расположенного выше по Нигеру, подчинили себе Тимбукту, а туареги, совершившие очередной налет со стороны пустыни, обрекли на такую же участь Гао. Спустя столетие правители фульбе, объединившиеся по зову Османа дан Фодио, чтобы начать джихад, обрушили свою закованную в броню кавалерию на соседние народы, в том числе на сонгаи и денди.

Войны продолжались. После того как Сонгаи утратило былое величие и размеры, только «государству» племени анзуру на левом берегу Нигера удалось сохранить независимость. Потом сюда пришли европейцы и установили колониальный мир. В 1884 году французы обрушились на Нигер с запада. Они захватили в 1894 году Тимбукту, в 1898 – Гао, и в конце концов в 1900 году разбили туарегов. Завершая это описание, следует сказать, что в 1959 году Западный Судан наряду с остальной частью Французской Западной Африки начал готовиться к перестройке своей политической жизни на базе независимости. После 350 лет застоя или подчинения этот огромный район снова встал на путь самостоятельного развития.

Что произошло бы, если бы мавры не вторглись в этот район и не разрушили торговую систему, на которой в конечном счете основывалось могущество Сонгаи (а до него могущество Ганы, Мали и Канема)? Вполне вероятно, что здесь продолжался бы процесс объединения и развития цивилизации, начавшийся в Западном Судане около тысячи лет назад.

Теперь мы можем вернуться к затронутому ранее вопросу. Западному Судану повезло меньше, чем Западной Европе. Марк Блок в своем монументальном труде, посвященном европейскому феодализму, подчеркивает огромную важность того факта, что вторжения извне перестали беспокоить средневековую Европу, за исключением некоторых периферийных районов, уже в Х веке. «Какие бы полезные уроки ни извлекались из этих вторжений, – пишет он, – они не должны заслонять от нас еще более важного факта: прекращения вторжений. До сих пор эти опустошительные набеги извне, это массовое истребление людей определяло историю Запада... Но с этого времени Запад избавился от вторжений, чего нельзя сказать об остальном мире. Ни монголы, ни турки не могли теперь сделать больше, чем просто поцарапать ворота Европы. Конечно, конфликтов было еще немало, но они охватывали ограниченную территорию. В силу всего этого в Европе создались условия для культурной и социальной эволюции, которая имела значительно более регулярный характер и не подвергалась опасности нападения извне, а также опасности вторжения новых мигрантов... Можно считать, что этот исключительный иммунитет... был одной из основных предпосылок европейской цивилизации».

И хотя опустошительные набеги марокканцев могут в какой-то степени объяснить причины заката Судана, дело было не только в них. Следует учесть и упадок самой марокканской цивилизации. К XVII веку прибрежные цивилизации Северной Африки уже утратили средневековый блеск, а вместе с ним и способность распространять через пустыню на юг новые взгляды и технические достижения, не говоря уже о росте торговли. И если Судан никогда не был изолирован от средневекового мира в эпоху величия арабов, то он оказался изолированным от послесредневекового мира, мира технических достижений и промышленной революции.

За всем этим не следует забывать об открытиях заморских территорий португальцами, испанцами и итальянцами. Богатства Западного Судана, как и богатства западного побережья Африки, казались людям, которые прислушивались к мнению Льва Африканского, огромными, и это в известной степени было верно. И однако в те самые годы, когда марокканская армия султана Мансура опустошала Сонгаи, корабли Колумба и Диаша открывали моря Америки и Индии. По сравнению с добычей, захваченной на этих континентах, богатства Африки стали казаться незначительными и не заслуживающими затраченных на них усилий. Европа заинтересовалась экспедициями в другие районы. Едва ли нужно удивляться этому. Фрэнсис Дрейк после кругосветного путешествия привез домой в 1580 году 15 миллионов фунтов стерлингов прибыли, тогда как затраты на путешествие не превышали 5 тысяч фунтов. По вполне понятным причинам его судно «Пеликан» после этой поездки было переименовано в «Золотую лань». Ни один англичанин не видел ранее такого богатства, и тогда суданское золото утратило свой блеск.

Немалую роль в упадке Африки сыграли и географические факторы. Сахара, которую всегда было трудно преодолеть, не изменилась к лучшему. Между тем кораблевождение намного усовершенствовалось. В XV веке, когда европейцы стали отправляться в дальние морские плавания, корабельные мастера Европы научились делать более совершенные рули, строить уже не двух, а трехмачтовые суда, крепить корпус поперечными переборками. Улучшились и средства навигации. Корабли все чаще стали плыть против ветра. Но ничто не сменило вечного верблюда в безбрежных пустынях Сахары. Испытания при переходе через нее, выпавшие на долю Ибн Баттуты в 1350 году, оставались такими же и в 1650, и в 1850 году.

Эти испытания были мучительными и тяжелыми. «Мы провели в Текказе десять неприятных дней, – сообщает Ибн Баттута, – перед тем как пересечь лежащую за ней пустыню, переход которой занимает десять ночей, причем воду почти нигде не встретишь... В то время мы обычно шли впереди каравана и, когда обнаруживали подходящее место, пасли животных. Так продолжалось до тех пор, пока мы не потеряли одного человека из нашей группы. После этого я уже никогда не уходил вперед и не замыкал караван...

Затем мы пришли в Тасарала – место, где текут подземные ручьи и останавливаются караваны. Наш караван отдыхал здесь три дня, и мы починили наши бурдюки, и наполнили их свежей водой, и обшили их чехлами из грубой ткани, чтобы защитить от ветра. С этого места обычно отправляют такшифа – так называют человека из племени массуфа, которого нанимают погонщики каравана для того, чтобы он поехал в Валату с письмом к друзьям, а те приготовили бы заранее жилища для путешественников. Эти люди выходят навстречу каравану на расстояние четырех дней пути и приносят с собой воду... Часто случается, что такшиф погибает в пустыне, и тогда жители Валаты ничего не знают о караване, и в результате весь он или большая его часть погибает.

В этой пустыне живет множество дьяволов, и, если такшиф идет один, они мучают его, затемняют его рассудок, так что он сбивается с пути и погибает, ибо здесь нет никаких дорог – ничего, кроме песка, несомого ветром. Вы видите песчаные холмы в одном месте, а потом оказывается, что они передвинулись на другое место... Мы наняли такшифа для этого путешествия за 100 золотых миткалей... В ночь седьмого дня мы с радостью увидели огни. Это были люди, вышедшие из Валаты, чтобы встретить нас». Никто не соглашался отправиться в такое путешествие, если не было надежды получить хорошее вознаграждение, а к XVII веку такое вознаграждение стало уже казаться незначительным.

Все эти изменения обусловили упадок Западного Судана. Помимо них, существовали и другие, чисто человеческие факторы, в частности, уверенность и темперамент, социальное устройство жизни. Наблюдательные жители Тимбукту, видя тяжелые последствия вторжения марокканцев, считали причины упадка Сонгаи внутренними. Так, автор «Тарих ас-Судан», заканчивая свою книгу в период марокканской оккупации Тимбукту, высказал мнение, что господь покарал его соотечественников за то, что они утратили веру и пребывают в разврате. «Что же касается супружеских измен, – пишет он, – то они стали нормальным явлением. Без таких измен люди уже не чувствуют ни красоты, ни славы, и дело доходит до того, что сыновья султанов сожительствуют со своими сестрами». По-видимому, запах гниения уже носился в воздухе.

При всем том суданское общество сохранило свою структуру. Даже во времена Барта, в середине XIX века, внешняя торговля Западного Судана играла довольно большую роль. Барт считал, что не менее 300 караванов верблюдов с грузом ткани ежегодно приходило из Кано в Тимбукту. По его мнению, эта торговля оценивалась не менее чем в 5 тысяч фунтов стерлингов. «Бросая ретроспективный взгляд на этот вопрос, – продолжает он, – я оцениваю хлопчатобумажную продукцию Кано, которая сбывается за границу, по меньшей мере в 300 миллионов курди. Насколько велика эта сумма, мои читатели могут понять из того, что на 50 или 60 тысяч курди в год, что составляет 5 фунтов стерлингов, целая семья может прожить в этой стране, не зная забот. И эта сумма предусматривает всевозможные расходы, в том числе и на одежду. Не следует также забывать, что эта провинция – одна из самых плодородных на земле, и способна производить ячмень не только для местного населения, но и для экспорта, и, кроме того, здесь имеются замечательные пастбища».

Это общество не было идеальным. «Очень важную отрасль местной коммерции Кано, – добавляет Барт, – представляет собой работорговля... и хотя я не считаю, что количество ежегодно вывозимых из Кано рабов превышает пять тысяч человек, значительное число людей продают для домашнего рабства».

Разумеется, по сравнению с викторианской Англией, где условия труда были таковы, что люди умирали или деградировали, Судан казался приятной и удобной страной. «Если мы будем учитывать, – пишет Барт о текстильном производстве, – что условия в промышленности здесь не такие, как в Европе, люди работают не в огромных зданиях, где человек низводится до самого низкого уровня, а имеют возможность зарабатывать на жизнь, не жертвуя при этом своими домашними привычками, мы должны предположить, что Кано – одна из самых счастливых стран мира. И это действительно так, пока его правитель, который часто бывает ленивым и праздным, может защищать своих подданных от жадности соседей, которая, естественно, возрастает при виде богатств этой страны».

Между Нигером и Конго

За саваннами

Что происходило тем временем на землях, которые лежали южнее, за пределами лесного пояса? Для народов, населяющих саванны, эта зеленая граница была таким же барьером, как на севере – пустыня. Они торговали с лесными народами, когда торговля приносила солидные барыши, то есть при купле-продаже золота, орехов кола и рабов, но распространить свою власть на эти районы им почти никогда не удавалось. Даже Банку Муса, аския Великий и Идрис Алума не смогли сколько-нибудь значительно продвинуться туда, хотя купцы и мусульманские миссионеры постепенно прокладывали новые пути.

И все же в более ранние времена переселенцы явно ухитрялись преодолевать лесной барьер. Многие негритянские народы тропической Западной Африки считают, что их отдаленные предки пришли с севера и северо-востока. Например, у племени акан из современной Ганы существует легенда о том, что их родоначальники пришли с севера в XI столетии. «Царский список» племени восходит к периоду, который можно датировать концом XIII века, когда была основана древняя столица Боно Мансу. Ее развалины (или развалины более поздних построек) лежат примерно в 100 милях к северу от Кумаси, где сейчас обитают ашанти.

Предание гласит, что основатели Боно Мансу пришли из «великой белой пустыни» на севере. Пожалуй, здесь есть крупица истины. Но в то же время очевидно, что сильные и жизнеспособные народы лесного пояса не могли быть только продуктом миграции с севера. Правда, они многое заимствовали с севера – ведь именно оттуда направлялся к ним поток пришельцев. Но если эти народы и заимствовали у Судана его цивилизацию, то не в большей степени, чем Судан – у Северной Африки и Куша, от которых он все же кое-что перенял. Между ними и севером, бесспорно, происходил обмен идеями и техническими навыками, но они переработали и синтезировали все усвоенное. Этот процесс взаимного обмена познаниями, начавшийся в Африке с давних времен – в период возвышения Египта, продолжается до сих пор. И мы ничего не узнаем о ходе африканской истории, если будем опираться на предпосылку о чисто механическом подражании более отсталых народов более передовым. Истина не так проста, как кажется. «Технически отсталые» народы, заимствуя что-либо у менее «отсталых», старались приспособить заимствованное к местным условиям. В процессе приспособления они неизменно модифицировали новые для них идеи и трудовые навыки, в результате чего возникал сложный и устойчивый комплекс, органически входящий в их собственную культуру.

Таким образом, очевидно – во всяком случае нынешние данные по этому вопросу дают нам основание считать это очевидным, – что народы лесного пояса узнали о способах добычи руды, о выплавке и обработке железа от своих северных соседей, что они узнали об этом в последние столетия дохристианской эры и что, приобретя эти знания, они вступили в период медленного перехода от племенной организации каменного века к новым общественным формам. Было бы ошибкой думать, будто они шли по тому же пути социального и экономического развития, что и народы, передавшие им свои знания. Напротив, процесс этого развития во многом был своеобразен.

Арабские средневековые писатели фактически не оставили нам никаких сведений относительно истории лесного пояса и его пестрого населения. Как и ученые мужи из Тимбукту и Дженне, они почти ничего не знали о нем. Зато со второй половины XV века появляются другие источники. К 1475 году португальские корабли уже бороздили прибрежные африканские воды, достигнув заливов Бенин и Биафра, где океан далеко вдается в сушу между Западной и Юго-Западной Африкой. Капитан Руи ди Сикейра, видимо, бросил якорь в Бенине и высадился на берег еще в 1472 году.

В первых документах европейцев о западном побережье Африки содержится множество ошибок. Эти документы, пожалуй, проливают свет скорее на европейскую, чем на африканскую историю. Иногда уровень грамотности тех, кто оставил нам эти документы, был настолько низок, что их свидетельства не могут быть для нас ценными. Лишь в редчайших случаях достигают они той силы и выразительности, которые характерны для лучших средневековых и позднесредневековых арабских путешественников. Не будем удивляться, первыми европейцами, пришедшими в Африку, были пираты и авантюристы, из которых редкий умел нацарапать свое имя, Ни у кого из них не было и следа той эрудиции, тонкой, пытливой наблюдательности, которые присущи, например, Ибн Баттуте или Льву Африканскому. Но зато капитаны пиратских кораблей были людьми дерзкими и предприимчивыми, и, если матросы соглашались пойти на риск, они отважно плыли навстречу неведомому, не боясь ни бога, ни черта. И как-никак их сообщения – гораздо лучше, чем ничего.

Мало кому из этих людей случалось попасть во внутренние районы Африки, узнать ее жизнь. Они и не задавались такой целью. Золото, перец, рабы – все ценное, чем можно было набить трюмы, – вот на что были устремлены их помыслы. По поручению своих хозяев, обычно монархов Западной Европы, они создавали на побережье торговые фактории (обычно не дальше чем в дюжине миль от полосы прибоя) и, по мере того как росло чувство уверенности и увеличивались барыши, превращали эти фактории в форты с постоянным гарнизоном. Если смертоносная лихорадка косила ряды солдат, на смену умершим прибывали новые. Немало таких живописных старинных крепостей сохранилось и поныне. Забавно, что премьер-министр нынешней Ганы живет в одной из них.

Таким образом, сведения первых европейцев об Африке ограничивались береговой линией. Да и она интересовала их лишь с точки зрения торговых возможностей или как место для сооружения арсеналов. Никакого интереса к самой стране и ее народу они не испытывали. И если отчеты христианских миссионеров, поселившихся в других частях света, представляют большую ценность, то сведения об Африке не позволяют этого сказать, разве что какой-нибудь неисследованный и неизученный архив неожиданно порадует нас погребенным в нем сокровищем.

Не будет преувеличением сказать, что в наших руках были бы совсем иные исторические документы об Африке, если бы не вмешательство работорговли.

Великое искажение

Работорговля в Африке превзошла по своим масштабам все доселе виданное и оказала на ее развитие огромное влияние. Европейская торговля рабами отличалась от внутренней работорговли в Африке, которой издавна занимались арабы и многие африканские государства. Отличалась она и от домашнего рабства, характерного для африканского общества железного века. Заморская работорговля стоила Африке значительно дороже. Это была катастрофа огромных масштабов, которая не шла ни в какое сравнение с ужасами завоевательных войн, происходивших в Африке. Она была для этого континента тем же, чем «черная смерть» – чума – для Европы в средние века, когда ее жертвой становилась треть европейского населения, она была страшнее чумы, ибо ее социальные последствия были неизмеримо тяжелей. Чумная эпидемия «затухала» через несколько лет, а работорговля длилась более четырех столетий. За этот период Африка и Европа вырастили поколения людей, отравленных ядом бесконечного презрения к человеческой жизни.

Спрос на африканских рабов в Европе впервые начал удовлетворяться еще в 1441 году, когда португальская флотилия, выйдя из Сенегальского залива, бросила якорь в Лисабоне. С той поры «товар» из Африки поступал непрерывно сотни лет, по мере того как португальцы и их соперники продвигались все дальше к югу вдоль берега и утверждались в этих местах. К началу XVI века в Португалии появились целые районы, где негритянских рабов было больше, чем местных жителей. Еще большим спросом пользовались черные рабы на Карибском море и в Бразилии. Судя по документам, американский рынок был практически ненасытным. Это обстоятельство раздуло работорговлю до невероятных размеров. В результате вызванных ею войн погибли миллионы людей.

Голые цифры память обычно не удерживает. Может быть, примеры, которые я приведу, помогут запомнить цифры, говорящие о масштабах работорговли. Недавно один португальский историк заявил, что между 1486 и 1641 годами только с берега Анголы было увезено 1389 тысяч рабов – иными словами, этот и без того не густо населенный район терял ежегодно 9 тысяч человек. В отчете Филиппу II говорится о 52 053 рабах, вывезенных в Бразилию из Анголы с 1575 по 1591 год, – примерно по 2 тысячи рабов в год. Кадорнега оценивает число африканцев, ввезенных в Бразилию главным образом из Анголы и Мозамбика между 1580 и 1680 годами, в миллион человек, то есть по 10 тысяч человек каждый год. Позднее цифры станут еще более внушительными. А ведь Ангола и Мозамбик – только два из многих районов, куда работорговцы совершали разбойничьи набеги.

Согласно архивам Ливерпуля, за 11 лет (1783-1793) из этого порта было отправлено за рабами 900 флотилий, которые вывезли из Африки свыше 300 тысяч рабов на сумму примерно 15 миллионов фунтов стерлингов. Чистая прибыль оценивалась в 12 миллионов фунтов, или более миллиона ежегодно. В середине XIX века Генрих Барт все еще сетовал не только на существование работорговли в Судане (в районе Кано и других местах), но также на рейсы американских судов в бухту Бенин. Положить конец работорговле оказалось значительно труднее, чем начать ее.

Трудно – пожалуй, даже невозможно – измерить ущерб, причиненный ею Африке. Во всяком случае она нанесла смертельный удар африканскому обществу и цивилизации. В войнах, порожденных работорговлей в Центральной и Южной Африке, не было заложено прогрессивное начало, ибо они не порождали ни изобретательности, ни инициативы, не влекли за собой никакого материального прогресса, как утверждают некоторые. Напротив, последствия этих войн были сугубо отрицательными. Они уничтожили то, чего Африка достигла за тысячелетия, ничего не дав ей взамен.

По мере того как войны ради захвата рабов продолжались, люди все более черствели. Работорговля разлагала европейцев, порождала в них все большую алчность. Внезапные вспышки восстаний отчаявшихся рабов лишь умножали их невзгоды и влекли за собой новые кровопролития. «Поскольку очень немногие негры могут перенести потерю свободы и выпавшие на их долю трудности, – говорится в одном документе 1788 года, – и поскольку у них нет сил терпеть, они все время стремятся воспользоваться любой оплошностью своих угнетателей. Чаще всего это выливается в мятежи, подавление которых редко обходится без большого побоища. Иногда мятеж удается. Тогда рабы истребляют весь экипаж судна. Они всегда готовы воспользоваться любой возможностью, чтобы совершить любой отчаянный поступок, лишь бы выкарабкаться из своего несчастного положения, и, несмотря на все препятствия, часто достигают своей цели».

Человек, написавший эти строки, был аболиционистом и сочувствовал рабам. Однако, как показал Герсковиц, «большинство негров с самого начала отказывалось примириться с рабством без борьбы». Когда им не удавалось поднять мятеж в море, они восставали в самой Америке. Туссен-Лувертюр с Гаити был только одним из многих рабов, которые возрождали на берегах Карибского моря или в самой Америке попраннную человеческую свободу.

Об этой полосе восстаний нельзя забывать, изучая отношение уроженцев Западной Африки к работорговле. Не подлежит сомнению, что вожди и некоторые племена, населявшие побережье, легко поддались соблазну принять участие в заморской работорговле. Переход от издавна практикуемого домашнего рабства к торговле рабами оказался не слишком трудным. Их отношение к ней, может быть, отличалось от отношения некоего Джона Хоукинса – работорговца елизаветинских времен, на гербе которого красовался «полумавр во весь рост и в цепях»; возможно, оно отличалось и от образа мыслей тех европейских священников в Конго, которые многие десятилетия восседали на троне из слоновой кости у причала Луанды, милосердной рукой обращая в христианство толпы закованных рабов перед погрузкой их в трюмы кораблей, направлявшихся в Бразилию. И тем не менее было нечто такое, что объединяло их: общество допускало рабство и тем самым санкционировало работорговлю.

Вожди и народы побережья, по крайней мере некоторые, проявляли заинтересованность в удовлетворении спроса ненасытной Европы, поскольку получали при этом свою долю прибылей (в свое время такие же интересы побуждали вождей других племен участвовать в работорговле арабов). Однако представление о том, что африканское общество алчно и покорно вступило в многовековой период работорговли, представление, которое иногда пытаются создать сторонники «теории» «врожденной неполноценности» негров и «рабской омерзительности» африканского общества, не подтверждается никакими документами. Слабого можно вздернуть на виселицу, но это вовсе не значит, что она ему нравится. Африканское общество было относительно мирным и великодушным, даже мягким. Мир этих людей внезапно захлестнуло потоком смерти и ужасов. Лучшие и самые сильные пользовались любой возможностью оказать сопротивление или восстать, остальные терпели, но терпение это не означало покорности.

Не трудно представить себе процесс разложения нравов, когда охота за несколькими рабами превратилась в охоту за многими, – это повлекло за собой постепенное разрушение всякого разумного и сдерживающего начала. Гораздо труднее измерить те разрушения, которые массовая работорговля нанесла многим государствам и обществам. «С течением времени, – писал о Конго Иль (эти слова можно отнести ко всем другим районам африканского побережья), – рухнули последние социальные связи. Вся структура общества оказалась нарушенной. Конечно, в Конго и до прихода белых были рабы, составлявшие органическую часть его социальной структуры, но они занимали в этом обществе строго определенное место. С ростом работорговли рабовладение превратилось в свирепую охоту на людей. Не только сильные продавали слабых – рушились даже семьи, и родители продавали детей или дети – родителей португальцам, которые клеймили купленный товар каленым железом, как овец».

Кое-какое представление о размерах этого распада можно получить, сравнивая положение африканских народов, вовлеченных в работорговлю, с положением тех, кто оказался в более выгодных условиях, так как жил достаточно далеко от побережья (правда, о последних нам известно сравнительно немногое). Кроме того, мы имеем возможность сравнить рассказы европейцев XV-XVI веков, когда работорговля делала еще первые шаги, с рассказами европейцев, живших 300 и 400 лет спустя. Особенно резкий контраст обнаруживается в сообщениях об известном государстве Бенин, существовавшем недалеко от тех мест, где находится современная Нигерия.

Англичане ворвались в Бенин в 1897 году. Зрелище, представшее перед ними, было описано комэндером Беконом, который возглавил английскую экспедицию. «Бенин поистине можно назвать городом крови, – писал он. – Его история – это сплошная полоса самой низменной дикости. В начале XIX века, когда Бенин был центром работорговли, человеческие страдания, должно быть, достигли здесь предела, но сомнительно, чтобы даже тогда бессмысленность человеческих жертв превзошла нравы более близких к нам времен».

Подлинная история государства и империи Бенин была, разумеется, вовсе не «сплошной полосой самой низменной дикости». Однако в те годы, когда Бекон посетил его, это могло показаться правдой. «Кровь была повсюду... справа (там, где была резиденция царя) стояло „древо распятия“ с двумя крестами. Лица двух несчастных, пригвожденных к ним, были обращены к западу, На земле валялись черепа и кости – останки прежних жертв. На каждой большой дороге было не менее двух лобных мест...»

Европе и Азии известно, к чему могут привести алчность, страх и деспотизм не только в тех местах, где промышляли торговцы живым товаром. Аборигены Америки – мексиканские ацтеки не знали работорговли, однако над ними тяготело проклятие ритуальных убийств. И все же между описанной Беконом сценой и четырьмя столетиями заморской работорговли существовала самая непосредственная связь. Колониалистам Европы кое-где удалось внушить африканцам чувство особой вины за века рабства, но истина в том, что и те и другие в этом повинны в равной мере, ибо не африканцы были зачинщиками. Народы внутренних областей Центральной и Южной Африки, до которых не дотягивались длинные руки работорговцев, почти не знали такого опустошения. Отдельные случаи были лишь редким исключением. Средневековому Бенину никогда раньше не приходилось испытывать таких страданий.

За четыре столетия до экспедиции Бекона, когда работорговля еще только зарождалась, португальцы наблюдали совсем другую картину. Следуя к дельтам рек, их небольшие корабли водоизмещением в 50 тонн могли доходить до самого Гуато, от которого до Бенина было «девять лиг по хорошей дороге». Португальские моряки нашли этот город цветущим. Жители его были весьма искусны в плавке металлов и плотницком ремесле. По описаниям португальцев, «от ворот до ворот город имел одну лигу». Вместо стен он был «окружен широким и глубоким рвом, заполненным водой и представляющим достаточно надежную защиту».

«Я был там четыре раза, – писал Пашеку в конце XV века. – Дома в Бенине сделаны из краснозема и крыты пальмовыми листьями». Город распространял свое влияние на окрестности «на 80 лиг в длину и на 40 в ширину». Он «обычно находился в состоянии войны с соседями». Цель войны – получить рабов для домашнего хозяйства, как это было и в средневековой Европе. Но с приходом европейцев правители Бенина поняли, что для них выгоднее продавать рабов. «Мы покупаем (рабов), – писал Пашеку, – платя за каждого от 12 до 14 бронзовых браслетов или медные браслеты, которые у них ценятся еще дороже».

Несмотря на войны, которые древний Бенин вел с соперниками, в этом государстве царили мир и порядок, и, хотя документы о том времени очень кратки, эта мысль проступает в них вполне отчетливо. В 1486 году Аффонсу ди Авейру по поручению португальского короля возглавил небольшую торговую экспедицию в Бенин. Здесь он нашел свою смерть, но незадолго до гибели ему удалось отправить на родину груз перца – первого товара, который пришел в Европу с берегов Гвинеи. «Вскоре, – говорится в другом португальском отчете, – образцы его посланы были во Фландрию и другие места, и стоил он большие деньги, и его весьма ценили»

В это время царь Бенина (его называли «оба») отправил в Португалию своего посла, «ибо он желал узнать как можно больше о тех землях, откуда пришли в его страну эти странные люди». Когда же посол – «человек красноречивый и наделенный от природы мудростью» – вернулся в Бенин, он привез с собой не только подарки царю от короля Португалии, но и католических миссионеров и «облеченных королевским доверием посланцев, которым надлежало жить в его стране и скупать перец и другие товары, торговля коими составляет монопольное право короля». Таким образом, в те времена работорговле отводилась еще второстепенная роль.

О поведении «королевских уполномоченных» и миссионеров в Бенине рассказывает другой португальский источник, относящийся к 1516 году. Он не блещет красотами стиля, но сведения, которые можно из него почерпнуть, богаты и разнообразны. «Милостями, которыми осыпает нас король Бенина, – писал Дуарти Пириш, тогдашний королевский уполномоченный, – мы обязаны его любви к вашему высочеству. Он оказывает нам великие почести, и сажает нас за стол подле своего сына, и не таит от нас ни один уголок своего двора, напротив, все двери раскрыты перед нами».

Пириш отмечает, что Бенин хорошо принимал миссионеров, но их труды не приносили желаемых плодов, ибо царь все время был занят войнами с соседями. Однако по возвращении с одной из таких войн царь «отдал сына и некоторых придворных – знатнейших во всем королевстве – в науку миссионерам, дабы их обратили в христианскую веру, и он также повелел построить в Бенине церковь, и миссионеры совершили над учениками обряд крещения. Их также учат грамоте, и вашему высочеству будет приятно узнать, что они выказали прилежание в учении». Сделаем скидку на то, что доклад королю составлен в очень тактичных выражениях, но во всяком случае в нем нет тревожных ноток.

В 1554 году, когда в Бенин попал англичанин Ричард Уиндхем, он обнаружил, что царь «говорит на языке Португалии». Уиндхем закупил здесь перец, частично расплатившись имевшимся у него товаром и пообещав произвести окончательный расчет в следующий приезд, но и он не приобрел ни одного раба.

Такого рода краткие и отрывочные донесения, содержание которых редко выходило за рамки деловых заметок мореплавателей и купцов, дошли до нас с тех времен, когда европейцы стали появляться в государствах и городах, расположенных на побережье Африки от устья Сенегала на западе до устья Конго на юге. Эти материалы свидетельствуют о существовании в Африке множества племенных объединений, которые часто враждовали между собой, но и часто были связаны феодальными узами. Этим племенам была знакома обработка металлов; они исповедовали разнообразнейшие религии – от примитивного анимизма до сложных форм обожествления особы царя. Мыслящим по-европейски португальцам было нетрудно понять многие обычаи этих государств, поскольку у них имелось немало общих черт с феодальной Европой. В государствах, расположенных поблизости от устья Конго, вожди и советники, легко поддавшись уговорам европейцев, приняли христианство, а вместе с ним и дворянские титулы, так что вскоре здесь распустилось пышное соцветие графов, герцогов и маркизов, хотя африканцы в отличие от европейцев никогда не кичились ни дворянством, ни принадлежностью к «истинной вере». Большинство африканцев не утруждало себя и тонкостями местничества.

Эти народы всегда верили в единую божественную власть, определяющую конечные судьбы мира. В этом отношении католический бог не отличался от их собственного. Однако истыми христианами они не стали, и крещение оставалось для них всего лишь красивым обрядом. Обычно они придерживались иерархической системы, но у них она подчинялась законам общества, тогда как в феодальной Европе давно стала окостеневшей догмой. Это различие помогает понять, почему в Африке титулы исчезли, а миссионеры потерпели неудачу. Ни те, ни другие не могли противостоять влиянию общества, которое на первый взгляд казалось феодальным, но по существу оставалось племенным.

Разумеется, «племенное» общество – это не синоним «примитивного». Примитивные общества существовали в тогдашней Африке, так же как они кое-где существуют там и сейчас, хотя даже к ним слово «примитивное» можно применить лишь в узком смысле, имея в виду уровень материальных или технических достижений. Родо-племенной строй заселявших центральную и южную части континента негритянских народов, с которыми португальцы сталкивались в XV и XVI веках, давно уже выработал свою общественную структуру, характерную для железного века. Эти народы шли по самобытному пути эволюции, и они заслуживают названия «примитивные» не более, чем их современники в Европе. Даже если не углубляться в дебри доказательств, это становится ясным хотя бы при изучении раннего искусства Ифе и Бенина.

Бенин

Бенинская экспедиция 1897 года вернулась в Англию с удивительными трофеями. Бекон, который писал о крови и жертвоприношениях, рассказал также о найденных им «нескольких сотнях бронзовых дощечек почти в египетском стиле, но поистине великолепной выделки» и об «удивительных резных предметах из слоновой кости». Находки Бекона привели европейцев в восторг. От места, где царил «дикий хаос», повеяло невыразимым покоем и безмятежностью.

Десятью годами позже немецкий африканист Лео Фробениус обнаружил в Бенине еще больше произведений искусства. По его словам, они сохранились там как наследие «исчезнувшего континента Атлантиды». Другие европейские ученые высказали предположение, что эти изделия относятся к периоду классической Греции или, возможно, вышли из рук какого-нибудь одиночки европейца, который некогда попал в Бенин и, будучи гением, один создал все эти «неафриканские» шедевры. Кое-кто утверждал, что эти сокровища – явное порождение европейского Ренессанса. Этих еще можно извинить: они были ослеплены поразительным мастерством изображения. Некоторые, не мудрствуя лукаво, простодушно объясняли все португальским влиянием.

Счастливый случай помог в 1938-1939 годах найти другую большую коллекцию изделий из бронзы или, точнее, из меди во дворце «они» – наследственного правителя города-государства Ифе, отстоявшего от Бенина примерно на 100 миль. Сейчас там продолжают находить новые предметы. Теперь произведения искусства Ифе и Бенина, выполненные из терракоты или отлитые из металла, пользуются всемирной известностью. Ныне никто не сомневается в их чисто африканском происхождении. Полагают, что большинство этих предметов создано между XIII и XVIII веками, причем лучшие относятся к началу этого периода. Они знаменуют собой, если так можно выразиться, период зрелости железного века в одном из государств лесного пояса Западной Африки до прихода европейцев.

Сколько-нибудь удовлетворительный труд об африканском обществе, которое создало эти произведения искусства, пока не написан, поскольку имеющихся данных еще недостаточно. К. Онвука Дике и другие ученые пишут сейчас подробную историю Бенина. Гудвин после новых раскопок во дворце Ифе в 1957 году нашел, что обнаруженная керамика относится к различным, строго определенным стилям. По его мнению, во дворце было по крайней мере четыре этажа, выстроенных в разное время. Уиллет в том же году сообщил о находке 30 тысяч керамических изделий в области обитания йоруба, близ Ифе. Эти предметы исследуются сейчас в Нигерии наряду с керамикой, найденной в результате раскопок 1953 и 1957 годов сотрудниками Археологического управления. «Все помыслы археологов, ведущих раскопки на территории йоруба, – пишет Уиллет, – до сих пор по вполне понятным причинам были сосредоточены на том, чтобы спасти произведения искусства из храмов Ифе, и, поскольку керамикой йоруба не занимались, ее хронология нам неизвестна. Однако в настоящее время в двух наиболее значительных местах раскопок собрано достаточно материала, и можно надеяться, что изучение его даст нам необходимые хронологические указания».

Таким образом, картина начинает проясняться. Мы можем с известной долей уверенности говорить о том, что народы, населявшие теперешнюю Нигерию и давшие нам высокие образцы искусства и религии, преломили в них как наследие своих древних предков из Западной Африки, так и влияние Севера и Востока. Долгое время это искусство, столь отличное от абстрактных стилей Африки, считали чужеродным ей и заимствованным извне по воле случая. Сейчас от этой точки зрения отказались. Африканское искусство было органической частью культуры африканских народов. Бернард Фэгг доказал это раз и навсегда своими раскопками в Абири, в десяти милях от Ифе. Он обнаружил в одной могиле пять терракотовых голов. Две из них выполнены в типично стилизованной манере, но остальные совершенно реалистичны. Так же как и многими веками ранее в долине Нок, абстрактное и реалистическое искусство шли здесь рука об руку – редкий случай, и объяснить его, пожалуй, можно лишь соответствующим религиозным толкованием.

Слишком мало еще известно о том, какие связи – если они существовали вообще – ведут от фигур Нок к искусству Ифе, и проблема эта не становится яснее, когда рассматриваешь вопрос о «внешних влияниях». Йоруба, населявшие Ифе, и соседние с ними негритянские народы говорят, что предки их «пришли с востока». Биобаку даже выдвигает гипотезу, что «йоруба, вероятно, откочевали к своим нынешним очагам из местности, где они испытывали влияние древних египтян, этрусков и евреев». Он датирует «миграцию йоруба с Ближнего Востока» временем между 600 и 1000 годами до н. э.

Но как бы то ни было, имеется достаточно данных о восточном влиянии на культуру йоруба, и прежде всего данных религии. «Подданные обожествляют своих королей, считая, что они сходят с небес. Они относятся к своим королям с благоговением, говорят с ними на почтительном расстоянии и преклонив колени», – писал примерно в 1540 году анонимный португальский лоцман о жителях гвинейского побережья, особенно Бенина и Конго. «Их [королей] поступки регулируются строгим церемониалом. Многие из этих королей никогда не позволяют себе принимать пищу при окружающих, дабы не разрушить в своих подданных иллюзию, будто они могут существовать без пищи. Они поклоняются солнцу, считая, что души людей бессмертны и, покидая бренные тела, переселяются на солнце». И хотя образы богов Куша, как и египетских, возможно, сформировались впервые в древней Африке к югу и западу от Нила, отголоски поклонения кушитскому царю-божеству доносятся сюда достаточно отчетливо. К этим богам, как мы уже говорили, можно добавить бога йоруба Шанго, которого изображали в виде барана, что свидетельствует о его кушитском или древнеегипетском происхождении. В том же погребении, где были найдены упомянутые пять голов, Бернард Фэгг обнаружил изображение головы барана и свернувшейся кольцом змеи. Оба эти божества знакомы нам по религии древнего Нила. Был ли известен предкам йоруба великий город Мероэ? Ведь фасад храма в Нага (около 100 г. до н. э. – 100 г. н. э.) украшает извивающаяся змея.

Вместе с тем мастера Ифе и Бенина, а также других центров древней цивилизации Западной Африки при отливке изделий из бронзы и меди широко использовали технику «потерянной формы», как прежде народы Нила. Изделия, выполненные этим методом, появляются сначала в Ифе, а затем в соседнем Бенине, причем и самые ранние из них поражают великолепным мастерством барельефа и тонкостью отделки. Однако, даже если эта техника пришла сюда с берегов Нила, не могла же она распространиться здесь внезапно. К тому же искусство Ифе, видимо, достигло своего апогея в XIII веке, то есть через тысячу лет после падения гocyдарства Мероэ, и причина неожиданной зрелости этого искусства столь же непонятна, как и происхождение его творцов.

Напрашивается параллель с великолепными бронзовыми изделиями периода Шаньской династии в Китае во II тысячелетии до нашей эры. Когда эти великолепные сосуды и кубки впервые стали предметом внимания науки в XIX веке, многим казалось, что они появились внезапно, как некий дар богов. Только значительно позднее, после долгих исследований, выяснилось, что эти изделия не были ниоткуда завезены, что они родились здесь в результате многолетних исканий. За их совершенством стояли тысячи прежних неудач.

«Примерно до 1920 года, – заметил Крилл 20 лет назад, – ученые сомневались, что в Китае вообще когда-либо существовала цивилизация каменного века. Когда там обнаружили большое количество неолитических стоянок, некоторые сказали: да, но там не было палеолита. В 1923 году в Ордосе были найдены стоянки палеолита, и тогда скептики сказали: да, но ведь это, собственно, не Китай. В 1928 году в долине Хуанхэ, между Шэньси и Шаньси, были обнаружены следы палеолитического человека, а теперь в окрестностях Пекина найдены и скелеты. Только очень дерзкий человек возьмется предсказать, что еще найдут в Китае». Замечание Крилла об археологических и художественных открытиях в Китае вполне можно отнести к Африке. Может быть, у скептицизма, против которого он боролся, и есть свои положительные стороны, но возводить его в принцип вредно. Если рассматривать изумительное искусство Ифе и Бенина обособленно, оно может показаться результатом влияния извне, но так рассматривать его нельзя.

Гораздо более вероятно, что это искусство, подобно породившим его обществам, – результат развития сложных и самобытных традиций, складывавшихся по мере распространения цивилизации железного века в широкой лесной полосе к югу от саванн. Возможно, это искусство играло здесь какую-то особо выдающуюся роль. Рассматриваемое в отрыве от питавшей его среды, оно покажется столь же непонятным, как и бронза Шаньской династии в отрыве от древнекитайской цивилизации.

Единство в многообразии

Только сейчас мы начинаем понимать, что в действительности представляла собой «культура Нок».

Всего несколько лет назад науке стали известны достижения народа сао в районе озера Чад.

По мастерству исполнения и выразительности золотые изделия, изготовленные методом «потерянной формы» на Берегу Слоновой Кости, к западу от мест обитания йоруба, не уступают памятникам Бенина. Медные изделия, изготовленные тем же способом, очень напоминают бенинские и иногда даже неотличимы от них, по крайней мере в своих наипростейших формах, но создали их народы даннгере, населявшие Либерию, Французскую Гвинею и Берег Слоновой Кости, а также некоторые племена Камеруна.

Знаменитая золотая посмертная маска царя ашанти, которая находится сейчас в Лондоне в собрании Уоллеса, – еще один пример высокого искусства обработки металлов, за которым, судя по смелому сочетанию реализма с символикой, стоят прочные культурные традиции и поколения искусных мастеров.

Этот список можно продолжать почти до бесконечности: маски бауле, резьба по дереву в Экваториальной Африке, деревянные и металлические изделия племени бамбара (верховья Нигера) и многое другое – все это порождение чисто африканской культуры и ее декоративного искусства, которые в совокупности создали неповторимый мир Африки.

Этот творческий синтез формировался из многих компонентов. Творцы его не только заимствовали, но и многое создавали сами. Идеи и технические навыки, корни которых мы находим в Северной Африке или нильской долине, – это мелкие ручейки полноводного потока местной изобретательности и выдумки.

Статуэтки из долины Нок, причудливая голова Джемаа, статуи предков сао и котоко уводят нас в седую старину. Самый замечательный шедевр древнего искусства Африки – изображение сидящих мужчины и женщины на скале в Сефаре, в горах Тассили. Оно было создано, когда первых фараонов Египта еще и в помине не было.

Определить южные границы сферы, охваченной процессом эволюции африканского общества, не представляется возможным. Когда, миновав пределы саванн, мы оказываемся в лесном поясе, дороги начинают ветвиться, расходятся на юг и юго-восток континента, во все стороны, и, иной раз невозможно догадаться, где начинаются эти дороги и где кончаются. Многие древние обычаи, в том числе возведение мегалитов, связывают воедино большую часть континентальной Африки. Но как, когда и какие племена шли по этим дорогам (если вообще шли), для нас остается загадкой. Если, например, сейчас сравнительно легко догадаться, каково происхождение обожествления особы царя и культа барана, то значительно труднее установить, почему племена Южной Эфиопии считают рог на лбу (причем у них такой poг имеет ярко выраженный фаллический характер) символом победы и благородства, точно так же как народы Ифе и Бенина. Пришли ли к этой идее совершенно не связанные друг с другом народности самостоятельно или у них были какие-то общие предки, восходящие к увенчанному рогоподобной короной царю Мероэ?

Дальше к югу очертания африканской цивилизации становятся более четкими. Объясняется это главным образом тем, что формирование общества в эпоху железного века совпало с прогрессирующим распространением негроидных племен в южной части континента и, без сомнения, стало возможным благодаря этому процессу. Таким образом, мы снова и снова встречаем здесь одинаковые моменты: обожествление особы царя, обработку земли, племенной коллективизм, выплавку металлов, каменные постройки. Такие предметы, как железные гонги, такая техника обработки земли, как террасирование, такое искусство, как резьба по дереву, связывают между собой самые отдаленные районы.

За исключением Восточной Африки, где пастушеские племена варваров с севера появились во времена средневековья и в послесредневековый период, разрушив тамошние оседлые общества железного века с их поселениями, городами, искусством и ремеслами, мы находим здесь тесно связанные культуры, оказавшие влияние на большую часть центральных и южных районов континента. Эти культуры сейчас достояние банту. Но отсюда вовсе не следует, что их нужно приписывать народам, которые ныне пользуются их благами. Вполне можно допустить, что в эпоху железного века, еще до появления банту, в Центральной и Южной Африке существовали культуры, сходные с культурой этого народа. Такие же культуры, по всей видимости, существовали и в Восточной Африке.

Последнее положение следует удержать в памяти, несмотря на то, что в африканистике оно фигурирует пока на правах гипотезы. В противном случае можно впасть в серьезную ошибку, воображая, будто последовательная смена культур в центральной и южной частях континента совпадала с последовательными волнами миграции. Мигрирующие народы шли в южном направлении, неся с собой новые идеи и новые практические знания, но эти народы встречали на своем пути других людей и смешивались с ними. В результате такого смешения культура менялась. Этот процесс чрезвычайно сложен, и его никоим образом нельзя втискивать в рамки застывшей схемы.

В формировании культуры железного века в центре и на юге Африки играл важную роль еще один фактор, благодаря которому ее горизонты значительно расширились. Речь идет о неуклонном росте морской торговли через Индийский океан. Эта торговля продолжалась на всем протяжении века металла в районах, лежащих к югу от Сахары. В развитие Африки она внесла, пожалуй, не меньший вклад, чем древний Египет и Куш, североафриканские народы ливийско-берберской группы и морские государства Южной Аравии.

Иран, Индия, Индонезия, Китай в течение столетий поддерживали связь с восточным побережьем Африки, оставив здесь заметный след. «Никогда в жизни я не видел столько разбитого фарфора, сколько мне довелось увидеть за последние две недели вдоль этого берега и на островах Килва, – сказал в 1955 году Мортимер Уилер после поездки в Танганьику. – Черепки можно было буквально грести лопатой. Имея в виду средние века, начиная с Х века и далее, я думаю, можно сказать, что история Танганьики, скрытая под землей, написана на китайском фарфоре».

Западную Африку торговля через Индийский океан не затронула. При раскопках в миссионерской часовне в Мбанца, на расстоянии 200 миль от атлантического побережья, в «герцогстве Мбата», находившемся в вассальной зависимости от древнего царства Конго, был найден небольшой обломок китайского фарфора. Однако этот черепок, попавший сюда по чистой случайности, относится к XVII или XVIII веку.

В развитии Судана и, пожалуй, всей Западной и Центральной Африки большую роль сыграла торговля через Caxapy. Для Восточной и Юго-Восточной Африки такое же значение имела торговля через Индийский океан. Она вовлекала древнее население этих отдаленных равнин и холмов в орбиту тогдашнего цивилизованного мира, содействовала развитию других обществ железного века и других цивилизаций. В истории Восточной Африки до прихода европейцев ее роль чрезвычайно велика.

К югу

Южный Зиндж

Мореходы Омана, бороздившие «слепые волны» морей Восточной Африки во времена средневековья, взяли с собой в 912 году или несколькими годами позже необычного пассажира. Впоследствии этот человек вспоминал, что «море зинджей» – наиболее опасное из всех известных ему морей, а он путешествовал немало! Огромные волны со слепой яростью бились о высокие скалы. Человек этот прошел с оманскими мореходами вдоль побережья, может быть, до самого Мадагаскара. Возможно, ему приходилось пересаживаться с одного корабля на другой, но как бы то ни было, через три года он тем же путем вернулся в Оман. После многих других путешествий, на которые ушли молодость и зрелые годы, он поселился в Фостате – старом Каире – и начал писать. В 955 году он завершил последнюю книгу и через год умер.

Этого человека звали Абу-ль-Хасан Алий ибн аль-Хусейн аль-Масуди, он был одним из наиболее осведомленных путешественников средневекового мира. По словам Ибн Халдуна, который писал о нем спустя четыре столетия, аль-Масуди «стал образцом и авторитетом для всех историков, на него ссылаются при критической оценке событий, составляющих предмет их исследований». Он родился в конце IX века в Багдаде, его семья происходила из Хиджаза. Почти 40 лет он отдал путешествиям и их описаниям. До нас дошли только две его работы, но они по своим достоинствам намного превосходят другие источники о торговле арабов, особенно с побережьем Восточной Африки. Наиболее знаменитую из своих книг Масуди назвал «Промывальни золота», ибо хотел, по его словам, заинтересовать читателя, чтобы ознакомить его с историей. Эта работа была завершена, по-видимому, в 948 году. В 1861-1877 гг. она была издана в Париже на французском языке. Английский перевод ее первой части появился в 1841 году, но полного издания нет до сих пор.

Содержание книги соответствует броскому заглавию. Имея огромное познавательное значение, она, кроме того, бесспорно, представляет собой лучший образец средневековой литературы о путешествиях. До выхода в свет книги Марко Поло ей не было равных.

Книги аль-Бакри о царствах древнего Судана основаны на сведениях, полученных из вторых рук; они появились в середине XI века. Масуди поведал о восточном побережье, основываясь на собственных впечатлениях, целым столетием раньше. Это означает, что средневековая история Восточной Африки может быть исследована на основании вполне достоверных данных с того периода, когда государство Гана достигло наибольшего могущества.

В то время, когда в Западной Африке начинался расцвет империи Мали и государства Ифе, народы восточного побережья Африки были известны арабам под общим названием зиндж. Это были негры, или «черные люди», обитавшие южнее страны эфиопов. Ибн Хордадбех впервые упомянул об этих народах в 886 году.

Сулейман – купец, который в IX веке отправился из Персидского залива в Гуанчжоу (Кантон), – написал по возвращении, что страна зинджей велика и растения, которые произрастают там, например дурра (сорго), составляющая основную пищу жителей, сахарный тростник и другие, – «все черного цвета». Затем на сцене появляется аль-Масуди, и сведения об этих странах начинают выходить за рамки слухов и побасенок.

Аль-Масуди, который путешествовал на юг с мореплавателями Омана и купцами Сирафа и несколько лет жил на восточном побережье, различает среди народов зиндж несколько племен. На одних страницах сообщается, что они «все черные», на других – что только «некоторые из них черные». К числу этих племен отнесено племя бербера, а это достаточно ясно указывает, что Масуди не различал зинджей хамитского и негритянского типа. Другие арабские писатели повторяют то же самое, явно черпая факты у Масуди. Аль-Бируни, книга которого основана только на слухах, писал в 1030 году, что южные берега и острова населены «различными племенами зинджей».

Происхождение этого слова остается загадкой. Возможно, оно пришло из Ирана, во всяком случае впервые встречается в персидской надписи 293 года н. э., где говорится, что у царя Нарсе были родственные отношения с «Жанд Африк Шах», хотя неизвестно и вряд ли мы узнаем когда-нибудь, был ли этот царь зинджей африканским правителем или всего лишь шейхом южных арабов, проникавших тогда на побережье Восточной Африки. Современный Занзибар – «берег Зинджей» – увековечивает арабский термин. Даже в настоящее время слово «зиндж» часто встречается в арабском мире, обозначая темнокожих африканцев.

Эта многочисленная группа народов, как указывает Масуди, жила в стране, простиравшейся в длину на 700 фарсангов (примерно 2,5 тысячи миль – расстояние от Рога Африки до Мозамбика), «разделенной долинами, горами и песчаными пустынями и изобилующей дикими слонами». Она доходила на юге вплоть до Софалы (около современной Бейры в Мозамбике), «которая является самой отдаленной частью территории, куда проникали корабли Омана и Сирафа».

Дальше этой территории, насколько сейчас известно, арабы никогда не заходили, потому что отсюда легко плыть на юг, но трудно – на север: при входе в пролив между Мозамбиком и Мадагаскаром ветер спадает и течение увлекает корабль к югу. Кроме того, и торговые интересы арабов не способствовали их дальнейшему продвижению, ибо уже в Софале было достаточно золота и слоновой кости. Арабские писатели называют территорию, лежавшую за Софалой, «страной аль-Ваквак». Не исключено, что это Наталь, а может быть, словом «аль-Ваквак» арабы обозначали бушменов, которых явно не считали зинджами. Однако более вероятно, что арабы просто не обращали внимания на побережье за пределами Мозамбика и что страна аль-Ваквак – не что иное, как остров Мадагаскар. Средневековые арабы верили, что эта страна лежит к востоку от Африки и соединяется с Великими Восточными островами, о которых им было известно, или, во всяком случае, почти достигает их. Феран даже утверждает, что «Восточным Ваквак» называли Яву или Суматру.

Некоторые народы зиндж, известные Масуди, были, без сомнения, как мы увидим позже, предками нынешнего народа суахили и «хамитских» племен Африки. Другие, видимо, были предками тех народов языковой группы банту, которые населяют сейчас континент и большую часть побережья. В этой связи следует обратить внимание на наиболее интересную часть книги Масуди, где он рассказывает о царстве Ваклими, ибо именно здесь мы получаем первые достоверные сведения о росте и развитии африканского общества на юге в эпоху железного века. В этой же главе содержится первое в истории упоминание о рудниках Родезии.

Народы зиндж из Ваклими построили свою столицу далеко на юге, в стране Софала, «где в изобилии добывают золото и другие сокровища». Масуди не указывает точного места, хотя, очевидно, оно не совпадало с расположением арабской торговой фактории в Софале.

Через 200 лет Ибн Саид, основываясь на слухах, поместил эту столицу в Синну. Безусловно, имелась в виду Сена, открытая позднее португальцами и расположенная примерно в 150 милях от устья Замбези.

Приблизительно в то же время Идриси описывает Синну как город «на границе страны Софалы». Мы можем с полным основанием считать, что столицей южных народов зиндж во времена Масуди был город, лежавший у нижних порогов реки Замбези.

Когда была возведена эта столица? У Масуди об этом ничего не сказано, но он явно подразумевает, что она возникла задолго до его времени. Он начинает описание Восточной Африки со старинной легенды, повествующей о том, что сыновья Куша – сына Канана, «которые повернули направо между востоком и западом» и заселили восточные и юго-восточные африканские земли, были «нубийцами, и биджа, и зинджами». Но он добавляет при этом, что «только зинджи» преуспели в походе на юг, «за верхние пороги Нила».

Построив столицу, говорит Масуди, «они избрали царя, которого назвали ваклими. Это имя они дают всем царям с незапамятных времен. Ваклими главенствует над всеми другими царями зинджей и имеет в своем распоряжении три сотни тысяч всадников». Эта цифра, конечно, вымышленная: уже в следующей фразе Масуди сообщает, что «зинджи используют буйволов как тягловый скот, ибо у них нет ни лошадей, ни мулов, ни верблюдов, и они даже не знают о существовании этих животных». В стране зинджей никогда не выпадает снег. Только тремя столетиями позже Абу-ль-Фида первым из арабов упомянул о снегах Килиманджаро; впрочем, он тут же осторожно добавил, что сам в это не верит. Отсутствие у Масуди упоминания о снеге само по себе уже достаточно убедительно доказывает, что в Х веке арабам почти не были известны внутренние области Африки.

Народы зиндж искусно обрабатывали металлы и вели оживленную торговлю. Они охотились на слонов ради слоновой кости, но «не употребляли ее для повседневных нужд». Железо у них ценилось выше золота. Это были люди с кожей иссиня-черного цвета и «отвислыми губами». Они питались бананами, но основной их пищей было сорго и растение под названием калари, которое они выкапывали из земли, как трюфели. Они употребляли в пищу также мед и мясо; в их владениях было много «кокосовых островов» и кокосовые орехи играли важную роль в питании. Эти люди были хорошими ораторами. «Зинджи отличаются красноречием, и среди них немало ораторов. Очень часто в толпе появляется человек, который произносит речь, призывая слушателей следовать путями господа и повиноваться его приказам. Он рассказывает, что влечет за собой непослушание, и приводит при этом примеры из жизни предков и прежних царей».

Эти факты дают нам основание говорить о древнем народе или группе народов, которые ведут интенсивное сельское хозяйство, выращивая зерновые и разводя крупный рогатый скот, а также занимаются торговлей. Они умеют выплавлять металлы и обрабатывать их. Все эти сведения ясно и убедительно раскрывают перед нами историю цивилизаций древнего железного века в Восточной и Юго-Восточной Африке, открытых археологами спустя тысячу лет. Но эти сведения указывают и на нечто большее. При чтении подробного и яркого повествования Масуди напрашивается мысль, что расселение негритянских народов в южной части Африки произошло задолго до Х века. До нас доносится слабый и тем не менее вполне определенный отголосок тех знаний, с багажом которых странствовали эти народы, неся свои духовные и материальные ценности в самые отдаленные места континента. Здесь, в Юго-Восточной Африке Х века, присутствие такого рода ценностей ощущалось так же определенно, как и во всех других частях нашей планеты. Они играли большую роль в лесном поясе Западной Африки. В XV веке португальцы столкнулись с ними в Конго. Эти древние ценности в некоторых районах Африки до сих пор оказывают формирующее влияние.

Такая преемственность культуры и ее широкое распространение благодаря миграции заслуживают особого рассмотрения, ибо в этом – ключ к пониманию всего исторического процесса в Африке. Обратите внимание, например, на удивительное сходство описания идеологии южных зинджей у Масуди с описанием народов Южного Судана у нынешних этнографов.

У зинджей Юго-Восточной Африки, сообщает Масуди, нет строгих религиозных правил, «каждый выбирает предмет поклонения по своему вкусу, будь то растение, животное или металл». Их религия, таким образом, анимистична, однако включает в себя обожествление царской особы. Ваклими – титул их царей – означает «сын великого бога». Они дают царю такой титул потому, что избирают его с наказом править на началах равенства. Как только избранник начинает проявлять наклонности тирана и отходит от путей справедливости, его убивают, а потомков его исключают из списка преемников. Утратив справедливость, говорят они, этот человек перестает быть сыном великого бога, то есть повелителем неба и земли.

Теперь обратимся к сообщению профессора Эванс-Причарда о племени шиллук, обитающем сейчас, спустя тысячелетие, в Южном Судане. Шиллуки – это одно из тех «черных племен», которые суданцы, говорящие на арабском языке, называют зинджами. В маленьких деревушках на западном берегу Белого Нила, неподалеку от города Малакал, живет примерно 110 тысяч представителей этого племени. Они занимаются в основном скотоводством, хотя кое-где выращивают зерновые. У них имеются собственные кузнецы. Племя шиллук избирает царей и считает их божествами, ничем не отличаясь в этом отношении от племен зинджей Х века, обитавших в далекой стране Софала.

Все эти цари шиллуков, пишет Эванс-Причард, «по общему убеждению, происходят от Ньиканга, который был вождем шиллуков в те далекие, героические времена и привел племя на нынешнее место, отвоевал эту землю у тогдашних поселенцев и разделил ее между своими сторонниками. Люди шиллук верят, что Ньиканг или, я бы сказал, дух Ньиканга присутствует во всех правителях, переходя в каждого из последующих царей династии. Таким образом, Ньиканг представляет собой мифологическое перевоплощение обожествленной царской особы, которая сама по себе символизирует национальную структуру и неизменный моральный порядок... В полной мере осознать значение царя у шиллуков нам удастся только тогда, когда мы поймем, что здесь главное – не личность данного правителя, а Ньиканг, который служит посредником между человеком и богом и каким-то образом присутствует и в боге, и в царе».

Такого рода сравнения можно продолжить. Масуди пишет, что южные зинджи убивают или изгоняют своих царей, если те плохо проявляют себя. «По мнению специалистов, – пишет Эванс-Причард, – шиллуки верят, что, когда царь физически слабеет, от этого может пострадать весь народ; более того, если царь заболевает или дряхлеет, его следует убить, дабы избежать серьезного национального бедствия, например поражения в войне, эпидемии или голода. Царя надо убить, чтобы спасти царскую власть, а с нею и все племя шиллуков». Из сказанного ясно, что в своей основе представления нынешних шиллуков и древних зинджей вполне однородны.

Зинджи Софалы, пишет Масуди в другом месте, «выбирают себе царя, дабы он правил ими на началах справедливости и равенства». Шиллуки верхнего Нила, сообщает Эванс-Причард, выбирают царя, потому что «царская власть принадлежит всему племени, а не только царской семье».

Главное здесь, конечно, не в том, что зинджи верхнего Нила находятся в каком-то тесном родстве с южными зинджами времен средневековья. По возрасту шиллуки – племя сравнительно «молодое». Дак Фадиет – божественный царь, которого они избирали в 1945 году, – значится в царском списке под номером тридцать первым. Таким образом, Ньиканг жил, очевидно, в XVII или XVIII веке. Важно другое: расселение и рост численности африканских народов в южной части континента были единым процессом, подчинявшимся известным правилам. Этот процесс сопровождался формированием своеобразной идеологии и общественным и культурным развитием. Его жизнеспособность позволяет нам в какой-то степени узнать древнее прошлое Африки через ее настоящее.

Однако, изучая историю Африки и стараясь выявить этапы ее роста, мы должны обратить внимание на использование железа – наиболее верный показатель. Африканские народы могли бы распространяться и заселять континент и без железных орудий труда и железного оружия, но тогда этот процесс протекал бы значительно медленнее и гораздо менее успешно. Охотиться, обрабатывать землю, заниматься ремеслами, создавая изделия из дерева, кости и кожи, покорять леса и расправляться с врагами стало значительно легче, когда люди научились использовать железо. И хотя камень, кость и дерево все еще применялись в хозяйстве, железо постепенно и неуклонно вытесняло их. Как и во всех остальных частях нашей планеты, независимо от специфики местных условий, железо в Южной Африке поставило общество на новую и более прочную основу, открыв путь к появлению городов и созданию цивилизации.

Во времена Масуди железо уже нашло широкое применение среди зинджей. К XII веку, как мы вскоре увидим, Юго-Восточная Африка фактически вывозила большое количество железа. Но где же оно впервые было использовано в этих далеких от Куша и Ливии южных землях?

Недавно археология сказала об этом новое слово. После открытий Десмонда Кларка в районе водопадов Каламбо хронология древнего, общества Южной Африки – этого предшественника средневековых городов и государств Родезии и побережья – начинает проступать сквозь туман, принимая четкие очертания.

Открытия в Каламбо

Длительный процесс перехода Южной Африки от палеолита к неолиту, затем к железному веку еще далеко не ясен. Если мы располагаем достаточным количеством сведений о людях, добывавших пропитание охотой и рыбной ловлей, то нам ничтожно мало известно о тех, кто занимался сельским хозяйством до наступления века металла.

В Восточной Африке поздний неолит – эпоха сельскохозяйственной деятельности людей, не знакомых с металлами, – относится к периоду до I тысячелетия до н. э. Ранее этого периода мы, по-видимому, имеем дело с переходными культурами, когда люди делали первые робкие попытки сажать растения, употребляемые в пищу. Наиболее древние из обнаруженных слоев этих переходных культур, относящиеся примерно к III тысячелетию до н. э., найдены в районе Хиракс Хилл в Кении, где доктор Лики и его супруга провели в 1937 году археологические раскопки. Чета археологов обнаружила здесь неолитическую стоянку с погребением и каменными стенами. Кроме того, супруги отыскали подземные жилища, относящиеся к другой культуре. Очевидно, люди жили там примерно три тысячи лет.

Аналогичные переходы культуры, по всей видимости, существовали также на территории нынешней Родезии. В Северной Родезии люди «лесной стороны Начикуфу», по данным радиокарбоновой экспертизы, жили еще в IV тысячелетии до н. э. Эти люди, оставившие интересные рисунки на скалах, еще в то время использовали тяжелые палки для рыхления почвы, жернова, ступки, массивные скребки, каменные ножи, костяные шилья и полированные тесла. Подобно древним обитателям Хиракс Хилла, они уже начинали обогащать свой рацион. Правда, добиться этого было нелегко, и успехи жителей «лесной стороны» оказались весьма скромными, потому что из съедобных дикорастущих растений в этом районе Африки встречается только ямс. Возможно, он и стал культивироваться в те далекие времена. Кроме того, «лесные люди», бесспорно, питались овощами, и все же им было далеко до того господства над природой, которое обусловило и сопровождало великие миграции эпохи железного века.

О выплавке железа в Южной Африке в первых столетиях нашей эры еще год или два назад высказывались только предположения. Но теперь, когда ученые начали разыскивать свидетельства на таких «заброшенных» в смысле археологии территориях, как Родезия, им удалось найти несколько достаточно надежных доказательств. Так, Кларк обнаружил в Баротселенде (Северо-Западная Родезия) глиняные сосуды такого типа, которые, по общему мнению, относятся к первому периоду железного века. Это так называемые трубчатые сосуды Родезии. Радиокарбоновая экспертиза осколков окислившихся железных сплавов из того же места раскопок дает нам примерную дату существования этой стоянки – 90 г. до н. э. В 1953 году, когда Кларк начал раскопки в районе южной оконечности озера Танганьика, неподалеку от живописных водопадов реки Каламбо, низвергающихся с уступа долины Рифт, все сомнения рассеялись. Ученому удалось найти неопровержимые доказательства того, что культура железного века зародилась в этом районе более 1500 лет назад.

«Здесь, на месте старого озера, относящегося к межплювиальному периоду или к самому началу следующего за ним гамблианского периода верхней плейстоценовой эпохи, – писал Кларк о своих раскопках в Каламбо, – были обнаружены последние ачеулианские и более поздние напластования, в которых найдены остатки лагерных стоянок и три частично обуглившихся древесных ствола, сохранившиеся в глине, песке и иле». Радиокарбоновые исследования остатков деревьев, относящихся к палеолиту Центральной и Южной Африки, показывают, что эти стоянки существовали «более 36 тысяч лет назад». Но люди продолжали жить у водопадов Каламбо. Каждый слой земли содержит следы их занятий. Радиокарбоновый анализ памятников, относящихся к концу доисторической эпохи, подкрепленный другими исследованиями, – сам по себе такой анализ нельзя считать достаточно убедительным – довольно надежно определяет начало железного века. В результате исследования предметов, найденных в верхних слоях раннего железного века в Каламбо, оказалось возможным датировать его примерно 1000 годом до н. э. Нет никаких оснований предполагать здесь какие-то посторонние вкрапления, заявляет Кларк, поэтому вполне можно заключить, что начало железного века, когда люди занимались изготовлением указанных сосудов, приходится примерно на первую половину I тысячелетия до н. э. или, может быть, на несколько более ранний период. Таким образом, картина начинает проясняться. В Южной и Центральной Африке железо стало применяться примерно в то же время, что и в лесном поясе Западной Африки, или немного позднее – в последнем столетии дохристианской эры, а может быть и в I веке н. э. Возможно, что навыки обработки железа выработались здесь самостоятельно, но столь же возможно, что их принесли сюда переселенцы с Севера, прежде всего народы древнего Мероэ – этого «Бирмингема древней Африки». Однако, если согласиться с последним, представляется поразительной быстрота, с какой передавались и распространялись эти навыки, поскольку лишь 200 или 300 лет отделяют развитие металлургии на среднем Ниле от появления первых плавильных фурм в Северной Родезии. K Х веку н. э. народы нижнего Замбези, по данным Масуди, уже создали развитую культуру железного века. Археологические раскопки показывают, что на той же ступени развития находились и другие народы континента.

Так, зинджи и их собратья к Х веку уже испытали те социальные и экономические перевороты, которые вывели их из каменного века. Здесь, как и в Западной Африке, мы наблюдаем этот переход уже во второй половине I тысячелетия до н. э. Таким образом, изучение указанного периода играет решающую роль для понимания дальнейшего развития африканского общества.

Техническая революция в большей части Южной и Центральной Африки была тем более значительной, что обработке железа здесь не предшествовала обработка золота или меди. Во всех остальных частях света железный век следует за медным и бронзовым, в этом же краю первым металлом было железо. Вот почему можно с полным основанием говорить о государствах Южной Африки, существовавших до прихода европейцев, как о государствах «железного века». Некоторые ученые, в частности профессора Гудвин и Малан, предпочитают именовать этот период «веком металла», потому что, по их мнению, золото и медь могли выплавляться и обрабатываться в небольших количествах еще до появления железа, особенно готтентотами Южной Африки, которые, однако, использовали при этом технику выплавки железа. Оба металла, так же как и олово, определенно выплавлялись наряду с железом. Кузнецам древнего Трансвааля, бесспорно, был известен секрет бронзы, и, что столь же бесспорно, кузнецы Катанги, расположенной в юго-восточном углу Конго, были знакомы с техникой «потерянной формы», известной и другим народам севера и запада Африки. В такой точке зрения есть свое рациональное зерно, и тем не менее, надо полагать, что ни один металл до железа не играл важной роли и не вызывал сколько-нибудь значительных изменений в экономической и социальной структуре общества.

Хотя эти народы широко использовали медь и золото, их техническое и военное превосходство в развивающихся обществах средневековой Южной Африки основывалось прежде всего на искусстве обработки железа. Поскольку в большинстве районов Африки имеется достаточное количество железной руды, «металлургическое производство» здесь обычно зависело – после того как стал известен сыродутный процесс выплавки железа в глиняных горнах с применением древесного угля – от спроса на металл и от наличия дерева. Ни в том, ни в другом в Африке недостатка не было. Железо получило повсеместно распространение, а вместе с ним, естественно, появились золото и медь, ибо для их выплавки требуется менее высокая температура. Существует множество письменных источников, указывающих, что эти металлы употреблялись в повседневной жизни.

Приведенные сведения основаны не только на работах Масуди и его сообщениях о торговле в Х веке. Еще более красноречиво свидетельствуют о коммерческих, а следовательно, и о социальных стимулах океанской торговли народов восточного побережья, а также народов внутренней Африки, сообщения об использовании железа и его вывозе, содержащиеся в рукописях другого арабского историка.

Основы южной цивилизации

Примерно в 1154 году аль-Идриси составил для норманского короля описание побережья Восточной Африки. В то время он жил в Сицилии. До нашего времени сохранились по меньшей мере три рукописные копии этого труда. Первая, по всей видимости, сделана в Альмерии (Южная Испания) в 1344 году; вторая обнаружена в Египте, однако на ней нет точной даты; наконец, третья, представляющая собой сокращенный вариант, была опубликована в Риме в 1592 году. Идриси писал спустя 200 лет после смерти Масуди. Судя по всему, он в большой степени полагался на слухи и сведения из вторых рук. В отличие от своего великого предшественника Идриси, видимо, не путешествовал лично вдоль африканского берега. Однако его скрупулезная точность и обилие приведенных им фактов совершенно исключительны, если учесть, что в то время мало заботились и о том, и о другом. Может быть, именно поэтому да еще благодаря любви к знаниям этот андалузский дворянин завоевал признание норманских ученых своей эпохи.

Книга его основана на фактах, ставших известными в результате бесчисленных торговых контактов с каждым районном восточных морей вплоть до Северного Китая, и, вполне очевидно, что за 200 лет, отделяющих Идриси от Масуди, торговля с Восточной Африкой через Индийский океан расширилась и стала более разнообразной. Тем сицилийцам, кто читал об этой торговле или слышал рассказы Идриси, Африка, очевидно, казалась невообразимо богатой страной, каким-то неведомым сверкающим Эльдорадо – попади туда европеец, он зажил бы совершенно иной жизнью.

Идриси в своей книге не дает никаких практических советов. Конечно, он знал о торговле золотом и слоновой костью, ибо эти товары к тому времени получили известность во всем арабском торговом мире, однако главное внимание он уделяет не им и не торговле рабами, а торговле железом. Именно большая товарная масса кричного железа придавала ей особое значение. Таким образом, направление торговли со времен странствий Масуди претерпело значительные изменения. На африканском берегу появилось больше городов и портов. Изменилась и номенклатура: основой торговли стало железо.

Этот момент заслуживает тщательного рассмотрения, ибо ничто так ясно не говорит нам об огромном значении торговли в Индийском океане для раннего развития африканского восточного побережья. Так, Малинди – «город зинджей» (высказано предположение, что он и есть город Геди, обнаруженный Киркманом в 1953 году) – стал уже «большим городом». Однако Масуди совсем не упоминает о Малинди, хотя, возможно, он и знал об этой мелкой торговой фактории. Зинджи из Малинди владели железными рудниками и плавили руду. Они торговали добытым железом, получая крупные барыши. На расстоянии двух дней пути к югу, сообщает Идриси, расположен маленький городок Маниса (в двух рукописях он называется Момбаса), жители которого занимаются тем же самым. Это достаточно ясное указание на то, что народы побережья уже регулярно поддерживали торговые отношения с народами внутренней Африки. Идриси заявляет, что по всей стране зинджей основными предметами обмена служат железо и тигровые шкуры (скорее всего шкуры леопардов – Б. Д.). Даже в южной стране Софала, славившейся богатыми запасами золота, купцы прежде всего стремятся приобрести железо. В двух маленьких городках Софалы, которые называются Дендема и Джентема (возможно, Квелиман и Чинди), по словам Идриси, жители целиком зависят от торговли железом, и «большое количество железных рудников находится в горах Софалы».

«Сюда приходят люди с островов Занедж» (ученые помещают эти острова то тут, то там, но, по-видимому, это Мальдивские или Лаккадивские острова, расположенные у южного побережья Индии), «чтобы купить железо и перевезти его на материк и острова Индии, где оно продается за большие деньги, ибо пользуется большим спросом и составляет предмет многочисленных торговых сделок». Ссылаясь на свидетелей, Идриси утверждает, что железо Софалы значительно лучше индийского, ибо имеется в изобилии и обладает хорошей ковкостью. «Индийцы отлично владеют искусством обработки этого металла», они изготовляют из железа Софалы лучшие в мире мечи. Ничего нет острее мечей из Индии – «это всем известно, и никто не станет это отрицать».

Так называемое индийское железо – не что иное, как знаменитая сталь wootz, которую Индия продавала во всем средневековом мире, та самая сталь, из которой дамасские оружейники ковали свои знаменитые мечи. Когда крестоносцы появились в Палестине, они столкнулись с хорошо вооруженным противником. Есть все основания предполагать, что лучшее оружие сарацинов и их железные кольчуги были изготовлены из стали, которую опытные мастера добыли в Юго-Восточной Африке, закалили в Юго-Западной Индии и выковали в Иране и Аравии.

Таким образом, Юго-Восточная Африка стала составной частью торговой сети средневекового мира. А если так, то период, сыгравший решающую роль в формировании цивилизации железного века в Восточной и Южной Африке, можно отнести к середине I тысячелетия н. э. Столь же верно то, что ко времени Идриси, то есть к середине XII века, эта цивилизация шагнула уже далеко вперед.

В указанный период Восточная и Юго-Восточная Африка благодаря развитию техники обработки металла породила новые общества и новые цивилизации не только на побережье, но и во внутренних районах. Как мы увидим, это утверждение в достаточной степени подкреплено данными археологии.

Эти общества и цивилизация были результатом самостоятельного развития Южной и Восточной Африки. Однако они, подобно царствам и империям древнего Судана или государствам и городам-государствам лесного пояса на юге, развивались не в вакууме. Во всех районах успехи в обработке металла, а также развитие и рост торговли с технически более передовыми районами мира были основой прогресса. Куш и Карфаген, распространяя навыки обработки железа, свою религию и идеологию, сыграли по отношению к Западной Африке ту же стимулирующую роль, какую Средиземноморье несколькими веками раньше сыграло для Западной и Северной Европы. Для Южной Африки такими стимуляторами были, возможно, Куш и Западная Африка, но, бесспорно, огромное значение для ее развития имела торговля на побережье Индийского океана.

Для Восточной и Юго-Восточной Африки Индийский океан значил столько же, сколько Сахара для Западной. Между ними нет существенного различия, разве только в первом случае средством связи служили верблюжьи караваны, а во втором – корабли. Когда мавры вторглись в Западный Судан, сходство это стало еще более полным, ибо путешествующие через Сахару начали пользоваться навигационными приборами. Некий мавританский завоеватель, по имени Аммар-паша, даже взял с собой в поход пленного французского моряка, который умел отыскивать дорогу в песках при помощи квадранта и компаса.

К XIII и XIV векам у южных границ Сахары, в тех местах, где кончаются одни караванные пути и начинаются другие, возникли торговые центры. Там встречались купцы, погонщики верблюдов, путешественники и авантюристы, они смешивались между собой, задерживались или оседали. Среди них были арабы и берберы, негры и жители пустыни – туареги и фульбе. Возвращаясь в 1553 году на север после поездки по Западному Судану, Ибн Баттута наблюдал эти опоясывающие пустыню рынки в пору их наивысшего расцвета. Он останавливался в сложенных из красного камня жилищах горожан Такедды, восхищался их роскошью-довольством. Эти люди, писал он, «не занимаются ничем, кроме торговли. Каждый год они отправляются в Египет и привозят оттуда много прекрасных тканей и других изделий». Подобно мореходам Омана и купцам Сирафа на востоке, жители Такедды были могущественными посредниками в торговле между северной и континентальной Африкой.

Купцы на побережье Индийского океана, где торговля росла из века в век, тоже давно основали торговые центры там, где индийцы и арабы могли разгружать трюмы своих судов и наполнять их африканскими товарами. Народы, населяющие восточное побережье Африки, – эти зоркие жители приморских городов – были продуктом смешения различных расовых групп. Жители Малинди, писал Барбоша примерно в 1501 году, живут в «красивых каменных домах» с «плоскими крышами на португальский манер». Среди них встречаются «как черные, так и белые», хамиты и арабы, без сомнения, индийцы и банту. Все они «великие менялы, которые торгуют тканями, золотом, слоновой костью и жемчугом... И в это райское место каждый год приходит великое множество кораблей, груженых товарами».

Как не поразиться такому сходству! Народы Западного Судана развивались по море развития техники и идеологии железного века, а также по мере расширения торговли через Сахару. Результатом этого было появление цивилизованных государств, например Ганы, Мали, Сонгаи. И такой же процесс шел примерно в то же время в тех областях Восточной и Южной Африки, где население вступило в железный век и стало развивать культуру и заморскую торговлю. Эти народы создали свои государства – Ваклими и Мономотапа. Они заселили Сену, Зимбабве, Мапунгубве и другие места.

Таким образом, история Восточной и Южной Африки тесно связана с ростом торговли через Индийский океан. На развитие этих районов оказали влияние Аравия, Индия и Китай. В свою очередь, приморские города Малинди, Момбаса, Килва, Софала и добрая полусотня других наряду с поселенцами Азании, африканскими рудокопами и империей Мономотапа внесли свой вклад в историю Аравии, Индии и Китая, и мы можем говорить об этом с полной уверенностью, хотя размеры и роль вклада до сих пор еще не определены.

Торговцы в Индийском океане

Города Сабеи

Дуарти Барбоша, совершивший путешествие на Восток с одной из первых португальских флотилий, обратил внимание на то, что жители восточного побережья Африки продают в большом количестве золото, слоновую кость и воск. По его наблюдениям, купцы индийского царства Камбей, скупающие эти товары, «наживают большие барыши», причем «и те и другие не остаются в накладе». Контроль над торговлей через Индийский океан и присвоение барышей составили «важный элемент» деятельности португальцев.

В 1500 году эта торговля могла показаться португальцам молодой, но она велась издавна. Египтяне эпохи Древнего и Среднего царства отправляли в Пунт корабли с теми же самыми товарами, и если эта страна и не была расположена в местах, которые знал Барбоша, то в торговом отношении она относилась к тому же району. Примерно за 2500 лет до Барбоши моряки Хирама привозили в средиземноморский Тир золото из Офира. Офир, который, надо полагать, находился на южной оконечности Аравии, был также частью этого торгового района.

Дошедшие до нас памятники эпохи царя Соломона свидетельствуют о том, что торговле с югом придавалось тогда большое значение, «ибо у царя в море находится флот Таршиша и флот Хирама, и раз в три года приходит флот Таршиша, привозя с собой золото, серебро, слоновую кость, и обезьян, и павлинов, так что царь Соломон превосходит богатством и мудростью всех царей земли».

Первое упоминание о южных источниках этого богатства и мудрости мы встречаем в Сабее, где правила царица Балкис. Она принесла в дар царю «120 талантов золота и великое множество пряностей и драгоценных камней, и никто никогда еще не видел в таком огромном количестве пряностей, которыми царица Савская одарила царя Соломона».

В настоящее время древние цивилизации Южной Аравии полностью исчезли с лица земли, как исчезли и гораздо менее развитые, но не менее значительные цивилизации Восточной Африки. Однако все они в древнем мире пользовались известностью. Не скупясь в расходах на мореходство, эти цивилизации укреплялись и богатели, контролируя торговлю между Азией и Африкой, с одной стороны, и Египтом и Средиземноморьем с другой. Их города, располагаясь уступами-террасами на холмах Йемена и Хадрамаута, были надежно защищены от вторжения, а правители хозяйничали в проливах Красного моря и в течение многих веков взимали пошлину со всех проплывавших мимо. Ни один народ в мире не живет в таком довольстве, как эти герраэяне и сабеяне, заявил Агацид Александрийский примерно в 150 году до н. э., ибо на их территории пересекаются торговые пути между Азией и Африкой. У них есть все, что может дать богатство: роскошная посуда и скульптура, драгоценная мебель и домашняя утварь. Расточительность аравитян затмевает пышность, чужеземных князей.

Период процветания арабских государств длился две тысячи лет. Даже до Х века н. э. доносится отдаленное эхо этого процветания; некий писец из Саны – древней столицы сабеян – с гордостью вспоминает о прошлом своей милой отчизны. Этот город, говорит Хамдани, все народы считают садом земли. Он находится в стране, где построены огромные замки, мраморные плотины и акведуки для орошения. «Когда солнце достигает созвездия Льва и противостоит ему в Тельце, на землю падают осенние дожди, а в конце марта и в начале апреля шумят весенние ливни. Город изобилует овощами, фруктами, пряностями и гордится многообразием ароматических деревьев, цветов, роз и птиц. Даже в самом маленьком доме не меньше двух водоемов. Выгребные ямы глубоки и роются на значительном расстоянии одна от другой. Благодаря крепкой гипсовой черепице, белоснежному алебастру и чистому полу от ям не исходит зловония или даже неприятного запаха».

Такой знал Сану аль-Масуди, родители которого прибыли сюда из Хиджаза. Примерно четыре столетия спустя Ибн Баттута восхищается Забидом, считая его крупнейшим и богатейшим городом Йемена после Саны. «Этот город, – пишет он, – расположен среди орошаемых проточной водой роскошных садов, где зреют разнообразные фрукты, например бананы. Горожане обходительны в манерах, красивы, стройны, а горожанки (здесь Ибн Баттута садится на любимого конька) невыразимо прекрасны».

В результате вторжений и раздоров система орошения была разрушена, Йемен пришел в упадок. И тем не менее средневековые народы считали эту страну и соседние с ней арабские земли очагами высокой культуры.

Таким образом, арабских купцов, торговавших с африканским побережьем, отнюдь нельзя считать варварами. Со времен царицы Савской, с IX или Х века до н. э, а может быть, и с еще более раннего периода, контроль над этой торговлей переходил от одного арабского государства к другому. В I веке до н. э. (к которому относится первое дошедшее до нас документальное свидетельство) место, где сейчас находятся Сомали, Кения и Танганьика, было известно мореходам Красного моря как «берег аусанитов», хотя южноарабское государство Аусан перестало существовать уже к VI веку до н. э. На смену Аусану пришел Катабан, затем снова Сабея, а затем химьяриты. Господство арабов было уничтожено птолемеевским Египтом и усилившейся Римской империей. Затем контроль над этим побережьем берет в свои руки Аксум, расположенный на юге, в районе проливов Красного моря. В VIII веке н. э. он переходит к арабам. Арабы в свою очередь продержались здесь до прихода португальцев в 1508 году.

За пределами проливов Красного моря, на берегах которого борьба за монопольный контроль над океанской торговлей никогда не была значительной, увеличению количества судов и стран, занимавшихся торговым мореплаванием, способствовали два фактора: возраставшая мощь и единство азиатских государств – Западной Индии, Цейлона, Индонезии и Китая, а также неуклонное совершенствование навигационных средств. Оба фактора сыграли свою роль в истории Южной и Юго-Восточной Африки.

Рейсы вдоль побережья Африки

Первым из известных нам мореходов, которые пересекли Индийский океан, был греческий лоцман Скилак из Карианды. Говорят, что в 510 году до н. э. он проплыл от устья Инда до Красного моря, и древнейший из дошедших до нас навигационных справочников-«периплов» – назван его именем, хоть и составлен 200 лет спустя. За Скилаком последовали другие мореплаватели, среди которых наиболее знаменит лоцман Александра Македонского Неарх. В 327-326 годах до н. э. он прошел до Инда и обратно.

В те времена моряки старались не отрываться от берега, медленно продвигаясь от одной гавани к другой, но потом они научились использовать муссоны Индийского океана. Эти ветры в определенное время года дуют с северо-востока, затем их направление меняется, и они дуют с юго-запада. В зависимости от времени года муссоны могут с полной гарантией доставить любой корабль к назначенному месту вплоть до самой южной оконечности Восточной Африки – мыса Делгаду, расположенного у входа в Мозамбикский пролив.

Мало-помалу по мере развития судостроения мореходы стали пересекать северную излучину Индийского океана, отважно прокладывая путь через безбрежные пространства, разделяющие Западную Индию и Южную Аравию. Одновременно корабли начали бороздить воды вдоль африканского побережья. У нас нет данных о первом этапе этих дерзаний, но не позднее чем к середине I столетия н. э. греческие лоцманы нашли путь из Красного моря прямо к побережью Северо-Западной Индии, а вскоре после этого был освоен путь в Малабар. Вдоль Африки до самых границ теперешнего Мозамбика они плыли по следам сабеян и химьяритов.

Уже к I веку н. э. Александрия и Рим собрали немало сведений об африканском побережье вплоть до Мозамбикского пролива. Самым убедительным доказательством этого служит наиболее известная из древних лоций под названием «Перипл Эритрейского моря». Она была написана примерно в 60 году н. э. греком из Александрии, который сам побывал на этом берегу, и представляла собой большой справочник, содержавший сведения о морских обычаях и торговых поселениях африканского побережья до Рапты. В нем около 7,5 тысячи слов. Достоверно известно, что город Рапта был расположен на берегу Танганьики, приблизительно между нынешними Дар-эс-Саламом и Танга. Только в последние годы археологи разгадали подлинный смысл найденного текста.

Автор «Перипла» рассказывает о торговых путях, по которым еще до него следовали многие мореплаватели. К его времени каботажные рейсы состояли из определенного количества установленных «ежедневных переходов». В конце каждого перехода был расположен порт стоянки и рынок. Моряки хорошо знали, какие товары можно достать в том или ином пункте. Кроме того, в справочнике содержались краткие сведения политического характера в объеме, необходимом для капитанов торговых судов.

Автор пишет, что плавание из Египта в торговые города «отдаленной стороны», то есть океанской стороны проливов Красного моря, было вполне обычным явлением в июле. В этих «отдаленных портах» с выходом в Индийский океан корабли, приходящие из Красного моря, могли торговать с кораблями из Индии, но могли плыть и дальше вдоль африканского побережья. В обоих случаях торговля оставалась многообразной и интенсивной.

«Корабли весьма часто выходят из портов Ариака и Барыгаза (Северо-западное побережье Индии), привозя в эти отдаленные торговые города товары своих стран пшеницу, рис, топленое масло, сезам, хлопчатобумажные ткани, кольца и тростниковый мед саккари. Некоторые специально совершают путешествие в эти города, а другие обменивают груз, проходя вдоль берега (Африки. – Б. Д.). Эта страна не подвластна царю, но каждый торговый город находится под властью независимого вождя».

Некоторые вожди прибрежных народов действительно были независимы, другие подчинялись химьяритским правителям Южной Аравии. Они ввозили железные изделия из Музы (город на побережье Красного моря). Умели ли они сами изготовлять из железа орудия труда и войны? В «Перипле» об этом не упоминается, ибо задача автора сводилась к составлению инструкций по мореплаванию и торговле. По-видимому, на этот вопрос следует ответить отрицательно. Без сомнения, прибрежная торговля содействовала распространению техники обработки железа на юге. Однако к 60 году н. э., как мы замечаем, культура железного века в районе водопадов Каламбо, в Северо-Восточной Родезии, существовала в зачаточном состоянии.

«На эти рынки» – на берег Азании, то есть побережье Кении и Танганьики, – «ввозят копья, изготовляемые в Музе специально на продажу. Туда завозят также кольчуги, кинжалы, чаши и различные стеклянные изделия, а в некоторые места – вино и пшеницу, и делают это не для торговли, а чтобы завоевать расположение дикарей». Из портов Азании вывозилась слоновая кость, рога носорога, черепаховые панцири и немного пальмового масла. «И эти рынки Азании находятся на самом краю континента, простирающегося по правую руку» от Красного моря.

Так было в течение нескольких веков. Однако торговые связи арабов доисламского периода неуклонно росли и укреплялись. Этому способствовали поселенцы, часть которых вступала в брак с коренными жителями, а также длительный обмен товарами. Сфера торговли все более расширялась к югу. До какого предела? На северном Мадагаскаре найдены монеты времен Константина I (начало IV века н. э.) – свидетельство того, что химьяриты достигли даже этих мест. В 1950 году Дж. Мэтью – первый английский археолог, обследовавший восточный берег, – сделал значительные открытия в районе небольших островов у побережья Южиной Танганьики. На островке Санье-Я-Кати, неподалеку от более крупного острова Килва, он обнаружил под толстым слоем земли развалины поселения, состоящего из «небольших продолговатой формы домов кирпичной кладки, построенных вокруг цитадели, стены которой поднимаются на пять метров». Это поселение – один из наиболее древних береговых торговых центров, обнаруженных до сих пор. Его культура, относящаяся к периоду железистого века, на несколько столетий опередила исламскую и была, по-видимому, южноарабской или южноиндийской.

Неподалеку от этой местности, на другом коралловом островке, под названием Сонго Мнара, Мэтью обнаружил множество доказательств развития торговли. Во время предварительных раскопок забытого средневекового города, скрытого от людских глаз мангровыми деревьями, растущими на болоте, на берегу сверкающего океана, ему «удалось изучить и установить сиамское происхождение множества глазурованных изделий из камня и китайского фарфора, относящихся к концу правления династии Син и началу династии Мин (примерно 1127-1450 гг. н. э.). Среди монет, найденных на островах этой группы, имеются монеты из Месопотамии, монгольские, монеты Персии, а среди бус – сердолик из Индии, а также бусы из кристалла, изумруда и топаза».

Все эти древние города – Килва, Кисивани, Сонго Мнара, Санье-Я-Кати, Куа и другие – давно забыты всеми, за исключением узкого круга специалистов, но во времена средневековья здесь была сосредоточена вся торговля восточного мира.

Характер торговли

Если нам еще трудно точно установить хронологию этой торговли, то характер ее мы можем определить достаточно ясно при чтении некоторых наиболее выразительных страниц «Перипла». Жители портов «континента Азании», то есть Кении и Танганьики, были «людьми мощного телосложения, отличавшимися пиратскими привычками. В каждом порту имелся собственный правитель». Но на верховную власть над всем побережьем притязали властители Южной Аравии, основываясь «на древнем праве, в силу которого оно (побережье – пep.) должно подчиняться ведущему государству Аравии». Как говорилось, таким государством были поочередно Аусан, Катабан, Сабея и Химьяр. В то время, когда автор «Перипла» совершал рейсы вдоль берега, химьярский город Муза играл главенствующую роль в торговле с Африкой, снаряжая в путь «большие корабли, ведомые опытными капитанами, знакомыми с местным населением. Купцы Музы засылали туда и агентов, которые вступали в брак с местными женщинами, знали побережье и понимали язык его жителей».

За этим непритязательным описанием наверняка кроется опыт целых столетий, в течение которых арабские купцы и обитатели прибрежных африканских районов выработали самобытную культуру, элементы которой формировались в результате заимствования с обеих сторон. Когда спустя 15 столетий здесь впервые появились европейцы, эта культура давно уже достигла зрелости, создав вполне развитый самостоятельный язык суахили. Слово «суахили» происходит от арабского слова, означающего «прибрежный». Этот язык, как и породившая его культура, представляет собой продукт не африканизации арабского начала, а, скорее, арабизации африканского. Его основу составляют африканские языки, точнее говоря, языки банту, хотя и с сильной примесью арабского языка, который просачивался на побережье в течение многих столетий торговли и колонизации. Арабское влияние особенно усилилось в начале средневековья в связи с увеличением числа поселений и потока колонистов из Аравии и с берегов Персидского залива.

Росту колонизации способствовали бушевавшие в Аравии религиозные и династические войны. К VII-VIII векам н. э. торговые города на побережье Сомали, Кении и Танганьики стали испытывать влияние арабской культуры, которую несли с собой арабы-беженцы. Это влияние, видимо, редко распространялось за пределы правящей группы или «правящей семьи», за исключением, пожалуй, прибрежных островов, где арабы селились довольно часто. Но в то время как порты и города материка оставались в основном африканскими, их культура все больше становилась исламской.

К Х веку, как явствует из книги Масуди, арабы утвердились на юге до самой Софалы в царстве Ваклими. На противоположной стороне восточного мира они к этому времени уже давно занимали прочные позиции в Южном Китае, Малайе и портах Индии и Цейлона. Впоследствии из Китая в Африку и обратно отправлялось еще больше кораблей с грузами. Эти корабли бросали якоря в разных портах; их грузы переходили от одного торгового народа к другому. В конце концов все побережье Индийского океана оказалось связанным сложной системой морского транспорта и обмена. Сонго Мнара и другие подобные города познакомились с китайским фарфором и изделиями камнерезов Сиама.

И все же наиболее важным рынком сбыта и поставщиком Восточной Африки оставалась Индия. Если китайские монеты и фарфор конца XII-XIII века дают весьма полезные указания относительно хронологии истории побережья (а кое-где и относительно исторических дат некоторых внутренних районов Африки), то индийские бусы помогают нам восстановить события, относящиеся еще к VIII веку. По мере накопления наших знаний о прошлом Индонезии, Индокитая и Малайи бусы из этих стран, найденные в Африке, помогут пролить дополнительный свет на ее историю!

Индийские ткани, сохранись они по сию пору, могли бы рассказать значительно больше, чем бусы, ибо корабли привозили их в порты Восточной Африки на протяжении многих столетий. Поставляя товары Африке и потребляя ее продукты, действуя как транзитный пункт для товаров, шедших из Африки на Восток или в обратную сторону, растущие цивилизации Западной и Южной Индии много веков оказывали свое влияние на Восточную и Юго-Восточную Африку. Только будущие исследователи смогут тщательно изучить эту проблему.

Идриси показал, какое значение для Африки имел спрос Индии на африканское железо. Но Индию интересовала и слоновая кость. Продаваемые зинджами слоновые бивни, сообщает Масуди, «обычно идут в Оман, откуда их отправляют в Китай и Индию. Таков путь этого товара, и, будь это по-другому, мусульманские страны имели бы слоновую кость в изобилии. В Китае цари, а также гражданские и военные чиновники делают из нее паланкины, и ни одному государственному чиновнику или иному достопочтенному человеку никогда не придет в голову явиться к царю в железном паланкине, ибо в таких случаях пользуются только паланкинами из слоновой кости». Масуди указывает, что слоновая кость имела большой спрос и в Индии. Индийцы употребляли ее для изготовления рукояток мечей и кинжалов, а также шахматных фигур.

Другим очень важным предметом торговли было золото. Большое количество золота, должно быть, отправлялось в Индию из портов Юго-Восточной Африки в течение пяти или шести столетий. Это золото сильно взбудоражило воображение европейцев, узнавших про него около 1500 года. Черепаховые панцири также составляли важную статью африканского экспорта. Вывозились и рабы. В Месопотамии к концу VII века африканских рабов было так много, что они решались на восстания, и эти восстания длились там, то вспыхивая, то затухая, двести лет. И все-таки не рабы были главным товаром в торговле Африки с Востоком. Торговые связи средневековых арабов с африканским побережьем никогда не основывались на работорговле в отличие от связей европейцев. Восток прежде всего хотел получать от Африки железо, золото и слоновую кость.

Предметы африканского экспорта шли через проливы Красного моря в основном в Европу, но они вывозились мореплавателями и в различные районы Азии. Со II века н. э., когда на Яве и Суматре стали расти самостоятельные государства, к торговле с Африкой, бесспорно, приобщились и индонезийцы. В последующие столетия они колонизовали Мадагаскар, но их морские пути туда остались неизвестными. Индонезийцы избороздили океан вдоль восточного побережья Африки до самого Сомали, оставив следы своего пребывания на длинной цепи мелких островов Багиуни, расположенных неподалеку от его берега. Жители этих островов, говорящие на банту, до сих пор пользуются лодками, которые сильно напоминают индонезийские.

Но только благодаря связям африканцев с Китаем мы можем теперь довольно полно представить себе размеры и длительность торговли Африки со странами Востока.

История связей Китая с Африкой – это главным образом история развития мореходства, в котором китайцы долгое время оставались непревзойденными мастерами. Испытания, которые они вынесли во время своих путешествий, навсегда вошли в историю. Проявив исключительное мужество, китайцы впервые добрались до африканского берега в 1417 или 1418 году, а затем в 1431 или 1432 году. Флотилия кораблей доставила сюда 27-37 тысяч человек, по подсчетам разных ученых. Их путешествия помогли нам узнать, какими были люди, подчинявшие себе в те времена стихию индийских и африканских вод, на каких кораблях они плавали, какие невзгоды довелось им пережить и, наконец, что представляли собой открытые ими страны.

Китай и Африка

Корабли, которые плавали в XII веке по китайским морям и южнее и паруса которых напоминали «громады-облака», – это результат огромного опыта судостроителей. Еще почти за тысячу лет до того времени китайские моряки ходили в дальние плавания.

Об этом сохранился один яркий рассказ. Из него мы можем получить хотя бы некоторое представление об испытаниях, выпадавших на долю безвестных героев-штурманов, лоцманов, матросов, капитанов, купцов и путешественников, отправлявшихся в плаванье.

В 413 году н. э. китайский пилигрим Фа Сянь, совершивший паломничество в буддийские храмы Индии, вернулся домой. До этих храмов он добирался через Туркестан и великие Снежные горы Севера. Однако обратно он пожелал вернуться морем. 14 дней Фа Сянь плыл от устья Ганга до Цейлона, где сделал остановку, чтобы своими глазами увидеть зуб Будды и другие прославленные чудеса острова, а затем сел на «большое торговое судно», направлявшееся к Яве.

Имея на борту 200 человек, судно вело за собой на буксире небольшой спасательный баркас. Однако эта мера предосторожности оказалась ненадежной. Когда через два дня после начала плавания корабль попал в шторм и «купцы пожелали пересесть на спасательное суденышко», его экипаж, «опасаясь перегрузки, быстро перерезал канат».

Фа Сянь описывает последовавшую за этим панику. Все громоздкие товары выкинули за борт, чтобы облегчить судно; сам пилигрим «также схватил посох и кувшин» – принадлежность каждого ученого – и бросил их в море. Ему удалось спасти только священные книги и изображения божеств, которые он вез с собой из Индии.

Тринадцать суток волны безжалостно швыряли судно, как щепку, пока, наконец, «они не очутились у острова и не приметили место, где можно поставить корабль. Отдохнув, они продолжали свой путь». Но на этом их несчастья не кончились. «Это море, – пишет Фа Сянь, – кишит пиратами, и встреча с ними означает смерть. Океан беспределен: здесь не различишь ни востока, ни запада. Только сообразуясь с положением солнца, луны и созвездий, можно двигаться в нужном направлении».

Судно плыло дальше, как вспоминал впоследствии Фа Сянь, «во мраке ночи ничего не было видно, только огромные волны сталкивались и удалялись друг о друга, вспыхивая при этом подобно огню. Нам встречались огромные черепахи, морские ящеры и другие чудовища океанских глубин. И тогда купцы потеряли надежду, не зная, куда волны несут корабль».

Сколько таких судов пошло ко дну! Впрочем, Фа Сянь благополучно добрался до Явы и, пробыв там пять месяцев, снова вышел в море на большом судне, которое направлялось в Гуанчжоу. Такое путешествие, по его словам, обычно занимало 50 дней. Снова на море разыгрался шторм. На этот раз купцы, не поддавшись на его уговоры сотворить молитву в честь Будды, решили, что они могут с таким же успехом умилостивить судьбу, выбросив в море самого Фа Сяня. Однако некий «хранитель» Фа Сяня пригрозил купцам, что сообщит об этом властям, когда они доберутся до Китая, и злополучный пилигрим был спасен.

«Между тем небо было постоянно затянуто тучами, и капитан сбился с курса. Так они плыли 70 дней, пока съестные припасы и вода почти не истощились...» Наконец они высадились на берег «и, увидев знакомые каждому китайцу растения, поняли, что это их родина...» Путешествие пришло к концу. Следует отметить, что это было за тысячу лет до того, как европейские мореплаватели отважились пуститься в плавание вдоль западного побережья Африки.

Первое судно, переправившее Фа Сяня с Цейлона на Яву, было безусловно цейлонским или яванским, второе – скорее всего китайским. Морские связи между Китаем и Красным морем относятся еще к концу правления Ханьской династии (25-220 гг. н. э.). Письменные документы периода троецарствия (221-265 гг. н. э.) рассказывают о четырех или семимачтовых кораблях, на, которых плавали китайцы Гуанчжоу и Аннама. И хотя огромные океанские суда средневековья были созданы в Китае во времена двух династий Сун (960-1269 гг. н. э.), кораблестроитель Ян Су уже примерно в 600 году строил большие пятипалубные суда, имевшие высоту от киля до верхней палубы свыше 100 футов. Впоследствии, при императорах династии Тан (618-906 гг.) морская торговля возросла, и «Тан Го ши-бу» – хроника, написанная в IX веке, но охватывающая более ранний период, – сообщает, что корабли южных морей возвышались над поверхностью воды настолько, что нужна была лестница высотой в несколько десятков футов, чтобы подняться на борт.

Прибыль, которую Китай извлекал из торговли с Африкой, а также огромные расстояния между ними заставляли китайцев строить более надежные корабли и совершенствовать искусство навигации. Как можно судить по сообщению Фа Сяня, мореходы Востока давным-давно умели ориентироваться по звездам, а капитаны эпохи Сун уже определяли курс корабля при помощи магнитного компаса. «Мы не знаем точно, – пишет Нидэм, – когда магнитный компас впервые стал достоянием моряков, после того как они долгое время старались держаться ближе к берегу. Скорее всего это произошло в Х веке». В 1086 году компасом уже наверняка пользовались, но лишь столетие спустя его стали применять на Средиземном море.

Другим изобретением, содействовавшим развитию мореплавания, были водонепроницаемые переборки. О них с восхищением писал Марко Поло в конце XIII века, но изобретены они были скорее всего значительно раньше. Секстан и ахтерштевень появились в эпоху Тан, по-видимому еще в VIII веке. Моряки времен династий Тан и Сун уже умели вести корабль против ветра. Писали, что паруса этих кораблей могут вращаться вокруг мачт, как дверь на петлях, а потому им не страшен и встречный ветер. Долго еще морякам Средиземноморья не удавался этот маневр. Океанские суда китайцев с вращающимися парусами были известны средневековому миру как суда, «врезающиеся в ветер».

К XII веку китайские корабли благодаря своей технической оснащенности уже могли плыть в любом направлении и на любое расстояние, хотя только в XV веке знаменитый адмирал Чэн Хо высадился в Восточной Африке. Среди развалин королевского замка древней Камбоджи Ангкор Вата сохранился камень, на котором, как полагают ученые, изображено китайское судно из Квантуна или Тонкина. Судно имеет две мачты с квадратными парусами, якорь и ахтерштевень. Оно относится к 1125 году. Это самое раннее из дошедших до нас изображений океанского корабля.

При всем своем мастерстве древние китайцы, видимо, не проникали за пределы восточной части Индийскогo океана, хотя их корабли были оснащены достаточно надежно, чтобы плыть значительно дальше. Тем не менее по этому вопросу специалисты не пришли к единому мнению. Известный французский китаевед Пеллио утверждает, что в период Ханьской династии (до 220 г. н. э.) корабли доходили до западных берегов Индийского океана. Возможно, что так оно и было. Китайские товары, безусловно, проникали в Красное Mope и в Средиземноморье еще в самом начале христианской эры. Бронзовые сосуды, которые кузнецы Мероэ копировали примерно в это время, попали к ним, скорее всего, морским путем. Кроме того, Китай торговал с Римом, хотя и через многочисленных посредников.

В одном китайском документе, относящемся к I веку до н. э., говорится о том, как чиновники имперского отдела переводчиков вместе с «добровольцами» вышли в море, «чтобы купить роскошные жемчуга, стекло, редкие камни и другие любопытные товары, заплатив за них золотом и шелками». Когда они приплыли в чужие страны, «купеческие корабли варваров переправили их в другие места, дабы они добрались до пункта назначения, и эти варвары также извлекли немалую прибыль». С расширением границ Китайской империи в эпоху Сун, в XII веке, китайцы прочно укрепились в торговых центрах Южной Индии. Главным их портом был Килон. Без сомнения, значительно раньше они достигли Аравии. В 947 году Масуди писал, что китайские суда бывают в «Омане, Сирафе, Обилле и Басре, а корабли этих стран ходят прямо в Китай». В 1154 году Идриси рассказывал, как когда-то в прошлом, когда Индия была в упадке, китайцы ликвидировали там свои торговые фактории и устроили их на островах Занедж – очевидно Мальдивских или Лаккадивских, хотя, возможно, имеются в виду крупные острова Юго-Восточной Азии. Архивы династии Сун, относящиеся к 1083 году, сообщают о втором посещении императорского дворца иностранным послом. Последние три иероглифа, обозначающие его имя, вполне можно прочесть как «зиндж». Этот посол приехал из таких отдаленных краев, что император Шэньцзун «в придачу к тем подаркам, которыми он одарил посла в первый раз, добавил еще две тысячи унций серебра». Если будущие исследования взаимоотношений Китая с Африкой не дадут нам ничего нового, этот посланец древней Африки – при условии, что он действительно прибыл оттуда, – останется единственным африканцем, зафиксированным в китайских документах вплоть до 1414 года. В этом году город Малинди отправил к императору послов, которые привезли ему в подарок жирафа.

Больше сведений мы можем почерпнуть, как обычно, из торговых отчетов. Хотя в древнем Китае всегда существовала придворная партия, осуждавшая всякие связи с иноземцами и внешнюю торговлю («внутренняя партия» в противовес «океанской партии»), заморская торговля в эпоху Тан приносила слишком большие барыши, чтобы можно было игнорировать ее или мешать ей. В период империи Тан, пишет Сулейман-купец незадолго до 850 года, Китай ввозил многие заморские товары и среди них «слоновую кость, благовония, медь, черепаховые панцири, камфару и рога нocopoгa». Все они облагались высокой пошлиной.

По прибытии в Гуанчжоу каждому кораблю вменялось в обязанность передать весь свой груз императорским чиновникам, которые запирали его на складе и хранили там до тех пор, пока не кончалась навигация. Три десятых всех товаров чиновники оставляли у себя под видом таможенной пошлины, а остаток возвращали владельцам, взимая, таким образом, поистине императорскую долю с купеческих прибылей. Но впоследствии даже и она стала казаться им недостаточной, и в 971 году, при первом императоре династии Сун, таможенники Гуанчжоу реорганизовали дело таким образом, чтобы обеспечить себе значительно большую долю доходов с экспорта и импорта. Незадолго до 983 года вся заморская торговля была объявлена государственной монополией и нарушившего ее били по щекам и ссылали на отдаленные острова.

Тем не менее торговля продолжала расти. В 999 году таможни появились также в Ханчжоу и Минчжоу (нынешний Нинбо), и, хотя в последующие века купцам приходилось отдавать властям треть своих товаров, если не больше, нет никаких указаний на то, что торговый обмен прекратился. Так, между 1049 и 1053 годами, указывается в архивах Сун, ежегодный ввоз слоновой кости, рогов носорога, жемчуга и других товаров исчислялся в сумме более 53 тысяч денежных единиц, а к 1115 году стоимость ежегодного ввоза достигала уже 500 тысяч денежных единиц. В течение этих 100 лет китайский фарфор в значительных количествах начал проникать в западные порты Индийского океана. Государи и купцы африканских городов, таких, как Сонго Мнара, украшали им свои апартаменты и услаждали себя китайским чаем – если уже знали о существовании этого напитка, наполняя им фарфоровые чаши. Теперь мы имеем возможность проследить рост экспорта китайского фарфора при императорах Сун. В тот период значительно усовершенствовалась техника изготовления фарфора. С этого же времени начинает бурно расти африканская торговля. Ее рост вызван отчасти экспансией арабов и мусульман, которые двигались вдоль побережья и основывали там свои поселения, отчасти развитием африканского общества и отчасти успехами морской торговли в Китае. Однако торговая практика китайцев помогает нам глубже изучить причины этого роста. По свидетельствам памятников Сунской эпохи, китайцы платили за импортные товары звонкой монетой. Вывоз денег приобрел такие огромные размеры, что раздавались серьезные жалобы на истощение запасов металла в стране. Поэтому было принято решение платить иностранцам не деньгами, а товарами.

«В 1147 году, – пишет Дювендак, – китайские торговые корабли, отправлявшиеся за море, а также иностранные суда, покидавшие гавани Гуандуна и Фуцзяни, подвергались осмотру на предмет того, нет ли у них на борту монет. Обнаружение двух ниток монет влекло за собой годичное тюремное заключение. Если на судне оказывалось более трех ниток монет, его владельцу грозила смертная казнь. Доносчики вознаграждались». Согласно указу 1210 года за ввезенные товары полагалось платить шелком, фарфором, парчой и лаковыми изделиями.

Однако истощение монетных запасов продолжалось. «Увы! Золото и серебро нашей страны уплывает на кораблях дикарей, – сетовали чиновники в докладе императору в 1219 году. – Необходимо учредить торговые пункты на границах государства, снабдив их большими запасами шелка, парчи, газа, фарфора и лака. Эти товары надо предлагать дикарям для обмена». Но, несмотря на указы, монеты продолжали уходить за океан. В Восточной Африке и других местах можно обнаружить немало монет эпохи Сун. Но и вывоз фарфора (и, видимо, других ценных товаров) возрастал.

В XIII веке, после падения династии Сун, монгольские императоры вновь открыли сухопутные торговые пути через Туркестан. При них морская торговля утратила былое значение. Однако в эпоху династии Мин она снова достигла больших размеров и велась вплоть до начала нового времени.

В 1405 году Чжэн Хэ отправился в первое из своих семи путешествий на Запад (последнее он совершил в 1433 году). В истории Китая Чжэн Хэ известен под именем «Евнух саньбао». Сам он – мусульманин из Юньнани, сделавший карьеру при императорском дворе. Евнухов особенно ценили придворные дамы, желавшие иметь все «самое лучшее и новейшее» из заморских товаров. Евнухам нередко поручали возглавлять экспедиции еще при императоре У Ди (II в. до н. э.). Но никому из них не выпало на долю такой удачи, как Чжэн Хэ. Он отправился в путешествие во главе целой флотилии судов. Их экипажи составляли тысячи, даже десятки тысяч человек. В 1407 году Чжэн Хэ возвратился из Индии, в 1409 году – из Индии, Индонезии, Индокитая и Сиама. В 1414 году он посетил город Ормуз в Персидском заливе, а в 1417-1419 годах добрался до Малинди, находившегося в районе нынешней Кении. Спустя три года Чжэн Хэ вновь посетил Ормуз, а часть кораблей его флотилии ушла еще дальше на запад. В 1431-1433 годах он в последний раз вышел в море и доплыл с огромной эскадрой до Персидского залива. Отсюда он отправил корабли в Аден и Восточную Африку. В документах этого путешествия мы встречаем упоминание о городах Брава и Могадишо. Сообщается, что в этих городах встречаются дома «высотой в четыре или пять этажей». К сказанному можно добавить, что первоначальная цель поездки Чжэн Хэ в Восточную Африку в 1417 году состояла в том, чтобы благополучно доставить домой посланцев Малинди, прибывших в Пекин в 1415 году.

Торговля Китая с Восточной Африкой – неотъемлемая часть истории побережья и до некоторой степени внутренних районов континента. К сожалению, до нас дошло весьма немного письменных источников по этому вопросу. Первый китайский документ об Африке, под названием «Ю-Ян-цза-цзу», относится к периоду до 863 года. В этом документе содержится смутная ссылка на «страну Бо-ба-ли». Скорее всего, это район берберов на побережье Рога Африки. Из этого документа мы можем уяснить только одно: местные жители занимаются скотоводством и часто подвергаются набегам арабов. По всей вероятности, здесь имеются в виду либо племена галла, либо сомали, либо масаи. Более обширные, но столь же туманные сведения о стране Бо-ба-ли содержатся в книге Чжао Жу-гуа под названием «Чжу-фан-чжи» – «Записки о чужеземных народах». Она написана в 1226 году, но автор ее основывается на более ранних источниках. Занимаясь вопросами внешней торговли в Фучжоу, Чжао Жу-гya имел большие возможности для сбора сведений у моряков и чужеземных купцов. Заслуживает внимания его описание страны Дзэн-ба (у гуанчжоусцев Цзанбат) – транслитерация арабского слова, означающего «берег зинджей».

На западе, сообщает Чжао Жу-гya, «эта страна подходит к огромной горе» (по-видимому, речь идет о Килиманджаро). Ее обитатели относятся к та-ши (арабам) и исповедуют арабскую религию. Они носят синие хлопчатобумажные ткани, и ноги их обуты в туфли из красной кожи. «Они употребляют в пищу мясо, печеное тесто и баранину». Их страна «застроена множеством деревень. В ней чередуются поросшие лесом холмы и террасы с уступами». Когда читаешь последние слова, невольно напрашивается мысль: не имеет ли автор в виду террасное земледелие Восточной Африки, которое в те времена уже получило широкое распространение? Однако, по мнению доктора Нидэма, еще раз любезно проверившего по моей просьбе оригинал, автор хотел только сказать, что холмы возвышаются один над другим террасными уступами. К богатствам этой области зинджей относятся, как пишет Чжао Жу-гуа, «бивни слонов, золото, топазы и желтое сандаловое дерево». Каждый год корабли Ху-чжа-ла (индийское княжество Гуджарат) и прибрежных арабских княжеств приплывают сюда, привозя на продажу белые и красные хлопчатобумажные ткани, фарфор и медь.

Пассажиры Чжэн Хэ могли бы добавить, конечно, значительно больше фактов к этим обрывкам морских рассказов. Однако они почти ничего не добавили, и, возможно, это не их вина. К 1450 году партия, ратовавшая за развитие внутренней торговли, одержала решительную победу над своими противниками, и вполне вероятно, что отчеты о путешествиях Чжэн Хэ были намеренно уничтожены, дабы не искушать других моряков. До нас дошло очень немного сведений о путешествии Чжэн Хэ к берегам Африки – всего несколько морских карт с маршрутом, плавания и два описания. Важнейшее из них составлено самим Чжэн Хэ в 1431 году, как раз накануне его седьмой – и последней – экспедиции. В нем указываются даты путешествий. Вот небольшой отрывок из рассказа Чжэн Хэ:

«Мы пересекли более сотни тысяч ли огромного водного пространства и встречались в океане с громадными волнами, которые по величине не уступали горам, поднимаясь к самому небу. И мы видели своими глазами далекие берега варварских стран, подернутые синей дымкой. И наши паруса, надутые, как облака, днем и ночью несли суда дальше».

Эти путешествия – высшее достижение китайского мореплавания. Со всех точек зрения они представляют собой исключительное явление. Но затем мореходство в Китае пришло в упадок. Если в 1420 году строительству многомачтовых морских судов придавалось такое значение, что ими ведал специальный административный аппарат (он назывался Да-дун-гуан-ди-чжу-сы), то к 1500 году огромные верфи опустели. Строительство даже трехмачтовых судов каралось как государственная измена. Указом 1525 года портовым чиновникам предоставлялось право ломать такие суда и сажать под арест их экипажи.

Чем объяснить эту внезапную перемену? Китайское мореходство было самым передовым в мире. Много веков китайцы совершали великие открытия. Их корабли непрерывно бороздили океаны в течение 15 столетий. Только в 1450 году европейцы построили первые трехмачтовые суда, получив, таким образом, возможность совершать далекие путешествия, результатом которых было открытие Америки, Африки и Дальнего Востока. У Китая подобные суда были уже очень давно. В XIII веке в Китае было немало кораблей водоизмещением свыше 700 тонн с надежной системой управления. В то же время среднее водоизмещение кораблей испанской «Непобедимой армады» в 1588 году, по словам Нидэма, «составляло всего 528 тонн, а в английском флоте – 177 тонн». И несмотря на все эти преимущества, как раз в тот самый момент, когда китайцы могли двинуться на Запад, в Атлантику и Красное море, они отвернулись от моря, закрыли верфи, уволили капитанов и сломали корабли.

Причины кроются в самой китайской истории, скорее всего во вражде между придворными евнухами, достигшими большого могущества благодаря морским путешествиям, и чиновным сословием, опасавшимся роста этого могущества и расширения заморской торговли. Последняя, по их мнению, была ненужной роскошью, ибо способствовала нежелательному укреплению контактов с варварами. Чиновники победили... Однако они не могли предвидеть последствий своей победы: в те самые годы, когда они издавали указы о запрещении заморской торговли и сжигали корабли, европейцы обогнули мыс Доброй Надежды и вошли в Индийский океан.

Прекрасные каменные города

Забытая цивилизация

Сначала сюда пришли четыре небольших корабля под командованием Васко да Гамы. Они уже обогнули мыс Доброй Надежды, как это сделал до них капитан Диаш, и теперь отважно двинулись на север. Позади остались месяцы сурового плавания по Атлантическому океану. Команда потеряла всякое желание плыть дальше и была настолько близка к бунту, насколько ей это когда-либо могла позволить тяжелая рука капитана. Но корабли плыли вперед.

Их величайшее открытие – если бы они только знали это! – было уже сделано. Ибо заслугой Васко да Гамы в навигации было вовсе не плавание по Индийскому океану – до него это делали неисчислимое количество раз, – а отважный переход через Южную Атлантику в том месте, где западное побережье Африки образует огромный изгиб. И если Диогу Кан и Диаш не отважились отрываться от побережья, напоминающего по форме лук, то да Гама прошел прямо по тетиве этого лука.

Только достигнув Мозамбикского пролива, португальцы поняли, что худшая часть пути уже пройдена. Начиная с Софалы, их ожидал один приятный сюрприз за другим. После однообразного плавания по безбрежным просторам Атлантики они неожиданно обнаружили оживленные порты, и населенные города. К своей радости, они встретили здесь моряков, хорошо знавших морские пути в Индию и другие дальние страны. Карты, компасы и квадранты, которыми пользовались эти моряки, были не хуже, а, пожалуй, лучше португальских. Они знали о мире значительно больше, чем португальцы, которые в 1488-1489 годах стояли на самом дальнем рубеже европейских открытий.

Португальские мореплаватели бросали якоря в гаванях, битком набитых океанскими судами. Они сходили на берег и осматривали города, не уступавшие по красоте лучшим городам Европы. Они видели процветающую морскую торговлю – торговлю золотом, железом, слоновой костью, черепаховыми панцирями, бисером, медью, хлопчатобумажными тканями, рабами и фарфором. Они видели, что натолкнулись на торговый мир, который по размерам, а может быть, и по богатству, превосходил все, что знала в то время Европа.

Этим европейским мореплавателям конца XV века восточное побережье Африки могло показаться не менее цивилизованным, чем их собственная, португальская земля. По богатству и знанию остального мира оно должно было выглядеть значительно более развитым. Португальцев поражали свобода и богатство портов и городов, которые они видели, в которых они находили пристанище и которые грабили. Ими неоднократно пренебрегали как людьми странными и неотесанными. «Когда мы пробыли два или три дня на этом месте, – лаконично повествует судовой журнал флагманского корабля „Сан Габриела“ о пребывании в Келимане, – нас посетили два местных сеньора. Они держались весьма надменно и не оценили ничего из того, что мы им дали. На одном из них был берет, вышитый шелком, на другом – шляпа из зеленого шелка. Сопровождающий их молодой человек, как нам удалось понять по жестам, которыми они обменивались, был пришельцем из далекой страны и уже видел такие большие корабли, как у нас». В действительности, конечно, он видывал значительно большие корабли. По сравнению с океанскими судами, бороздившими в то время воды Индийского океана, корабли да Гамы казались поистине крошечными.

Где бы они ни соприкасались с местным населением, выяснялось, что поразительным представлялся не тот факт, что они приплыли, а то, что они приплыли с юга. Чудо следовало за чудом. Они узнали, что даже страна священника Иоанна, о которой тогда в Европе ходили легенды, находится недалеко от этого удивительного берега.

«В Мозамбике нам сказали, что земля Иоанна расположена неподалеку от этого места, что в ней есть много приморских городов, жители которых – знаменитые купцы – владеют большими судами. Эти сведения, – говорится в судовом журнале, – и многое другое, о чем мы услышали здесь, наполнило наши сердца таким счастьем, что мы плакали от радости». Действительно, это совершенно ясная ссылка на лежащую в глубине материка империю Мономотапа, которая поставляла для береговой торговли большую часть своего золота и слоновой кости. Кроме того, сообщается, что у этой страны имеются собственные корабли.

Они продолжали свой путь к северу без всяких приключений, и плавание казалось прогулкой после перехода по Южной Атлантике. Сознание того, что морской путь в Индию найден и что путешествие оказалось сравнительно безопасным, придавало им силы. Пройдя Килву и Момбасу, они попали в Малинди, где население тепло приветствовало их, рассчитывая найти в них потенциальных союзников в борьбе против Момбасы. Здесь после небольших затруднений им удалось найти лоцмана, знавшего путь в Индию. Португальцы появились здесь примерно через 70 лет после китайского евнуха «трех драгоценностей».

Юго-западный муссон без особых приключений доставил их в Индию. Они бросили якорь в заливе Камбей, поблизости от города Каликут, но там их встретили со вполне понятной опаской. Следуя своему обычному правилу, португальцы, очутившись в незнакомой гавани, послали на берег нескольких осужденных, которые, как сказано в судовом журнале, встретились с «мавром из Туниса», говорившим на кастильском и генуэзском наречиях. Этот «мавр» был, по всей видимости, очень способным человеком. Во всяком случае, у него не было никаких сомнений относительно подлинной цели прихода европейских судов в здешние места. «Чтобы дьявол вас побрал, – такими словами приветствовал он португальцев. – Что привело вас сюда?» Таково было начало одного из величайших событий в истории – появления европейцев на Востоке.

С тех пор в течение почти столетия португальские авантюристы систематически отправлялись на Восток в поисках наживы. Только за первые 25 лет из португальских портов вышло 275 кораблей в составе небольших флотилий, и они отплывали в Индию почти ежегодно. Трудно переоценить значение этого события в истории столь бедного и малочисленного народа. Действуя отважно и безжалостно, португальцы полностью захватили торговые пути через Индийский океан. Им удалось забрать в руки все сложные торговые нити, связывавшие между собой многочисленные народы Востока. Они исковеркали всю структуру этой торговли, оставив от нее, когда их силы иссякли, только развалины. Пройдя школу ожесточенных европейских междоусобиц, португальцы обрушились на эти беспечные и воспитанные на терпимости цивилизации Индийского океана с такой яростью и жестокостью, какие местным жителям даже не снились.

«Эта жестокость, – говорит Уайтуэй, – не ограничивалась одними низменными поступками, но была определенно установленной линией террористической политики, которую проводили Васко да Гама, Альмейда и Альбукерки, не говоря уже о мелкой сошке. Да Гама пытал беспомощных рыбаков, Альмейда выколол глаза Наиру, когда тот явился к нему, хотя сам гарантировал Наиру полную безопасность. Он не сдержал слова только потому, что ему показалось, будто Наир злоумышляет против его особы. Альбукерки отрезал носы женщинам и отрубал руки мужчинам, попадавшимся ему на арабском берегу».

Конечно, жестокость была присуща португальцам не в большей мере, чем другим европейским народам той эпохи, а европейцы по своей природе не более жестоки, чем индийцы, африканцы, арабы или китайцы. Просто они были людьми своего времени – времени насилий и жестокости. Они появились в Индии как раз в тот момент, когда ее раздирали династические междоусобицы и религиозные войны. Это облегчило им захват прибрежных городов. Но они, бесспорно, победили бы и при иных обстоятельствах, ибо их методы ведения войны намного отличались от местных военных обычаев. Судя по дошедшим до нас документам, португальцы никому не давали пощады и сами не просили ее. «Это сила, которую я бы назвал неодолимой, – писал Франциск Ксаверий в 1545 году о пришедших в Индию португальцах. – Люди бросались в бездну очертя голову, бросались ради наживы, и их аппетиты росли, по мере того как они узнавали ее вкус. Грабеж в те времена был явлением настолько обычным, что никто не пытался бороться с ним, да и вряд ли он считался тогда преступлением»

Между тем война в Индии – хотя вообще по самой своей сущности война предполагает убийство врагов – была вполне мирным занятием. «Все военные действия, – сообщает Уайтуэй, – велись только в дневное время, пока солнце стояло высоко. Враждующие разбивали палатки неподалеку друг от друга и ночью спокойно спали. С восходом солнца солдаты обеих армий вместе совершали омовение в водоеме, затем помогали друг другу надеть доспехи, вместе ели рис и жевали бетель, вместе сплетничали и обменивались новостями. При звуках барабана стороны разделялись, солдаты выстраивались в боевом порядке. Считалось почетным первым забить в барабан. Однако ни одна сторона не начинала наступать, пока вражеские барабанщики не дадут сигнала к построению».

Одержав верх над Индией, Европа с течением времени сама погрузилась в состояние ленивой терпимости. Европейцы, по мере того как они богатели, стали думать, будто их цивилизация превосходит цивилизацию индийцев или африканцев. Они забыли, что в прошлом дело обстояло совсем по-иному. Но все же Европа не в силах была уничтожить индийскую культуру – слишком прочны были ее корни, слишком многочисленны ее памятники, слишком велик ее престиж. Европейцам удалось разрушить торговлю через Индийский океан, но тем не менее величие Индии, которому способствовала эта торговля, осталось неоспоримым.

Что же касается прибрежной цивилизации Восточной Африки, не столь внушительной и богатой, как индийская, и пустившей не столь прочные корни, то ее постигла иная участь. Приморские города Африки по красоте и удобствам не отличались от большинства приморских городов Европы или Индии. Так же гордо стояли они на берегу сверкающего океана, так же высоки были их дома, так же прочны стены, так же вымощены камнем были их набережные. Вершины холмов были застроены крепостями и дворцами. Казалось, города эти достаточно сильны, чтобы сохраниться навечно. И тем не менее от них ничего не осталось. Почти все они исчезли с лица земли. Лишь немногие ученые знают сейчас об их существовании. Их руины, затерянные в прибрежных джунглях или среди пустынных холмов – лишь предмет догадок для любителей древности. Исследователи могут добраться теперь до этих городов только с помощью местных проводников, знающих дорогу через непроходимые чащи.

Именно в Мозамбике да Гама начал обстреливать побережье во время своего первого путешествия. Вернувшись сюда в 1502 году с огромной флотилией (второй по величине из всех, какие только Португалия отправляла на золотой Восток), да Гама пригрозил сжечь Килву, если ее правители не подчинятся португальскому королю и не будут выплачивать ему ежегодную дань золотом. Точно так же вел себя Ровазио в Занзибаре и Браве. Встретив сопротивление в Килве и Момбасе, Альмейда взял эти господа штурмом и предал их огню. Солдата разрушил Берберу, Суариш – Зейлу, д'Акунья – Браву. По словам Барбоши, прибывшего сюда с одной из первых флотилий и узнавшего о гибели Бравы от очевидцев, этот город был разрушен португальцами, которые убили многих его жителей и часть из них взяли в плен, захватив при этом немало золота, серебра и всяких товаров. Сохранилось письмо правителя Момбасы к правителю Малинди с описанием разрушительного вторжения Альмейды. Вернувшись в город после ухода португальцев, читаем мы в письме, суахили и арабы Момбасы «не нашли ни одного живого существа, ни мужчин, ни женщин, ни стариков, ни молодых, ни даже детей. Все, кому не удалось спастись, были убиты и сожжены».

Успехи португальцев в Африке объяснялись теми же причинами, что и в Индии и везде, где их алчность наталкивалась на сопротивление. У них было более совершенное оружие, они привыкли не давать пощады, их не устраивала одна только торговая монополия, если даже учесть, насколько разрушительно само по себе она должна была подействовать на прибрежные города, – им нужна была еще и добыча. Африканские и индийские полководцы всегда стремились не увеличить, а сократить потери. Захватчики придерживались иных взглядов.

Европейцы стали верить впоследствии, будто встреченные ими африканцы пребывали в состоянии дикости и хаоса и только вмешательство милосердной Европы прекратило их братоубийственные распри. Подлинные факты рисуют совершенно иную картину. Посмотрим, например, как велись военные действия у азанде – многочисленного народа Центральной Африки, людям которого колонизаторы приписали черты убийц и безжалостных завоевателей.

«Мне сказали, – говорит Эванс-Причард, один из тех европейцев, которые в последние годы ведут большую работу по восстановлению истинной картины древности, – что, поскольку цель войны заключалась в том, чтобы заставить противника отступить, обе стороны старались по мере возможности избежать ненужных потерь. Дело доходило до того, что каждая сторона обычно избегала полностью окружать противника, ибо, как считалось, если ему некуда будет отступать и надежда на спасение исчезнет, он будет бороться до конца, решив дорого продать свою жизнь.

Поэтому азанде оставляли в тылу противника проход. Более того, существовало правило, согласно которому сражения начинались примерно в четыре часа дня, чтобы сторона, которой изменило бы военное счастье, могла отступить под покровом темноты». Последнее условие, добавляет Эванс-Причард, часто не соблюдалось.

Не нужно, разумеется, воображать, будто Африка до прихода европейцев была царством безбрежного милосердия и света. Просто военные обычаи у африканцев были сравнительно более мягкими, чем у европейских завоевателей. И хотя такая мягкость проявлялась далеко не всегда – например, Вазимбо, разграбивший Килву во времена португальцев, пользовался репутацией весьма свирепого воина, – чаще всего это было именно так.

Все то, что было разрушено в Африке и после разрушения позабыто, впоследствии оказалось весьма трудно восстановить. Если первые португальцы думали об Африке, как о стране священника Иоанна, золота Офира и царицы Савской, как о сказочном континенте с несметными богатствами, то европейцы, появившиеся здесь впоследствии, ударились в другую крайность. Африка стала для них страной дикарей, страной моральной и умственной отсталости, страной наивности и порока.

В 1518 году португальцы отпраздновали в Риме посвящение в сан епископа первого африканца – Энрики из Конго, сына царской африканской четы. Португальцы внесли в племенной феодализм государств Конго всю ту гамму условностей феодальной и аристократической иерархии, какая существовала у них на родине. Судя по королевским архивам, подобная мера казалась им вполне естественной и оправданной: если африканцы, по их мнению, и отличались от европейцев, то вовсе не значило, что они достойны порицания. Но потом времена изменились. Почти через 400 лет (а эти столетия были в основном столетиями работорговли) в мире утвердилось мнение, будто африканцы не имеют своей истории и, беспомощные, пребывают в варварской нищете.

Нарушение торговых связей через Индийский океан, упадок африканских портов, работорговля, колониальные завоевания и многое другое скрывали от нас прошлое Африки. Только сейчас мы начинаем различать контуры ее истории. Но правильно ли будет, изучая африканскую историю, обращаться за свидетельствами к этим прибрежным городам-государствам и царствам? Может быть, их история принадлежит не Африке, а арабам?

Арабские или африканские?

До недавнего времени считалось само собой разумеющимся, что исчезнувшие города восточного побережья Африки принадлежали не африканцам, а арабам. Покойный Реджинальд Копленд – автор известной в Англии работы о Восточной Африке – советует своим читателям «считать цепь прибрежных колоний и их культуру арабскими». Он допускает известную степень персидского влияния, но утверждает, что роль Африки в развитии их культуры была ничтожной. Этой точки зрения придерживается еще немало людей, хотя ряды их постепенно редеют, так как сведения, полученные в результате археологических исследований последних лет, поставили под вопрос персидское влияние и пролили достаточно яркий свет на роль Африки в развитии этого района. Правда, в пользу общепринятого мнения об арабском происхождении городов говорит немало доводов. Оживленная торговля, с которой познакомились первые португальцы, по сообщению Барбоши, имела космополитический характер: в ней участвовали индийцы, персы, арабы (Барбоша называет их «белыми маврами») и африканцы различных племен. Правда, в ней явственно слышался арабский акцент.

Даже сейчас, когда археология делает только первые шаги в исследовании этого вопроса, мы можем представить себе прежний блеск исчезнувшей культуры побережья. «Методы здешних торговцев, – пишет Барбоша, которому довелось побывать на побережье еще до того, как португальцы нанесли африканским городам смертельный удар (обо всем виденном он обычно ведет повествование в прошедшем времени), – заключались в следующем: они приезжали в Софалу на маленьких судах, под названием zambucas, из королевств Килва, Момбаса и Малинди и привозили в большом количестве хлопчатобумажные ткани – белые, синие и пестрые. Кроме того, у них были шелка и множество бус серого, красного и желтого цвета. Такие товары завозились в эти королевства на огромных судах, приплывавших из великого индийского королевства Камбей».

Они заключали сделки (здесь Барбоша переходит к Адену в Южной Аравии – величайшему из всех арабо-африканских торговых центров, который до сих пор еще не исследован археологами), торгуя хлопком, наркотиками и драгоценностями. Такие товары, как морской жемчуг, сердолик, опиум, медь и ртуть, киноварь и крапп, розовая вода, шелковые ткани, цветные ковры из Мекки, золото в слитках, золотые монеты, золотая проволока, рис, сахар, кокосовые орехи, лак, сандаловое дерево, алоэ и мускус, «расходились в таких количествах, что эта торговля по праву считалась более обширной и более богатой, чем в любом другом районе мира».

И хотя эти торговые города африканского побережья давно исчезли, до нас дошли свидетельства их блестящей истории. Развалины города Куа, куда в 1955 году Мортимер Уилер пробрался через заросли густого кустарника, занимают не менее 35 акров. На этой территории стоял дворец, более 30 каменных зданий и семь мечетей, здесь было три кладбища. Эти руины на небольшом островке Юани, неподалеку от более крупного острова Мафия, были скрыты от людей с тех пор, как полтораста лет назад город разрушили пришельцы с Мадагаскара. В Сонго Мнара – другом городе, который, по-видимому, был основан в XIII веке, Мэтью обнаружил «полудома, стоявшие на столбах с вырезанными в них желобами, и залы с потолками, выгнутыми в виде арки и выложенными круглой черепицей».

Сюда, как мы уже видели, доставлялись различные товары и предметы роскоши со всего восточного мира. Барбоша описывает индийский город Рейнал, лежавший немного севернее Сурата. Это блестящее описание вполне применимо к прибрежным африканским городам. Оно раскрывает нам характер медленно развивавшейся цивилизации, выросшей на берегах Индийского океана. Мавры, которые населяют Рейнал, пишет Барбоша (он закончил свою книгу примерно в 1516 году), «живут в богатстве и роскоши, они отличаются благородством происхождения и имеют кожу светлого оттенка. В парадных комнатах своих домов они устраивают вдоль стен полки, так что комната напоминает торговую лавку. На полках множество прекрасных и богатых фарфоровых изделий самого нового стиля».

Подобную же картину можно было наблюдать во дворцах правителей и домах богачей Килвы, Куа, Сонго Мнара, Момбасы, Малинди и других городов. У них были сосуды из Султанабада и Нишапура, прекрасные по цвету и форме статуэтки, изображающие персидских джиннов и принцев и выкрашенные пастелью ярких тонов, под названием minai, китайский фарфор эпохи Сун, огромные чаши и украшения эпохи Мин, а также бусы и драгоценные камни из Индии, статуи и статуэтки из золота и слоновой кости, ювелирные изделия и медь, ковры Ближнего Востока и Мекки. Все это выставлялось для продажи и закупалось для украшения домов.

Водоворот жизни, бурлившей в приморских городах Африки, помогает объяснить, почему первые путешественники из Европы и Средиземноморья столь расходились во мнениях относительно народов, населявших эти города. В настоящее время мы можем прийти к более правильным выводам на этот счет.

Древнейшими из известных нам неафриканских колонистов этого древнего Азанийского берега греко-римского мира были богатейшие торговцы Южной Аравии. Они вели свою родословную от царицы Савской и некогда возглавляли торговые караваны Тира и Таршиша. Они появились здесь, как свидетельствуют памятники, руководствуясь исключительно интересами торговли и не помышляя о добыче или завоеваниях. Они приходили хотя и не часто, но более или менее регулярно. Они старались понравиться местным жителям, изучали языки побережья, брали в жены местных женщин и создавали здесь торговые пункты. К середине I тысячелетия до н. э., а возможно и раньше, они стали вносить в культуру побережья арабские элементы.

Они растворялись среди народов, с которыми жили, но на их место приходили новые купцы из Аравии и с берегов Персидского залива. При всем влиянии на них местных обычаев и нравов они никогда полностью не теряли своих самобытных черт. Так родилась культура суахили. Эта культура – африканский синтез неафриканских идей, но тем не менее в основных чертах она остается преимущественно африканской – культурой банту. Происхождение ряда элементов прибрежной культуры, например шлюпок с выносными уключинами на Багуинских островах, устанавливается сейчас довольно просто. Но происхождение других элементов, например фаллических или столбообразных храмов, построенных на островах и на материке, все еще не получило точного объяснения. Эта древняя культура побережья была синкретической, ибо ее элементы происходили из разных источников. Тем не менее она отличалась цельностью, и эту цельность придавала ей Африка.

К картине, которую мы нарисовали сейчас, необходимо добавить несколько штрихов. На всех берегах океана развивались порты и города, где общались между собой многие народы: индийцы, персы, арабы, индонезийцы, малайцы, китайцы, африканцы. С течением времени культура этих портов и городов вросла в местную, сохранив только слабый акцент их смешанного происхождения. Но все это относится к Восточной Африке в такой же мере, как и к Индии и Юго-Восточной Азии.

Когда с возвышением ислама в VII веке началась арабская экспансия, картина несколько изменилась. Арабские эмигранты заселили восточное побережье Африки, не ограничившись на сей раз одной только торговлей. Они основали древнейшие мусульманские города на побережье, и эти города испытали сильное влияние правящих арабских групп. К настоящему времени обнаружено восемь поселений, основанных арабами. Это небольшие торговые пункты, расположенные большей частью на прибрежных островах, которые нетрудно было захватить и легко удержать, если возникала угроза вторжения с материка. Для этого периода типичны поселения типа Унгуджа Куу и Кизими Кази на острове Занзибар, а также Санье Маджома, развалины которого сохранились на коралловом островке около Сонго Мнара.

Арабские колонисты встретили здесь африканцев, которые говорили на суахили и считали себя суахили. Столкнулись они и с другими африканскими племенами, жившими по соседству на материке. Кроме того, они, бесспорно, нашли здесь группы арабов, которые обосновались в здешних торговых поселениях, построенных уже давно. Они утвердились тут без особых трудностей, но с течением времени также смешались с местным населением и внесли значительную исламскую струю в культуру побережья. Наряду с этим они усвоили многое из того, что было полностью или частично африканским. Впоследствии их потомки, которые все больше африканизировались, вырастили здесь ветвистые родословные древа и стали выводить свое «благородное происхождение» от могущественных династий Аравии и Ирана. Эти люди сыграли здесь ту же роль, какую до и после них сыграло такое множество королевских и аристократических выскочек. Они все время разыскивали своих «благородных предков», вводя при этом в заблуждение позднейших историков.

Африканское побережье стало усиленно заселяться арабами после VII-VIII веков. Например, на острове Пате мусульмане поселились, согласно преданиям, в конце VII века. Возможно, что это преувеличение, но, во всяком случае к концу XI века, многие торговые поселения побережья выросли в города, которыми управляли исламизированные арабы, арабы-суахили или суахили. К тому времени имелось уже немало такого рода поселений. Они шли вплоть до Софалы – основного южного порта, торговавшего с внутренними районами Родезийского плато.

Правящие группы растущих приморских городов-государств испытали немало превратностей судьбы, и, хотя в источниках об этом сказано немного, археологи, начавшие сейчас исследовать данный вопрос, уже обнаружили достаточно доказательств этого. Некоторые господа побережья отличались ярко выраженными арабскими и исламскими чертами. Другие – особенно материковые города типа Малинди и Бравы, – видимо, испытали влияние арабской культуры лишь в небольшой степени. Вполне возможно, что в ближайшем будущем мы узнаем о них значительно больше. В настоящее время Фримен-Гренвилл заканчивает описание доевропейских поселений на берегу Танганьики и на прибрежных островах. Всего он насчитывает 63 таких поселения. Он полагает, что в ходе дальнейших исследований «возникнет возможность точно датировать возраст встречающегося здесь фарфора и керамики, начиная со II столетия до н. э. и до конца XV века». Ученый исследовал несколько тысяч монет римского, греко-египетского, византийского, китайского, турецко-египетского происхождения, а также монеты, выбитые в Килве незадолго до 1300 года. В настоящее время он заканчивает обработку полученных материалов и готовит их к публикации.

Существует еще одно обстоятельство, которое способствовало тому, что многие поселения в XIII-XIV веках выросли в города. Речь идет о росте культуры.

Приблизительно к этому времени резко увеличился спрос на африканские товары. В результате значительно большее количество живущих на побережье африканцев переселилось в торговые центры. К этому времени относится основание нескольких городов: Геди (открыт Киркманом в 1953 году), Килвы и Сонго Мнара. Возможно, что все эти города были построены на месте более скромных поселений.

Кем же были жители городов? Масуди, Идриси и другие арабские писатели X-XII веков настойчиво повторяют, что господствующими народами побережья были зинджи и небольшое количество мусульман. Около 1300 года Димаски говорит о «Могадишо из страны зинджей» и о том, что побережье населяют негры и язычники. По его словам, они совершают языческие обряды, завещанные им передками, и – вспомним аль-Масуди – известны своим красноречием во время празднеств. Хотя город Геди, который, возможно, раньше назывался Малинди, был основан примерно в 1100 году, первая каменная мечеть появилась там только около 1450 года. Это ясно свидетельствует о том, что жителями города были не арабы. Примерно в 1331 году на сцену снова выступает неутомимый Ибн Баттута. Посетив Килву, он описал этот город как «один из самых прекрасных и наиболее совершенно распланированных городов». Он говорит, что большинство горожан – зинджи, черные как смоль, с татуированными лицами. Но если так обстояло дело в отношении островного города Килвы, то тем более, это могло относиться к городам континента, как указывают пока еще немногочисленные свидетельства. Барбаша, например, считает правителя Малинди «мавром». Однако позднейшие данные убедительно доказывают, что этим правителем был суахили. В 1501 году в Бране Барбоша обнаружил другой «большой город мавров», однако даже сегодня в Браве самый распространенный язык – не арабский и даже не суахили, а другой язык, относящийся к группе банту. Эта космополитическая культура городов побережья была преимущественно африканской.

Все это подтверждается богатством древней суахилийской культуры, которую не замечали или даже полностью игнорировали за пределами Восточной Африки.

Местные поэты создавали здесь сказания или лирические песни уже, по крайней мере, в 1150 году. Они записывали их на африканском языке суахили, хотя его алфавит был модифицированным арабским; и в самом стиле письма, и в знаках его имелось много арабских черт. Они продолжали создавать лирические произведения и эпические поэмы в течение всех последующих веков вплоть до настоящего времени. Они заимствовали сюжеты для этих произведений из жизни других стран, но ведь то же самое делал и Шекспир. Они жили в городах, которые искали в Южной Аравии и Индии образцы богатства и моды, путешествий и приключений, точно так же, как шекспировский Лондон смотрел на Южную Европу и Средиземное море. Однако поэзия Шекспира не перестала от этого быть английской, так же как поэзия суахили не перестала быть африканской. «Подобно Спенсеру, бравшему сюжеты из истории других стран и тем не менее создавшему подлинно национальную поэму, – писал Гаррис, – поэты суахили к северу от Момбасы создали национальную литературу, основанную на иностранных сюжетах».

Подтверждением этому могут служить традиционные хроники, которые сохранились до наших дней. Как «Тарих ас-Судан», некоторые из них были написаны на арабском языке, другие, например хроники Момбасы и Пате, – на суахили арабским алфавитом, а третьи, например хроника Килвы, – и так и эдак. Уже в 1824 году Эмери обнаружил, что в «Момбасе в основном говорят на суахили». Надо учесть, что его открытие было сделано тогда, когда арабы уже давно обосновались в этих местах и незадолго до того предприняли новое вторжение. И когда именитые граждане этого города подарили Эмери экземпляр хроники Момбасы, она была написана «арабским алфавитом на языке суахили».

Даже позднейшая архитектура побережья, по мнению Мэтью, «отличается от средневековых арабских образцов». Начав археологические исследования на восточном побережье 11 лет назад, вспоминает он, «я предполагал, что развалины в районах, которые я исследовал, представляют собой остатки арабских или персидских колоний вдоль побережья... Но с течением времени у меня возникли сомнения. Сейчас я начинаю думать, что история побережья в средние века становится гораздо более понятной, если считать ее историей африканской культуры, которая подверглась влиянию ислама, а не рассматривать просто как историю исламских колоний, основанных здесь пришельцами с Персидского залива».

«Когда-то, в XIII-XIV веках, – продолжает он, – культура побережья стала в основных чертах исламской, но даже при этом в ней было много негритянских черт». Из слов Мэтью мы можем заключить, что купеческие города и торговые монархии побережья были не арабскими, не персидскими и не индийскими, а африканскими, и главным образом негритянскими, точно так же как Тимбукту, Гао и Дженне, царства хауса, и города-государства Ифе и Бенин.

Путешествие в глубь континента

Последнее обстоятельство следует отметить не только для того, чтобы восстановить родство этих цивилизаций восточного берега, но и потому, что оно имеет прямое отношение к другой очень важной проблеме. Если долгие столетия океанская торговля втягивала эти прибрежные народы в русло средневековой цивилизации, то какое влияние оказала она на народы внутренней Африки? Имеем ли мы вообще право говорить о влиянии? Можно ли в какой-то степени воссоздать историю внутренних районов в период средневековья?

На эти вопросы ответить довольно трудно отчасти из-за скудости археологических данных, отчасти по другим причинам, ибо, как только мы поворачиваемся спиной к берегу и начинаем созерцать горные хребты и лежащие за ними равнины, плоскогорья и леса континентальной Африки, наши свидетельства теряют свою форму и хронологию, пути влияния начинают перемешиваться и стираться, линии роста исчезают вдали.

В остальных главах этой книги делается попытка ответить на заданные вопросы. Там неизбежно встретятся повторы, ибо препятствий на пути к истине остается немало, а проблем, требующих освещения, – великое множество. И все же заняться этим вопросом стоит хотя бы потому, что здесь, в центральных и южных районах африканского материка, мы можем измерить достижения самих африканцев лучше, чем в каком-либо другом месте. Здесь мы можем, отделив наслоения невежества и длительной изоляции, в которой пребывали эти районы, выявить, чего достиг человек в Африке, когда, он вынужден был полагаться только на собственные силы.

В последнее время археология устранила некоторые из этих наслоений или, во всяком случае, уменьшила их число. Работа Кларка в районе водопадов Каламбо помогла установить происхождение железного века в Южной Африке. Другие ученые тоже взялись за решение этой благородной задачи. Кое-где, даже на крайнем севере Эфиопии и на юге Родезии, им удалось обнаружить остатки прежнего величия. Здесь и в некоторых других местах африканские общества железного века оставили яркий след.

Африканские страны в глубине континента никогда не составляли культурного единства. Земляные сооружения в Уганде – одни из самых крупных в мире – указывают на существование там обществ железного века, корни которых лежат во внутренних областях Африки. Развалины в Кении и Танганьике частично связывают историю этих мест с историей побережья, но большей частью – с историей Южной Эфиопии. Тем временем далеко к югу торговые города побережья вели торговлю с новыми цивилизациями внутренних районов, и эти последние являют собой кульминационный момент культуры железного века в Южной Африке, о чем мы можем судить по развалинам Зимбабве, Мапунгубве, Ниекерка, Пеналонга, Ками и других.

Однако если Зимбабве и подобные ему районы знаменуют собой высшее проявление цивилизации железного века в Центральной и Южной Африке, то истоки ее лежат в других районах. Эта цивилизация развивалась в то самое время, когда росла прибрежная торговля, то есть между XII и XV веками. И нет сомнения, что эта торговля частично оказывала влияние на внутренние районы. Но для того чтобы воссоздать их более раннюю историю, необходимо обратиться и к другим источникам.

Еще не совсем ясно, насколько тесно отдаленные цивилизации Юга были связаны с древней Африкой, хотя весь этот вопрос не представляется сейчас таким запутанным, каким он был еще лет десять назад. Сложность этой проблемы объясняется тем, что, хотя государства и цивилизации огромных внутренних районов относятся к различным культурам и периодам, большая часть их свидетельствует о единстве происхождения. При нынешнем уровне наших знаний мы не можем ни отделить их друг от друга, ни объединить. Для того чтобы проследить возникновение этой сложной и запутанной картины, пожалуй, лучше всего будет вернуться опять в древность, в район Аксума и древней Эфиопии, к тем «азанийцам» древней Восточной Африки, о которых греческие и римские купцы получили смутное представление во время путешествий вдоль побережья.

После Аксума

Величие Эфиопии

В 1541 году дон Криштован, пятый сын Васко да Гамы, возглавил экспедицию в Эфиопию.

В своем наряде – «панталоны и жилет из красного бархата и золотой парчи, французский плащ из дорогой черной материи, вытканный золотом, и черная шапочка, украшенная драгоценным камнем», – он, должно быть, очень страдал от жары. В его отряде было около 450 солдат, а также моряки и идальго. Португальцы прибыли по приглашению императора, чтобы помочь ему изгнать мусульманских завоевателей, вторгшихся из Сомали, и тем самым спасти Эфиопию для христианства. Они успешно выполнили свою задачу, хотя на это и пришлось затратить значительно больше сил и времени, чем они предполагали. Победа досталась им ценой жизни самого дона Криштована. Португальцы вышли победителями, потому что у них было больше мушкетов, чем у мусульман, а в те времена мушкеты решали исход сражений. Спустя некоторое время появилось очень интересное описание Эфиопии. Оно принадлежит перу участника португальской экспедиции – Каштаньозы.

Известны более ранние и более подробные описания этой страны, но, пожалуй, ни одно из них не вызывает такого интереса, как рукопись Каштаньозы. Изучив ее, читатель сможет понять самое главное: как горному народу удалось выжить и сохранить независимость в условиях ожесточенной борьбы с завоевателями и соседними народами. Рукопись Каштаньозы свидетельствует об удивлении человека, увидевшего далекую африканскую страну, в которой христианство утвердилось за 1200 лет до его посещения и которая сумела каким-то образом сохранить свою религию и самостоятельность в условиях враждебного окружения.

Преемственность – вот главная черта истории Эфиопии. Слово «негус» – император – встречается еще в III или IV веке н. э. в химьяритском описании Южной Аравии, где содержится упоминание о союзе с Гадаратом – царем хабашанов. Его называют Нагаши и «царем Хабашата и Аксума». Упоминание о хабашанах, основавших Аксум, после того как в течение многих столетий туда вторгались сабеяне и другие племена, появляется уже в ранних надписях XVIII династии (1580-1350 гг. до н. э.), когда речь заходит о торговле со страной Пунт. И хотя легенда, согласно которой усиление Льва Иудейского совпадает по времени с любовной историей царя Соломона и царицы Савской, не что иное, как подделка, в ней все же есть крупица правды: Северо-Западная Эфиопия, страна Хабашат была частью мира «Пунта и ладана» в те далекие времена, когда корабли Хирама, царя Тира, бороздили волны Красного моря, привозя в Израиль сокровища Офира.

Правда, такая поразительная преемственность объясняется обособленностью Эфиопии. История этой страны, ее развития, ее способности к самосохранению, ее своеобразной культуры составляет блестящую главу общеафриканской истории. Тем не менее Эфиопия стоит в Африке особняком. Подобно Кушу, древний Аксум на короткое время изменил соотношение сил на континенте. Однако в отличие от Куша, который он подчинил себе, Аксум оказал ничтожное влияние на развитие остальной Африки.

Все сказанное, конечно, следует принимать с оговорками, учитывая скудость наших знаний. До завоевания персами Южной Аравии в 575 году до н. э. Аксум, по-видимому, торговал с портовыми городами «отдаленного берега», то есть с теми районами африканского и аравийского побережья, которые участвовали в торговле через Индийский океан. Древнее государство наверняка сохраняло свои позиции в этих районах до тех пор, пока возвысившийся ислам не запер проливы Красного моря для всех кораблей, кроме мусульманских. Затем наступил период упадка. Между VI и XIV веками христианская Эфиопия исчезает с подмостков истории, теряясь в пучине войн против мусульман на севере и язычников на юге. Когда она вновь появляется на сцене, войны еще продолжаются, хотя наконец мелькнула надежда на передышку. Но теперь уже не Аксум, а амхарские племена центральных нагорий и тигре господствуют на территории Эфиопии, сохранив свою власть до настоящего времени.

Однако окончательные выводы об истории Эфиопии, так же как и о прошлом других районов Африки, были бы преждевременны. Археология делает в Эфиопии только первые шаги. Правда, в последние годы благодаря поддержке нынешнего императора ученым удалось сделать интересные открытия. Несмотря на то, что изучение имеющихся данных еще не завершено, поскольку они содержат немало неясностей, весьма возможно, что древняя Эфиопия оказала влияние на некоторые другие районы Африки.

Не исключено, что через Аксум, амхарцев и их соседей техника террасного земледелия распространилась по всей Африке, вплоть до отдаленного юга. Вполне вероятно, что строительство методом сухой кладки, характерное для цивилизации раннего средневековья Восточной и Центральной Африки и получившее окончательное завершение в архитектуре Большого Зимбабве, стало впервые практиковаться именно в Аксуме. Возможно также, что практика постройки храмов и крепостных сооружений в форме овала пришла через Южную Аравию сначала в Аксум, а оттуда уже распространилась в Южную Африку. Сохранившийся в Южной Эфиопии и Западной Африке обычай различать племена по характеру фаллического орнамента, который изображен на лбах погребальных статуй, по-видимому, имеет одно происхождение. Весьма возможно, что высокие каменные фаллосы Сидамы (Южная Эфиопия) родственны менгирам Западной Африки, фаллическим надгробиям Восточной Африки, и фаллическим безделушкам на территории Родезии.

Все это вполне допустимо, кое-что даже вероятно, но ни о чем мы не можем говорить сейчас с полной достоверностью. Изучая все эти вопросы, нам снова надо заглянуть в седую древность.

Семитские народы Южной Аравии вторглись в Эфиопию задолго до начала христианской эры. С течением времени эти народы создали эфиопскую культуру, сходную с культурой их родины. Древнейшая из известных нам надписей обнаружена в Еха, неподалеку от Аксума. Она относится примерно к IV столетию до н. э. и посвящена алтарю богинь Наура и Аштар – той самой Аштарет, которой заставили поклоняться Соломона, впавшего в старческое слабоумие, его заморские жены. Но, как показывают египетские надписи еще более раннего периода, хабашаны уже тогда населяли этот район. Древние абиссинцы, пережившие вторжение семитов, многое заимствовали у завоевателей и с течением времени создали самобытную цивилизацию Аксума, являя еще один пример того, как покоренный народ не только пережил своих завоевателей, но и, поглотив их культуру, создал другую, вполне оригинальную и самостоятельную.

Расцвету Аксума способствовала торговля, которая велась на Красном море. По словам некоего грека, посетившего в VII веке н. э. аксумский порт Адулис, этот порт отличался большими размерами и отсюда велась торговля с Индией и Цейлоном. От Адулиса в глубь страны вдоль реки Атбара шли караванные пути, по которым заморские товары проникали в район среднего Нила и Мероэ. Эта торговля обострила враждебные отношения между властителями Куша и Аксума. Война Куша против хабашанов, основателей Аксума, упоминается в мероитских надписях (там, где можно разобрать собственные имена) еще в период правления кушитских монархов Горсиотефа (397-362 гг. до н. э.) и Настасена (328-308 гг. до н. э.). Победа в конце концов осталась за Аксумом. Вскоре после 300 года н. э. Аксум поглотил наконец Куш, и владыка его царь Эзана (возможно, это только предшественник подлинного аксумского завоевателя) отпраздновал свою победу над целым сонмом врагов. На монетах, чеканенных в ранний период его правления, изображены молодая луна и две звезды – символы его языческой веры, но поздние монеты указывают уже на принадлежность к христианству: на них изображен крест. Византийские монахи из Восточной Римской империи успели за это время обратить его в христианскую веру.

Обращение в христианство имело серьезные последствия, и не только религиозного характера. Оно помогло Аксумскому царству и его амхарскому наследнику обрести чувство национального самосознания, обеспечившее государству большую прочность. Вместе с тем отныне войны Аксума с соседями приняли характер религиозных. Укрепив религиозный дух народа, Аксум в то же время изолировался от своих соседей, которые либо почитали Коран, либо поклонялись языческим идолам.

Таким образом, культура амхарского народа, господствующего в нынешней Эфиопии, стала коренным образом отличаться от культуры соседних народов, живущих у его северных, восточных и южных границ. На пути дальнейшего распространения новой техники и новых идей встал культурный и политический барьер.

Однако по крайней мере три характерные черты материальной культуры Эфиопии сыграли важную роль в развитии областей Африки, лежавших к югу от этой страны. К ним относятся террасирование склонов холмов, строительство фортов и крепостей на вершине пологих холмов, а также фаллический культ. Весьма возможно, что каждое из этих трех явлений развивалось совершенно обособленно и даже в далеких друг от друга районах, но сочетание их в Эфиопии – факт слишком интересный и значительный, чтобы оставить его без внимания.

Террасирование склонов и ирригация – неотъемлемая и характерная черта древних цивилизаций Восточной и Юго-Восточной Африки. Эти методы увеличения урожайности издавна были известны в Южной Аравии, где все жители городов могли рассчитывать на высокий жизненный уровень только в том случае, если умели заставить тоненькую струйку воды проделать долгий путь, а также уберечь почву на холмах от эрозии. О том, что террасирование склонов осуществлялось уже в глубокой древности, свидетельствует тот факт, что им пользуются, хотя и в значительно меньших масштабах, некоторые современные африканские племена вплоть до западного Дарфура. Геодезисты обнаружили следы террас в 1958 году на площади примерно в 12 тысяч квадратных миль, начиная от спускающихся с Сахары холмов Гебель Марра и Гебель Си до самых границ Вадаи. Остатки террас можно встретить вблизи потухшего вулкана Гебель Марра, окрестности которого давно уже покинуты людьми.

Жители Эфиопии упорно и настойчиво вели работы по террасированию склонов. После посещения народа тигре в 1893 году Бент так описал ландшафт Еха: «Все окружающие холмы террасированы под сельскохозяйственные культуры... Ни в Греции, ни в Малой Азии я никогда не видел, чтобы террасирование было развито в таких масштабах, как в Абиссинской долине. Должно быть, когда-то сотни тысяч акров тщательно возделывались здесь под сельскохозяйственные культуры, которые занимали склоны почти до самой вершины. Но сейчас здесь не найдешь ничего, кроме ровных линий валиков». Однако террасное земледелие было развито не только в районах Северной Эфиопии в сабейские, аксумские и затем христианские времена. Его следы можно обнаружить и в других местах, например у язычников консо – негритянского племени Юго-Западной Эфиопии. В местах их поселения холмы расчерчены бесчисленным количеством взрыхленных полос.

На первый взгляд, террасное земледелие характерно только для Северной Африки. Однако это далеко не так. Этим методом пользовались древние народы, селившиеся по реке Лимпопо, и особенно в Кении, Танганьике, Родезии и Мозамбике.

Техника сухой кладки, то есть постройка зданий без извести, – еще одно свидетельство высокого строительного искусства древности, известного в Эфиопии и в районе Рога Африки. Упомянутое выше племя консо пользуется ею до наших дней. К востоку от территории консо, за чертой высоких пиков и зеленых долин Южной Эфиопии лежат равнины Сомали, где находится множество развалин средневековых городов, построенных из камня и кирпича. Ученые еще мало знают об истории этих городов. В 1934 году Кёрл обнаружил здесь заросшую кустарником треугольную нишу, выложенную из кирпича и напоминающую по форме древние ниши Дарфура и другие кирпичные строения, встречающиеся к западу до самого Кумби Сале, где, вероятно, была одна из столиц древней Ганы. Этим открытием Кёрл внес вклад в изучение загадочных и взаимосвязанных африканских культур тех далеких времен. Находки ученого помогают установить связь и обмен идей между странами, которые, как нам кажется теперь, настолько оторваны друг от друга, что трудно даже предположить существование какой-либо исторической общности между ними. И снова мы убеждаемся, что видимость обманчива, хотя пока еще не известно, какими путями, когда и как древние народы оказывали влияние друг на друга.

Ко всему этому фаллический культ, нашедший воплощение в памятниках древней Эфиопии, добавляет некоторые специфические черты. К югу от Аддис-Абебы, в горных долинах Сидама и Борама, которые постепенно переходят в равнины Северной Кении, попадается множество каменных монолитов, имеющих форму фаллоса. Иногда на этих сооружениях, достигающих в высоту примерно 10-12 футов, встречаются непонятные надписи и загадочные символы, но чаще надписи отсутствуют. Монолиты не похожи на надгробия, никто не знает, когда они появились, и местные жители не смогут ничего рассказать вам о них.

Наряду с этими высокими гранитными монолитами кое-где попадаются каменные столбы, иногда с надписями, а иногда без них. Возможно, это современники монолитов, а может быть, их воздвигли еще раньше. Часто на этих камнях находишь изображение меча или кинжала; впрочем, форма кинжалов, судя по рисунку, дает основание считать, что местные резчики по камню трудились здесь сравнительно недавно. Ученые не располагают сведениями, которые бы говорили о близком родстве этих изображений с безусловно более древними изображениями кинжалов в Европе бронзового века в Стоунхедже или Карнаке, хотя на первый взгляд они до курьеза схожи.

«Мы не имеем ни малейшего представления о возрасте этих камней, – писал Хантингфорд в 1950 году. – Однако весьма вероятно, что некоторые камни, например менгиры Аксума и, пожалуй, камни с изображением мечей, относятся к аксумскому периоду... а другие, в том числе фаллические камни, – к сравнительно недавнему времени».

Следы фаллического культа попадаются во многих местах. Явно фаллические надгробия есть на островах Багиуни, неподалеку от берега Сомали, а на материке их можно заметить в отдаленных районах юга, вплоть до Багамойо в Танганьике. Некоторые минареты в северной части побережья по форме определенно напоминают фаллос и вносят, таким образом, еще одну своеобразную струю в специфически исламскую культуру Восточной Африки. По мнению некоторых специалистов, это прославление детородного органа в архитектуре заимствовано из Индонезии, но большинство ученых предпочитает не высказывать своего мнения. В древности фаллический культ в той или иной форме существовал у многих племен и народов, и следы его можно найти в различных частях Африки. Тем не менее Эфиопия являет нам совершенно особую картину.

Точно так же озадачивают ученых форты и здания, возведенные на вершинах холмов, потому что с таким явлением они сталкиваются и в Южной Родезии, и в Анголе, и даже в Басутоленде. Может быть, в условиях пересеченной местности с отлогими холмами это был наилучший способ защиты от неприятеля. Может быть, это отражает, вдобавок, направление «дрейфа культуры» и, следовательно, направление миграции. Давайте сравним два поразительно похожих описания, из которых одно касается Эфиопии, а другое – Северного Трансвааля, отстоящего от нее более чем на две тысячи миль.

Дон Криштован да Гама, пришедший в Эфиопию на помощь царской семье в 1541 году, обнаружил, что королева-мать живет на плоской вершине горы Дебра Дамо (строительство надежных сооружений было, по сути дела, вполне обычным явлением в древней Эфиопии; иногда они использовались как тюрьмы, куда цари заточали потенциальных соперников). Чтобы добраться до вершины Дебра Дамо, говорит Каштаньоза, надо сначала пройти по извилистому узкому проходу, начинающемуся у склона. Когда покроешь треть пути и до вершины остается примерно 500 футов, скала выпирает наружу, нависая над проходом, и попасть наверх можно только в корзине, которую спускают сверху через отверстие, высеченное в скале.

В конце 1932 года в глуши Северного Трансвааля, на другом конце Африки, некий фермер и старатель, по имени Ван Граан, очутился в удивительном месте. Ему сказали, что здесь, на плоской вершине высокого холма, который поднимался из развороченной земли на южном берегу Лимпопо, спрятано сокровище. Долгое время ни Вану Граану, ни его сыну не удавалось найти проводника, который указал бы им путь к вершине, ибо этот холм выглядел совершенно неприступным. Наконец они уговорили одного из местных жителей показать им потайной проход. Оказалось, что это узкая расщелина, вырубленная в скале и совершенно скрытая листвой деревьев. Ван Грааны прорубили узкий коридор до самого входа в расщелину и здесь, к своему удивлению, обнаружили, что ее строители высекли внутри небольшие уступы, по которым легко было взобраться наверх. Ван Граан довел свои поиски до конца, и благодаря ему мир узнал о золотых сокровищах Мапунгубве.

В настоящее время никто не говорит о древних связях между Дебра Дамо и Мапунгубве. Но надо отметить, что идея сооружения зданий и укреплений на вершинах холмов, если даже разные народы и пришли к ней независимо друг от друга, будучи осуществленной, привела к поразительно сходным результатам. Однако эти результаты наряду с высокоразвитой техникой сухой кладки, террасированием склонов и фаллическим культом свидетельствуют о взаимном обмене идеями на огромных территориях и в течение длительного периода. Если сопоставить эти факты со сведениями о путях переселений древних народов Африки, которые шли с севера на юг, то вывод самого осторожного человека будет противоречить поспешным заключениям, к которым приходишь на основании того, что предстает перед глазами.

Возникает странное чувство, будто натолкнулся на нечто необъяснимое или встретил такие народы и такие культуры, которые соприкасались друг с другом значительно ближе и оказывали друг на друга значительно большее влияние, чем можно предположить, изучая немногие сохранившиеся до нашего времени предметы. Это чувство усиливается по мере продвижения к югу от Эфиопии, когда смотришь на остатки террас Кении, Танганьики и Родезии, стены и башни Зимбабве, селения Ниекерка и Иньянги и золотые погребения Мапунгубве.

Но появление такого чувства – не причина для огорчений, как это было прежде, когда европейцев заставляли верить, будто сами африканцы не могли создать эти стены, башни и террасы. Здесь мне хочется повторить замечательную мысль, высказанную Гертрудой Кейтон-Томпсон. По ее мнению, это чувство должно скорее усилить интерес к древним предметам и руинам, этим полузаросшим тропинкам, которые ведут в прошлое Африки. «Оно не обедняет, а, скорее, усиливает наш восторг перед поразительными достижениями африканцев, оно не может закрыть нам глаза на великолепие, присущее этим останкам прошлого», ибо их тайна «спрятана в еще пульсирующем сердце коренной Африки».

Энгарука

В 1935 году один чиновник из Танганьики сообщил о существовании «большого разрушенного города» в холмистом районе на границе Кении и Танганьики, примерно в 300 милях от берега. Город расположен на склонах нагорья Рифт, юго-западнее озера Натрон. Найти этот город было нелегко, так как он надежно скрыт от посторонних глаз скалами и каменистой осыпью, поросшей колючим кустарником. Чиновник сказал, что развалины громадны и что, насколько известно, никто раньше не бывал в этих местах.

Отчет чиновника попал в руки доктора Л. С. Б. Лики, занимавшегося в то время исследованием предметов, относящихся к периоду палеолита в Кении. Доктор Лики заинтересовался этим сообщением и решил посмотреть на Энгаруку – так назвали этот город. Ему было известно, что в 1913 году, когда здесь хозяйничали немцы, доктор Ганс Рек из Берлинского университета обнаружил в окрестностях Энгаруки каменные пирамиды. Впрочем, пирамиды, а также выстроенные из камня хижины и террасированные холмы встречаются по всей Восточной Африке, и ученый опасался, что Энгарука не даст по сравнению с ними ничего нового.

К счастью, этот прогноз не подтвердился. Находки доктора Лики оказались гораздо значительнее известных прежде развалин сооружений, построенных без цемента, одиноких могил и заброшенных террас. Он нашел развалины целого города. «Я считаю, – писал ученый, – что в самом городе, возведенном на склонах каменистой осыпи, было не менее 6300 домов... и еще около 500 домов стояло в долине, где кладбищ сейчас больше, чем развалин». По мнению Лики, население города «составляло примерно 30-40 тысяч человек», хотя он допускал, что эта цифра «может оказаться заниженной».

Внимательно изучая находки, которые приходилось раскапывать, пробираясь сквозь нагромождения серо-коричневых камней и колючий кустарник, ученый пришел к выводу, что этот город существовал долгое время и жители его хорошо наладили свой быт. «Дома главного города стояли на отлично обработанных каменных глыбах. Террасы холмов разбиты на улицы и площадки перед домами... В долине остались руины каменных стен и террас. Я полагаю, что это некоторым образом связано с возделыванием земли и ирригацией, хотя мое предположение еще не доказано». К сожалению, археологу не удалось найти человеческих скелетов. С этой трудностью ученые сталкиваются почти во всех частях Африки. Причина их отсутствия «состоит, видимо, в структуре почвы, которая не способствует сохранению человеческих костей». Именно поэтому раскопки в Мапунгубве, как мы увидим позднее, представляют для нас такую большую ценность. Доктор Лики не обнаружил в Энгаруке никаких надписей, только несколько рисунков на камне в виде неровных линий и круглые «знаки в виде чаши». Эти знаки, как полагает исследователь, являются символами отдельных племен.

По мнению Лики, Энгарука была построена 300 лет назад, а может быть, и позднее. Скорее всего ее создателями были предки народа мбулу, и поныне обитающего по соседству с разрушенным городом, жителей которого истребили вторгшиеся с севера масаи. В 1938 году Фосбрук указал на поразительное сходство развалин Энгаруки и каменных сооружений в селениях племени соньо, живущего в 50 милях от нее. Он отметил также, что в преданиях масаи жители Энгаруки связаны родственными узами с соньо.

Вот и все, что можно сказать об Энгаруке в настоящее время. Культуру этого города, открытие которого вписало одну из самых ярких страниц в археологию Восточной Африки, питал, по всей вероятности, какой-то полноводный источник. Независимо от того, давно или недавно была построена Энгарука, вряд ли можно сомневаться в том, что ее культура восходит к так называемой азанийской цивилизации Кении – этот термин впервые был употреблен Хантингфордом в 1933 году. Энгарука дает нам возможность понять, какого рода цивилизации железного века развивались и расцветали в досредневековый и средневековый периоды в районах Кении и Танганьики, удаленных от торгового побережья.

Существует ли органическая связь между цивилизацией побережья и азанийской цивилизацией? Содействовала ли первая развитию второй, создавая спрос на слоновую кость и железо? Не из городов ли, подобных Энгаруке, купцы привозили эти товары в древние Малинди, Момбасу и Килву?

Трудно дать точный ответ, ибо исследователи соскоблили только «верхний слой» истории. Пока у нас нет почти никаких свидетельств, что товары побережья (или товары Востока) попадали в глубь континента. Так, среди огромных земляных сооружений железного века в Уганде до сих пор не найдено ни одного предмета с побережья. Районы азанийской цивилизации имеют еще меньше свидетельств такого рода, нежели более развитые цивилизации типа Зимбабве, отстоящие от них далеко к югу.

Тем не менее у городов побережья, очевидно, всегда были свои поставщики из внутренних районов. Сведения о торговле, содержащиеся в «Перипле» и других, более поздних источниках, дают основание полагать, что прибрежные поселения и города поддерживали более или менее постоянные торговые связи с соседними материковыми государствами. На побережье Кении найдены глиняные черепки, относящиеся к XIV веку и даже к более раннему периоду. Эта керамика по стилю напоминает керамику Зимбабве и Мапунгубве. Средневековая Килва – величайший торговый и транзитный центр побережья – находилась на противоположном конце древнего караванного пути, который шел в глубь Африки, к району Великих озер, а может быть, и дальше.

Только сейчас археологи начали исследовать связи между побережьем и внутренними районами. На всей огромной территории, которая простирается за побережьем, от Сомали до Мозамбика, имеется множество важных свидетельств существования здесь древних поселений городского типа, жители которых были весьма изобретательны в использовании камня как для террасирования склонов, орошения и сохранения почвы, так и для сооружения жилищ. Они добывали железо и другие металлы и обрабатывали их для собственного потребления и на экспорт. Они выращивали скот и собирали огромные урожаи зерновых. Возможно, именно южного правителя этих «зинджей» – ваклими – так блестяще описал аль-Масуди тысячу лет назад.

Ответвления этой азанийской цивилизации, встречающиеся во многих местах, правда в весьма неясной форме (особенно в Кении), и указывающие на тесное родство общественной структуры и техники добычи руд, изготовления посуды и выделки железа, мы находим на огромной территории от южных долин Эфиопии до высоких стен Зимбабве и набитых золотом погребений в Мапунгубве.

Древние дороги Кении

Следы средневековой цивилизации Восточной Африки быстро исчезают в результате роста населения и развития сельского хозяйства. Лишь некоторые ученые попытались подробно рассказать о том, что осталось или оставалось еще несколько лет назад. В 1932 году Уилсон открыл три основных района террасного земледелия в Танганьике: вокруг озер Натрон и Эйяси на севере, около границы Кении; на востоке между Киласа и Кисаки; на юге неподалеку от Иринга, у верхней оконечности озера Ньяса. Он отмечает (подобное заключение можно сделать также в отношении Дарфура в Эфиопии), что террасирование склонов до сих пор практикуется некоторыми племенами, которые и прежде обитали в этих районах. «Средняя ширина вершин террас, – писал Уилсон о Танганьике, – примерно фут. Возможно, что раньше она составляла около трех футов, а расстояние между террасами – также три фута». В те времена существовало много выровненных дорог, которые, как правило, были шириной от десяти до двенадцати футов. Когда строители дороги натыкались на холм, они сравнивали его с землей и утрамбовывали почву. Самая длинная из этих азанийских дорог, как считает Уилсон, связывала северную часть озера Ньяса через Аберкорн в теперешней Северной Родезии с Аруша и Найроби в «белых нагорьях» Кении. Возможно, она тянулась с севера на юг на 500-600 миль и лежала примерно в 200-300 милях от побережья. Уорсли и Румбергер также сообщают о некоторых следах древней дороги или чего-то напоминающего ее между Ирингой и озером Ньяса. Один из участков этой дороги шириной около девяти футов, «по-видимому, выровнен и по краям обложен мелкими камешками».

«Расположение этих дорог, – по мнению Уилсана, – дает основание говорить о системе коммуникаций, которые связывали Север с Югом и проходили восточнее Великих озер. Но нигде мы не встречаем следов коммуникаций, которые бы шли к побережью». Тем не менее связи с побережьем, по-видимому, существовали, и сходство керамических изделий Малинди и Зимбабве подтверждает это. В районе дорог еще не проводились кропотливые археологические раскопки, хотя в последнее время правительство Танганьики стало проявлять интерес к этому важному вопросу.

По мнению Хантингфорда, больше всего древних развалин имеется в Кении, в тех районах нагорья, которые заняты сейчас европейскими поселенцами. Здесь, на цветущих равнинах Транс-Нзойя, Уазин Пишу, Керичо и Лайкипия, по всей видимости, обитал многочисленный народ, создавший поселения с каменными постройками различного типа. Хантингфорд делит все постройки древней Кении на пять категорий: каменные ограды, хижины, могильные холмы или пирамиды, «линейные земляные сооружения» и оросительные каналы.

Каменные ограды образуют, как правило, замкнутый круг; сооружены они способом сухой кладки. Они варьируют от небольших сооружений до двойных оград диаметром примерно в 60 футов. Ученый обнаружил, что кое-где делались попытки сложить круглые хижины. «Под термином линейные земляные сооружения, – продолжает он, – я подразумеваю дороги, а также постройки, которые больше всего напоминают траншеи. В Кении и Танганьике дороги в некоторых местах выровнены, в других проходят по холмам, выемкам, в третьих пересекают болотистые районы в виде насыпей, похожих на железнодорожные». На одной из таких древних дорог в Уазин Пишу Хантингфорд обратил внимание на выемку шириной 14 футов и насыпь высотой 7,5 фута. В целом ширина дороги составляла 15 футов.

«Ирригационные сооружения – это каналы, террасы и стены. До сих пор древние каналы удалось обнаружить только в Нанди (Кения). Из известных мне каналов лучший имеет на протяжении последних 100 ярдов глубину 5 и ширину 3 фута. Искусственное орошение при помощи таких каналов, часто значительной длины, все еще практикуется племенем сук в Маракете в западной части долины Рифт». Хантингфорд считает, что «это племя находится на слишком низкой ступени развития, чтобы разработать такую систему самостоятельно; скорее всего, она досталась им по наследству от азанийцев».

Можно привести и другие свидетельства такого рода, хотя они еще полностью не собраны и не изучались систематически. Уотсон указывал еще в 1928 году, что многие колодцы «высечены в известняке и достигают в глубину от 16 до 40 футов». Такими колодцами до сих пор пользуются жители Северной Кении. Некоторые пастушеские племена Африки кое-где роют подобные колодцы и по сей день, хотя искусство их бурения зародилось в отдаленном прошлом и составляет другую важную черту технических достижений «азанийцев».

Сообщение Уотсона заслуживает внимания еще по одной причине: в нем освещается и другая сторона эволюции – эволюция отношения Европы к этим следам древней африканской цивилизации. «Ученые разделились на две группы, – пишет Уотсон. – Первая группа считает, что пирамиды и колодцы появились в результате вулканической деятельности или вследствие продолжительных тропических потопов. Другая труппа относит их к остаткам древней цивилизации...»

Победа осталась за второй группой. «Существует немало археологических свидетельств, – писал Фошбрук о Танганьике через четверть столетия после сообщения Уотсона, – указывающих, что когда-то в прошлом на этих равнинах жили оседлые земледельческие племена железного века». Эти племена пробурили колодцы, построили древние дороги в Восточной Африке и путешествовали по ним.

Азанийская история

Об этих «оседлых земледельческих племенах железного века» – «азанийцах», как называет их Хантингфорд, вводя в употребление термин древних греков, – напоминают сейчас развалины каменных поселений и городов, террасированные склоны, оросительные каналы, дороги, рудники, кузницы, пирамиды и наскальные рисунки. Но вся эта масса свидетельств дает нам немного и не позволяет познакомиться с азанийцами поближе.

Были ли эти племена древними поставщиками городов побережья? Возможно и даже вероятно, но сведений о торговле на побережье сохранилось очень немного, да и те исходят от людей, стремившихся к единоличному контролю над ней. Когда европейцы впервые появились на побережье, им нетрудно было понять, какое значение придают монополии на торговлю с внутренними районами прибрежные народы, особенно суахили. Уже издавна между ними поддерживались постоянные торговые связи, о чем мы можем судить из «Перипла», а в ходе обмена прибрежные народы, естественно, накопляли все больше сведений о своих поставщиках.

Отсутствие данных о жизни народов внутренней Африки в период, когда велась интенсивная торговля через Индийский океан, вовсе не означает, что их не надо искать. Это был период развития культур железного века в Восточной и Юго-Восточной Африке. Азанийская цивилизация при всей ее загадочности была современницей Зимбабве в эпоху его расцвета. Судя по керамике, она даже поддерживала с Зимбабве торговые связи. Но жители побережья предпочитали умалчивать о том, что они знали, и только на юге, там, где цивилизации железного века были более мощными и, возможно, более развитыми, завеса спадает, и перед нами открывается много интересного и достоверного. Хантингфорд предполагает, что земледельческие цивилизации Кении и Танганьики, представители которых строили каменные дома и использовали металлы, зародились примерно в 700 году до н. э. или немного раньше. Эта дата, по всей вероятности, является неточной и не только потому, что она не подкрепляется свидетельствами. Дело в том, что большая культура Восточной Африки сформировалась в результате длительного процесса, а не какого-то отдельного события или даже ряда событий. Вероятно, ее формирование связано с движением народов с севера. Что представляла собой азанийская цивилизация, можно понять, обратившись к южной Эфиопии, где племена консо и каффа до сих пор сохранили некоторые свойственные ей обычаи и нравы. «Мы можем предполагать, – заявил Хантингфорд, – что цивилизация, которая расцветала в районе Рога Африки в течение первых семи столетий нашей эры» (и которая, добавим мы, без сомнения, многое заимствовала у сабеян, аксумитов, у жителей Мероэ и народов среднего Нила), «была разрушена исламом. Ее создатели ушли на юг через Кению (куда ислам никогда не проникал), а сама она прекратила существование между XIV и XV веками или несколько раньше». Устная история не спорит с этим утверждением. Если в преданиях племен Западной Африки часто содержатся ссылки на их восточное происхождение, то в легендах Восточной Африки столь же часто ссылаются на северное происхождение. Разумеется, и там и здесь легенды содержат лишь крупицу правды. Культура никогда механически не переносилась из одного места в другое. Если многие идеи и приходили к азанийцам с севера, то здесь их в свою очередь модифицировали, приспособляя к местным условиям. У Энгаруки, возможно, есть какое-то родство с Эфиопией в смысле общности технических навыков, и тем не менее мы можем смело сказать, что эти районы резко отличались один от другого. Приблизительно сходный процесс трансформации чужой культуры происходил в Восточной Африке. Ведь точно так же Северная Европа заимствовала у Средиземноморья идеи и технические достижения в эпоху железного века. И здесь и там это было не простое копирование, а взаимосвязь.

Кто такие азанийцы?

За тысячу лет (V-XV вв. н. э.) торговля между Восточной Африкой и странами, лежавшими на берегах Индийского океана, достигла расцвета. На это же время приходится развитие культур железного века в Восточной и Южной Африке. Начиная с 500 года н. э. стали обнаруживаться четыре основных стимула их социально-экономического роста: распространение на юг черной металлургии, которая вызвала дальнейшее развитие сельского хозяйства; появление более крупных и более сильных племенных обществ и рост городов; увеличение спроса на слоновую кость, железо, золото и другие товары; возросшая способность народов юго-восточных районов удовлетворять этот спрос и покупать в свою очередь товары с побережья.

Энгарука, появившаяся на карте Африки на закате этой цивилизации, может поведать нам кое-что о достижениях того периода. По подсчетам Лики, население Энгаруки составляло 30-40 тысяч человек. В средневековой Флоренции было примерно 60 тысяч жителей. Но эти города можно сравнивать не только по количеству жителей. Как показал Фошбрук, население Энгаруки выращивало зерновые культуры на площади не менее восьми тысяч акров. Даже учитывая, что в прошлом дожди бывали чаще, ни один народ не смог бы выжить в тех местах без хорошего знания техники ирригации, а ученые доказали, что этими знаниями жители Энгаруки располагали в достаточной мере.

Полного описания Энгаруки не будет до тех пор, пока исследовательская работа не завершится. Однако уже сейчас накоплено достаточно фактов, чтобы говорить о наличии здесь достаточно развитой для того времени культуры. Земледельцы Энгаруки регулярно получали излишки продовольствия. В городе жило много ремесленников и существовало разделение труда. Энгарука не была изолирована от других районов: ее жители долгое время путешествовали на север и юг. Среди многочисленных поселений древней Танганьики имеются деревни, в которых насчитывалось до ста дворов. Жернова и другие орудия, найденные в этих местах, указывают на рост посевов зерновых. Шлак и осколки фурм свидетельствуют о развитии техники обработки металлов. Сейчас здесь уже не найдешь остатков железных орудий. По мнению Фошбрука, время уничтожило их. Зато сохранилось достаточно керамических изделий и притом относительно высокого качества. Что же это были за народы и почему они пришли в упадок? На второй вопрос мы можем ответить достаточно уверенно. Начиная примерно с XIV века Восточная Африка подвергалась многочисленным вторжениям с юга, из района Рога Африки, откуда шли пастушеские племена кочевников галла, сомали, масаи и другие. Эти племена, по-видимому, одержали верх над азанийцами, подчинили их себе и впоследствии уничтожили. Правда, судя по возрасту Энгаруки, этот процесс длился достаточно долго.

Более цивилизованный народ был покорен менее цивилизованными. История знает немало примеров, когда кочевники одерживали верх над оседлым народом. «При том условии, что обе стороны равны по количеству и по силе, – писал Ибн Халдун примерно в это время, хотя его слова относятся не к Восточной Африке, – побеждает та сторона, которая более привычна к кочевой жизни». Так было в Азии и Европе, так было и в Восточной Африке. У кочевников Севера, хотя и находившихся на более низком культурном уровне, была лучшая военная организация, и они оказались более приспособленными к суровой жизни.

Таким образом, мы можем предполагать, что основной ячейкой военной и невоенной организации азанийцев была «большая семья», присущая многим африканским народам, особенно банту; у кочевников же военная организация строилась на более широкой основе. Рассматривая вопрос о том, как пастушеское (и кочевое) племя бахима, вторгшееся в Уганду примерно в XIV веке, одержало верх над оседлым земледельческим племенем байру, Оберг указывает, что единой «екийка, или родовой линии», бахима «присуще более крупное политическое и военное объединение, чем относительно меньшей „оругуанда“, или большой семье, байру». Оставляя в стороне превосходство в оружии, «консолидировавшиеся» в национальные государства европейские завоеватели, впоследствии обнаружили то же самое организационное превосходство (хотя оно и отличалось по масштабам) над племенной структурой африканцев. Краззолара в работе о переселении племени лвоо описывает, как необходимость мигрировать на юг заставила это племя, когда оно столкнулось со всяческими трудностями, покинув верхний Нил и вступив в неизвестную землю, расширить рамки родовых групп, пока эти группы не объединились и не стали настолько единым целым, что могли поглотить любое племя, встречавшееся на пути их продвижения.

Упомянутые соображения до некоторой степени дают ответ на первый вопрос: кто же такие азанийцы? Это не пришельцы с Севера. Наоборот, они были покорены пришельцами, варварскими народами: хамитами, рахима, лвоо и масаи. Завоевание длилось несколько веков. В результате бахима добились власти в Уганде примерно к 1600 году, а масаи в Кении и Танганьике окончательно утвердили свое господство только к 1800-1850 годам.

С кем же встретились эти кочующие варвары на пути к югу? Двигаясь вдоль берега, они, вероятно, натолкнулись на суахили и соседних с ними банту, которых суахили называли впоследствии словом «ва-ньика». Позднее от него произошло название Танганьика. Азанийцы внутренних районов тоже, очевидно, принадлежат к группе банту, хотя это вовсе не определяет их расовый тип. Возможно, они относились к бушменоидному или негроидному типу, а вероятнее всего, представляли собой смешанный тип, происшедший от различных африканских племен. Ясно одно: азанийцы были чисто африканским народом.

Хотя развитие их культуры прекратилось преждевременно, поскольку кочевники уничтожили их общественные и политические институты, все же она была значительно выше культуры завоевателей. Энгарука росла и процветала, но в конце концов тоже была разрушена.

Оседлые земледельческие племена Африки почти повсюду считали кузнецов почетной и «социально равной» кастой, а часто даже привилегированным сословием. Цари банту из Конго, с которыми португальцы встретились в конце XV века, были традиционными членами касты кузнецов. Крите указывает, что «в некоторых районах Зулуленда профессия кузнеца не только окружена таинственностью, но и считается одной из самых почетных. Обычно отцы передают свой опыт сыновьям из поколения в поколение». У племени догон в Западной Африке, по словам Гриоля, «обработка железа – одно из самых важных занятий», и местные кузнецы, как и у других народов Западного Судана, составляют здесь почетную группу, стоящую особняком. «Номинально эти ремесленники не владеют землей и не получают непосредственной платы за сельскохозяйственные орудия, которые они изготовляют или ремонтируют. Но в период сбора урожая они получают долю, которая является платой за их труд». По всей вероятности, в таком же положении были кузнецы азанийцев и Энгаруки.

Но покорившие их варвары-кочевники не нуждались в оседлой цивилизации, встретившейся на их пути. Им достаточно было эксплуатировать местных жителей, присваивая себе продукты чужого труда. Конечно, они использовали кузнецов, точно так же как земледельцев и горшечников. Но они поставили их в подчиненное положение.

Завоевав народ байру в Западной Уганде и создав империю Китвара, племя бахима разделило местных ремесленников на семь категорий. Наиболее почетной была категория кузнецов – «абахези». Ремесленники платили дань своим «защитникам» и состояли в почти такой же полукрепостной зависимости, как и европейские ремесленники во времена раннего феодализма. Между ними существует поразительное сходство. О правящем племени батутси, которое господствовало над племенем баньярванда, жившем на территории современной Руанды (люди племени батутси были храбры и красивы, и власть их выражалась примерно в таких же формах, как и власть бахима над байру), Моке сообщает: «Они не занимаются физическим трудом и проводят время, развивая красноречие, поэзию, утонченные манеры, изучая тонкое искусство острословия и „науку“ пить хидромель в кругу друзей». Чем отличались они от дворян и трубадуров средневековой Франции?

Между ними есть и другие черты сходства. В XIV-XV веках завоеватели бахима запретили покоренным байру вступать в смешанные браки, хотя сами брали иногда наложниц из этого племени. Кроме того, они запретили побежденным владеть племенным скотом и занимать важные посты. У байру, писал Оберг, «нет никаких политических прав». Они платят «дань продовольственными продуктами и отработкой, поэтому бахима стремятся держать их в подчинении». Чем все это отличается от поведения европейских поселенцев в Восточной Африке?

Кастовая система, существовавшая у бахима и байру, с течением времени разрушилась, хотя она и сейчас существует недалеко от территории их обитания. Все дело в том, что она была навязана слабому, но технически более передовому обществу более сильным, но технически менее развитым. Так же, как бахима, поступали с покоренными народами сомали и другие хамитские завоеватели с севера. Кузнецов племени тумал, которое было завоевано сомали, последние использовали для своих нужд, низведя их до положения низшей касты. Хамитское племя галла использовало ремесленников точно так же. В Восточной Кении, которая, по словам Хантингфорда, тоже испытала вторжение кочевников с севера, кузнецы оказались на положении «крепостных», членов «подчиненного класса». В племени сук их можно найти только среди беднейших землепашцев.

Именно в результате нашествия варваров с севера азанийцы потерпели поражение, их культура перестала развиваться и в конце концов исчезла. Будь она более древней и более прочной, она могла бы поглотить и ассимилировать низкую культуру завоевателей, как Греция и Рим в свое время поглотили и преобразовали нападавшие на них варварские народы. Но цивилизация Восточной Африки была слишком молодой, несложной и хрупкой. Когда кочевники нанесли ей жестокий удар с севера, а европейцы в XVI веке перерезали торговые пути через Индийский океан, развитие ее прекратилось. Века погребли в земле даже самый факт ее существования.

Кое-где в Африке сохранились некоторые черты этой цивилизации. Немецкий миссионер Ребманн – первый европеец, поселившийся у племени джагга в районе Килиманджаро, – писал в 1848 году, что члены этого племени уделяют много внимания своим «оросительным каналам и водоемам». Он сообщал также о наличии у них сильной централизации. Европейцы-завоеватели, пришедшие сюда после 1890 года, уничтожили много ценных свидетельств, хотя упоминание о них можно найти в отчетах некоторых добросовестных чиновников. В 1938 году Пайк писал, что племя матенго в Юго-3ападной Танганьике «обрабатывает почву на склонах удивительно отлогих холмов, и тем не менее она почти не подвергается эрозии... Основной принцип этой системы таков: если заполнить небольшие участки достаточным количеством воды, можно контролировать рост растений, а регулируя скорость ее течения на участках, можно уберечь почву от эрозии». Этот принцип, который племя матенго либо придумало само, либо унаследовало от более древних обитателей, европейцы позднее провозгласили в Африке собственным изобретением.

Торговля с побережьем еще продолжалась, хотя уже в меньших масштабах. Даже в 1824 году Рец сообщал о ежегодной ярмарке в Ква Ёмву, неподалеку от Момбасы, отметив, что там продают главным образом железо, слоновую кость и ротатый скот и что покупатели-арабы берут железо местного производства, предпочитая его «шведскому». Разве это железо не далекий потомок древнего «железа Софалы», достоинства которого Идриси превозносил еще за 700 лет до Рейца?

Но только к югу, в Родезии, Мозамбике и Трансваале можно отыскать следы азанийской цивилизации, характер которой не раз менялся, в результате переселений азанийцев и приспособления их к новым условиям. Подумать только, эта цивилизация, означавшая величайший расцвет железного века в Африке, существовала, судя по сохранившимся обломкам и памятникам, не у границ Сахары и истоков Нила, а на далеком Юге. Разве это не ирония истории!

Здесь, на степных нагорьях Юга, между Замбези и Лимпопо, в нескольких тысячах миль от Нила и Нигера, Африка внесла вклад в развитие человечества, который по своему значению остается уникальным и незабываемым, с какой бы точки зрения его ни рассматривать.

Строители юга

«Поистине огромная страна»

«За этой страной в глубь континента, – писал Барбоша о береге Мозамбика в 1516 году, – лежит огромное королевство Бенаметапа, населенное язычниками, которых мавры называют кафрами. Кожа у них черная, и они ходят голыми с небольшой набедренной повязкой». Со временем португальцы не раз отваживались проникать в пределы этого государства, как и во все остальные, о которых они слышали, но поначалу им приходилось довольствоваться слухами о них, ходившими на побережье.

Они могли встретить здесь также одетых в звериные шкуры жителей внутренних районов, которые покупали хлопчатобумажные ткани, камлот, шелк и другие товары, выставленные в торговых лавках Софалы. У некоторых, «наиболее благородных», шкуры были украшены кистями, волочившимися по земле, – знак достоинства и величия. Кроме того, у них были «мечи в украшенных золотом и другими металлами деревянных ножнах, которые они, подобно португальцам, носят на левом боку...» «Они также носят дротики в руках, а некоторые ходят с луками и стрелами средней величины... Железные наконечники стрел имеют продолговатую форму и хорошо отточены. Это воинственные люди, и некоторые из них – великие меновые торговцы».

Слухи, ходившие на побережье, свидетельствовали о существовании во внутренних районах нескольких государств, из которых самым могущественным считалось Бенаметапа. «На расстоянии 15-20 дней пути расположен огромный город под названием Зимбаоче, в котором много деревянных и соломенных строений. Этот город принадлежит язычникам, и там часто останавливается царь Бенаметапы. Отсюда до Бенаметапы еще шесть дней пути. Дорога идет в глубь страны от Софалы по направлению к мысу Доброй Надежды. Город Бенаметапа – излюбленная резиденция царя. Она находится в очень большом здании. Отсюда купцы возят золото в Софалу и без счета отдают его маврам за цветные ткани и бусы, которые у них ценятся очень высоко».

В настоящее время огромные каменные развалины Зимбабве известны во всем мире. Зимбабве расположен в Юго-Восточной Родезии, примерно в 250 милях по прямой от древнего порта Софала. Весьма возможно, что «воинственные люди и меновые торговцы» проделывали этот путь за 26 дней. Барбоша, правда, ничего не пишет об огромных каменных развалинах, но другие португальцы уже сообщали о них несколькими годами позднее.

«В центре этой страны, – говорит ди Гоиш, родившийся в 1501 году, когда Барбоша отправился в первое плавание по Индийскому океану, – находится крепость, сложенная из больших тяжелых камней... Это весьма интересное и хорошо выстроенное здание, ибо, согласно сведениям, при его укладке не употреблялось никаких скрепляющих камни материалов... Крепости, сооруженные таким же способом, высятся и в других районах равнины. Всюду у царя есть свои наместники... Царь Бенаметапы владеет огромным государством. К нему относятся с величайшим благоговением и обращаются, преклонив колени». Ди Барруш, который писал примерно в то же самое время и, бесспорно, черпал сведения из тех же прибрежных источников информации, упоминает о стене, «ширина которой превышает 25 пядей».

Фактически ничто не указывает на то, что португальцы или другие европейцы когда-либо достигали Большого Зимбабве. Если же они и достигли, то сведения об этом утеряны или еще не обнаружены. Во всяком случае было известно, что существует множество Зимбабве. Говоря о крепостях внутренних районов, ди Барруш указывает, что «жители называют все эти сооружения Симбаоэ, что на их языке означает „двор“, ибо так называется каждое место, где может жить царь Бенаметапы. Они говорят, что все другие царские здания имеют такое же название, поскольку они собственность государя...»

Ныне многое стало значительно более ясным. В Южной Африке немало развалин. Некоторые из них весьма велики и указывают на высокое мастерство древних зодчих.

Значительная часть этой территории террасирована, и там выращивали различные сельскохозяйственные культуры. Террасное земледелие было здесь не менее интенсивным, чем у азанийцев Восточной Африки. Обнаружено также 60-70 тысяч древних рудников.

Большая часть развалин найдена на территории огромного сегмента южного и центрального районов, который включает в себя Родезию, южную кромку бывшего Бельгийского Конго, западную оконечность Мозамбика и Северный Трансвааль. В ходе исследовательской работы границы этого района древних построек и рудников, возможно, еще более расширятся. Барбоша говорил в XVI веке, что царь Бенаметапы – «господин поистине огромной страны», и вряд ли это было преувеличением.

Однако отсюда вовсе не следует, что все развалины – фрагменты одной «поистине огромной страны». Царь Бенаметапы – мономотапа, по-видимому, властвовал прямо и косвенно над большей частью той территории, где теперь расположены Мозамбик и Родезия. Но как бы то ни было, разбросанные на большой территории остатки этой «культуры Зимбабве» представляют собой поразительное свидетельство долгого и сложного социально-политического опыта. Этот опыт отражает историю цивилизации железного века в Южной Африке. Ее «созидательный период» длился много веков.

За то время, в течение которого народы, изолированные от всего остального мира, медленно, но неуклонно шли по пути прогресса, был заложен (очевидно, свыше тысячи лет назад) фундамент Большого Зимбабве. Более простые сооружения давно уже исчезли, но они могли быть построены на обломках еще более древних зданий, сделанных из дерева, ила или соломы, а эти первоначальные строения выросли в тех местах еще в V или VI веке до н. э. Нынешние развалины Зимбабве – это огромные стены, которые уходят высоко в синеву небес, заставляя озадаченных путешественников задирать головы. Их постройка была завершена скорее всего в 1700-1750 годах. Можно считать, что стены Большого Зимбабве и остатки жилищ, на которых они построены, отражают более или менее непрерывный рост цивилизации железного века в течение почти 12 веков. Точная дата создания всех этих величественных сооружений все еще неизвестна. Может оказаться, что мы никогда не узнаем ее. Тем не менее можно наметить основные вехи. Сам Большой Зимбабве как феодально-племенная столица, имевшая более или менее решающее значение в этой южной стране, по всей видимости, процветал в период между 1250 и 1750 годами н. э. Другой очень важный заселенный район на юге – Мапунгубве – расположен на южном берегу реки Лимпопо в теперешнем Трансваале. Этот город был основан, по всей видимости, еще задолго до IX века до н. э., и жизнь в нем не прекращалась до XVIII столетия, хотя здесь сменилось несколько разных народов. Большие изящные здания в западной части Южной Родезии, а именно: в районе Дхло-Дхло, в Вами и Налетали – относятся скорее всего к XVII или даже XVIII веку. Террасирование склонов холмов и каменные здания в восточной части Южной Родезии (а также у западной границы Мозамбика) – в Ниекерке, Иньянге, Пеналонге – относятся большей частью к этой или несколько более ранней дате. Однако все эти сооружения воздвигнуты, по всей видимости, на месте более древних поселений, а относительно некоторых нет никаких сомнений.

Такова общая схема развития этого района. Возможно, что она несколько расплывчата. Однако теперь мы можем рассмотреть ее подробней и подтвердить некоторыми точными фактами.

Зимбабве

Большой Зимбабве – это группа каменных развалин, расположенных примерно в 17 милях к юго-востоку от форта Виктория и в нескольких милях от основной магистрали, которая связывает сейчас Солсбери – столицу Южной Родезии – с Иоганнесбургом. Среди родезийских древностей развалины Зимбабве особенно знамениты благодаря своим масштабам, а также потому, что свидетельствуют о высоком строительном искусстве. Эти высокие каменные стены и башни, эти ворота в виде арки говорят о могуществе, единстве и порядке. Среди руин выделяются два строения. Одно, известное под названием Акрополь, представляет собой сильно укрепленное оборонительное сооружение на вершине холма. Другое – его именуют по-разному: либо «замок», либо «эллиптическое здание» – стоит на равнине. Оба они сооружены из плоских, похожих на кирпич, гранитных плит, искусно вырубленных из широких «листов» местной расслоенной породы, отделявшихся от массива в результате разрушительных природных процессов.

Весь комплекс строений Зимбабве – стоят ли они в долине или высятся на вершинах холмов, покрытых валунами, – отличается достоинством и выразительностью замысла и производит впечатление в этой заброшенной местности именно в силу своей заброшенности.

На первый взгляд зубчатые стены и постройки Зимбабве кажутся нам, как и случайным путешественникам 70-80 лет назад, точной копией древних сооружений средиземноморской Европы. Если же присмотреться к ним внимательно, впечатление могущества и мастерства их создателей остается, но сходство исчезает. Чем больше изучаешь их внешний вид, тем больше они представляются творением обитавших здесь народов, которые воздвигли их совершенно самостоятельно. Все эти здания отмечены печатью оригинальности, отличны от архитектуры остального мира.

И дело не только в том, что камни, из которых сложены стены, ничем не скреплены. То же самое делали, например, и строители Азании. Метод сухой кладки стен применялся и дальше к северу, вплоть до Гебель Ури в Дарфуре. Крепостные сооружения кажутся естественно выросшими из огромных скал, причем, когда смотришь на еще уцелевший фундамент, создается впечатление, что архитектурный стиль этих построек выработался в результате стремления строителей воссоздать в камне все то, что они строили из ила и соломы.

Вокруг развалин до сих пор лежат огромные «листы» естественно расколотого гранита. И пожалуй, требовалось не так уж много выдумки и усилий, чтобы создать из прекрасного природного строительного материала эти прочные и внушительные сооружения. В случае необходимости, конечно, не трудно было вырубить из гранита аккуратные «кирпичи» или отделить от скал еще несколько «листов».

Могущественная царская власть, укрепление которой в этой стране началось в I тысячелетии до н. э., то есть примерно в то же время, когда процесс этот начался в Западном Судане, безусловно, была необходима для защиты от врагов; местные владыки стремились выразить свое могущество и богатство в реальных проявлениях. В этом районе, как и в других, происходил процесс концентрации власти, по мере того как люди овладевали техникой обработки металлов. В связи с этим возрастали их потребности, усиливался процесс расслоения общества, формировались различные идеологии.

С течением времени вместо простого нагромождения камней появились ворота в виде арки, двери с деревянными притолоками, лестницы, узкие проходы, ровные площадки с одиноко стоящими монолитами и другие специфические черты Зимбабве. Массивные стены становились все выше и прочнее, пока не приобрели ту внушительность, которая поражает нас сейчас. Эллиптическое здание имеет около 90 метров в длину и около 60 – в ширину. Его массивные стены достигают 10 метров высоты и 6 – толщины.

Эти массивные стены окружали здание, в котором жил правитель могущественного государства. Вверху они украшены орнаментом, скопированным, скорее всего, с орнамента побережья. По-видимому, торговцы, путешественники и посланцы царя Зимбабве бывали в портах на побережье Индийского океана, пробираясь туда через крутые горы и широкие равнины. А может быть, этот орнамент – результат местного творчества. Но как бы то ни было, эти стены хранят тайны народов, плавивших некогда золото и другие металлы. Другие стены, расположенные поблизости, скрывают высокие фигуры богов с птичьими головами, изваянные из мыльного камня, и замки «божественных» правителей, могущество которых с годами увеличивалось, хотя выбиравшие их подданные требовали, чтобы они «правили по справедливости». Замки возвышались над жилыми строениями из глины и камня, количество которых росло, по мере того как умножались ряды ремесленников и купцов. Эти поселения производили большое впечатление на путешественников, рассказы которых достигали даже средиземноморской Европы. На основании их рассказов некоторые ученые мужи решили, что наконец найден престол священника Иоанна – легендарного правителя материковой Африки.

Все эти рассказы были, конечно, во многом выдумкой, но в них содержались и достоверные факты. Хотя мономотапа и не был священником Иоанном – правителем исчезнувшей христианской монархии, тем не менее это была духовная фигура немаловажного значения. Едва ли он властвовал во всех внутренних районах Африки, но безусловно стоял во главе государства – мощной феодально-племенной организации, и власть его в пору наивысшего расцвета простиралась на территории, ненамного уступавшей территории государства Мали, когда Банку Муса – почти современник мономотапы – взял в свои руки бразды правления. Его двор был, может быть, не таким ослепительным, как двор императора Священной Римской империи или даже Англии времен Плантагенетов, и слуги его не знали грамоты; тем не менее современникам, по крайней мере в Азии и Европе, этот двор не представлялся бедным и казался внушительным.

По нашим сведениям, ни одному европейцу в те времена не удалось туда проникнуть. Там вообще редко появлялись посторонние, за исключением торговцев, получавших специальные разрешения, и путешественников с побережья – африканцев и арабов, которые не оставили нам никаких свидетельств виденного. Развитие этой цивилизации, ее религии и обычаев, идеологии и верований, ее общественной жизни происходило только в пределах собственной орбиты. Это государство проделало в процессе эволюции немалый путь, но оно никогда не порывало с традициями. Сюда не проникали никакие влияния извне, и чужая культура никогда не смешивалась с местной. Подлинное величие строителей Юга можно оценить хотя бы уже по тому, что они были полностью отгорожены от остального мира.

Копи царя Соломона?

Европейцы, впервые увидевшие Зимбабве, не могли поверить, что предки африканцев, этих «туземцев», земли которых они изучали, готовясь к захватам, построили каменные стены и массивные здания, возвышавшиеся перед ними.

Старатели, охотники, пионеры, они принимали Зимбабве и соседние руины, встречавшиеся там и сям в этой местности, за чудо, порожденное необъяснимой, но очень древней культурой в стране, обитатели которой строят жилища только из ила и соломы. Лишь Селоус, самый проницательный из первых европейцев, посетивших эти края, впоследствии указывал, что африканцы и в конце XIX века продолжают возводить, хотя и в меньших масштабах, каменные постройки.

Большинство шло по стопам охотника Рендолса, который побывал в Зимбабве в 1868 году и не нашел здесь ничего заслуживающего внимания. Другие верили немецкому геологу Мауху, который попал туда в 1872 году и по возвращении заявил, что все виденное им, вероятно, результат деятельности цивилизованного народа глубокой древности, проникшего в эти забытые места точно так же, как туда проникают сейчас европейцы. Крепость на вершине холма, заявил Маух, представляет собой, без сомнения, точную копию храма, воздвигнутого царем Соломоном на горе Мориа, а огромное «эллиптическое здание» в долине, бесспорно, точная копия дворца царицы Савской, в котором она жила во время пребывания в Иерусалиме в Х веке до н. э.

К рассказам путешественников мало что было добавлено до 1890 года, когда пришедшая сюда из Бечуаналенда английская колонна разбила лагерь на расстоянии 17 миль от Большого Зимбабве; вскоре англичане сами убедились в величии сооружений, стоящих в одиночестве пустыни. Вторгшись в район, населенный племенем машона, которое англичане считали совершенно диким, завоеватели – или, по крайней мере, некоторые из них, с более широким кругозором, – без труда поверили в гипотезу Мауха. «Теперь, – писал один из первых поселенцев в 1891 году, когда Англия завладела землями машона и матабеле (впоследствии составившими Южную Родезию), – англичане находятся в стране Офир и заново открывают сокровища древности». «В ближайшем будущем, – продолжал он, – вероятно, уже можно будет увидеть изображение королевы Виктории, вычеканенное на монетах из золота, которым царь Соломон покрыл свой трон из слоновой кости и украсил кедровые колонны построенного им храма». Изложенная точка зрения, бесспорно, интересна, хотя и не подкреплена фактами. Тем не менее тогда ее усиленно пропагандировали, и кое-кому она представляется верной и по сей день.

Ее можно в какой-то степени оправдать. Португальцы, заимствуя эту легенду у арабов, связывали золото Софалы с золотом Офира, и вера в такую связь настолько распространилась в Европе, что Мильтон в «Потерянном рае» поместил сюда одно из королевств, которые падший ангел показывал Адаму. Первые европейцы в 1890 году, конечно, рассчитывали найти здесь золото, полагая, что Офир находится где-то поблизости. Более того, люди, подобные им, никак не могли поверить и не верят до сих пор, что эти развалины имеют хоть какое-то отношение к местному населению, которое они презирают как примитивное и варварское.

Такое мнение укрепилось в результате завоевательных войн против матабеле и машона. «Теория, согласно которой негра надо убивать на месте, – заявил корреспондент „Матабеле таймс“, требуя прекращения такой политики, – слишком напоминает о порядках Доннибрукской ярмарки (Доннинбрукская ярмарка близ Дублина – синоним распущенности и беспорядков) и потому является скорее перегибом, чем удовлетворительным принципом. А мы придерживаемся ее до сих пор, сжигая краали только потому, что они принадлежат местным жителям, и расстреливая бегущих людей только потому, что у них черная кожа». Наивно было ожидать, что европейцы поверят, будто этот «сброд» или соседние с ним народы могли построить Зимбабве – наиболее внушительный памятник минувшей славы, который кто-либо из европейцев видел в своей жизни. Естественно поэтому, что «легенда Офира» утвердилась прочно.

Однако эта легенда нанесла много вреда археологам. Если когда-то страна машона поставляла свое золото Соломону, то почему бы не попытать счастья теперь? И вот золотоискатели и авантюристы хлынули в этот район. К 1900 году на землях машона и матабеле было официально зарегистрировано 114 тысяч заявок на золотоносные участки. Большинство из них находилось в районах древних рудников. Хищническое разграбление этих районов привело к уничтожению всех свидетельств древности. Прежде всего это касается выяснения старинных методов плавки. Но ничто нельзя сравнить с ущербом, который был нанесен самим развалинам.

Некий старатель, по имени Поссельт, начал обшаривать развалины еще в 1888 году. Хотя ему почти не удалось найти золота, он обнаружил несколько крупных «птиц» из мыльного камня, благодаря которым Зимбабве стал впоследствии знаменит. Он отметил, что его носильщики взирали на развалины с ужасом, при виде их «опускались на землю и торжественно поклонялись им, хлопая в ладоши».

Главные ворота Зимбабве Поссельт нашел совершенно разрушенными. «Мы взобрались на стену, – пишет он, – и шли вдоль нее до тех пор, пока не достигли конической башни. Участок за стеной порос густым кустарником и высокими деревьями. С этих деревьев свисало множество „обезьяньих веревок“, по которым мы спустились на землю и вошли внутрь развалин. Я не мог найти здесь никаких следов человека, и не было никакой надежды найти сокровища, которые возместили бы нам убытки. Вся местность была погружена в глубокое молчание».

По следам Поссельта пошли другие авантюристы. В 1895 году золотоискатель, по имени Нил, с двумя компаньонами из Иоганнесбурга – Морисом Гиффорда и Джефферсоном Кларком – основал Компанию старинных развалин (получив концессию у Компании Британской Южной Африки) с целью «исследовать все древние руины к югу от Замбези». Эта компания прекратила свое существование в 1900 году, по-видимому по указанию Сесиля Родса. В 1902 году только что сформированный законодательный совет Южной Родезии издал указ об охране памятников древности. «Но нанесенный ущерб, – писал позднее Шофилд, – был громаден, так как грабители, варварски обращались со всеми найденными предметами, за исключением золота».

В 1902 году Нил заявил, что лично исследовал 43 района развалин из известных ему 140. Другие, бесспорно, сделали то же самое или примерно то же самое. И хотя за 5 лет компания обнаружила не более 500 унций золота, что по размерам годилось только для музейных экспонатов, никому не удалось узнать, сколько было найдено других предметов из золота, ибо вся эта орава, подобно Нилу, переплавляла их и продавала. Только сокровища Мапунгубве, обнаруженные учеными в Северном Трансваале примерно через 40 лет, в полной мере показывают, какова была истинная ценность находок, которые были открыты и уничтожены этими «исследователями Офира».

В те времена, когда археология не приобрела достаточного опыта и не стала такой тщательно разработанной наукой, как сейчас, было очень трудно выяснить происхождение этих зданий. И трудность эта усугублялась тем, что матабеле пришли сюда сравнительно недавно. В связи с этим ученые разделились на два лагеря: «финикийский» и «средневековый».

По мнению первых, возраст Зимбабве составляет «минимум три тысячелетия», причем строительство велось в течение двух основных периодов: в сабейский, относящийся к 2000-1000 годам до н. э., и позднейший, финикийский – примерно с 1100 года до начала христианской эры. Эту точку зрения разделяли искатели «страны Офира». Ее сторонники не сомневались, что «туземцы» никогда не принимали участия в создании этой цивилизации. В этом они были единодушны, но спорили о том, кто именно был творцом Зимбабве, и едва ли остался хотя бы один древний народ, влияние которого, по их мнению, не сказалось бы здесь в то или иное время.

«Во славу родины, лежащей за морями, – писал в 1950 году Б. Пейвер, последний представитель этого направления, – чужеземцы создают в Африке новый доминион». Он имел в виду общины белых поселенцев английской Центральной Африки, выражая надежду, что эти общины получат в будущем статус доминиона. «Поскольку англичане здесь ведут строительство и разрабатывают рудники, мечтают и умирают, не может ли случиться так, что благодаря им история повторится? Разве чья-то древняя родина за морями не отдала точно так же этой земле своих сынов, которые, будучи здесь, в Африке, чужеземцами, работали в рудниках и строили, а потом умирали? Разве не этим же путем должны идти и мы в даль времен?»

Опомнитесь, отвечала им другая сторона. Вы не замечаете того, что творится у вас под носом. Ведь это остатки коренной африканской цивилизации. Она была создана предками тех африканских народов, над которыми вы властвуете, и в не слишком далеком прошлом, во всяком случае не дальше того периода, когда саксонская Англия стояла перед лицом вторжения скандинавов и норманнов.

Приговор на основе доказательств

Эту вторую точку зрения, выражавшую мнение археологов и ученых, впервые сформулировал египтолог Рэнделл-Макайвер, который исследовал в 1905 году древности Южной Родезии по поручению Британской ассоциации содействия развитию науки. Он пришел к выводу, что Большой Зимбабве и другие руины в этом районе Африки имеют чисто африканское происхождение и относятся к средневековому или послесредневековому периоду. Он основывался на исследовании семи районов руин, в которых, по его словам, ни один предмет «не старше XIV или XV века».

В архитектуре, писал он, «независимо от того, военная она или гражданская, нельзя обнаружить никаких следов восточного или европейского стиля любого периода. Здания, заключенные в эти каменные руины и составляющие их неотъемлемую часть, имеют бесспорно африканский характер. Искусство и ремесленные изделия, представленные предметами, найденными в этих зданиях, типично африканские, за исключением тех, которые явно завезены из других стран, и представляют собой типичные предметы средневекового или послесредневекового периода».

Этот приговор, вынесенный первым квалифицированным исследователем руин Зимбабве (более того – первым человеком, проявившим уважение к стратиграфическим слоям), вызвал ярость у представителей «финикийской» школы, которые отвергли все его доводы. Полемика достигла такой остроты и повлекла за собой столь сильные политические последствия, что Британская ассоциация решила через четверть столетия снарядить вторую экспедицию. Возглавить ее было поручено опытному археологу Гертруде Кейтон-Томпсон, которая, закончив работу, опубликовала книгу «Культура Зимбабве», написанную с такой же ясностью и остроумием, с таким же великолепным археологическим видением, какое проявил до нее Макайвер. Эта книга – поистине классический труд о сравнительно недавнем историческом периоде. И если это не последнее слово о Зимбабве и его башнях, то, безусловно, незаменимый путеводитель для всех, кто хочет детально ознакомиться с вопросом.

«Исследования свидетельств, собранных со всей страны, – пишет Кейтон-Томпсон, – не подтверждают ничего такого, что опровергало бы происхождение от банту или датировку средневековым периодом». Развивая эту мысль, она добавляет: «Я решительно не могу согласиться с часто повторяющимся компромиссным предположением, будто Зимбабве и смежные с ним сооружения были созданы местными строителями под руководством высшей чужеземной расы или надсмотрщиков. Не исключено, что существовало и внешнее влияние. Конические башни, возможно, отражают стремление подражать минаретам побережья, а орнамент на стенах из гальки встречается у их арабских или других мусульманских предков. Однако строили эти руины африканцы, и государство, в которое они были организованы, было тоже африканским».

Такое объяснение происхождения руин Зимбабве подверглось серьезным нападкам. В свете последних свидетельств его можно, очевидно, пересматривать только в двух моментах. Результаты определения возраста этих руин радиокарбоновым методом отодвигают раннюю дату строительства примерно к началу средневековья в Европе, а народ, который впервые стал строить здесь здания, согласно результатам исследования скелетов, обнаруженных в Мапунгубве, по-видимому, отличался от народов банту, которые строили там более поздние сооружения и прямых потомков которых мы знаем сейчас. Если они отличались друг от друга, как в Мапунгубве, то это различие заключается главным образом в том, что у тех народов признаки смешения готтентотов и негров проявляются более ярко, чем у народов банту более позднего периода. Но это совсем не значит, что те народы не были африканцами.

Заключение, к которому пришла Кейтон-Томпсон 30 лет назад, Макайвер до нее, а также другие исследователи, занимавшиеся этим вопросом, например Саммерс, основано на многочисленных свидетельствах: эти свидетельства – китайский фарфор, дата изготовления которого точно определена, бусы из Индии и Индонезии, чей «возраст» до некоторой степени установлен, и многие другие предметы, ввезенные сюда из других стран. Оно базируется на вполне допустимой эволюции местного строительства – от жилищ из ила и соломы до воспроизведения таких построек в камне и возведения высоких башен. Форма этих зданий вполне согласуется с известными нам обычаями и религией банту. Возможно, кое-что они заимствовали из того, что было известно португальцам, общавшимся с африканцами и арабами побережья. «В центре этой страны, – писал ди Барруш в 1552 году на основе дошедших до него слухов, – расположена крепость квадратной формы. Она построена из камней огромной величины, и эти камни, по всей видимости, не скреплялись никаким материалом. Стены имеют в ширину 25 пядей, в высоту – немного меньше. Над дверью этого сооружения есть надпись, которую никто из побывавших там образованных мавританских купцов не сумел прочитать. Они не могли также определить, что это за алфавит. Сооружение почти замкнуто холмами, на которых выстроены другие сооружения, напоминающие первые по стилю, и одно из них представляет собой башню высотой более 12 саженей». Возможно, в описании ди Барруша есть доля вымысла, возможно, оно полно ошибок, и тем не менее это, бесспорно, описание того Зимбабве, которое сохранилось до наших дней, хотя стены его почти наверняка позднее были перестроены. Квадратная форма крепости – вымысел, ибо нет ни одного свидетельства, указывающего на существование такой формы в Родезии, а надпись, упомянутая в описании, возможно, не что иное, как орнамент, подобный тому, каким украшены сохранившиеся стены.

Это свидетельство значительно более достоверно, чем другие, обнаруженные во внутренних районах Кении, Танганьики и Уганды, прежде всего потому, что основано на предметах, сохранившихся от прибрежной торговли. Торговля китайским фарфором, которая велась в Южной Африке, по всей видимости, не проникала дальше на север, а если и проникала, то следы ее еще не обнаружены. Но здесь, на юге, свидетельства древности производят огромное впечатление совершенством замысла и наводят на мысль о большем могуществе и единстве, чем при созерцании каменных руин Восточной Африки.

Связь между ростом торговли и сооружением древних построек не случайна. «Торговые связи с Индией, – отмечает Кейтон-Томпсон, – бесспорно, очень сильны. Я полагаю, что именно они были тем начальным стимулом, который вызвал развитие самобытной культуры Зимбабве». Эти «воинственные люди» и «великие меновые торговцы», как называл их Барбоша, должно быть, достигли могущества в период железного века не только потому, что умели использовать железо, но и потому, что их связывали с внешним миром прочные торговые узы. Они процветали и развивались благодаря тому же стимулу, каким была для побережья океанская торговля, а для древнего Судана – транссахарская торговля.

Могут спросить: почему такое развитие и такая концентрация наблюдались во внутренних районах Южной и Центральной Африки, а не на севере континента, географически более близком к Индии и Аравии? Ответ археологов и историков, когда они дадут его, будет, конечно, содержать не один пункт, но почти наверняка в нем будет отмечено огромное различие между этими двумя районами. Ведь на юге медь и золото имелись в изобилии, а на севере их почти не было. Как неустанно повторяет Масуди, купцы в Африке интересовались главным образом золотом и медью. В поисках этих металлов они всегда забирались в глубь континента и во время походов оказывали на внутриматериковые районы юга и центра прогрессивное влияние. В северных районах такое влияние отсутствовало или было намного слабее. Цивилизация железного века в Южной и Центральной Африке – это прежде всего «рудниковая» цивилизация. Развитие ее всегда было связано с торговлей на побережье.

Что мы можем сказать о многочисленных рудниках, расположенных в глубине материка, и о контроле над ними правителей этих каменных крепостей, дворцов и других строений? Почти ничего. Соотношение между числом рудников и строений – это, конечно, узловой вопрос при изучении железного века в Родезии, он все еще ждет разрешения, и ответ на него может дать ключ к установлению точной хронологии событий между VI и XVI веками н. э. Трудностей еще много. Так, Вагнер в 1929 году показал, насколько наши сведения о древних рудниках богаче сведений о руинах жилых строений. Оказывается, Большой Зимбабве не связан ни с какими рудниками, хотя там сохранилось множество свидетельств того, что в этом городе плавили и обрабатывали металлы.

Но роль этих древних рудников, тысячами рассыпанных в южных районах от границ бывшего Бельгийского Конго (нынешний медный пояс Катанги) до Наталя и Бечуаналенда, остается решающей для понимания процесса развития и расцвета культуры Зимбабве. Стук железных кайл и отблеск печей, работавших на древесном угле, составляет столь же важный элемент жизни средневековой Родезии, как и железные дороги в Европе XIX века. Уже в XVIII веке, если не раньше, медные болванки и слитки в форме буквы «Н» служили здесь для обмена. Народы этого района жили в век металлов, хотя область их применения была незначительной, что обусловлено самой эпохой.

Кто же были эти народы? Точную хронологию событий их жизни установить пока невозможно, но большинство специалистов уже пришло к соглашению не только относительно последовательности событий, но и относительно вопроса о том, какие народы обитали в этих местах.

Средневековая Родезия

По мнению Кейтон-Томпсон, основание Зимбабве «относится к периоду между IX и концом XII – началом XIII века, когда, как показывают фарфоровые черепки, эта местность была уже полностью заселена». Но первое здание, по ее мнению, возможно, было построено здесь на одно или два столетия раньше исходной даты. Следовательно, начало развития культуры Зимбабве относится к тому же периоду, когда Масуди, сообщая о прибрежных царствах зинджей, описывал «страну Софала, которая в изобилии добывает золото и производит чудесные вещи».

Серия определений, произведенных радиокарбоновым методом, подтвердила эту точку зрения, уточнив некоторые данные. В 1952 году в Чикаго и в 1954 году в Лондоне были исследованы этим методом два кусочка сухого дерева, выкопанных из основания стены «эллиптического здания». Они указывают на период между 591 (плюс-минус 120 лет) и 702 (плюс-минус 92 года) годом н. э. Однако полученные результаты не столь удовлетворительны, как кажется на первый взгляд, – отчасти потому, что крайние возрастные точки весьма далеки одна от другой (V век – конец VIII века), а отчасти потому, что дерево tambootie, кусочки которого были исследованы, очень выносливо. Строители могли использовать его значительно позднее, чем в начале фактического периода развития Зимбабве. Они могли также использовать это дерево при постройке каменных стен вторично, уже после того как его употребили в строительстве старшие поколения и созданные ими деревянные здания разрушились.

Раскопки в Зимбабве продолжаются. В 1958 году Саммерс и Робинсон начали исследовать «Акрополь» и «эллиптическое здание», пытаясь выяснить, не указывает ли «пласт пепла» или «заселенная почва», лежащие под этими зданиями, на какое-нибудь другое определенное занятие обитавшего здесь народа. Кейтон-Томпсон оставила этот вопрос открытым, хотя она придерживалась того мнения, что данный «пласт пепла» образовался в VIII или IX веке, когда строители создавали здесь первые сооружения из камня. Однако раскопки 1958 года показывают, что еще раньше здесь жил другой народ.

Таким образом, мы можем утверждать, что народы железного века, относящиеся к той или иной группе, жили в районе Большого Зимбабве уже в VI или VII веке, если не раньше. Мы говорим «раньше» потому, что, судя по находкам Кларка в районе водопадов Каламбо, народы южного плато вступили в эпоху железного века в начале I тысячелетия н. э. Вряд ли окрестности Каламбо – единственная уцелевшая до наших дней территория древних поселений железного века. Хотя около Зимбабве пока не обнаружено железных рудников, древние поселенцы почти наверняка появились здесь в результате миграции, обусловленной в Африке развитием металлургии. Согласно другой гипотезе древние каменные сооружения Зимбабве были воздвигнуты либо готтентотами, либо каким-то другим народом Южной Африки, только приступившим к использованию металлов.

О расселении народов по районам Южной и Центральной Африки во времена средневековья и после средневековья известно немногое. Насколько эти скудные исторические сведения совпадают с данными археологии? Точно на этот вопрос ответить еще нельзя, хотя большинство специалистов, по-видимому, считает, что в развитии Зимбабве можно установить три основных этапа: период до мономотапы, период мономотапы и период мамбо.

Первый период завершается в конце XII века, но начало его твердо не установлено. В настоящее время его относят не ранее чем к IV веку. В то время здесь обитал народ, который Саммерс называет народом А-I железного века Родезии. Этот народ начал выплавлять железо, а технологию выплавки, по-видимому, принес с собой с севера. Он или его преемники стали строить здесь каменные здания.

Очевидно, то был первый народ банту на Родезийском плато – батонга, как нынешние басуто называют своих предков. Есть некоторые основания полагать, что он появился здесь в раннем потоке миграции на юг, относящейся к тому великому периоду переселения народов Африки и ее заселения, который наряду с появлением металлургии дал теперешним обитателям континента большую часть их предков.

Когда они появились? К какому расовому типу относятся? Насколько напоминают первых поселенцев железного века в районе водопадов Каламбо? Вытеснили они народы, которые создали «пласт пепла» в Зимбабве, или сами создали этот пласт? Все эти вопросы остаются без ответа, и, может быть, ответить на них вообще нельзя.

Миграционная волна, шедшая главным образом с севера или северо-запада, накатывалась в течение веков. Около XII века происходящий от машона народ, правитель которого имел титул мономотапа, пришел сюда, на юг, с берегов Замбези и осел в Зимбабве. Археологи называют его народом Б-I родезийского железного века. Его господство в Зимбабве длилось примерно до 1450 года, когда он, вероятно, покинул этот район. Спустя полстолетия «Акрополь» Зимбабве был снова заселен племенами группы машона, и около 1600 года два племени – барозви (баротсе) и бавенда – построили внушительные форты и каменные поселения в Налетали, Дхло-Дхло, Регина, Ками и других местах. Дальше к югу, за рекой Лимпопо, они, по-видимому, заселили Мапунгубве и множество смежных районов.

Баротсе становились все могущественнее. В 1693 году их мамбо (правитель), по имени Чангамир, вторгся в государство мономотапы и разрушил его. Вскоре после 1725 года эти удачливые завоеватели перестроили здания Большого Зимбабве, очевидно, расширив их и придав им тот вид, в каком мы знаем их сейчас. Спусти столетие завоеватели нгуни, шедшие с юга, разорили это государство, завершив разрушение цивилизации Зимбабве, точно так же как варвары-кочевники ранее разрушили более древнюю и технически более примитивную цивилизацию азанийцев в Восточной Африке.

Это краткое описание вторжения и повторного вторжения не следует понимать слишком буквально. Наши сведения о социальной основе этих явлений, на которую немало света проливает государство Мапунгубве, показывают, что преемственность народов была не механической. Дело не ограничивалось только переходом власти от одной сильной правящей группы к другой. Каждая правящая группа вместе со своей армией, завоевывая эти места и расселяясь здесь, отнимала женщин у побежденных народов и быстро ассимилировалась.

И хотя в этих поселениях южного плато (Родезии и соседние земли) властвовали различные пришельцы, вполне вероятно, что здесь существовала преемственность социальной жизни. Возможно, все происходившее, если говорить языком антропологов, сводилось к постепенной замене народов ярко выраженного готтентотского типа народами ярко выраженного негроидного типа. С точки зрения социологов эти медленно развивающиеся народы железного века Родезии прошли процесс развития, который для нас отражен в развитии их архитектуры. Для экономистов это означает, что их прогресс явился следствием неуклонного расширения торговли с побережьем. И основной формой такой торговли был вывоз металлов и слоновой кости в обмен на текстильные товары и предметы роскоши. Эти народы были далеки от «неподвижных и пребывавших в примитивной дикости», в то время как «карнавал истории проходил мимо них», ибо они, бесспорно, находились в процессе активного и успешного развития. Таково было положение вещей, когда наши современники добрались наконец до вершины холма Мапунгубве.

Золотые погребения Мапунгубве

Находки в Мапунгубве важны для нас по двум причинам. Во-первых, было найдено множество человеческих скелетов, золота и других предметов, а во-вторых, поскольку ни одна Компания древних развалин не орудовала в этих местах, все осталось нетронутым. Небольшая, но крутая «столовая гора» из песчаника – таков холм Мапунгубве. Этот холм – один из многих ему подобных среди голубого и желто-коричневого однообразия Северного Трансвааля. Он расположен к югу от реки Лимпопо, разделяющей нынешние Южную Африку и Южную Родезию, неподалеку от брода через эту очень быструю реку, по которому ее можно переходить десять месяцев в году. Холм одной из плоскостей обращен к северу, туда, где на фоне бескрайнего горизонта в степи возвышаются руины Большого Зимбабве.

Даже сейчас это дикая и очень мало заселенная страна. Когда более четверти столетия тому назад мир узнал о поразительных находках в Мапунгубве, большая часть ее была едва исследована. Львы и слоны свободно бродили по этой территории. Построенные здесь «фермы» представляли собой незатейливые охотничьи хижины, куда владельцы приезжали на несколько недель в году. Белое население этой неисследованной страны, по большей части бурского происхождения, уже давно слышало рассказы о «священном холме», где неизвестные предки племени бавенда, по слухам, зарыли свои сокровища. Один из белых поселенцев, обосновавшийся здесь сорок лет назад, по рассказам, отыскал этот священный холм и даже поднялся на него.

В 1932 году фермер-старатель, по имени Ван Граан, решил найти этот холм и, если возможно, взобраться на его вершину. Он знал, что это нелегко, потому что местное население всегда считало холм Мапунгубве табу. Для них это было «место страха». Даже после того, как белые нашли этот холм, пишет Фуше, африканцы не решались смотреть на него. Когда белые заводили разговор о холме, они осторожно поворачивались к нему спиной. Считалось, что «тому, кто заберется на холм, грозит верная смерть. Только тем великим, которые предводительствовали их предками и зарыли там свои тайные сокровища, открыт доступ туда». Ван Граану вместе с сыном и тремя спутниками удалось наконец найти африканца, который выдал древнюю тайну. Он указал им холм примерно в 100 футов высотой и окружностью у основания в 1000, а также потайной путь к его вершине, представлявший собой узкую расщелину, заросшую и скрытую от посторонних глаз деревьями. Исследователи, прорубая дорогу через колючки, добрались до этой расщелины. И тогда они увидели, что исчезнувшие строители Мапунгубве выбили в каменной стене небольшие ступеньки, ведущие на вершину. По этим ступенькам Ван Граан и его спутники взобрались наверх и там наткнулись на бруствер из камней, в котором большие валуны удерживались маленькими, как будто они были готовы обрушиться на всех, кто дерзнет сюда проникнуть.

Они обследовали вершину и увидели, что ее плоская и сравнительно небольшая поверхность усеяна обломками керамики. Повсюду под слоем песчаной земли они нашли бусы, кусочки железа и меди. Им, а вместе с ними и истории повезло. За несколько недель до их появления ливень смыл кое-где верхний слой земли, и на одном из этих размытых мест старший Ван Граан увидел желтый блеск. Это было золото.

Вот как описывает это Фуше: «Начались лихорадочные поиски, и вскоре члены экспедиции стали находить золотые бусы, браслеты и кусочки тонких золотых пластин. На следующий день (1 января 1933 года) исследователи продолжали поиски, разрыхляя землю ножами. Они обнаружили большие куски золотых пластин, некоторые из них имели определенную форму. Это были остатки фигурок носорогов, сделанных из тонкого золота и прикреплявшихся золотой проволокой к дереву, а может быть, и к какому-то иному предмету, от которого ничего не сохранилось. Эти фигурки имели массивные золотые хвосты и уши очень тонкой работы. Вскоре исследователи обнаружили скелет и осторожно выкопали его, но череп и большая часть костей рассыпались в прах, как только их извлекли из земли».

Взволнованные находками, особенно тем, что в погребении оказалось золото, общий вес которого превышал 75 унций, пятеро путешественников сначала решили никому не рассказывать о виденном. «Это был, – говорит Фуше, – самый критический момент в истории Мапунгубве». По счастью, отец и сын Ван Грааны колебались, и молодой Ван Граан, который учился у Фуше в Претории, решил сообщить старому учителю об этих находках и отправил часть их по его адресу.

Фуше в свою очередь послал находки Пирсону – заместителю начальника монетного двора в Претории. Пирсон определил, что это золото высокой пробы, но, что еще более важно, найденные предметы были первыми предметами из кованого золота, обнаруженными в Южной Африке, и их археологическое значение для исследования Южной Африки и всей проблемы Зимбабве поистине неизмеримо. Ван Риет Лоув немедленно выехал в этот район и произвел предварительное обследование. Вскоре была сделана попытка разыскать трех других спутников Ван Граана. Поиски увенчались успехом. Золото и другие предметы, увезенные ими, оказались в полной сохранности.

Тем временем Ван Риет Лоув сообщил, что на вершине холма Мапунгубве имеется не менее десяти тысяч тонн почвы, «большая часть которой, по всей видимости, была доставлена туда из окружающей местности». Наконец-то было обнаружено место, никем не тронутое и вдобавок имеющее огромное значение для понимания истории Африки! Тогдашнее правительство Южно-Африканского Союза, действовавшее с похвальной быстротой, приобрело «ферму» Грифсвальд, на участке которой находился холм Мапунтубве. Университету Претории поручили провести исследования. Было объявлено, что они имеют национальное значение. Последующие правительства уже не выражали такого интереса к этому предмету.

Все рассказанное здесь – пример редкой удачи, которая время от времени выпадает на долю археологов и в которой они так нуждаются.

Первый обнаруженный здесь скелет был началом дальнейших находок. В 1934 году археолог Ван Тондер, работая по собственной инициативе, натолкнулся на большое захоронение, в котором оказалось много золота и металлических предметов, а также 23 скелета – первые из уцелевших до нашего времени с доевропейского периода. Эта находка была первым «королевским погребением», обнаруженным в Южной Африке. Один из скелетов был скован с другим золотой цепью весом 70 унций, а ноги третьего скелета «обвивала сотня браслетов, изготовленных из золотой проволоки. Кроме того, были найдены золотые пластины и около 12 тысяч золотых бусин».

Результаты исследований в этом месте и в 20 других, расположенных к востоку и западу от Мапунгубве, вдоль южного берега реки Лимпопо, были изложены в огромном томе, опубликованном в 1937 году. После этого вплоть до 1955 года вопрос о Мапунгубве замалчивали, так как белые правители этих мест не хотели говорить о достижениях африканцев. Однако предстояло сделать еще многое. Фуше, подытоживая свой доклад и доклады коллег, писал, что «к июню 1935 года было исследовано примерно 2 тысячи тонн земли с холмов, сообразованных хозяйственными отбросами первобытного человека, но на вершине и вокруг холма имеется около 100 тысяч тонн отбросов, которые еще не тронуты». Фуше отметил также несоразмерность между числом найденных свидетельств в виде скелетов и в виде различных предметов и посуды. Из этого он сделал вывод, что «исследования в Мапунгубве должны продолжаться. Эту задачу следует поручить по крайней мере дюжине разнообразных специалистов, чтобы каждый занимался своим делом и все вместе рассеяли неопределенность и выяснили подлинную историю взлета и падения империи Мономотапа».

Доверили же эту задачу не дюжине экспертов, а всего лишь одному Гарднеру, упорно продолжавшему работать в Мапунгубве и окружающих его районах вплоть до 1940 года. Основываясь на изученных находках, он пришел к очень интересным выводам, которые, однако, стали достоянием гласности только через 15 лет. В 1955 году в журнале «Сауз Африкен аркиолоджикл буллетин» появилась небольшая статья Гарднера. «В одной статье, естественно, невозможно, – писал он, – выйти за пределы лишь краткого описания того, что мы обнаружили, и тех выводов, которые мы сделали, хотя подробности мы со временем сообщим во втором томе Мапунгубве, если эта книга когда-нибудь будет опубликована». По всей вероятности, это станет возможным в ближайшем будущем. А пока Гарднер изложил результаты своих исследований в выступлении перед Археологическим обществом Южной Африки.

Однако, несмотря на отсрочку публикации найденного материала, несмотря на трудности добывания и оценки его (а эти трудности, как мы видим, неожиданно оказались очень большими), Мапунгубве уже продемонстрировал свое величайшее значение для более глубокого понимания природы и превратностей цивилизации железного века в Южной Африке. Здесь, на вершине отдаленного холма, жили средневековые правители, и независимо от того, был ли Мапунгубве местом их ссылки или отступления, жили они здесь как победители или как побежденные, были они «хозяевами южной границы» государственной системы древней империи Мономотапа или вождями другого государства со своей историей, их похоронили здесь с пышностью и благоговением.

Каковы были связи этих средневековых правителей с культурой Зимбабве, точно еще неизвестно, но они бесспорно существовали. Посуда, которую мы находим в Мапунгубве, встречается во многих северных районах, и некоторые ее типы сходны с посудой древнего Зимбабве. По-видимому, тот факт, что количество золота, которое клали в могилу вместе с «августейшими трупами» Мапунгубве, по весу примерно равно золотым украшениям, на которые наткнулся «старина Джордж» в поисках добычи для Компании древних развалин в Дхло-Дхло на северо-западе, – не простое совпадение.

Мы можем считать вполне определенным, что жители Мапунгубве выработали сложную культуру железного века, которая по природе не отличалась от подобных фаз цивилизации в других странах. Защищенные от вторжения полосой укрепленных холмов на востоке и западе, рекой с одной стороны и хребтами Зутпансберга – с другой, эти властители Мапунгубве в величии своего одиночества заставили потомков крепко призадуматься.

В древнем Трансваале

Что же за народы жили, процветали и страдали в Мапунгубве и окрестных районах? С настоящими трудностями Фуше и его коллеги столкнулись, пытаясь найти ответ именно на этот вопрос. До сих пор считалось, что рудниковые и каменные культуры южного плато созданы банту, происхождение и внешний вид которых во многом напоминают их нынешних потомков – машона и басуто. Казалось, вещественные свидетельства в виде посуды и металлических предметов Мапунгубве подтверждают эту точку зрения. Однако в Мапунтубве было найдено также немало скелетов, и исследование их антропологами показало ее полную несостоятельность. Удалось установить, что эти скелеты, 11 из которых оказалось возможным исследовать тщательно, принадлежат представителям народа, которому «почти не свойственны» негритянские черты. Этот народ, по словам Галлоуэя, представлял собой «однородное боскопбушское (то есть готтентотское или почти готтентотское) население, по физическим признакам близкое к послебоскопским обитателям прибрежных пещер» Южной Африки. У этих скелетов имеются некоторые негритянские черты, но их значительно меньше, чем у скелетов банту в теперешней Родезии и Южной Африке.

Как же объяснить это противоречие? Создавалось впечатление почти такое же, как если бы скелеты Вильгельма Завоевателя и его норманских рыцарей были извлечены из своих могил и оказались скелетами людей англо-саксонского происхождения.

Противоречие еще не объяснено. Все предположения опровергаются. Допустить, что «королевское погребение» Манунгубве было погребением банту, – значит признать возможность почти неузнаваемого изменения физических типов в течение нескольких столетий, а это, конечно, неверно. Более того, трупы в «королевских погребениях» лежат в согнутом положении, а банту, как известно, укладывают покойников совсем по-иному. Стать на противоположную точку зрения, то есть считать эти погребения готтентотскими, было бы столь же ошибочно; это означало бы, что готтентоты использовали металлы значительно раньше «и на значительно более высоком уровне развития», чего, как известно, в действительности не существует.

Даже теперь, после того как Гарднер проделал огромную работу, достоверное объяснение еще не найдено. Наверняка можно сказать только одно: все находки в Мапунгубве, без сомнения, чисто африканского происхождения; не исключено, что они прямо связаны с народом Зимбабве в Южной Родезии; это вполне возможно, хотя еще не бесспорно.

В общих чертах вырисовывается следующая картина. Народы каменного века жили в Мапунгубве в магозианский период, незадолго до появления земледелия в Южной Африке, но, конечно, значительно раньше освещаемого здесь периода. За этими народами последовали другие. Гарднер обнаружил в районе, который он обозначил К-2 (Фуше назвал его Бамбан-дьянало), следы древних поселений пастушеского народа каменного века, относящегося к готтентотам или родственным им племенам. По-видимому, этот народ уже научился добывать и использовать медь, хотя еще не знал железа. В результате исследования найденных здесь скелетов Галлоуэй назвал этот народ К-2 «донеграми». Этот народ хоронил скот с теми же церемониями, что и людей. «Погребения животных» у народа К-2 Гарднер считает остатком древнего хамитского культа, который можно сравнить с погребениями животных во времена неолита в древнем Египте. Радиокарбоновый анализ древесного угля, обнаруженного им в одном из таких погребений, указал его примерный возраст – тысячу лет. Таким образом, заселение района К-2 относится примерно к 900 году, а возможно, и к еще более раннему периоду.

Готтентоты каменного века, жившие в пастушеской простоте, пережили нашествие народов Севера, которым было известно сельское хозяйство и черная металлургия. Пришельцы, бесспорно, вступавшие в брак с женщинами народа К-2, построили свои жилища в целях предосторожности на вершине Мапунгубве. Здесь мы впервые находим следы народа, занимавшегося земледелием. В скале проделаны отверстия, по которым в хранилище спускали мясо и зерно. Люди стали приносить сюда землю из окрестностей.

Теперь возникает основной вопрос: кто же были эти пришельцы и когда они здесь появились? Существует распространенное мнение, что это были мигрирующие ветви народов, которые выстроили и заселили Зимбабве и подобные ему места: басуто, машона, а также бавенда – народы банту, потомки которых населяют сейчас значительную часть Африки (Басутоленд, Южную Родезию и Трансвааль). Последними из них были бавенда, на смену которым в XVIII веке, по-видимому, пришли другие, готтентотские племена; поздних пришельцев рассеяли матабеле, явившиеся сюда с юга в 1824 году.

По мнению Гарднера, последние готтентотские завоеватели восприняли некоторые элементы культуры у бавенда, в частности заимствовали великолепные золотые орнаменты, найденные впоследствии Фуше и его коллегами. Предметы с этим орнаментом они использовали при погребальных обрядах. Таким образом, скелеты принадлежат готтентотам, обряды погребения – также готтентотские, но золото принадлежит банту.

Такое решение антропологической загадки Мапунгубве, основанное на результатах огромного труда, пока еще не завоевало всеобщего признания. Может быть, мы узнаем точный ответ, когда будет опубликован весь материал Гарднера, а может быть, придется ждать, пока между Мапунгубве и Индийским океаном в бассейне Лимпопо не будут сделаны новые открытия.

Но каким бы ни был конечный вывод, сейчас уже считается бесспорным, что металлургическая культура Мапунгубве, развивавшаяся много веков, была не чем иным, как результатом распространения цивилизации железного века в центральных и южных районах Африки к югу. Будущим исследователям предстоит дать окончательный ответ на вопрос о точной принадлежности народов, породивших и впервые разработавших здесь древнюю цивилизацию, иными словами о точной природе того африканского народа, который археологи называют народом А-1 родезийского железного века.

Но когда же началось это распространение на юг?

Некоторые специалисты, основываясь на племенных преданиях, считают, что первая волна переселения банту к югу не докатилась до реки Лимпопо к концу средневековья, то есть к XII веку. Поэтому они относят начало железного века на Лимпопо к данному периоду. По их мнению, басуто пересекли реку и вышли в район теперешнего Трансвааля в середине XV века или около того, а машона появились здесь чуть позже. Впоследствии на этой территории возобладали племена баротсе и бавенда, которые подчинили культуру Зимбабве и отправили в свою очередь мигрантов дальше к югу. Возможно, такова была участь поздних мигрантов; но ни в коем случае не ранних. Есть какая-то неправильность в объяснении, в соответствии с которым культура железного века не достигла Лимпопо к XII веку, – ведь известно, что в нескольких сотнях миль к северу, в легкопроходимых равнинах, она утвердилась уже за 600 или 700 лет до этой даты. Кроме того, имеются свидетельства прибрежных поселений. Всего лишь 400 миль отделяют Мапунгубве от устья Лимпопо, а мы знаем от Идриси, который писал в 1154 году, что в его время недалеко от устья Лимпопо существовали прибрежные поселения, где не только выплавляли железо, но и вывозили его в значительном количестве. Эти поселения, несомненно, были связаны с внутренними районами, лежавшими неподалеку.

Раскопки в Мапунтубве и его окрестностях, таким образом, обогатили и кое в чем изменили наши первоначальные представления о цивилизации железного века в Южной Африке. Однако они не изменили сущности этих представлений, заключающейся в том, что современные народы Африки, говорящие на языках банту, – продукт многолетней миграции и смешения. И это все, что подтверждается свидетельствами, обнаруженными здесь. Пока мы можем сделать единственное ценное заключение относительно происхождения большинства коренного населения Южной Африки: их предки появились в результате смешения однородных донегроидных племен с последующими волнами негроидной миграции с севера; эта миграция началась еще полторы тысячи лет назад, она была многократной и могущественной в районе порогов Лимпопо с начала нынешнего тысячелетия, а возможно, и значительно раньше.

Народы Южной Африки, которых описывают европейцы XIX века, утвердились здесь, согласно всем свидетельствам, примерно в XV-XVI веках. Но им предшествовали другие африканские народы, негроидные или не негроидные, и некоторые из них сыграли важную роль в развитии древней цивилизации. Решающие достижения сельского хозяйства и черной металлургии медленно распространялись к югу в течение I тысячелетия н. э., и те народы, которые несли с собой эти достижения, были, по-видимому, прямыми предками нынешних банту. Возможно, это были народы другого происхождения, но с течением времени банту стали доминировать. Они брали в жены женщин тех народов, которых встречали на своем пути. Они смешивались с этими народами и оседали на их территории. Они стали отцами тех, кто создавал Зимбабве и его башни, и погребал своих вождей и героев на холме Мапунгубве.

Ниекерк и Иньянга. Форты и террасы

Прежде чем перейти к вопросу о том, какого рода культура и цивилизация существовали в этом районе Африки в эпоху железного века, следует остановиться еще на одном обширном районе древних развалин. Эти развалины – остатки государств и поселений, расположенных на холмах, которые высятся на центральной равнине вплоть до большого центрального плато Родезии и которые не менее интересны, чем Зимбабве или Мапунгубве.

Хотя португальцы никогда не бывали в Зимбабве и Мапунгубве, они, бесспорно, поддерживали контакт с государствами африканского материка, расположенными в районе, который примыкает к юго-восточной части нынешней границы между Мозамбиком и Родезией. По-видимому, именно отсюда португальские капитаны Софалы извлекали большую часть своего дохода. Известное представление о значении этих материковых государств, которые были либо производителями товаров, либо посредниками в торговле с более отдаленными районами материка, дает торговый оборот порта Софала, где скрещивались многочисленные торговые пути, хотя процветание Софалы длилось не так уж долго.

Так, в 1607 году Луиж ди Фигейреду Фалкан – секретарь Филиппа II – составил отчет об имперских богатствах Португалии, а к этому времени регулярная торговля с Софалой велась уже в течение столетия. Он сообщал, что Софала была наиболее прибыльным из всех наместничеств на побережье Индийского океана. Должность капитана Софалы давала ее обладателю больше, чем капитанство в Ормузе на Персидском заливе. Капитан Софалы за три года наживал состояние в 200 тысяч крузаду, в то время как капитан Ормуза не больше 180 тысяч, а капитан Малакки, откуда португальцы вели торговлю и совершали пиратские нападения на страны Юго-Восточной Азии, – не свыше 130 тысяч крузаду. В 1918 году Реймс оценивал одно крузаду примерно в 9 шиллингов 9 пенсов. Иными словами, в 1918 году капитан Софалы за трехлетнюю службу получил бы примерно 100 тысяч фунтов стерлингов, а в наши дни – более 300 тысяч фунтов. При этом следует учесть, что его доход не облагался налогами. Однако капитан Софалы оставлял себе только часть торговых прибылей. Не трудно представить, какой огромной была общая сумма доходов. И это подтверждает достоверность свидетельств древних арабов о богатствах Юго-Восточной Африки в средние века.

Государства, через которые просачивались эти богатства и которые частично создавали их сами, лежали в широкой полосе, простиравшейся с севера на юг от района Сена в бассейне Замбези по направлению к современным Свазиленду и Наталю. Вполне естественно было предположить, что в самих этих государствах кое-что от богатств сохранилось до наших дней. И такая надежда оправдалась.

Слухи об открытии развалин, сохранившихся на этих материковых холмах у западных границ Мозамбика, стали проникать в Южную Африку вскоре после того, как англичане в 1891 году оккупировали страну машона. Но только в 1905 году Ренделл-Махайвер составил первое подробное описание этих развалин. К северу от Пеналонги, там, где народ маньика все еще добывает аллювиальное золото (в старинных португальских сообщениях это место называлось Маника), Макайвер нашел руины, отличавшиеся по стилю от развалин Зимбабве и других каменных поселений на западе. Однако они производили не менее внушительное впечатление. Многочисленные форты и дома, а также склады и террасированные склоны Восточной Родезии и Западного Мозамбика, как стало известно теперь, занимают площадь примерно в две-три тысячи квадратных миль. Точное исследование Мозамбика, возможно, даст еще более внушительную цифру. Но когда впервые Макайвер попал туда, немногим более 50 лет назад, об этих развалинах «никогда никто не сообщал, да и ни один человек, кроме редких охотников, наверное, не наведывался в эти места».

На склонах холмов Ниекерка и Иньянги, простирающихся на многие мили к северу и югу вдоль этого пологого эскарпа, Макайвер обнаружил предметы, которые вызвали у него искушение отнести их к «южноазанийской» культуре. Здесь он нашел следы народа, который умел использовать камни и воду для сохранения и орошения почвы на крутых склонах, добывать и плавить разные руды, разводил скот и выращивал зерновые культуры и вел интенсивную торговлю с восточными государствами на побережье Индийского океана.

Например, в Ниекерке Макайвер обнаружил террасированные склоны на площади примерно в 50 квадратных миль. Сначала он принял террасные валики за оборонительные сооружения, но потом согласился с учеными, которые считают, что они созданы для выращивания культурных растений, ибо по замыслу во многом напоминают террасы Эфиопии и Судана. Здесь склоны холмов также террасированы очень тщательно почти до самых вершин. «В пределах этого обширного района имеется лишь немного мест, где можно пройти десять шагов, не наткнувшись на стену, строение или искусственное нагромождение камней». Здешние жители тоже владели удивительным искусством сухой кладки.

В Иньянге, расположенной к югу от Ниекерка, в дикой горной стране, где также встречаются подобные террасы и сооружения, Макайвер описывает место, где поток воды вблизи источника или, вернее, «часть потока отводилась каменной плотиной». Это был, говорит он, «высокий акведук, по которому воду можно было отвести вдоль всего холма, и она стекала медленней, чем по течению. В Иньянге немало таких акведуков, протянувшихся на несколько миль. Уклоны акведуков выбраны очень продуманно и с таким искусством, которого не всегда удается достичь нашим инженерам с их точными приборами. Акведуки сооружены из необтесанных камней методом сухой кладки и представляют собой простые траншеи глубиной примерно в метр...»

Здесь мы ясно слышим эхо азанийцев. У народов Иньянги, как и у народов Энгаруки на границе теперешней Танганьики и Кении, также был распространен обычай строить хижины или дома на каменных основаниях, прилегающих к склонам холмов. Впрочем, их постройкам свойственны некоторые специфические черты. Например, народы Иньянги бурили в этих основаниях шахты, которые сообщались с поверхностью тоннелями высотой около четырех футов. Свои здания они строили на этих площадках или вокруг шахт. Первые европейцы считали их «шахтами рабов», но в настоящее время ученые придерживаются мнения, что они использовались либо для хранения зерна, либо как небольшие загоны для скота.

Частичные раскопки, а также анализ более ранних раскопок, предпринятый в 1951 году, дали нам ключ к установлению хронологии этого огромного района террасного земледелия и крепостей, выстроенных методом сухой кладки. Саммерс сообщает, что обнаружил здесь следы двух культур родезийского палеолита; эти культуры принадлежали народу А-I, который был свидетелем первоначального захвата Зимбабве племенами, пришедшими сюда вскоре после или, может быть, немногим ранее V века н. э. Народы этого района Саммерс называл зива-1 и зива-2 – по названию тех мест, где он вел раскопки. Эти народы дополняют вырастающую перед нами картину южноафриканской цивилизации, основы которой можно выявить более четко в районе водопадов Каламбо.

Многие из этих развалин относятся к значительно более раннему периоду. Так, в Ниекерке «среди развалин было обнаружено очень мало хронологических свидетельств, но на основании некоторых бусин, найденных примерно в четырех различных местах раскопок, XVIII век можно считать реальной датой». Бусы, найденные в руинах недалеко от Иньянги, дают основание говорить о более ранней дате. Пожалуй, мы не ошибемся, если скажем, что большая часть дошедших до нас развалин была построена и заселена в течение двух или трех столетий до 1750 года. Как и следовало ожидать, обнаружены свидетельства торговых связей между Ниекерком, Иньянгой и Зимбабве, а также другими районами, лежащими западнее; есть также свидетельства торговых связей с побережьем: предметы, найденные в этих развалинах, и ранние португальские документы.

Таким образом, весьма возможно, что большая часть развалин относится к тому периоду, когда государство мамбо на западе достигло расцвета, и что эти постройки были созданы примерно в одно время с высокими и изящными зданиями Дхло-Дхло и Налетали. Бросающийся в глаза оборонительный характер этих сооружений дает основание предполагать, что их хозяева жили в период ожесточенных междоусобиц и войн. Иными словами, относительно мирный характер первого периода родезийского железного века уже изменился. Концентрация власти породила завоевательные и грабительские войны.

В какой степени многообразные культуры Восточной и Южной Африки связаны между собой и с побережьем Индийского океана? Эти сложные вопросы остаются открытыми. Пока мы можем только сказать, что культуры юго-востока и северо-запада были созданы организованными народами, которые владели искусством использования камня и металла, занимались скотоводством и земледелием и развивались в течение многих столетий.

Развитие этих народов происходило в больших масштабах; некоторые элементы их материальной культуры сохранились до наших дней. Повторное исследование развалин Ниекерка, проведенное Саммерсом в 1951 году, вызвало у археолога чувство огромного восхищения перед их создателями. Ограды террас и зданий, писал он, кажутся на первый взгляд грубыми и незаконченными, но более детальное знакомство с ними отбрасывает завесу грубости и не оставляет никаких сомнений в мастерстве зодчих, которые, с величайшей экономией используя труд, употребляли для постройки зданий каменные глыбы весом почти в тонну. Применяя основы, заложенные их предшественниками, строители Иньянги – зива-1 и зива-2 – внесли большой вклад в развитие материальной культуры. Их идеология и социальная организация, если бы мы получили о них какие-нибудь сведения, бесспорно, свидетельствовали бы о таком же развитии.

Многие вопросы, касающиеся этих строителей, остаются без ответа. Почему их не покидало чувство опасности? Ведь они построили много фортов, ведь около их зернохранилищ стояла вооруженная стража, иными словами они гарантировали себя от внезапного нападения. Сколько их было? На первый взгляд кажется, что только множество людей могло поднять и взгромоздить один на другой тысячи этих камней. Однако Саммерс в 1951 году сделал вывод, что склоны холмов террасировались постепенно, в соответствии с нуждами растущего земледелия, сравнительно небольшими труппами людей. Обуглившиеся зерна свидетельствуют о том, что местные жители выращивали просо, сорго и стручковые овощи, которые хорошо произрастали здесь благодаря террасированию и ирригации. Однако эти узкие поля на склонах холмов не могли ежегодно приносить большие урожаи. «То, что мы видим сегодня, это всего лишь следы кропотливой обработки земли в течение столетий, маленькая часть большого целого. Сама разбросанность поселений свидетельствует о постоянных переходах на новые поля, а огромное внимание к террасированию указывает на заботливое отношение земледельцев к каждому полезному клочку земли». Эти выводы подкрепляются нашими представлениями о более древних обитателях данного района, которые, несмотря на малочисленность, имели более сильную и централизованную организацию и которым был присущ наряду с независимостью социально-экономический динамизм, утраченный ими впоследствии. Подобно Зимбабве и Мапунгубве, подобно Дхло-Дхло, Ками и многим другим древним поселениям, развалины на границе Родезии и Мозамбика, следовательно, не та «загадка», на которую можно дать ответ, только обратившись к какому-то мифическому народу, пришедшему «извне». Жители тех мест – не чудотворцы, и впечатление от их успехов тем более огромно, если учесть, в каких условиях они существовали. Сохранившиеся остатки их материальной культуры рисуют народ, который создал цивилизацию, пусть грубую и простую, но вполне заслуживающую этого термина. Они создали ее в стране, где никто до них не жил. Тщательным трудом и стараниями они вытеснили отсюда варварство, никто извне при этом не управлял ими. В конце книги мы увидим, что стало с их достижениями, а, пока мы должны только отметить присущий их развитию «фактор мобильности», который в Европе почти исчез после вторжений норманнов и венгров в период раннего средневековья. Каковы бы ни были подлинные причины их исчезновения, эти юго-восточные народы, несомненно, часто враждовали друг с другом. Об этом свидетельствуют не только их форты на вершинах холмов зернохранилища и загоны для скота, окруженные крепкими каменными стенами; португальские документы, относящиеся к XVI веку, рассказывают нам также и об их военных обычаях. Они боялись новых вторжений со стороны менее удовлетворенных и менее оседлых народов (так случилось, например, с «азанийцами», завоеванными северными кочевниками), тем более что их достижения были недавними и слишком хрупкими, чтобы поглотить, укротить и цивилизовать те племена, которые нападут на них и подчинят. Их памятники остались. «Здесь затрачено человеческого труда, – сказал один человек Макайверу в Ниекерке, и Макайвер цитирует это высказывание, считая его ценным, – не меньше, чем на сооружение пирамид, а может быть, и больше». Так это или не так – неважно. Главное то, что Ниекерк и Иньянга, подобно Зимбабве и Вами, представляют собой высшую точку самобытного развития в борьбе с природой, в борьбе за создание общества, которое может занять законное место наряду с другими цивилизациями Африки.

Зимбабве было основано почти одновременно с Ганой, хотя формирование их проходило в совершенно различных условиях. Первые стены «Акрополя» и «эллиптического здания» воздвигнуты ненамного позднее того времени, когда произошло усиление Мали, а Тимбукту и Дженне превратились в центры мысли и учености. Уже на много миль протянулись террасированные склоны, форты на вершинах холмов, подземные хранилища и каменные здания Ниекерка и Иньянти, когда аския Мухаммед правил в Западном Судане.

По мере рассмотрения различных районов цивилизации в континентальной Африке на западе, юге или востоке мы мало-помалу начинаем понимать, что эти цивилизации неуклонно развивались. Даже сейчас, когда у нас не так уж много сведений, нам ясно, что эти смелые народы, идя тем или иным путем, приносили в мир новые идеи и все более овладевали силами природы. Иногда в этом процессе они оказывались впереди, иногда их отбрасывало назад, тем не менее они шли к той же цели и преодолевали те же препятствия, что и другие народы мира. Решение возникавших перед ними проблем было чисто африканским, но побудительные мотивы и особенно движущие силы их прогресса – такими же, как у всего человечества.

О чем говорят древние развалины

Некоторые сравнения

Цивилизация... Вправе ли мы употреблять это звучное слово?

Современная наука изменила прежние критерии человеческого прогресса. Дикость, варварство, цивилизация – что все это означает на языке истории? Разве африканская скульптура примитивна? Напротив, утверждает Уильям Фэгг, ее «ставят сейчас в один ряд с величайшими шедеврами мирового искусства». Представители различных художественных школ постоянно посещают музеи, где собраны образцы искусства африканских племен. Изучая эти образцы, они постигают законы скульптуры в той же мере, как и на произведениях великих мастеров древней Греции и Рима, Востока, эпохи Возрождения и современности.

Разве африканская религия примитивна? Наоборот, y многих народов Африки существуют хорошо развитые, даже изощренные религиозно-философские представления о человеке и вселенной. При столкновении с верованиями, выражающими африканскую философию, пишет Темпелс, ложное представление об африканце как о первобытном человеке, «дикаре или человекоподобном существе, лишенном разума, бесследно исчезает». Мы полагали, что развиваем детей, говорит он об отношении бельгийских колониальных властей к африканцам Конго, и все казалось ясным. Однако неожиданно для всех выяснилось, «что мы имеем дело со взрослым человеком, который не сомневается в собственной мудрости, вытекающей из выработанной им философии мироздания».

Очень часто, говоря о «примитивном», «непримитивном», мы подразумеваем уровень технических достижений. Можем ли мы в таком случае назвать «примитивной», «нецивилизованной» культуру железного века в Южной Африке эпохи средневековья?

В связи с этим надо отметить, что португальцы совсем не питали презрения к государствам Африки, с которыми они впервые столкнулись и торговали. Мономотапа, сообщал Барбоша в 1516 году, «это правитель огромной страны. Она простирается далеко в глубь материка до самого мыса Доброй Надежды и Мозамбика». Современники Барбоши полностью доверяли его словам, ибо они подтверждались теми крохами знаний о странах за пределами юго-восточного побережья Африки, которыми располагала тогдашняя Европа. Возможно, что у этих народов не было огнестрельного оружия (вскоре они получили его), но оно в те времена было достаточной редкостью и в Европе. Хотя на флагманском корабле Васко да Гамы и было 20 маленьких пушек из железа и бронзы, его канонирам совсем не казались «примитивными» или «нецивилизованными» мечи или копья. В самой Европе, вернее, в большей ее части воины сражались тем же оружием. А у царей и вождей материка были мощные армии, хорошо знакомые португальцам. Не удивительно поэтому, что они держали в повиновении такие огромные страны. Более того, африканские города на побережье были столь же, а подчас и более цивилизованны, чем многие приморские города Европы. Разве не логично предположить, что города внутри материка были такими же?

Нам могут возразить, что португальцы ошибались во многом, разве не были они жителями сравнительно отсталой европейской страны, городам которой не хватало величия и пышности торговых городов Германии и Нидерландов. Однако голландцы, наступавшие португальцам на пятки, придерживались того же мнения об увиденных ими прибрежных городах Африки. Так, торговый остров Килва, роль которого в Юго-Восточной Африке XV века можно уподобить роли Венеции на Средиземном море, с искренним восхищением описывал Ван Линскотен – весьма проницательный наблюдатель, посетивший его в 1583 году. «Жители Килвы, – писал он, – почти все носят белые шелковые платья и одежды из хлопка-сырца. Женщины надевают ручные и шейные браслеты из золота и драгоценных камней. У них много серебряных изделий, и их кожа не столь черна, как у мужчин, и вдобавок они изящны. Дома в Килве чаще всего строятся из камня, извести и дерева, с приятными садами, где растут всевозможные фруктовые деревья и красивые цветы». Может быть, это и не Амстердам XVI века, но варварством это тоже не назовешь.

Линскотен задался целью раскрыть торговые секреты португальцев. Богатства Килвы, по его мнению, проистекают от торговли, с одной стороны, с Индией и персидским рынком, а с другой – с внутренними районами Африки. Он слышал, что у них есть золото из какого-то рудника под названием Мономотапа. И в этом «руднике Мономотапа» имеются большие запасы «золота особого рода, называемого португальцами Botongoen onroempo, или песочное золото». Здесь содержится древнейшее указание на народ батонга, который добывал золото промыванием песка или в рудниках, расположенных за горами, отделяющими побережье от материка: «Это золото похоже на очень мелкие песчинки, но по качеству оно самое лучшее из всего, что есть в мире».

Ван Линскотен узнал, что песочное золото португальцы не отнимают, а выторговывают. «В этой крепости Софала, – сообщал он банкирам и купцам Нидерландов коммерческие секреты, которые португальцы держали втайне почти сто лет, – у капитана Мозамбика есть свой агент, и два, или три раза в код он отправляет несколько судов, называемых Pangaois, которые плывут вдоль берега, закупают золото и привозят его в Мозамбик. Pangaois строятся из легких дощечек, сшиваемых не гвоздями, а жилами, и являются прямыми наследниками древних судов – rhapta. И еще говорят, что рудник Анголы по другую сторону Африки лежит недалеко от указанного рудника Софалы, между ними не более трех сотен миль, и некоторые мавры часто добираются из Анголы в Софалу по суше».

Здесь не все верно, хотя многие африканцы могли пересекать всю Африку, да и самим португальцам предстояло еще узнать очень многое. Тем не менее торговая Европа тех времен не усматривала в этом описании ничего невероятного. Пользуясь им, картографы создавали карты и глобусы. Например, во дворце Радзивиллов недалеко от Варшавы, где сейчас устроен музей, можно увидеть глобус 1693 года. На нем государство Центральной Африки называется «Мономотапа», а Юго-Восточной – «Мана Мотапа», как будто в Африке существовали оба эти государства.

Сейчас мы, конечно, лучше, чем Линскотен и его современники, представляем себе государства и обычаи внутренних районов Африки. Нам известно, что в те годы, когда торговая Европа поднималась на ноги и отправляла мореплавателей на поиски новых земель, когда европейцы научились книгопечатанию и стала распространяться грамотность, народы банту создавали в Южной и Центральной Африке систему централизованных и объединенных государств. Их отношения, хотя они и определялись подчас обычаями и традициями, немногим отличались по характеру от отношений между различными государствами и империями раннефеодальной Европы. Конечно, было бы неверно искать сходство укладов и классовой структуры Северной Европы и Южной Африки в эпоху средневековья. Племенную структуру Африки европейцы ошибочно отождествляли со знакомой им феодальной иерархией. Привыкшие к абсолютизму монархов, европейские авантюристы решили, что в Африке встретились с тем же явлением. Их суждения были часто ошибочными потому, что они воображали, будто наследование власти обязательно должно идти по отцовской линии, как в Европе, в то время как в Африке оно часто шло по материнской. Они полагали, что решение правителя – это все, хотя на самом деле правитель редко мог совершить что-либо без санкции своих советников.

Все же образ правления в Африке достаточно близко напоминал европейский, особенно португальский, так что подобный просчет вполне простителен. Многое казалось одинаковым. Продвигаясь от устья Конго в глубь материка после 1484 года, португальцы обнаружили систему власти, которая подчиняла слабые государства сильным, связывая их между собой с помощью династических браков, и охватывала все досягаемые страны. Они обнаружили, что царю Лоанго следует брать в жены принцессу соседней страны Каконго, а цари Каконго в более древние времена обязаны были жениться на принцессах Конго. Типичный для Африки случай.

В действительности эти правители, так же как и их собратья по ту сторону континента, вплоть до Индийского океана, не обладали абсолютной властью и было бы вернее называть их не царями, а верховными вождями. Только позднее здесь появились автократические правительства. «Царь», или мани, Конго обладал не большей властью, чем мономотапа, и, перестань он считаться с племенными законами или обычаями, его постигла бы судьба ваклими – монарха юго-восточного побережья в Х веке, от которого народ, по словам Масуди, требовал «править по справедливости» и которого соплеменники могли убить или отстранить от власти в случае невыполнения этого наказа.

Царская власть в средневековой Африке была все еще близка по структуре к племенной, которая развивалась и укреплялась в тот период, когда поток переселенцев хлынул через африканский континент к югу, перемешиваясь с встречными народами, и по мере развития техники, ремесел и земледелия полностью ассимилировал завоеванную страну.

Таким образом, сравнения со средневековой Европой могут ввести в заблуждение. Однако, если не делать их, наши представления будут еще более далеки от истины. Культура железного века Южной Африки отличалась от средневековой культуры Европы еще и потому, что у ее истоков не было Греции и Рима, и тем не менее она неуклонно развивалась в том же направлении. И если слово «цивилизация» применимо к материальной культуре и укладу одного общества, его следует применить и к другому. Даже в таком общем вопросе, как постепенная дифференциация общества, параллели будут достаточно близкими.

К империи Мапунгубве периода банту высказанные соображения полностью применимы. Вожди и их родственники, по всей видимости, жили в каменных постройках, у них была прекрасная фарфоровая посуда, золотые и медные украшения, они носили драгоценные бусы из Индии и Индонезии. Их погребение резко отличалось от похорон простолюдинов.

Каково происхождение этих простолюдинов, были ли они представителями этого или другого племени? Вопрос остается открытым. Раскопки в Мапунгубве показывают, что они жили иначе, чем их правители. Пасли они скот? Обрабатывали землю? Или работали в рудниках, добывая золото, медь и железо, из которых складывались богатства их правителей? Мы не можем с полной уверенностью ответить на эти вопросы утвердительно, но, по-видимому, это было так.

Было ли это господством вождей машона или бавенда над крепостными басуто? Было ли это таким же классовым и кастовым правлением, каким явилось позднее правление племени бахима над байру в Западной Уганде или норманнов над саксами немногим ранее в Англии? По всей вероятности, структура народа Мапунгубве была прежде всего социальной.

Это подтверждают факты, полученные при раскопках в районе Кампи – обширной местности, лежащей примерно в 13 милях к западу от Булавайо (Южная Родезия) и застроенной каменными зданиями, по-видимому, после 1600 года, в период господства племени баротсе. «Только небольшая часть населения, – пишет Робинсон, – жила в строениях, обнесенных каменными стенами; большинство обитало в хижинах к западу от Холма Руин, где стен либо нет совсем, либо очень мало». Однако в этих хижинах встречаются предметы той же материальной культуры, что и в каменных развалинах.

Несмотря на это, люди, жившие на обнесенных каменной стеной площадках, находились в лучших условиях, чем обитатели хижин. В каменных развалинах мы находим привозной фарфор, золотые украшения, посуду для торжественных церемоний. В хижинах этого нет. «Иными словами, Холм Руин, по-видимому, был резиденцией могущественнейшего вождя, а строения вокруг него, вероятно, были заселены членами его семьи или придворными, в то время как простолюдины жили за пределами каменных стен». Таким образом, налицо единая культура и два различных образа жизни, и первый свидетельствует о господстве и роскоши, а второй – о подчинении и труде. Богачи живут в замках, бедняки у их ворот.

Период расцвета

Следовательно, мы можем сделать вывод: хотя южноафриканские государства железного века, относящиеся к доиндустриальному и доевропейскому периоду, не создали ни системы «восточного деспотизма», характерной для эпохи бронзового века, ни «феодального деспотизма», присущего Европе железного века, они заложили фундамент социального расслоения, при котором новые пришельцы и коренное население все меньше и меньше могли смешиваться друг с другом. К приходу европейцев они давно уже вышли из состояния дикости. Даже по понятиям XIX века о человеческом прогрессе они сделали существенные шаги от варварства к цивилизации. Точно такое же социальное расслоение и разделение труда мы наблюдаем у «азанийцев» средневековой Восточной Африки в прибрежных городах и государствах, о жителях которых говорилось, что они «прекрасные посредники и торгуют одеждами, золотом, слоновой костью, а также охочи до других предметов». Все эти черты государств внутренних районов Южной Африки выявляются особенно четко при изучении их металлургии.

Правда, лучшие металлические изделия к северу от Лимпопо потеряны для истории в результате «работы», проделанной «стариной Джорджем» и его друзьями, которые обшарили погребения знати в Дхло-Дхло и других местах, но раскопки в Мапунгубве до некоторой степени возместили эту утрату. Среди найденных там золотых предметов – «скипетр» из пластинчатого золота, представляющий собой такой же «атрибут правителя», какой имеют при себе вожди Западной Африки во время торжественных приемов. Толщина слоя золота, покрывающего скипетр Мапунгубве, примерно 0,005 дюйма. «Чтобы сделать такую золотую пластину, одинаковую по толщине и без шероховатостей, – пишет Пирсон, – требуется огромное искусство и время. И вряд ли современные золотых дел мастера могли бы проделать такую работу теми примитивными орудиями». Обрабатывающие металл вручную кузнецы и ремесленники – создатели великолепных изделий – образовали весьма многочисленную прослойку и объединялись в небольшие «корпорации» или «гильдии». Сама их работа была возможна потому, что другая часть населения снабжала их продуктами своего труда.

В те древние времена во всем мире богатства общества скапливались в казне и хранилищах царей и фараонов, и именно они послужили основой могущества жрецов и храмов, а затем вызвали к жизни письменность, арифметику, грамотность. Африканским царям, которые считали себя земным воплощением богов, никогда не удавалось сосредоточить у себя сокровища в таких масштабах. Может быть, это объясняется неравными возможностями цивилизаций речных долин и цивилизаций, которые существовали лишь благодаря скотоводству и земледелию на склонах холмов. Возможно, различие обусловлено разными общественными структурами: автократией, которой было легко добиться в небольших поселениях в долинах рек, окруженных песками или полупустынями, с одной стороны, и племенной демократией или чувством сообщества, вдохновлявшим мигрирующие народы, которые распространялись по африканскому континенту, не имевшему естественных границ, – с другой.

Во всяком случае сосредоточение богатств в руках правителей и жрецов никогда не достигало здесь таких масштабов, которые вызвали бы к жизни письменность, и мы можем с полным основанием говорить, что эти древние цивилизации, за исключением цивилизации побережья, не знали грамотности. Знаменитые «надписи» в Зимбабве, о которых сообщали ди Гоиш и ди Барруш в XVI веке, – либо выдумка, либо ошибочное истолкование узоров на стропилах «эллиптического здания». Этот народ материка не имел средств для развития письменности, да он и не нуждался в ней.

Не углубляясь слишком в этот вопрос, можно добавить, что средневековые народы Северной Европы были не в лучшем положении. Нет сомнения, писал о них Марк Блок, «что большинство мелких и средних землевладельцев, по крайней мере к северу от Альп и Пиренеев, были неграмотными, в полном смысле слова. И это подтверждается тем, что в монастырях, где они находили убежище на склоне своей жизни, слово conversus, обозначающее человека, посвятившего себя богу в конце жизни, и слово idiota, обозначающее монаха, не способного прочесть священное писание, считались синонимами. Даже самые грамотные писали по-латыни, точно так же как ученые мужи, и купцы прибрежных городов Восточной Африки – по-арабски, хотя в отличие от большинства европейцев они писали и на собственном языке – суахили».

Другое возражение против слова «цивилизация» в применении к государствам Южной Африки железного века заключается в том, что эти государства якобы не изобрели колеса. Не говоря уже о педантизме, это возражение обнаруживает исключительную узость понимания истории развития человечества: ведь народы Северной Европы в средневековье тоже не изобрели колеса и не применяли колесных повозок почти до XII-ХIII веков. Можно ли назвать Шотландию XVI века варварским государством? Однако архивные документы 1577 года сообщают, что регент ездил в карете, которая была по счету второй в Шотландии. Первая была привезена лордом Александром Ситоном, когда королева Мария приехала из Франции. В подобных вопросах необходимо сохранять чувство исторической перспективы.

Рост и расширение торговых связей ясно указывают на развитие цивилизации в этих южных государствах. Софала, писал в 1552 году ди Барруш, знаменита тем, «что здесь имеется много золота, которое мавры получают у негров этой страны при помощи торговли». А эта торговля, по данным арабов, насчитывала тогда уже полтысячи лет. Без сомнения, рост национальной торговли в государствах внутренних районов шел медленно, и торговля с побережьем велась через многих посредников. Однако по характеру она уже далеко ушла от «немого торга» древности между варварскими и цивилизованными народами Северной Африки, с одной стороны, и дикими народами юга – с другой.

Торговля в основном оставалась меновой, как и в средневековой Европе, но уже тогда стали появляться деньги. В конце XIII века в Килве чеканилась монета, потребность в ней была вызвана дальнейшим развитием торговли. Основными предметами экспорта внутренних районов были золото, слоновая кость, медь и железо, а в XVII веке и рабы. Эти народы нуждались в хлопчатобумажных тканях и предметах роскоши, причем особенно высоко ценили они красные бусы Индии. Когда Альвариш Кабрал посетил Софалу в 1501 году на обратном пути из Индии (как раз к этому времени португальцы положили конец торговле через Индийский океан), ему удалось получить за «ткани Камбея и красные бусы, за пурпурный шелк, зеркала, головные уборы и силки для птиц, за маленькие колокольчики из Фландрии и небольшие прозрачные стеклянные бусины» – «бусины из золота, нанизанные на ниточку, по цене в 12 или 15 раз ниже европейской».

Помимо хлопчатобумажных тканей и бус, купцы из Центральной Африки или люди, торговавшие с материковыми государствами, покупали фарфоровую посуду, но это было не часто, судя по тому, что осколки фарфора встречаются в Африке чрезвычайно редко. И поскольку фарфор проходил через руки многих посредников, его цена была невероятно высокой. Таможенная пошлина на фарфор в Килве в XIII веке была настолько велика, что каждый купец лишался 60 процентов своих товаров. Тем не менее ввоз фарфора в небольших количествах продолжался несколько веков. Осколки его были найдены в Южной Родезии и Трансваале; они относятся к периоду династий Сун и Мин, то есть к XI-XVII векам.

Древнейшие осколки фарфора в Родезии, дошедшие до наших дней, найдены Кеньоном в 1929 году во время раскопок пола хижины – «тяжелого желтого цемента, покоящегося на гранитном грунте» в «восточных руинах» Зимбабве. В этой большой хижине, занимающей 18 футов в ширину и 23 в длину, археологи нашли много черной и коричневой керамики, бронзовую дубинку, сильно изъеденную коррозией, и два небольших черепка фарфора.

Впоследствии Британский музей сообщил, что найденный фарфор относится к периоду Сун. Обнаруженные в этой хижине предметы, по словам Кейтон-Томпсон, «наиболее древние из всех когда-либо найденных в Родезии, за исключением привозных бус. Эти предметы можно датировать в пределах допустимых догадок». Единственный фарфоровый предмет, который был восстановлен из осколков, найден в Дхло-Дхло, к западу от Булавайо. Он представляет собой кувшин эпохи Мин (конец XVII века). Осколки его были выкопаны из земли вместе с голландской каменной бутылью, относящейся к тому же периоду, что указывает на странности международной торговли в Центральной Африке. В Мапунгубве китайский фарфор представлен пока лишь двумя небольшими осколками конца династии Сун (1127-1279 годы).

Все это вполне согласуется с результатами раскопок на побережье, которые указывают, что период между XII-XV веками был ознаменован расцветом Килвы и родственных ей городов. Таким образом, рост могущества и стабильности централизованных государств во внутренних районах Африки происходил одновременно с ростом могущества побережья. Жители Мономотапы воздвигали свои стены и башни в период расцвета торговли Килвы, и Кейтон-Томпсон заключила из этого, что «торговые связи с Индией дали основной толчок развитию национальной культуры Зимбабве». Этот фактор действовал также в отношении Западного Судана и побережья Восточной Африки.

Конечно, развитие цивилизации во внутренних районах протекало далеко не гладко. Некоторые народы, например отдельные группы бушменов, сохранившиеся на Центральном плато до нашего времени, стояли в стороне от этого процесса; мало-помалу их оттесняли в труднодоступные районы. Другие, например готтентоты крайнего юга, должно быть, научились выделке железа у голландцев, обосновавшихся в районе мыса Доброй Надежды в 1652 году, хотя дальше к северу они заимствовали эту технику у банту. Но помимо развития материальной культуры, в этих районах происходили также разнообразные и сложные социальные явления, которые в совокупности представляли собой целый мир или даже несколько миров, о которых Европа забыла или никогда не подозревала. Это был своеобразный племенной мир, в котором существовали элементы первобытного коммунизма и в то же время происходили материальные и социальные сдвиги, приведшие этот мир к цивилизации: получению излишков продовольствия, разделению труда, торговле и созданию поселений. Именно это сочетание создало уникальный симбиоз культур Южной и Центральной Африки, для которых характерны каменные постройки и металлургия. Для понимания характера этого процесса во всей его полноте, учитывая, что африканская цивилизация казалась на первый взгляд примитивной, доиндустриальной и зачастую представлялась застойной, хотя и была результатом великих открытий и революционного развития мышления, требуется богатое воображение. Испытывая нехватку орудий труда, эти люди не страдали от недостатка духовных ценностей. Их средства были просты, а методы сложны. Здесь в теории существовали строгие традиции, а на практике – отважный эксперимент. Ничто так не поразило европейских путешественников, как готовность этих народов и их правителей изучить новые идеи, принять новые верования и испробовать новые методы.

Какими бы примитивными ни казались их достижения в сопоставлении с романскими соборами или поэзией Данте, эта цивилизация железного века была создана людьми, впервые успешно решившими проблемы, которые раньше никогда не решались в тропической Африке. И если сопоставить решение проблемы с породившей их действительностью, они предстают в совершенно ином свете. Мы сразу различим закон, и порядок, технический прогресс, накопление богатства, рост знаний, постепенное овладение тайнами природы. Все это, на первый взгляд, возникает как будто из пустоты. Вряд ли тот период был «золотым веком» невинности и блаженства, хотя племенная солидарность у африканских народов была в те времена более прочной и заслуживала большего восхищения, чем в последующую эпоху; по всем человеческим понятиям это был период величия.

Почка и цветок

Естественно возникает вопрос, были ли цивилизации эпохи железного века, созданные в различных районах Африки, ветвями одного дерева?

Их роднит многое: использование камня в строительстве, ирригация, сохранение плодородия почвы, добыча и обработка металлов, знание лекарственных трав, сплав племенных законов и обычаев с межплеменной организацией и системой пошлин в централизованном государстве, торговые обычаи, выращивание новых, заимствованных у других народов растений и плодов, даже керамика. Не указывает ли все это на общность их происхождения?

Не обращались ли строители южных укреплений на холмах, которые высятся над ущельями реки Пунгве и часто скрыты от глаз горными туманами, к равнинам Танганьики, нагорьям Кении и даже Эфиопии, как к источнику вдохновения? Всего лишь несколько лет назад этот вопрос показался бы бессмысленным, но сейчас на него можно попытаться ответить. Археология в ближайшие годы, очевидно, отыщет связи Энгаруки с Иньянгой и даже с Мапунгубве. Может оказаться, что создатели Большого Зимбабве передали свои идеи отдаленной Уганде, а может, все это – наследство азанийской цивилизации, которая, по словам Хантингфорда, произнесенным четверть века назад, оставила «следы на большей части Африки».

Сторонники «финикийской» школы без труда ответят на эти вопросы. По их мнению, создание древних культур африканского железного века – заслуга неких отважных народов, пришедших сюда с другого континента. По их мнению, моряки-финикийцы, устремившиеся к югу сабеяне, древние арабские капитаны, приплывшие на небольших суденышках, – вот кто воздвиг города на материке и поселился в них, а затем исчез, оставив местным дикарям лишь право грубо копировать и кое-как сохранять в Африке чужеродные традиции.

Вдумчивые исследователи отрицают это экзотическое описание прошлого. Но, утверждая местное происхождение и огромную внутреннюю сложность африканских культур, они также склоняются к признанию их первоначального родства, считая африканский Север их общей колыбелью. Если Западная Африка железного века обязана развитием у себя техники и культуры Северной Африке и среднему Нилу, то Южная Африка в этом смысле обязана соседям, жившим вокруг Великих озер и Рога Африки и, пожалуй, на Ниле. Древние переселенцы с севера принесли в эти пустынные районы юга много идей, которые были переработаны применительно к местным условиям. В конце концов от их первоначального содержания ничего не осталось – только загадочное, еле уловимое эхо далекого родства. Звуки его заглушали для сторонников «финикийской» школы все остальное. Но их преувеличенное внимание к этому вовсе не должно означать, что его вообще не было.

Для основателей Большого Зимбабве и подобных ему поселений главная задача состояла в том, чтобы приспособить новые проблемы к изменившимся условиям и найти для них новые решения. Вожди, придворные, ремесленники, правители и подданные из Зимбабве и множества других мест не просто перенимали достижения северных народов. Они приспособляли их к местным условиям и в процессе этого создавали новые формы быта, новую общественную структуру, новую религию, новое мировоззрение, новые элементы стабильности, а также новые побудительные мотивы дальнейшего развития.

Даже те немногие оставшиеся от них предметы, которые археологам удалось обнаружить и сохранить, убедительно свидетельствуют в пользу этой точки зрения.

В 1888 году старик Поссельт, взобравшись на вершину холма, возвышающегося над развалинами Зимбабве в долине, увидел «высеченных из мыльного камня четырех птиц, чьи головы были обращены к востоку». Одну из этих статуй (ныне она хранится в Кейптауне) ему удалось унести с собой, хотя проводники из племени машона резко протестовали против такого кощунства.

Спустя три года Бент обнаружил еще шесть таких статуй, четыре из которых отличались крупными размерами и стояли на постаментах. «Судя по их расположению, – писал он, – эти статуи, видимо, украшали наружную стену полукруглого храма на холме». Бент решил, что это стилизованные изображения ястребов или стервятников, имевшие, возможно, фаллический смысл. Однако он быстро приспособил эту находку к своей «финикийской» теории.

По его словам, ястреб у древних египтян был эмблемой материнства, а некое южноаравийское племя эпохи химьяритов считало стервятника тотемом. Можно почти не сомневаться, считал он, что эти птицы Зимбабве «близко напоминают ассирийскую Астарту или Венеру и выражают женский элемент в созидательной деятельности. Птицы такого рода считались у финикийцев священными птицами Астарты, и их изображения помещали на крыше посвященных ей храмов». Знай Бент, как часто египетский культ Амона можно встретить в Западной Африке, он утверждал бы, что распространение этого арабского культа Астарты в Южной Африке не заслуживает особого внимания.

Бент сказал слишком много и в то же время слишком мало. Слишком много потому, что механическое перенесение религий Южной Аравии в Южную Родезию предполагало наличие пустого, незаселенного пространства между этими районами. Слишком мало потому, что, как показали дальнейшие исследования, многие южные племена банту представляют себе молнию в виде гигантской птицы и часто делают чучела таких птиц с целью обмануть молнию и отвести ее в другое место.

Эти чучела различались по форме не только потому, что художественный стиль африканских племен многообразен, но, и потому, что сами птицы-молнии представлялись этим племенам по-разному: южным басуто – в виде молотоглава, бавенда – в виде орла, жителям Северо-Западного Трансвааля – в виде фламинго. При всем многообразии форм культ птицы-молнии широко распространен в Африке. Уолтон сообщил в 1951 году о «нескольких чучелах птиц, насаженных на высокие шесты вокруг хижины шамана в долине Дилли-Дилли Южного Басутоленда». Подобные чучела встречаются также в Мозамбике и Трансваале. Специфика Зимбабве, которая объясняется долгими годами существования поселений и развития техники, состоит в том, что там эти птицы вырезаны из камня. Возможно, сама мысль о чучелах пришла с далекого Севера. Но даже в этом случае она под влиянием времени и расстояния так видоизменилась, что приобрела совершенно самобытный характер.

Можно различить и другие слабые, но достаточно отчетливые отголоски Севера. Жители Большого Зимбабве вырезали из мыльного камня сосуды диаметром от 13,5 до 21 дюйма, украшенные рисунками, или геометрическим орнаментом. Каменные сосуды такого рода редко встречаются в Африке. В связи с этим мы можем еще раз напомнить специфическую черту культуры Зимбабве: его народ делал из камня те предметы, которые другие народы изготовляли из дерева или глины. В Западной Уганде изготовляли круглые блюда диаметром до четырех футов. И хотя они не сохранились до нашего времени, мы имеем основание утверждать, что они были не из камня, а из глины.

Каменные сосуды Зимбабве представляют интерес еще и потому, что на них встречаются изображения животных с большими рогами «в форме лиры», как у животных Северо-Восточной Африки и у тех, каких до сих пор выращивают в Южной Эфиопии. Это сходство наряду с найденными в Зимбабве и других местах многочисленными небольшими каменными цилиндрами, напоминающими, по мнению некоторых, мужской половой орган и употребляемыми для совершения фаллических обрядов, навело отдельных ученых на мысль о существовании более или менее прямой связи между Южной Эфиопией с ее монолитами, высеченными в форме детородного члена, и древними поселениями Родезии. Уйнрайт даже счел возможным утверждать, что эти поселения основали галла – кочевое племя, заселявшее первоначально Сомали, а сейчас обитающее в основном в Южной Эфиопии. «Ваклими и его народ, – пишет он, вспоминая относящееся к X веку описание юго-восточного побережья Африки у Масуди, – пришли из страны галла и ее окрестностей и утвердились в Южной Эфиопии еще до IX века н. э.». Поскольку именно в это время были заложены наиболее крупные строения Зимбабве, Уйнрайт полагает, что создателями их были ваклими и его сторонники.

«Теории галла» фактически не лучше «финикийской». Нет оснований предполагать, что ваклими и его приверженцы относились к племени галла, а не банту или прото-банту – смешение различных рас. Точно так же не доказано, что Масуди знал что-либо о Южной Африке за пределами узкой полосы побережья. Наоборот, в преданиях о миграции содержатся указания, что ваклими – это племя галла. Слово «вак» действительно встречается в языке галла и означает «бог». Черулли указывает, что у кушитов оно означает «небо», поэтому в том же значении употребляется с древних времен сомалийцами. Разве не могло случиться, что арабские купцы, плававшие вдоль восточного побережья, услышали его от сомалийцев побережья и назвали им божественного царя страны Софалы? (Ведь страну, лежащую за Софалой, они называли аль-Ваквак.) Строить теорию миграции галла в Южную Африку на таких тонких лингвистических нитях – все равно что делать кирпичи из соломы.

«Финикийская» школа проделала то же самое с металлическими слитками в форме креста или буквы Н, найденными в Южной Родезии. Откопав такой слиток в пещере на «Акрополе» Большого Зимбабве, Бент немедленно заявил, что он «почти соответствует по форме слитку олова, найденному в Фалмут-Харбор». Считается, что оловянный слиток выплавили финикийцы. Возможно, такое сходство и существует, но Бент на основании его пришел к выводу, что «находка двух слитков в отдаленных от Финикии местах, где ее влияние оказалось таким сильным», птиц из мыльного камня и других предметов в Южной Родезии – это «весьма веские свидетельства того, что золотых дел мастера древнего Зимбабве работали на финикийский рынок». Таким образом, мы опять возвращаемся к большой любительнице путешествий – царице Савской.

Фактически золотых дел мастера Зимбабве работали после Х века не на финикийский рынок, а на рынки побережья Индийского океана. Откуда бы ни проникло к ним представление о литейных формах в виде креста и буквы Н, – а некоторые финикийские купцы, бесспорно, появлялись в древности на восточном и даже западном побережье Африки и, если верить Геродоту, обогнули континент в VII веке до н. э., – слитки такой формы характерны для районов выработки металлов между северной частью озера Ньяса и Южным Трансваалем. Изделия из таких слитков много столетий были предметом купли-продажи в Центральной и Южной Африке.

Такие формы отливок использовались в Зимбабве для получения золотых брусков. Это подтверждается найденными Бентом остатками золотоплавильной печи, рядом с которой находились небольшие глиняные тигли, на стенках которых затвердели крупинки золота. Именно об экспорте таких слитков упоминает Идриси в XII веке, указывая, что город Килва богател, обменивая их на медь. Медные полосы длиной до четырех футов, употреблявшиеся как валюта, появились в Мозамбике во второй половине XVIII века наряду со слитками в форме католического креста или буквы Н, которые подвешивались к обоим концам длинных переносных шестов.

«Хотя имеющиеся свидетельства весьма отрывочны, – говорит Уолтон, – они позволяют сделать вывод, что бруски ханда, иными словами крестообразные или в виде буквы Н, проникли в Южную Родезию с северо-востока в период образования Мономотапы». Таким образом, эти бруски свидетельствуют о том, что развитие металлургии на южном плато быстро пошло вперед после Х-XI веков н. э.

Но этот район испытывал влияние не только народов северо-востока. Некоторые типы железных гонгов, употребляемых в Центральной Африке во время различных придворных церемоний, по всей вероятности, заимствованы с северо-запада. Если ученые будут продолжать исследования в Конго и Анголе, эта догадка, видимо, подтвердится.

Техника сухой кладки характерна для всех стран от Эфиопии до Трансвааля. Но древние здания, сохранившиеся в этом огромном районе, иногда удивительно сходны по архитектуре, а иногда поразительно различны. Говоря о сооружениях средневековых азанийцев, в нагорьях Кении, Хантингфорд заметил, что «круглая хижина самой простой и обычной формы представляет собой землянку, вырытую на склоне холма, причем пол ее расположен на одном уровне с подножием холма, а вход сооружается с пологой стороны и укрепляется насыпью из вырытой земли». Далеко на юге жители нагорий Юго-Восточной Родезии долгое время сооружали хижины почти по таким же архитектурным канонам. Центр каждого комплекса зданий, писал Йорк Мэсон о Пеналонге и Иньянге, «представляет собой круглую шахту, выложенную камнем и окруженную земляной платформой, также выложенной камнем. Со стороны, обращенной к холму, платформа едва поднимается над его подножием, с противоположной стороны высота ее зависит от уровня ската». Была ли эта архитектура заимствована у азанийцев, которые строили подобные здания на севере еще в далекой древности? «Все строения, – пишет Йорк Мэсон, – сооружены, видимо, в одно время по уже разработанному прежде архитектурному образцу». Нетрудно представить себе, что племена, построившие Иньянгу, пришли с севера или ассимилировали переселившихся оттуда и что сходство архитектуры северного города Энгаруки и его южных современников – не простая случайность.

Не следует думать, что новые архитектурные веяния механически перемещались с севера на юг. В последние годы археологи полностью уяснили важность огромных земляных укреплений в Западной Уганде. По размерам они не имеют себе равных в Африке и стоят в одном ряду с самыми крупными оборонительными сооружениями в мире. Их заселение относится, видимо, к позднему периоду расцвета Зимбабве. Создателями их считаются представители полулегендарной правящей касты бахвези. В их архитектуре можно заметить большое сходство с сооружениями типа Зимбабве. Крепость Биго, как и Мапунгубве, построена с южной стороны речного брода. Подобно «храму» Зимбабве, земляные сооружения Биго напоминают эллипс. Местная керамика по форме сходна с посудой Зимбабве. Сходство распространяется также на форму и цвет бус. Здесь, как и в Родезии, интенсивно разрабатывали рудники и выплавляли металлы.

Мало что можно сказать сейчас об этих участках Западной Уганды, впервые обнаруженных в 1909 году неким окружным уполномоченным. Археологи еще не нашли здесь ни одного предмета, возраст которого можно бы определить. Правда, Шинни в 1957 году откопал в Биго траншею длиной 12 футов, указывающую, что люди обитали здесь продолжительное время. Сходство архитектурных сооружений Биго и Зимбабве настолько поразительно, что не может быть простым совпадением, только одни построены из камня, ибо он имелся в изобилии, а другие – из земли. Кто же изобрел и кто заимствовал?

Сколько бы новых фактов ни накопили будущие исследователи, Уэйленд наверняка дал точный ответ еще в 1934 году, проявив способность глубоко проникать в сущность явления. Вот что он писал: «Биго намного примитивнее Зимбабве, хотя и моложе по возрасту. Оба они, так сказать, ветви одного ствола. Биго – это поздняя нераспустившаяся почка, а Зимбабве – ранний цветок. Оба они принадлежат банту... В конечном счете их культуры имеют один и тот же корень». Дальнейшие исследования полностью подтвердили этот вывод.

Слова Уэйленда применимы и к другим африканским культурам железного века. Возникая на живописных нагорьях Кении или Уганды, над крутыми ущельями Иньянги или на плато Родезии, развиваясь в течение столетий миграции и заселения, смешения с племенами, стоявшими на более низкой ступени развития, решая множество самых различных проблем, эти древние цивилизации еще раз подтвердили главную черту развития Африки: единство в многообразии и преемственность в условиях изоляции. Сейчас нам не совсем ясен характер этих цивилизаций. Даже когда мы различаем их в тумане истории, их достижения кажутся нам подчас незначительными, а методы развития – грубыми. И все же именно они принесли культуру в пустынные районы.

Наши задачи

Если у нас теперь есть возможность выделить основные этапы развития этих цивилизаций в восточных и южных районах Африки, то конкретных фактов еще очень мало. Такое положение, по-видимому, сохранится на ближайшее время. Конечно, мы знаем теперь намного больше, чем 20 лет назад, но, пожалуй, значительно меньше того, что станет известным в ближайшие два десятилетия.

Нынешний уровень наших знаний и исследований позволяет наметить несколько основных направлений, по которым должна вестись дальнейшая работа. Археологам прежде всего необходимо более глубоко и систематически изучить историю побережья между V и XV веками н. э., особо остановившись на его связях с внутренними районами.

Далее необходимо исследовать белые пятна на археологической карте Африки.

Следует продолжать изучение тех древних районов, которые уже обнаружены, но природа которых еще недостаточно уяснена.

Возникает большая потребность в тщательном переводе и переиздании произведений арабских классиков, а также менее известных авторов, которые незнакомы или недоступны широким кругам ученых. Многое, бесспорно, можно почерпнуть и в европейских письменных памятниках: огромные архивы и библиотеки Европы еще далеко не «прочесаны». Наконец, сбор и исследования племенных легенд и преданий еще только начат.

Несмотря на все эти трудности, история и археология Африки доевропейского периода начала, к счастью, привлекать серьезное внимание ученых. Например, факультет востоковедения и африканистики Лондонского университета уже провел две конференции, посвященные упомянутым вопросам. Сами африканцы тоже начали изучать свою историю. На первой конференции независимых африканских государств весной 1958 года в Гане делегаты подчеркнули в заключительной декларации необходимость исследования африканской истории. Выполнение этого решения, без сомнения, приведет к новым интересным открытиям.

Исследование восточного побережья за последние десять лет принесло ученым много новых открытий. Мэтью и Фримен-Гренвилл, завершив предварительный археологический обзор побережья, пришли к выводу, что африканские племена обитали здесь в течение тысячелетия. Доказательством служат древние строения Санье-Я-Кати, происхождение которых еще не установлено, и роскошные дворцы Куа и Килвы. Киркман впервые произвел тщательные раскопки средневекового слоя в городе Геди – древнем Малинди, обнаружив здесь, в частности, свидетельства связей его с Зимбабве.

Сейчас, по-видимому, следует приступить к систематическим раскопкам тех участков, где, судя по всему много остатков прошлого, а также расширить область исследований, включив в нее южные районы вместе с Мозамбиком. Греко-римские мореходы, бесспорно, знали южное побережье Африки до самого мыса Делгаду, не говоря уже об арабских купцах в доисламский период. Что касается арабов Х века, то они – а возможно, и химьяриты задолго до них – были хорошо знакомы с побережьем Мозамбика, простирающимся на сотни миль. К югу от островов Килвы, недалеко от берега Танганьики, Фримен-Гренвилл обнаружил два поселения: в Линди и Микиндане. Последнее расположено примерно в 40 милях к северу от границы Мозамбика. Больше мы ничего не знаем. Однако именно здесь от Софалы и родственных ей портов, начиналась столбовая дорога до Зимбабве и других отдаленных районов. Исследование связей между приморскими городами и торговыми пунктами побережья, с одной стороны, и их поставщиками из внутренних районов – с другой, пребывает в зачаточной стадии. Между тем средневековая Родезия и ее ближайшие соседи вели интенсивную и продолжительную торговлю с побережьем начиная с Х века, если не раньше. Изучив характер этой торговли, мы, пожалуй, сумеем понять, чем отличается «нераспустившаяся почка» Биго в Уганде (скорее всего, этот город не торговал с побережьем) от «раннего цветка» Зимбабве. Если спрос побережья на минералы и слоновую кость действительно был вызван жизненной необходимостью для цивилизации железного века на юге, то более тщательное изучение путей и характера этой торговли должно привести к плодотворным результатам. Для этого необходимо прежде всего произвести систематические раскопки в прибрежных и внутренних районах Мозамбика и Танганьики. Особенно могут помочь находки монет и таких долговечных предметов, как импортный фарфор и бусы (особое внимание следует уделить изучению бус из Индии и Юго-Восточной Азии, возраст которых точно не определен, а также исследованию китайских документов).

Район Ньясаленда, лежащий за Танганьикой и Мозамбиком, – еще одно белое пятно в археологии, которое может таить немало неожиданностей. Но если Мозамбик, Танганьика и, возможно, Ньясаленд содержат ключ к объяснению развития и успехов цивилизаций центрального плато, то территории Юго-Западной, Центральной и Западной Африки, видимо, скрывают наиболее глубокие ее корни. Возможности, таящиеся для археологов в Северной Родезии, выявились в результате неожиданных открытий Кларка в 1953 году в районе водопадов Каламбо. Примерно за 500 лет до него португальцы встретили недалеко от устья Конго высокоразвитые государства железного века. За пределами этих государств португальские экспедиции наткнулись на укрепленные форты, выстроенные на вершинах холмов, типа Пундо Андонго. Все же археологическая история Анголы каменного и железного веков пока совершенно не изучена. Однако именно здесь, на огромной территории, в которую входят Северо-Западная Родезия, Ангола, Западное Касаи и Конго, следует искать свидетельства влияния и контактов с Западной Африкой времен средневековья.

Что касается земляных укреплений Биго и подобных сооружений в Западной Уганде и нагорьях Кении, а также каменных строений азанийцев, то следы их происхождения следует искать в Восточном Конго, Южном Судане и Южной Эфиопии, а следы влияния – в Зимбабве. Недавно Лэнинг проделал большую предварительную работу в Биго и на других участках древней Уганды, которые, по всей вероятности, связаны с Биго. Тем не менее главная часть работы по исследованию истоков современных государств Уганды и их связей с соседями в эпоху средних веков еще впереди. В конечном счете может выясниться, что история Уганды неразрывно связана с историей Западного Судана, а та в свою очередь – с историей Мероэ и Южного Куша. Пока мы не располагаем никакими сведениями по этому вопросу.

Некоторые представители колониальной администрации, особенно Родезии и Танганьики, начинают проявлять интерес к археологическим исследованиям и снабжают ученых столь необходимыми им, хотя и весьма небольшими, денежными суммами для проведения раскопок. Но совершенно ясно, что потребуется значительно больше усилий и затрат, прежде чем из отдельных лоскутков прошлого Южной и Восточной Африки будет составлена цельная картина. Возможность ее воссоздания – главное, что стало сейчас известно.

Почему же Южная Африка показалась примитивной и дикой путешественникам, побывавшим здесь около 100 лет назад, если прошлое ее великолепно и являет собой картину развития в условиях относительной изоляции? Если структура этой расцветавшей цивилизации сохраняла прочность и устойчивость на протяжении веков, чем объяснить ее разрушение и исчезновение? Почему прогресс прекратился, если африканская цивилизация уже прошла долгий путь развития, в ходе которого перед ней возникали те же проблемы, что и перед другими цивилизациями железного века, и если она по-своему решала их? Эти вопросы правомерны и заслуживают обстоятельного ответа.

Упадок и разрушение

Структура общества

Когда в 1856 году Ливингстон продвигался по неисследованным районам в бассейне Замбези на восток, попадая от одного племени к другому, до него донеслись последние печальные отзвуки исчезнувшей империи Мономотапа. Путешественнику довелось встретить некоего безвестного вождя, «пользовавшегося незначительной властью», да и тот в свою очередь подчинялся другому, тоже второстепенному вождю. Но некогда, при первых португальцах, этот мелкий вассал «был почитаем, его охранял отряд дворцовой гвардии, которая провожала усопших в последний путь пальбой из ружей, а португальцы выдавали ему денежные субсидии». Теперь же, записал Ливингстон в дневнике, «единственным доказательством былого величия его предков остается гарем, в котором насчитывается около 100 жен». Впрочем, «после смерти правителя начинаются междоусобные дрязги и продолжительная борьба за власть».

Упадок и разрушение империи Мономотапа, как и других государств и феодальных систем Южной и Западной Африки, совсем не обязательно означали исчезновение культур, на которых они основывались. В данном случае к свидетельствам следует подходить с особой осторожностью. Европейским первооткрывателям Африки XIX века эти неизвестные земли казались совершенно дикими, а европейскому обществу, воспитанному поколениями работорговцев, – чем-то еще более ужасным. Однако такой подход был слишком упрощенным.

Развитие некоторых африканских культур железного века продолжалось длительное время после пришествия португальцев. Руины Дхло-Дхло и Ками, Ниекерка, Иньянги и Пеналонги, а также верхние слои Мапунгубве относятся к XVII и XVIII векам, а правители баротсе из царского дома мамбо, утвердившиеся в Большом Зимбабве в начале XVII века, властвовали вплоть до первых десятилетий XIX века.

Мнения европейцев, кроме того, естественно, менялись в зависимости от показаний отдельных свидетелей. Васко да Гама и его современники находились под большим впечатлением от цивилизации прибрежных городов, которые они разрушили. К XVIII и XIX векам европейцы стали смотреть на Африку по-другому, ибо если в Европе за эти два столетия расцвели промышленность и наука, то Африка не только оказалась не в состоянии идти в ногу со временем, но ее развитие даже пошло вспять.

Работорговля, принявшая невиданные до того масштабы, оказала губительное влияние на население и Африки и Европы. Именно в этот период у европейцев выработались представления о «естественной неполноценности африканцев». Большая часть африканской цивилизации, по крайней мере в прибрежных районах, была полностью разрушена, и казалось, что презрительное отношение европейцев к Африке вполне оправдано.

Однако взгляды образованных европейцев на Центральную Африку даже в XIX веке шли вразрез с представлениями об «африканской дикости и хаосе». Эти взгляды отражают в какой-то мере понимание природы процесса постепенной концентрации власти, в результате которого были заложены основы зрелого общества железного века, развивавшегося в условиях изоляции. Например, до нас дошел отчет 1831 года, в котором содержится описание встречи отважной португальской экспедиции под предводительством майора Монтейру и капитана Гамиту с придворными правителя Лунды в Южном Конго. Имя этого правителя – Муато Казембе. По преданиям, его родословное древо восходит к далекому прошлому.

Рассказ Гамиту поразительно скромен, если учесть, как далеко эта экспедиция отклонилась от проторенных путей. Много раз в нем фигурирует упоминание об осле. По всей вероятности, там это животное никогда не встречалось. Верхом на осле Гамиту проехал по широкой изъезженной дороге прямо в столицу Казембе. Одетый в белые панталоны и синий нанковый жилет с красными позументами, в замшевой шапочке на голове, он был тепло принят местными жителями. Однако осел испортил всю картину, ибо, испугавшись шума, пустился наутек, унося на спине своего владельца. Это обстоятельство было, по-видимому, воспринято весьма доброжелательно, и слава Гамиту только увеличилась.

«Утром 29 ноября их пригласили предстать перед Муато Казембе, они вошли в просторный двор, где уже ожидала огромная толпа...

Расквартированные здесь солдаты составляют гарнизон Лунды общей численностью примерно до пяти тысяч человек, вооруженных луками, стрелами и копьями. Знать и военачальники носят в кожаных ножнах большие мечи длиной 18 и шириной 4 дюйма, которые называют здесь росие. О военной дисциплине эта армия не имеет никакого представления». В Софале за 300 лет до Гамиту Барбоша встречал точно таких же надменных представителей знати с мечами на левом боку.

Гамиту и его товарищи увидели Муато на троне. Он был «одет с такой элегантностью и пышностью, какой португальские офицеры не встречали ни в одном местном государстве. Голова его была увенчана „митрой“ из перьев ярко-красного цвета, вышиной с фут, с диадемой из драгоценных камней. Сзади шею его закрывали веерообразные брыжжи из зеленой материи, скрепленные двумя булавками из слоновой кости».

На плечах Муато Казембе была накинута узорчатая мантия, украшенная знаками королевской власти в виде синих лент и отороченная мехом. Предплечья монарха обвивали голубые бусы, а от талии до колен он был закрыт желтой материей, которая была «несколько раз обмотана вокруг его тела и закреплялась булавкой из слоновой кости». Гамиту нашел его наряд «весьма элегантным и свидетельствующим о хорошем вкусе».

Вокруг монарха по рангам стояли придворные, воины, шуты, королевские жены и наложницы, а также вожди и советники. У самого Муато – на вид ему было лет 50 – манеры «отличались величием и любезностью, а его внешность и осанка были по-своему весьма импонирующими. Никто из нас не предполагал встретить такой этикет, церемониал и пышность у правителя, владения которого так далеки от побережья, а подданные кажутся варварами и дикарями».

Вот каким предстал перед европейцами в XIX веке неизвестный правитель одного из внутренних районов Африки. И не только двор Муато давал основания говорить о существовании здесь законности и порядка – подобную картину можно было наблюдать и при дворах других африканских владык. Старейшины бушонго еще полвека назад рассказывали Гордею о «золотом веке», когда Мамба Болонгонго запретил метать ножи и ввел в стране ковроткачество и другие мирные ремесла. Если даже история государственности бушонго, вопреки легендам, не насчитывает 15 столетий, то их великолепные деревянные скульптуры безошибочно свидетельствуют о длительном и плодотворном государственном развитии.

После путешествий по Центральной Африке Ливингстон неоднократно заявлял, что на огромных пространствах африканского континента царят мир и спокойствие. Эту точку зрения полностью разделяет его современник Крапф, говоря о Восточной Африке. По мнению Ливингстона, африканские племена не стремятся принять христианство, но в то же время «не противодействуют ему», а, напротив, «каждый правитель гордится, если европеец – путешественник или резидент – посещает его территорию, и обеспечивает полную безопасность его жизни и имуществу».

Миссионеры, кости и мясо которых варятся в горшках каннибалов, давно уже стали объектом юмора. На самом деле только 6 из 300 миссионеров, проникших в Восточную и Центральную Африку до 1884 года, были убиты африканцами, причем всякий раз у последних были на это особые причины. Иными словами, представление о хаосе не имеет ничего общего с действительностью, а разговоры о том, что человек в Африке непрерывно рискует жизнью, – лишь пустая болтовня. Путешествовавший по Центральной Африке фактически находился в большей безопасности, чем в Европе, что свидетельствует прежде всего о гостеприимстве местных жителей.

Но кроме гостеприимства, безопасность путешествий по Африке говорит об уважении к человеческой жизни и о существовании там законности и порядка. Все это казалось европейцам тем более удивительным, что они редко могли сказать, откуда и зачем они пришли туда. «Им трудно было дать объяснение своим поступкам, – писала Марджори Перхэм, – очень часто они вели себя недостойно и угрожающе... И все же этим людям, всецело зависевшим от местного населения и часто испытывавшим острую нужду, позволяли переходить от одного вождя к другому, от одного племени к другому, ограничивая их в одном месте за то, что они слишком явно выдавали свои нетерпимые намерения, а в другом месте отказывая им в подарках, которыми вожди обычно награждали путешественников».

Эта картина говорит о многом. Она отражает внутри доиндустриального общества существование и всеобщее признание разумных и надежных норм человеческого поведения, она дает возможность предположить, что обитатели внутренних частей Африки прошли далекий путь, творчески приспособляясь к местным условиям. Искусство Африки, которое шокировало викторианскую Англию, могло возникнуть только там, где люди самостоятельно нашли ответы на вечные вопросы, касающиеся частного и целого, индивидуума и коллектива. Их философия, их взгляды на человечество и мироздание выражают неповторимый гений Африки. К ее религии и искусству слово «грубый» совершенно неприменимо, как ни старались европейцы, путешествовавшие по «Черной Африке», уверить мир в обратном. Ничто не свидетельствует здесь о примитивизме или отступлении перед насилием и темными силами природы. Может быть, кое-что удивляет, кое-что взывает о помощи, но во всяком случае понятия африканцев о человеческом обществе и его структуре не дают никаких поводов для обвинений их во врожденной неполноценности.

Сейчас, в середине ХХ века, мы начинаем понимать это все более ясно. Оторванные от передовых идей, которые содействовали развитию цивилизации у других народов, африканцы шли по пути прогресса, самостоятельно решая возникающие перед ними проблемы и руководствуясь при этом собственными законами развития. Медленно, но верно они шли вперед, оставаясь изолированными. Их развитие прекратилось лишь там, где работорговля нанесла наибольший урон. Большей части материка удалось избежать этой ужасной участи.

Ее избежало, например, племя лози в Северо-Западной Родезии. Законность и порядок в этом племени, а также существующая у него концепция правосудия опровергают все измышления о «безмозглости» и отсталости африканцев. Напротив, в ХХ веке правосудие у лози отличается такой же зрелостью и базируется на тех же принципах, что и современное правосудие в Европе и Америке. И там и тут, утверждает Глукмен, процессуальные нормы в основном сходны. «В целом, – продолжает он, – процесс правосудия у лози скорее совпадает с правосудием на Западе, чем отличается от него. Судопроизводство у этого племени основывается на тех же источниках закона, как и на Западе: стабильность окружающей среды, обычай, правосудие, прецедент, равенство, законы природы и общества, общественная политика, мораль...»

Таким образом, структура общества оказалась в Африке достаточно сильной, чтобы оно выжило. Однако бесспорно и то, что государства Южной Африки железного века пришли в упадок и распались. Их правителей либо изгнали, либо низвергли с высоты прежнего величия. Их сильно укрепленные каменные поселения и крепости, строившиеся многие годы, оказались заброшенными в одиночестве пустыни.

Варвары у ворот

Европейцы, вторгшиеся на земли матабеле и машона примерно 70 лет назад, не могли найти ничего, что подтверждало бы связь между обнаруженными ими развалинами и людьми, которые жили рядом с ними. Такой упадок африканской цивилизации вызван тремя основными причинами.

Первая из них – естественная непрочность системы феодальных или полуфеодальных государств, враждовавших друг с другом. В Африке, точно так же как и в средневековой Европе, династические междоусобицы неоднократно порождали войны. Второй причиной, которая в значительной степени нарушила соотношение сил и уничтожила систему торговли, была интервенция португальцев в начале XVI века. Третья причина, ввергнувшая эту цивилизацию в пучину хаоса после вторжения португальцев, – вторжение варварских народов с юга.

Если говорить о первой причине, у нас есть некоторые основания считать, что португальцы появились в Африке в тот период, когда тенденции к централизации в Центральной и Южной Африке железного века претерпевали радикальные изменения. Небольшие государства, объединявшие отдельные роды, втянули в свою орбиту целые племена и постепенно превращались в многоплеменные. Однако в процессе этого превращения перед ними возникали новые проблемы развития, обусловленные углублением внутриафриканских противоречий.

Таким образом, первые сведения португальцев о государствах бассейна Конго, собранные в конце XV века, показывают, что в ходе династических войн победители сконцентрировали в своих руках большую власть. Нзинга-а-Нкува, с которым они встретились, был только пятым отпрыском царской фамилии, но уже именовался царем Конго. В другой стороне южного континента, лежащей в глубь материка от Софалы, свирепствовали те же самые династические распри, о которых королю Португалии сообщали еще в 1506 году. Как утверждал Алькансова в том же году, в Мономотапе уже 13 лет длилась междоусобная война. Более поздние свидетельства указывают, что война ознаменовала конец периода распада Большого Зимбабве между первой и второй оккупацией его племенем машона.

Интерес Алькансовы к этим далеким районам объясняется главным образом тем, что ему нужно было растолковать Лисабону, почему столь внезапно прекратился вывоз золота из Софалы. В своем отчете он пространно рассказал о войнах, которые велись в этом районе за линией побережья спустя столетие после окончания войны Алой и Белой Розы в Англии. Судя по тому, что эти войны представляли собой в основном столкновения отдельных вождей или союзов знати, мы можем утверждать, что в Африке шла точно такая же борьба за власть, как и в Европе.

В Англии в результате феодальных войн королевская власть усилилась, бароны и феодалы были побеждены. При Тюдорах, утвердившихся в конце этого периода, страна стала фактически более единой, чем при Плантагенетах. Тогда же подобный процесс централизации и концентрации власти происходил в Южной Африке. Там, на центральном плато, лежащем за отдаленными равнинами, куда не ступала нога португальцев, в XVI-XVII веках строились величайшие каменные форты, поселения и королевские замки. Огромные стены Зимбабве, возможно, указывают на то, что мамбо обладал большей властью, чем его предшественник мономотапа, так же как в Англии Тюдоры были могущественнее Плантагенетов. В Западной Африке государства стали более централизованными, а в руках их правителей скопились огромные богатства. Но затем с течением времени наступил печальный конец.

Поскольку это касается государства Мономотапа, которое в результате побед баротсе расширилось на северо-востоке в XVII веке, то причиной его упадка были португальцы. Они уничтожили здесь централизованную власть и ввергли народы этой империи в состояние анархии. Но завершающий удар Мономотапе и ее соседям на юго-западе нанесли сами африканцы. Отряды воинственного племени, родина которого – юго-восточное побережье теперешнего Наталя, обрушились на эти равнинные цивилизации, опустошили и разорили их до основания. Побуждаемые древней потребностью переселяться на новые земли, хорошо знакомые с трудностями продвижения в южном направлении в тот период, когда вооруженные ружьями европейцы двигались на север от мыса Доброй Надежды, эти племена нгуни искали спасения от европейцев в заселенных районах, расположенных у них в тылу.

В 1843 году Цвангендаба во главе своих войск перешел Лимпопо и разрушил Вами. Отряды Шангона из Мозамбика ворвались в форты Иньянги и Пеналонги, оставив после себя террасированные склоны, над которыми потом ломали голову археологи. В 1835 году племя свази заживо сожгло последнего мамбо, или царя, баротсе, унаследовавшего престол, который его предки приняли у мономотапы, и разрушило его царскую резиденцию в Табас-Ка-Мамбо. А в 1838 году сюда на север пришел импис из Мзиликази – один из правителей племени зулу. Ему удалось избавиться от власти Чаки и преодолеть все препятствия, стоявшие на его пути. Этот последний обломок племени нгуни – ндебеле стал называться при европейцах матабеле. Но это уже другая история.

Варварские вторжения, во всяком случае, оказались губительными для государств южного плато. Здесь снова повторяется старый, уже знакомый нам мотив: сила кочевников и слабость оседлого населения. Однако вряд ли можно сомневаться, что португальцы в силу самой природы их экспансии уже во многом подготовили почву для такого вторжения.

Они осуществляли его двумя методами, и оба оказались губительными. Они захватили прибрежные города и прервали их торговлю вдоль побережья, а также торговлю с внутренними покупателями и поставщиками, с Персидским заливом, Индией и Дальним Востоком. Они вторглись во внутренние районы и пустили в ход огнестрельное оружие, чтобы поддержать отдельных правителей в междоусобной борьбе с их соперниками. Таким образом, они ослабляли местную власть и постепенно прибирали ее к рукам. Но поскольку у португальцев не хватило сил удержать ее, они оставили после себя полный хаос.

В процессе экспансии португальцы разрушили прибрежные города и парализовали некоторые африканские государства за побережьем. Но их народам удалось сохранить свою культуру, и там, куда не проникли португальцы, ее развитие продолжалось. Тем не менее большая часть Африки, особенно на юго-западе, пришла в полный упадок.

Ворота широко открываются

Португальские путешественники давно уже забыли о тех золотых мечтах, которые они лелеяли, путешествуя вдоль юго-восточных берегов. Уже в 1513 году Педру Ваз ди Суариш, королевский наместник Софалы, жаловался Лисабону, что «кафиры и мавры» привозят сюда золото из внутренних районов только в виде очень маленьких бусин и безделушек и «очень редко – в виде больших переплавленных слитков», что совсем не похоже, по его словам (Суариш, очевидно, в глубине души оплакивал крушение надежд на быстрое обогащение), на положение в Эльмине (Западная Африка), куда золото поступает «в виде крупных браслетов и ожерелий». Подобно другим европейцам, Суариш, конечно, сильно преувеличивал роль золота в торговле прибрежных городов. На самом деле эти города богатели благодаря вывозу в Индию и другие страны неблагородных металлов и слоновой кости. Золото не имело в этом товарообмене решающего значения.

Первый удар португальцы нанесли самым богатым прибрежным городам. Благодаря огнестрельному оружию им сравнительно легко удалось справиться с ними. Захватив эти города, португальцы попытались самостоятельно продолжать торговлю между Африкой и Индией. Однако здесь они потерпели поражение, несмотря на отчаянное мужество и нежелание признаться в провале. Их доконали собственная жадность и невежество. Как все захватчики, они захотели получить все сразу и как можно быстрее (разумеется, такие желания проявляли не только португальцы).

Вначале им пришлось столкнуться с пассивным сопротивлением. Купцы Софалы начали даже производить хлопчатобумажные ткани, так как закупать их в Индии они теперь могли только через португальцев. Барбоша сообщает, что, поскольку эти купцы не умели окрашивать ткани, они стали распускать синие хлопчатобумажные материи Камбея и «ткать их снова, в результате чего получалась совершенно новая вещь. Из этих синих ниток и белых ниток местного производства они изготовляли большое количество цветных тканей и от продажи их выручали много золота». Они поступали так, честно поясняет Барбоша, «осознав, что наш народ отнял у них торговлю товарами, перевозимыми на замбуко» (так называли на побережье суда, привозившие в Софалу товары из Индии), и «что они могли доставать товары только через посредников, которых король, наш повелитель, назначал в свои фактории и форты».

Тем не менее замбуко удавалось просачиваться через португальские кордоны. «Мавры Софалы, Момбасы, Малинди и Килвы, – пишет Барбоша в 1516 году, – перевозят золото, слоновую кость, шелк, хлопчатобумажные ткани и бусы из Камбея на небольших суденышках, которые скрываются от наших кораблей, и таким способом им удается переправить большое количество продовольствия, рисового напитка и немало водоплавающей птицы». Жалоб на это «браконьерство» было очень много. Суариш в своем послании португальскому королю в 1515 году, жалуясь на недостаток золота, сообщил также, что «мавританские купцы» продолжают торговлю, несмотря на все попытки прекратить ее.

Войны во внутренних районах приостановили приток золота на побережье. Однако в этом процессе большую роль сыграла агрессивность и жадность самих португальцев. Франсишку ди Бриту, португальский наместник Софалы после Суариша, сообщал, что вся торговля с внутренними районами Африки приостановилась и товары, которые приходят на португальских кораблях из Индии, невозможно реализовать. Ошибка португальцев, которую даже наиболее проницательные из них осознали слишком поздно, состояла в том, что они стремились захватить контроль не только над морской, но и над внутренней торговлей. Африканские прибрежные города достаточно хорошо понимали положение вещей, чтобы не стремиться к господству над соседями. Алькансова в 1506 году писал, что жители Софалы могут свободно заходить в глубь территории на четыре лье, но, пойди они дальше, «кафиры ограбят и убьют их». Португальцев же не устраивала возможность покупать товары у купцов и посредников из внутренних районов, как это делали жители прибрежных городов. Они хотели сами продавать и покупать и в обоих случаях извлекать наибольшие прибыли. Поэтому они стали продвигаться в глубь материка.

Их капитаны и торговые агенты делали то же самое в Индии, и в обоих случаях последствия были разрушительные. Так, индийские бусы, пользовавшиеся в Африке большим спросом, должны были закупаться только на деньги самого португальского короля. Это вряд ли устраивало местных капитанов и агентов, прибыли которых, таким образом, оказывались под угрозой. «Капитаны Бассейна и Чаула, – пишет Уайтуэй, – стали торговыми соперниками: оба они снаряжали вооруженные банды, которые отправлялись в страну за товарами». В результате этого торговля через посредников превратилась вскоре в едва прикрытый грабеж. Португальцы стали на побережье Индии таким же объектом ненависти, как и на побережье Африки.

Проникновение во внутренние части Африки оказалось более трудным делом. Однако уже через 30-40 лет после плавания Васко да Гамы португальские поселенцы и купцы появились на нижнем Замбези, в Сена и даже Тете. Некий Антониу Кайду даже обосновался в одной из резиденций мономотапы, когда в 1561 году туда попал португальский священник, по имени да Сильвейра. Местонахождение этой резиденции не выяснено. Во всяком случае, это не Большой Зимбабве. Скорее всего она была расположена на холмах к юго-западу от Тете на реке Замбези – район Маника в теперешнем Мозамбике.

Десять лет спустя Франсишку Баррету повел в глубь материка военную экспедицию из Софалы. Он умер по дороге, и его место занял Вашку Фернандиш Хомин, который вернулся на побережье, достигнув границ страны, где добывалось золото. Найденные им «рудники» бесспорно относились к району каменной гряды Иньянги и Пеналонги. Его экспедиции пришлось пробиваться через прибрежное царство Китеве – торгового посредника между Софалой и внутренними районами. В ходе боев португальцы сожгли Симбаоэ – дворец из дерева и соломы, принадлежавший царю Китеве. Миновав эту страну, они встретили хороший прием в стране царя Циканги, расположенной на каменистом нагорье, и продолжали двигаться к «рудникам».

Их сердца были полны надежд. «Наши люди, оказавшись в стране, где, по слухам, все вещи делаются из золота, ожидали, что обнаружат его на улицах и в лесах и уйдут отсюда доверху нагруженные им». Однако им пришлось разочароваться; увидев, что золото здесь попадается редко и его трудно достать, они вернулись на побережье с добычей, которая далеко не соответствовала затраченным усилиям.

Однако этот урок не пошел впрок, и попытки установить господство над внутренними районами Африки продолжались. В отчете Антониу Бокарру от 1607 года мы встречаем еще одно свидетельство, указывающее на роковое стремление португальцев стать монополистами. Там говорится о передаче в их руки всех рудников Мономотапы. Отчет интересен не только тем, что проливает свет на намерения-португальцев, это еще и предшественник договора, по которому правитель матабеле передал «полное и исключительное право на все металлы и минералы» агентам Сесиля Родса и его Британской компании Южной Африки. Договор был подписан в 1888 году, через 281 год после португальского.

«Я, император Мономотапы, – в отчете он назван „Гассе Люцере“, – считаю нужным – и выражаю при этом свое удовольствие – вручить его высочеству (королю португальскому. – Б. Д.) все рудники – золотые, медные, железные, свинцовые и оловянные, которые существуют в моей империи, до тех пор пока король Португалии, которому я передаю указанные рудники, будет поддерживать меня на троне, дабы я продолжал приказывать и повелевать, как и мои предшественники, и даст мне в помощь вооруженные силы, с которыми я пойду и уничтожу мятежного грабителя, по имени Матузуана, который опустошил некоторые земли, где залегает золото, и мешает купцам торговать».

Получить поддержку такой ценой – значит полностью подчиниться, и Мономотапа не избегла этой участи. Португальцы превратили императора в послушное орудие осуществления своих замыслов. В конце концов в 1629 году они заманили его в расставленную сеть, заставив подписаться под договором, согласно которому он объявил себя португальским вассалом и признал за христианами право обращать его подданных в католическую веру и строить церкви на территории его империи. Кроме того, он дал согласие на «поиски и разработку стольких рудников, сколько португальцы пожелают иметь», и обещал их не закрывать. Более того, он дал обещание навести «справки по всему королевству, имеется ли где-нибудь серебро», и сообщить об этом капитану Масапы, где был тогда расположен самый отдаленный португальский гарнизон, «с тем, чтобы он известил об этом губернатора». Он обязался «в течение года изгнать всех мавров из своего королевства (иными словами – купцов с побережья, которые конкурировали с португальцами. – Б. Д.), и, если через год хоть один из них останется, он будет убит португальцами». И он позволил португальцам сидеть в его присутствии.

И все же рыбка еще долго билась, попав на крючок. Указанный договор португальцы сумели навязать Мономотапе только после того, как им удалось найти повод для ссоры в Сена и Тете, когда на территорию империи вторгся хорошо вооруженный отряд из 250 солдат-португальцев и «30 тысяч вассальных кафиров». «Две огромные армии Мономотапы были разбиты» в 1628 и 1629 годах, «и на второй день большая часть империи погибла». Новый император принял христианство; он был избран на место еще сопротивлявшегося, но уже побежденного монарха, и с этого времени Мономотапа сохраняет христианское название и все в большей степени становится игрушкой в руках завоевателей.

Ее печальная история продолжалась. К 1667 году, когда Мануэль Баррету оставил нам бесценный отчет о положении в этих «реках золота» Юго-Восточной Африки, португальцы уже твердо контролировали внутренние районы Африки вплоть до Тете и окружающей его территории.

Огнестрельное оружие было надежной гарантией успеха, и португальцы делали здесь все, что хотели. Некоторые из них, например капитаны Софалы и Мозамбика, конечно, продолжали обогащаться благодаря торговле, напоминавшей скорее грабеж. «Португальцы и даже mocoques из Камберари и других районов Мокаранга» – так называлась господствующая держава, – иными словами вожди и «знать», которые поддерживали их против законных правителей, «держат в своих руках обширные земельные владения или провинции, которые они купили и продолжают ежедневно покупать» у Мономотапы. В настоящее время, добавляет Баррету, они более могущественны, чем сам король. «Когда я был там, – пишет он, – они объявили ему войну и убили его. Это несправедливое восстание возглавлял Антониу Руиз, и во время войны произошло много беспорядков».

Разрушив государства, которые они встретили на своем пути, португальцы больше всего пострадали сами. Между строчками осторожных и негодующих фраз Баррету можно прочитать многое. Объясняя причины неудач в поставках золота, он пишет: «Кафиры не ищут золота, поскольку они испытывают страх перед португальцами. Их encozes (вожди) не желают, чтобы золото добывалось на их территории, ибо, как только сведения о наличии золота доходят до португальцев, последние обычно скупают землю у короля, „своей марионетки“, и таким образом эти большие господа... лишаются своих земель и превращаются в бедных capreros, то есть пролетариев».

Баррету указывает на три причины недостатка золота. Все они ясно показывают, почему долго осуществляемая глупая затея португальцев потерпела крах. Первая из них – «отвращение encozes, которые не позволяют добывать золото в своих землях, дабы португальцы не домогались их». Вторая – «недостаток в людях». «Но основная причина недостатка в людях – плохое поведение португальцев, от насилия которых кафиры спасаются, переходя из одной страны в другую». В Анголе и Мозамбике, где португальцы хозяйничают до сих пор, местные жители спасаются от преследований колониальных властей точно таким же способом.

«Последнее обстоятельство служит третьей причиной недостатка золота, ибо в Морандо, стоит кафирам положительно ответить на наши требования, немедленно появляется какой-нибудь могущественный человек, а в случае его отсутствия – какой-нибудь mocoque со своими приближенными и рабами и совершает такие насилия над несчастными золотоискателями, что, по их мнению, лучше спрятать золото, чем добывать его, давая нам повод проявить жадность и продемонстрировать им все несчастья их положения».

Таким образом, португальцы, встретившие в Юго-Восточной Африке великие и процветающие народы, постепенно низвели их до положения рабов. К 1719 году португальский король уже вынужден был написать своему наместнику в Индии, что его «обширная империя» в Центральной Африке «пребывает сейчас в состоянии такого упадка, что в ней нет единого властителя, ибо каждый здесь сам себе владыка. И хотя в этой империи есть монарх-правитель, потомок древнего рода Мономотапа, его права и превосходство почти ничего не значат, ибо Чангамир и бесчисленное множество других мелких правителей почти всегда умерщвляют этих королей, как только те берут в руки скипетр».

Иными словами, из-за вторжения португальцев «бароны» вышли победителями в этой «войне Роз» и ни одному централизованному правительству не удалось устоять перед их опустошительными набегами. Порядок и законность были поколеблены и в конце концов рухнули. Прибрежные города заросли кустарником. Сами португальцы, жившие здесь небольшими группами в унылых крепостях, погрузились в спячку и погибали либо их брали в плен более сильные европейские соперники.

Через 60 лет после того, как да Гама обогнул мыс Доброй Надежды, завоевательный пыл португальцев почти иссяк и все, что осталось у них в результате отважных военных предприятий и неиссякаемых усилий отдельных авантюристов, – это несколько маленьких колоний, которые хирели с годами, и воспоминания о былом величии и славе. Вряд ли нужно говорить здесь, что причина этого упадка не в каких-то особых порочных свойствах португальцев. Другие европейцы преследовали в Африке те же самые цели и добивались их такими же средствами. Можно даже сказать, что жадность и стремление к наживе проявлялись у португальцев не в такой отвратительной форме, как у других завоевателей. В португальских архивах мы находим документы, авторы которых высказывают здравые суждения и честно негодуют по поводу пороков колониальной политики.

Поражение португальцев объяснялось существованием у них в стране устаревшей феодальной системы. В Португалии сильный купеческий класс отсутствовал, и жители ее не понимали, как можно добиться цели иными средствами, кроме завоеваний и грабежа; их строго автократические методы правления и торговли оказались губительными как для них самих, так и для тех стран, которые они завоевали. У них были мужественные и находчивые люди, но все их труды пропали даром из-за бездарности государственной системы. В результате одна неудача следовала за другой.

Захватив морские порты Индии и Африки, португальцы разрушили их, выполнив королевские приказы и дав волю своим аристократическим пиратам. Тем самым они грубо разорвали те тонкие нити, которые с такими трудностями веками протягивали купцы, связывая оба конца Индийского океана. Из писем португальцев можно почерпнуть немало фактов, свидетельствующих о том, что им так и не удалось наладить эту торговлю. Немногое, что осталось от нее, функционировало вопреки португальской торговой политике, Разрушив эту великую систему международного обмена и не сумев восстановить ее, португальцы самозабвенно занялись поисками золота; потерпев неудачу, стали искать серебро, а не найдя серебра, стали хватать все, что попадалось под руку, и в конце концов у них осталась только работорговля.

Лишь Бразилия обеспечила португальцам длительную связь с Юго-Восточной Африкой. И это было особенно печально, потому что Бразилия нуждалась в единственном товаре – рабах. В конце XVII века работорговля стала играть главную роль в африканской политике Португалии. Вывоз рабов, войны, непрекращающиеся восстания, крушение централизованных держав, утрата всех человеческих ценностей – вот что вызвало в Африке переход от домашнего рабства к оптовой торговле людьми на экспорт.

К XIX веку у португальцев остались только небольшие поселения во внутренних районах Мозамбика. За исключением одного или двух, все поселения были сметены с лица земли и полностью уничтожены теми самыми завоевателями нгуни, которые подчинили себе каменные цитадели Ками и Дхло-Дхло и построенные на вершине холмов крепости Иньянги и Пеналонги. Эти завоеватели уничтожили древние рудники и убили рудокопов, выразив тем самым свою ненависть к европейским захватчикам. Так, уже в 60-х годах прошлого века вождь-завоеватель из племени зулу, по имени Мзила, с целью «помешать тому, чтобы золото рудников Маника (племя нксаба, пройдя здесь до него, уже уничтожило португальцев) оставалось приманкой для белых авантюристов, истребил всех потенциальных местных рабочих этого района и превратил его в пустыню», – писал Брайянт.

В эту пустыню и проложили путь европейцы в конце ХIХ века, вообразив, что такое положение создалось не в результате вчерашних событий, а существует здесь с незапамятных времен.

История начинается сначала

Середина нашего века, когда над миром нависла угроза ядерного уничтожения, может показаться будущему поколению мрачной. Но оно отметит в этом периоде и некоторые положительные моменты, в частности начало освобождения Африки и присоединение ее народов ко всему человечеству на условиях равенства.

Эти интересные годы будут годами постепенного исчезновения расистских измышлений, которые так или иначе тормозили прогресс человечества во всех уголках земного шара. Однако нигде разлагающее влияние расизма не проявлялось столь губительно, как в Африке. Наша эпоха восстановит или, по крайней мере, подготовит восстановление в своих правах 70 или 80 миллионов «черных» африканцев из английских, французских и итальянских колониальных империй. Другие народы Африки, в том числе, конечно, «белые» африканцы Арабского Севера, идут по тому же пути. Сейчас в Африке не найдешь территории, как бы мала, далека или отгорожена от остального мира она ни была, где мужчины и женщины не собирались бы вместе, обсуждая свое будущее.

В этом кратком обзоре некоторых аспектов истории Африки, предшествующей периоду колониальных захватов, многие проблемы остались не затронутыми, а некоторые спорные вопросы едва освещены. Более мудрый автор, напиши он более объемистый труд, должен был бы сделать то же самое. Ибо только в ближайшие 50 лет история Африки будет восстановлена во всех деталях и ее разрозненные части соединятся в цельную картину, в которой не будет места невежеству, сомнениям и предрассудкам. А пока эта слабая попытка рассказать о том, что сейчас прояснилось и стало доподлинно известным в отношении некоторых крупных проблем африканской истории, может оказаться полезной, если она хотя бы убедит читателя, что возникающие сейчас в Африке государства появились не из инертной пустоты прошлого.

Они появились отчасти в результате общения с остальным миром, которое часто наносило Африке ущерб, хотя иногда было и созидательным. Но прежде всего африканские государства возникли благодаря присущему им внутреннему динамизму. Пастушеские государства древнего Судана – это вовсе не результат усиления чужеземцев. Цветущие города восточного побережья – отнюдь не инородная драгоценность, одиноко сверкающая на унылом берегу. Стены и башни Зимбабве – не памятник предприимчивости Средиземноморья, не торжественный монумент, оставленный неизвестным народом, исчезнувшим с лица земли.

Африканская история представляет собой процесс, в котором подъем не раз чередовался с упадком, но в конечном итоге созидательное начало одерживало верх. Африка всегда была в русле всеобщего человеческого прогресса и шла в том же направлении, что и народы других континентов. Народы Африки внесли и вносят ценный вклад в сокровищницу мировой культуры: в развитие человеческой мысли, искусство управлять и просто искусство, особенно в музыку.

История народов Африки начинается заново, они вступают в период возрождения в момент, когда печальные сумерки опустились вокруг на национальные государства. Однако их собственные традиции, как можно заметить, редко были традициями узко национальными. Гений африканских народов выражался в интеграции – интеграции путем завоеваний, как это предписывало время, и интеграции путем плодотворного смешения и переселения народов. Они никогда не довольствовались узко национальными рамками, стремясь к государственному объединению на более широкой основе. Так, империя Канем наряду с Мали и Сонгаи – крупнейшими централизованными государствами древнего Судана – была по государственной структуре прототипом федеральных государств: во главе ее стоял правящий совет, в который входили 12 князей, управлявших обширными пространствами страны в течение многих поколений.

Империализм XIX века расчленил народы, оставив нынешней Африке проблему восстановления ее границ на рациональной основе. По мере того как все больше африканцев добивается независимости, возникает вопрос: не нарушится ли эта основа в процессе создания национальных государств, которые будут скопированы с европейских образцов? Удовольствуются ли эти народы копированием? Сейчас это особенно опасно, ибо наступил период, когда национальное государство уже утратило способность стимулировать развитие человечества и все чаще препятствует его дальнейшему росту. Должна ли Африка возродить у себя национальное разделение и межнациональные распри?

Время ответит на этот вопрос. Можно отметить лишь, что в 1959 году народы Нигерии готовились перейти к независимому существованию в рамках федеральной структуры. По тому же пути шли соседние с ними народы Французского Судана и Экваториальной Африки. Анализируя пути их развития, легко замечаешь уклон к федерализму и интеграции внутри крупных соединений. Африканские народы в прошлом шли собственным самобытным путем, и нет никаких оснований думать, что сейчас они свернут с него.

Их неудачи были предметом пересудов много лет и даже веков. Пора заявить о достижениях Африки. В ходе истории эти достижения будут становиться все более явными и понятными. В настоящее время мы находимся пока в преддверии ее истории.

Перевод М.К.Зеновича

Content

Дэвидсон Бэзил Новое открытие древней Африки

Бэзил Дэвидсон Новое открытие древней Африки

Введение

Древняя Африка заселяется

Границы познаваемого в истории Африки

Линии миграции

Пустыня как естественный барьер

Гиганты и герои

Загадка Мероэ

Властелины южной границы

Египет – Ливия – Куш

Мероэ

Торжество Куша

Афины в Африке?

Царства древнего Судана

Древняя Западная Африка. Открытия в Нок

От Куша и Карфагена

Появление железа

«Деловые связи с королем Тимбукту»

Гана

Мали

Сонгаи

Сао и Канем

В Дарфуре

Упадок и возрождение

Между Нигером и Конго

За саваннами

Великое искажение

Бенин

Единство в многообразии

К югу

Южный Зиндж

Открытия в Каламбо

Основы южной цивилизации

Торговцы в Индийском океане

Города Сабеи

Рейсы вдоль побережья Африки

Характер торговли

Китай и Африка

Прекрасные каменные города

Забытая цивилизация

Арабские или африканские?

Путешествие в глубь континента

После Аксума

Величие Эфиопии

Энгарука

Древние дороги Кении

Азанийская история

Кто такие азанийцы?

Строители юга

«Поистине огромная страна»

Зимбабве

Копи царя Соломона?

Приговор на основе доказательств

Средневековая Родезия

Золотые погребения Мапунгубве

В древнем Трансваале

Ниекерк и Иньянга. Форты и террасы

О чем говорят древние развалины

Некоторые сравнения

Период расцвета

Почка и цветок

Наши задачи

Упадок и разрушение

Структура общества

Варвары у ворот

Ворота широко открываются

История начинается сначала