Метельский Георгий Васильевич

Тайфун над пограничной заставой

Тайфун над пограничной заставой

После бессонной трудной ночи и беспокойного дня, проведенного на стрельбище, чертовски хотелось спать, и старший лейтенант Василий Иванович Бочкарев уже предвкушал удовольствие, как он стащит, наконец, с гудящих ног сапоги, разденется и с наслаждением ляжет на свою холостяцкую солдатскую койку. Лампочка, как всегда, будет гореть не очень ярко, движок — тарахтеть, но это не помешает начальнику заставы по привычке взять в руки книжку и прочитать полстраницы, после чего сон окончательно сморит его. Он будет спать, не выключая электричества, беспокойно и чутко, пока не запищит над ухом зуммер телефона и дежурный по заставе, а может быть, заместитель, не вызовут его или же не зададут какой-либо вопрос, ответить на который, по их мнению, может только он.

Так было не раз, и так, возможно, будет и сегодня, но не раньше, чем он проведет боевой расчет — зачитает перед строем задание на предстоящие сутки, потом отправит на границу очередной наряд, потом проверит, как несут службу прожектористы, потом...

— Товарищ старший лейтенант, разрешите войти?

Бочкарев очнулся от своих мыслей, машинально ответил «Да» и поднял голову.

— Чего тебе, Федоренко?

— Доверенность заверить, товарищ старший лейтенант.

— Перевод?

— Так точно.

— Небось, разоряешь родителей... Они у тебя что, богачи?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, колхозники.

Не вставая со стула, а лишь повернувшись корпусом, Бочкарев потянул на себя ручку отпертого сейфа и достал печать.

Чтобы получить посылку, надо было переслать доверенность в ближайший поселок, километров за сто, а для этого ждать случайный попутный вертолет или же корабль, который два-три раза в году привозил на заставу продукты, боеприпасы и амуницию. Даже на шлюпке не всегда удавалось подойти к обрывистым скалам у заставы, и тогда, проболтавшись несколько часов на штормовой волне, корабль покидал негостеприимный берег.

— Долго ждать придется, Федоренко, — сказал Бочкарев, возвращая солдату заверенную доверенность.

— А нам не к спеху, товарищ старший лейтенант... Разрешите выйти?

Долгосрочный прогноз погоды на сентябрь предсказывал частые штормы, которые здесь, на Тихом океане, неофициально назывались тайфунчиками, что означало не панибратское отношение к ним, а скорее желание хотя бы на словах умерить их силу.

За пять лет, проведенных на Дальнем Востоке, сначала на одном из Курильских островов, а потом здесь, на восточном побережье Камчатки, Василий Иванович привык к тайфунам, землетрясениям, извержениям вулкана, снежный конус которого был виден из окна канцелярии, к горячим ключам, бившим вблизи заставы, даже к цунами, которые, к счастью, не были опасны для заставы: она стояла на крутом, тридцатиметровой высоты берегу, тогда как по подсчетам ученых самая сильная волна в этом месте не должна превышать двадцати семи метров.

Без стука, как-то суматошно вошел в канцелярию заместитель Бочкарева младший лейтенант Невиномысский, совсем юный на вид, с короткими черными волосами и ярким девичьим румянцем на тугих щеках. Манеры у младшего лейтенанта еще остались мальчишеские, угловатые, голос срывающийся, петушиный, и все это вместе взятое делало его больше похожим на солдата первого года службы, чем на офицера.

— Перепелица! — бросил на ходу заместитель.

Скрипнула дверь, и на пороге появился крупный солдат с веснушчатым широким лицом и резко очерченными розовыми кругами у висков — следами от только что снятых наушников.

— Товарищ младший лейтенант, по вашему приказанию... — начал он заученной скороговоркой.

— Курить есть? — перебил его Невиномысский.

Перепелица достал из кармана пачку дешевых сигарет, вынул одну и протянул ее заместителю начальника заставы.

— Разрешите идти?

— Идите!

— Владимир Павлович, ты когда кончишь стрелять папиросы у солдат? — спросил начальник заставы.

— Товарищ старший лейтенант, курить страсть хочется... А свои — тю-тю... — Румяное лицо заместителя приняло виновато-озорное выражение.

Как-то автоматически, не раздумывая, он подошел к стоявшему на шкафу транзисторному приемнику и до отказа повернул колесико. Передавали легкую музыку. Какой-то безголосый мужчина томно выводил: «Если любовь — лавина, лавина мне по плечу». Бочкарев поморщился и хотел было выключить «Спидолу», но тут песня окончилась и кто-то металлическим равнодушным голосом, без точек и запятых, начал читать прогноз погоды.

«Говорит камчатское метео. По восточному побережью ожидается облачная погода с прояснениями, ночью возможен дождь, ветер пять-шесть баллов, к исходу суток до восьми баллов, высота волны от полутора до четырех метров, температура воды десять-одиннадцать градусов...» Затем тот же металлический голос принялся повторять сводку, и Бочкарев выключил приемник.

«Даже радио нельзя послушать», — подумал Невиномысский, обижаясь на своего начальника. «Спидолу» он привез на заставу с собой, почти никогда не расставался с нею, носил по казарме, по двору, всегда включенную на полную мощность, и брал на квартиру, когда уходил спать.

За дверью слышались голоса, шаги. Только что окончились политзанятия, которые проводил Невиномысский в ленинской комнате, и пограничники, пользуясь несколькими свободными минутами, тихо переговаривались. Громко на заставе обычно не говорили, потому что рядом, в спальных помещениях, всегда кто-нибудь отдыхал — вернувшиеся со службы или готовившиеся к ней. Каждому, кто сейчас стоял в сушилке, предстояло через несколько минут снова заняться делом — кому-то идти на границу, кому-то работать на кухне, кому-то доить коров, кому-то стоять у заставы. В этой таежной глуши, где ближайший поселок находился в ста километрах, едва ли кто попытается проникнуть незамеченным в казарму, но инструкцию нарушать не полагалось и часовой нес свою службу.

Правда, было бы неверным утверждать, что вокруг была одна пустота. В двадцати километрах от заставы жила семья охотников, муж, жена и дочка лет двенадцати, чуть дальше на север стоял домик метеостанции, там тоже обосновались четверо, на другом фланге разбили свой маленький лагерь геологи ленинградской экспедиции. Все эти люди были известны на заставе и порой заходили к пограничникам в гости.

«Давненько никого не было», — устало подумал Бочкарев. Тут он мысленно немного оживился, вспомнив геолога Наташу. Когда нынешней весной она впервые появилась в их погранзоне, первый же наряд задержал ее и привел на заставу. Разговаривал с Наташей сам Бочкарев, собрался было писать протокол о нарушении пограничного режима, но тут приехал на лошади начальник геологов Николай Павлович — выручать своего работника — и привез нужные документы.

...По-прежнему хотелось спать, но одолевали мелкие повседневные заботы. Только что зашел старшина, уселся на стул возле своего письменного стола, стоявшего перпендикулярно к столу начальника заставы, и, уставившись покрасневшими от недосыпания глазами на Бочкарева, спросил.

— Товарищ старший лейтенант, сено мы в конце концов укроем, или его унесет, как в прошлом году?

— На это, Иван Иванович, старшина есть.

— А людей кто старшине даст?

Старшина Иван Иванович Стародубцев был самым пожилым на заставе, лет под пятьдесят, носил усы и досконально знал не только свое дело, но и обязанности заставных начальников, и эти знания, приобретенные большим опытом пограничной службы, позволяли ему выступать как бы в двух лицах. Один старшина Стародубцев являл собой образец кадрового военного, был неизменно подтянут, с видимой охотой выполнял распоряжения офицеров. Так бывало, когда старшине приходилось служить с пусть строгим, но умным и справедливым начальником. Другой старшина Стародубцев позволял себе со снисходительным пренебрежением, с обидной ленцой относиться к офицеру, считавшему, что маленькая звездочка на погоне, полученная в погранучилище, автоматически делает его на голову выше тех, кто этой звездочки не имеет. Откуда тогда брались у старшины сарказм, изощренная способность поставить такого начальника в нелепую ситуацию, показать свое превосходство над ним.

С солдатами старшина был строг, заставлял работать, но и сам не чурался никакой работы. Завидев пограничника, который вышел из казармы скучающей походкой, он манил его пальцем к себе и задавал один и тот же вопрос: «Чем занимаетесь?» и, если солдат мямлил или отвечал нечетко, тотчас же находил ему дело. Вскоре все, однако, разгадывали эту слабость старшины и, заметив его, немедленно принимали крайне занятой, озабоченный вид и старались улизнуть от всевидящего ока Стародубцева.

С какой-то болезненной щепетильностью следил старшина за порядком в казарме и даже придумал особый деревянный шаблон, с помощью которого солдаты придавали подушкам абсолютно одинаковую форму. «Чепуха какая-то!» — сказал сам себе Бочкарев, увидев впервые это новшество, но изменять порядок до поры до времени не стал, а потом свыкся уж больно аккуратно выглядели оформленные этим способом подушки на уныло-сером фоне одеял.

Бочкарев понравился старшине; с первой же встречи старшина признал в нем умного и справедливого начальника и если порой, разговаривая со старшим лейтенантом, позволял себе покровительственные нотки в голосе, так это было исключительно от желания помочь своему начальнику, который к тому же годился ему в сыновья.

К младшему лейтенанту Невиномысскому старшина относился двояко: с одной стороны, он не любил, когда заместитель начальника заставы к месту и не к месту делал замечания солдатам, повышал голос, бестолку суетился, а с другой — многое прощал ему за молодость и старание стать в конце концов хорошим офицером.

— Три человека надо, чтобы сено в порядок привести, — продолжил свою мысль старшина.

В прошлом году на заставе заготовили на зиму много сена, сложили в огромный стог, но не обвязали, не прижали крепким навесом, и первый же ураган в минуту унес весь стог за тридевять земель. Старшина в это время был в отпуске, на другом конце страны, а Бочкарев еще служил на Курилах.

-Три человека, говорите...

Начальник заставы взял листок с надписью «распорядок дня», где записывалось, что надо делать каждому солдату ежедневно, и начал проглядывать, кто из пограничников когда и чем занимался. Солдат на заставе не хватало, день каждого был расписан по часам и минутам и свободных людей найти не удавалось.

— Ладно, не ищите, товарищ старший лейтенант; завтра сено укроем, — сказал старшина.

Начальник заставы не стал ни о чем расспрашивать, он знал: раз Стародубцев пообещал, значит, это будет сделано, если не в порядке приказа, то «на энтузиазме», причем энергичнее всех будет работать сам старшина.

В дверь опять постучали, и вошел дежурный по заставе сержант Лобода.

— Товарищ старший лейтенант, наряд в составе ефрейтора Пояркова и рядового Савельева на охрану государственной границы подготовлен!

— Пусть войдут, — Бочкарев встал и привычно поправил китель.

Гулко ступая по полу, строевым шагом в канцелярию вошли два пограничника.

— Службу нести можете? — спросил начальник заставы.

— Так точно!

— Приказываю выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Вид наряда — дозор. Маршрут движения — от заставы по береговой отмели на левый фланг до охотничьей избушки. По пути осмотреть ущелье Узкое и пещеры возле него с целью возможного обнаружения нарушителей границы. Срок службы — до двадцати четырех часов. Вопросы есть?

Все это старший лейтенант сказал с привычными интонациями в голосе и в привычном темпе, как говорил и вчера, и неделю, и год тому назад. Так же привычно выслушали приказ два отправляющихся в наряд пограничника, которые тоже давно выучили наизусть все, что им говорили в подобных случаях. Все это каждый раз повторялось из слов в слово, сопровождалось определенным ритуалом, но именно это как раз и придавало, казалось бы, обычным, заученным словам особое значение, торжественность, составляло то, что отличало «гражданку» от службы военной, пограничной.

Лишь в поздние сумерки старший лейтенант покончил с неотложными делами и пошел к себе — спать. Он еще не успел закрыть дверь канцелярии, как послышалась знакомая музыка: это Невиномысский включил свою «Спидолу». Бочкарев хотел было вернуться — навести порядок, но раздумал и махнул рукой: пусть забавляется младший лейтенант.

Дом, рассчитанный на три семьи — начальника, заместителя и старшины, стоял рядом с заставой, меж кривых и узловатых берез, которые здесь называли каменными. Квартира Бочкарева, обставленная казенной мебелью, чистая и прибранная, выглядела тем не менее нежилой, сам хозяин занимал по сути дела только одну комнату, остальные две пустовали в долгом ожидании семьи, которая так и не сложилась.

Да, не сложилась...

Он мысленно перенесся в Орел и с какой-то удивительной ясностью увидел перед собой педагогический институт — покрашенное охрой большое здание с колоннами, длинный коридор и там, среди толпы студенток, одну, ставшую два года назад его женой. Три месяца отпуска, которые он провел тогда в Орле, были их тремя медовыми месяцами — с купаньями в Оке, поездками в Спасское-Лутовиново «к Тургеневу», лесами возле Мценска, танцами в парке... А потом все вдруг пошло вверх тормашками Тоня передумала бросать институт и ехать куда-то к черту на кулички за своим мужем. Он кровно обиделся, хотя и понимал, что она права по-своему, рассорился с ней и уехал. Там, на Курилах, не выдержал и написал первый. Она ответила. Он написал еще. В этом году, точнее, два месяца назад, Бочкарев получил известие, что она благополучно сдала государственные экзамены...

...Движок уже тарахтел. Лампочка горела тускло, с неполным накалом, но Бочкарев давно привык к этому и не замечал. Наконец-то он снял свои пудовые сапоги, разделся и с наслаждением вытянулся на постели, прислушиваясь к тому, как постепенно перестают гудеть натруженные за долгий день ноги. Книгу он взял с тумбочки машинально, так же машинально открыл ее в нужном месте, но не надолго: через минуту-другую она выпала из рук.

Начальнику заставы снился родной дом в маленьком городке неподалеку от Орла, мать, которую он не видел два года, и старый цветущий яблоневый сад, на который неожиданно надвинулась сильная майская гроза. Как полагается, сверкали молнии, и в потемневшем, затянутом тучами небе долго громыхал гром, разбудивший Бочкарева. Старший лейтенант открыл глаза и привычно, на ощупь поднял телефонную трубку.

— Слушаю...

— Товарищ старший лейтенант, — раздался встревоженный голос дежурного по заставе, — в районе Серых скал трое неизвестных на берегу. Заливает их приливом...

— Понятно... Поднимите заставу «в ружье».

Бочкарев посмотрел на часы — было начало второго ночи. «Вот тебе и поспал», — сказал он сам себе, хмыкая. В этом хмыканье, однако не чувствовалось обиды на дежурного или на свою долю. За годы службы на границе он давно привык к подобным случаям и теперь, торопливо, по-солдатски одеваясь, думал о том, кем могут оказаться те трое на затапливаемом океанским приливом клочке земли. Он мысленно представил себе Серые скалы километрах в десяти от заставы — узкую полоску берега с черным песком, каменный уступ у самой воды, нависшие над ним скалы и поднимающийся, как на дрожжах, набухающий океан... Если знать место, можно, правда, с риском для жизни, подняться по расщелине метров на пять вверх и укрыться в крохотной, не заметной с уступа пещере... И кто там? «Непрошенные гости»? Едва ли, хотя и это не исключено. Морские пограничники недавно засекли чужую подводную лодку, которая шла вдоль кромки наших территориальных вод. А может быть, просто любители приключений, неудачливые туристы, приехавшие с запада в эти нехоженые края?..

За дверью Бочкарева охватил мрак и холод непогожей сентябрьской ночи. Внизу гулко шумел океан и бухал волнами в берег. Качалась от ветра почти не дававшая света лампочка на столбе.

«Кажется, синоптики на сей раз оказались на высоте», — Бочкарев вспомнил о сводке погоды.

Застава уже заканчивала строиться. Слышались топот ног, бряцание автоматов, приглушенные голоса, но пока Бочкарев дошел до казармы, все смолкло.

— Застава, смирно! — скомандовал старшина.

— Вольно! Кто доложит обстановку?

— Савельев только что оттуда.

Выяснилось вот что.

Наряд ефрейтора Пояркова, как обычно, шел сначала по берегу, а когда берег стало заливать приливом, поднялся по ущелью наверх и продолжал путь. Возле урочища Серые скалы услышали чьи-то тревожные громкие голоса: звали на помощь. Было уже совсем темно, но тучи еще закрывали не все небо, и когда выглянула луна, увидели внизу двух женщин и мужчину. Волны уже перекатывались через уступ, и эти трое стояли, прижавшись спинами к скале. Ефрейтор Поярков крикнул, что он не видит, послал Савельева на заставу, а сам остался.

— Без веревок там спуститься было невозможно, товарищ старший лейтенант, — сказал Савельев виноватым голосом.

— Я знаю, — ответил начальник заставы.

Он подумал, что и с веревками тоже будет спуститься нелегко, да что там нелегко! — чертовски трудно. Альпинистов на заставе нет, а скалы там отвесные, голые, скользкие, даже ногу поставить негде.

— Добровольцы есть? — спросил начальник заставы.

В другой обстановке он бы по своему усмотрению назначил несколько человек в тревожную группу, но тут был особый случай и нужны были не просто отважные, но и умелые люди.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил рядовой Гоберидзе. — Родился среди скал, вырос в ущелье на Кавказе. Немножко альпинист...

— Согласен.

Охотников вызывалось много, но начальник заставы, кроме Гоберидзе, отобрал еще двоих — Баулина и инструктора службы собак сержанта Иванова с овчаркой Миртой, которая сидела рядом со своим хозяином и широко зевала.

— С тревожной группой поеду сам. За начальника заставы остается младший лейтенант Невиномысский, — распорядился Бочкарев.

Тем временем старшина успел сходить на склад за веревками. Сержант Баулин подвел оседланных лошадей.

— Спирт, лекарства, бинты, сухая одежда? — спросил Бочкарев.

— Все в сумке, товарищ старший лейтенант, — ответил старшина.

— Тогда двинулись, — сказал начальник заставы и первым вскочил на коня.

Ехали в обход, кружным путем: берег был залит водой, а тропа по верху вела через ущелье, которое не могли преодолеть лошади, и его пришлось объезжать. Было темно, противно выл ветер, шел дождь, и холодные, косо летящие капли били по лицу.

С километр можно было ехать крупной рысью, но потом дорога окончилась и началась каменистая тропа. По ней в темноте лошади шли осторожно.

Солдаты изредка переговаривались.

— Если не снесет волной, определенно продержатся...

— Ежели впервой, то... насмерть перепугаться можно...

— Когда еще этот отлив начнется...

Начальник заставы нервничал. Тревожной группе полагалось действовать решительно и быстро. А тут спотыкаются и скользят кони, и их не пустишь галопом, как в степи. Почему-то вспомнилось, как он ловил нарушителя еще в бытность курсантом задыхаясь, обливаясь потом, бежал ночью, не разбирая дороги, по глубоким туркменским пескам против валящего с ног «афганца». Тогда их тревожная группа задержала контрабандиста, и Бочкарева представили к знаку «Отличный пограничник».

Дождь усилился. Колючие ветки шиповника царапались о полы плаща, мокрые ветки берез хлестали по лицу, то и дело приходилось наклоняться, и начальник заставы решил, что завтра же пошлет кого-нибудь, чтоб срубили эти ветки.

Мысли его все время возвращались к тем троим, застигнутым стихией. Позавчера было новолуние и, значит, сегодня ожидается самый высокий прилив, полная вода наступит около двух часов ночи... Там у себя, в Орловской области, Бочкарев не знал ни «полной воды», ни «прикладного часа», ни «месячного неравенства», ни «дыхания океана», которые имели немалое значение в здешней жизни. Таблица приливов, составленная для охраняемого заставой участка, висела в канцелярии на видном месте в соответствии с ее показаниями назначался маршрут нарядов, составлялся план обороны заставы.

«Прилив еще не окончился, — продолжал думать Бочкарев. — Если их не смыло волнами, они могут быть только в пещере, но и ее скоро зальет». В тихую погоду пещера заливалась не вся, и тогда можно было в ней стоять по грудь, по горло в воде, однако в шторм, в «тайфунчик» волны могли захлестнуть ее целиком, не оставив спасительного пространства под сводом. И несколько часов пробыть в воде! Он вспомнил Третьяковку, «Княжну Тараканову», страшных крыс, в панике взбиравшихся на постель... «Температура воды десять-одиннадцать градусов», — прозвучал в памяти металлический голос «Спидолы».

...Тропа, огибая ущелье, увела в сторону от океана, начались крутые подъемы и такие же спуски, вверх- вниз, вверх-вниз. Бочкарев теперь ехал впереди, наивно полагая, что это ускорит движение их маленького отряда. Но лошадь под ним, не слушаясь понуканий, ступала осторожно, чутьем определяя, куда лучше поставить ногу.

К цели подошли в непроглядной темноте. Начальник заставы засветил фонарь и в пляшущем светлом круге стали видны угрюмые отвесные скалы, белые стволы берез и где-то далеко бегущая навстречу маленькая фигурка ефрейтора Пояркова.

Наряд спешился.

— Товарищ старший лейтенант, на участке границы возле Серых скал обнаружены трое неизвестных...

Начальник заставы не дослушал.

— Знаю... Что нового?

— Ничего, товарищ старший лейтенант. Сначала кричали, потом стихли. Но вроде бы на воде никого не видел.

— Увидишь тут в такой темноте, — сказал сержант Баулин.

— На одной женщине, кажется, была белая курточка... Может, заметил бы, если что...

— Не удалось выяснить, кто такие?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант.

Начальник заставы подошел к краю скалы, к самому обрыву, заглянул вниз, но ничего не увидел.

Сильный луч фонаря не смог пробить туман, поднятый остывающей водой океана.

— Покричим!

Они все дружно кликнули что-то вроде «Го-го-го!» и прислушались. Внизу равнодушно и гулко ревела вода.

«Если они не смогли забраться в пещеру, значит, погибли», — подумал начальник заставы, но вслух ничего не сказал, чтобы не расхолаживать бойцов.

— Кто пойдет первым?

— Конечно я, товарищ старший лейтенант, — послышался гортанный голос Гоберидзе.

— Добро... На высоте метров пяти от подошвы уступа должна быть щель — вход в пещеру...

— Я знаю, товарищ старший лейтенант.

— Постарайтесь осмотреть... Сигнализация фонарем, как обычно. Два коротких — вниз, три — вверх. Круговой сигнал — остановка... Повторите!

У моря ветер дул гораздо сильнее и, разговаривая, приходилось напрягать голос.

Отдать приказ было просто, хотя и не так, как могло показаться со стороны. Начальник заставы волновался, он боялся, что с Гоберидзе может случиться несчастье и в этом будет повинен он, Бочкарев. На секунду мелькнула мысль — отказаться на время от попытки спасти людей, не лезть на рожон, не рисковать, а дождаться рассвета, отлива и тогда спокойно и тщательно осмотреть всю скалу — от подножья и до вершины.

«Какая чепуха! — тотчас ответил сам себе Бочкарев. — А вдруг там, внизу, не заблудившиеся туристы, а нарушители границы? Ведь он ровным счетом ничего не знает, у него нет никаких фактов, одни лишь предположения, одна интуиция, которая запросто может подвести... И что тогда?» «Они могут зацепиться за какой-либо уступ. Когда грозит смерть, человек на все способен...» — подумал он, снова допуская, что там не чужие, а свои люди.

Размытое по краям пятно света медленно скользило вдоль кромки обрыва, то теряясь в пустоте, то снова освещая непрочные, слезящиеся камни. Это Гоберидзе выбирал место, откуда начать спуск. Баулин и Поярков укладывали петлями веревку, рыхлой горкой лежала она на земле, пятьдесят с лишним метров крепчайшего капрона. Иванов светил фонарем. Кони равнодушно щипали траву. Собака Мирта, привязанная к стволику березки, следила желтыми глазами за тем, что делает ее хозяин.

Но вдруг она навострила уши, ощерилась и натянула поводок, повернувшись корпусом в сторону беспорядочного нагромождения камней. Там проходила короткая, но очень опасная пешая тропа, соединявшая правый фланг с заставой.

— Кто-то есть, однако... — шепотом сказал Баулин.

— Погасить фонари!

Минут черёз пять послышались шорох и стук осыпающихся под ногами камней.

— Стой! Пропуск! — негромко крикнул Поярков.

— Старшина Стародубцев, — раздалось в ответ из темноты.

Старшина, привычно козырнув, подошел к начальнику заставы и отвел его чуть в сторону.

— Корабль послали к Серым скалам, товарищ старший лейтенант... Вот я и прибыл, чтобы доложить. — Голос старшины срывался от усталости и одышки.

— Спасибо, Иван Иванович...

Начальник заставы представил себе, как этот уже не очень молодой человек с не очень здоровым сердцем, поминутно рискуя свалиться в ущелье, карабкался по скользким камням, напрямик, чутьем находя тропу, по которой пограничники ходили только днем, да и то лишь в хорошую погоду. Правда, за пятнадцать лет службы на этой заставе старшина узнал здесь каждый камень, каждую расщелину в скале, но никто не заставлял его, не мог заставить выбрать эту самую опасную дорогу. Он ее выбрал сам и бежал, чтобы скорее сообщить Бочкареву о том, что на выручку идет корабль!

Бочкарев знал, зачем все это делал старшина.

— Когда ожидается корабль? — спросил начальник заставы.

— В четыре двадцать.

Бочкарев посмотрел на часы.

— Без семи три.

— Да, без семи три... — Старшина вздохнул. — И все-таки я бы просил выслушать мой совет, товарищ старший лейтенант.

— Не надо, Иван Иванович... Мы не можем, не имеем права ждать час двадцать семь минут!

— Там геологи... — Старшина показал головой вниз. — Только вчера днем прилетели вертолетом на ихнюю базу.

— Я слышал, как вертолет гудел...

— Я тоже... Один из тех троих — Кудринский Иван...

— Здоровый мужик.

— Ага... Еще геологиня и врачиха или учительница, не понял, попутно с ними летела куда-то на север.

— Откуда сведения?

— Коллекторша из отряда прибегала. Бестолковая... Они совсем в другом месте ищут.

Ветер дул с прежней силой, резкими порывами, с моря. Дождь перестал. Меж стремительно бегущих туч на минуту показалась мутная луна, и Бочкарев увидел, что солдаты привязывали конец веревки к стволу березы. Значит, пора!..

— Будем начинать, Иван Иванович.

Старшина встал смирно и поднял на начальника заставы усталые глаза.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите мне вместо Гоберидзе?

— Нет! — ответил Бочкарев резко.

Стародубцев покорно и обиженно вздохнул.

— Я не могу рисковать вами, Иван Иванович.

— А Гоберидзе можете?.. Служил без году неделя...

Начальник заставы задумался.

Да и ветер какой! Стукнет его о скалу...

— Да, вы правы, может стукнуть, — сказал он, помолчав. — А поэтому начать надо мне... Гобердизе, вы готовы?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

— Отставить. Первым спускаюсь я. Вы пойдете на смену, если у меня ничего не выйдет.

Бочкарев снял плащ, остался в фуфайке и надел брезентовые рукавицы. Гоберидзе и старшина стали обвязывать его веревкой.

— Ветер сильный... Будет раскачивать... Если что, сразу сигнальте, — тихонько сказал Стародубцев.

Бочкарев не чувствовал ни страха, ни даже робости. Он понимал, что рискует, что правильнее было бы послать Гоберидзе, тот опытнее, вырос в горах, он же горы впервые увидел уже солдатом на афганской границе.

Ему не хотелось думать, что он будет делать внизу, раскачиваясь на веревке. «Действуйте по обстоятельствам» — вспомнил он слова, которые много раз говорил своим подчиненным. Теперь «по обстоятельствам» должен действовать он сам. Ну что ж, не боги горшки обжигают! Он решил что в верхней части скалы делать, конечно, нечего, надо сразу спускаться метров на тридцать и уже там постараться осмотреть каждую щель, каждый уступ. Мысленно он уже был там, внизу, уже шарил лучом фонаря по скользкой поверхности скалы, напрягая зрение до рези в глазах, и скорее по- чувствовал, чем услышал голос Гоберидзе.

— Можно начинать, товарищ старший лейтенант...

— Ветра опасайтесь, Василий Иванович, ветра... — Впервые за год совместной службы старшина назвал его по имени.

Начальник заставы как-то неестественно кивнул в ответ, подошел к обрыву, лег животом на край скалы и спустил в пустоту ногу. Правая нога, беспокойно шаря, нащупала опору. Он крепче вцепился руками в веревку и, преодолевая инстинктивный страх перед пустотой, откинулся, отбросил назад ставшее вдруг невероятно тяжелым тело" Первые несколько метров он еще мог перебирать ногами, упираться ими во что-то твердое, но потом этого твердого не стало, и он беспомощно повис в воздухе.

Ветер начал раскачивать Бочкарева сперва медленно, но чем длиннее становилась веревка, тем сильнее. Каждый раз, подлетая к скале, он ждал удара и съеживался. Попробовал ухватиться рукой за какой-то куст — не дотянулся, сжался в комок — размах качки уменьшился, но теперь его начало вращать, будто ввинчивать в воздух.

В детстве он так и не смог привыкнуть к качелям и не любил их. Другие его сверстники качались, визжали девчонки, стоя на краю взлетавшей в небо доски, а ему даже не хотелось смотреть на них. Сейчас у него тоже кружилась голова и становилось пусто в груди от подступившей слабости. Конечно, можно было дать сигнал — три короткие вспышки, но он отбросил даже самую мысль об этом, засветил фонарь и заставил себя заняться тем делом, ради которого он оказался здесь. Луч света описывал дугу, упирался то в пустоту воздуха, то в пятна лишайников, то в тоненький стволик какого-то деревца, умудрившегося расти на голых камнях. Людей не было.

Сверху мигали фонарем, спрашивали, как самочувствие, и он отвечал, Что все в порядке. Мигнули, как было условлено, еще раз, и это означило, что он висит на той самой высоте, на которой должна находиться пещера. Он ответил, что понял.

Тридцать метров веревки отделяло его сейчас от старшины и солдат, беспокойно вглядывавшихся в черную прорву внизу. Стали слышнее тяжелые вздохи океана, гул, удары волн, соленая водяная пыль оросила лицо.

Неожиданно наступило относительное затишье всего на несколько секунд, но их хватило, чтобы бегло осмотреть скалу перед собой. Ни щели, ни пещеры он не увидел, наверно, она осталась где-то правее. Он узнал узенький карниз, который почти горизонтально огибал скалу, по нему можно было добраться до той пещеры; по крайней мере, кто-то из пограничников однажды проделал этот путь, за что и получил два наряда вне очереди еще от прежнего начальника заставы капитана Озерова. «Метров пятьдесят, не больше, — прикинул в уме Бочкарев. — Можно попытаться пройти, если, конечно, будут страховать сверху».

Он направил фонарь в ту сторону, где, по его расчетам, должна находится пещера, и вдруг заметил слабый огонек впереди, который вспыхнул и тотчас погас... Возможно, кто-то зажег спичку... Или это ему показалось?..

Узнать, прав он или нет, Бочкарев не успел. Чудовищной силы вихрь подхватил его тело, закрутил, раскачал и камнем, выпущенным из пращи, швырнул на скалу.

Тоня Покладок — она так и не сменила редкую фамилию, когда расписывалась со своим Васей — летела в Петропавловск-Камчатский из Москвы. Никогда раньше не предпринимала она таких далеких путешествий и никогда так не волновалась, как сейчас. Правильно ли она делает, что летит на край света? Да и нужна ли она еще? Правда, месяца три назад в последнем письме муж писал, что всегда ждал, ждет и будет ждать ее всюду, где бы он ни был. Но одно дело письма, слова, и совсем другое — сама жизнь, действительность. Показывая свой характер, не слишком ли далеко зашла она, надеясь на его любовь? Не упустила ли свое счастье? Два года — немалый срок...

Бочкарев давно прислал ей вызов, а она все откладывала, ждала, когда закончит институт. А закончив и уладив все дела, формальности с пропуском, вернула комиссии по распределению свое назначение учительницей в Мценск, сложила вещи и улетела, так ничего и не написав на заставу, не телеграфировав.

Летели долго, четырнадцать часов, с посадками в Челябинске, Красноярске, Якутске. Еще в Москве, едва самолет оторвался от земли, Тоня перевела свои часы на треть суток вперед, «обогнала время», как сказала она сама себе, по-детски радуясь тому, что так просто это оказалось сделать. Почти все ее попутчики возвращались из отпусков домой, некоторые были знакомы, некоторые познакомились в пути на стоянках и тут же обсуждали, как кому добираться до места: в Ключи, на Командорские острова, в Усть-Камчатск... Тониного Берегового никто не знал, и от этого оно казалось еще дальше.

— В Береговое я лечу, — объявила вдруг какая-то круглолицая молодая женщина в брюках и светлой куртке на молнии.

Тоня обрадовалась.

— Возьмете меня в попутчицы? — спросила она.

— Так и быть... — Женщина покровительственно улыбнулась. — Это далеко, и добираться надо вертолетом или военным кораблем. Но нас с вами на корабль не возьмут.

— А вы уже бывали в этом Береговом? — спросила Тоня, вздыхая украдкой.

— Нет, лечу первый раз. Но там наши ребята работают. Геологи.

«Это хорошо, — подумала Тоня. — Значит, там не одна застава, а еще и геологи. Не так будет скучно».

В Якутске, где была последняя перед Петропавловском посадка, во всю грело солнце, термометр в тени показывал двадцать градусов, а над городом, видневшимся вдалеке, висела легкая дымка. Где-то за этой дымкой текла могучая Лена; когда самолет снимался, Тоня разглядела отливающее сталью русло реки, которая сверху совсем не казалась великой, как об этом писалось в учебниках географии.

Новый, недавно открытый аэровокзал уже был тесен, полон суматошного разноплеменного люду, среди которого выделялись смуглой кожей и маленькими темными глазами вежливые якуты. Радио объявляло посадки на рейсы в какие-то незнакомые аэропорты — Чокурдах, Хандыга, Улахан-Чистай... Наконец назвали их репс, и Тоня первой побежала к турникету у выхода на летное поле: ей уже не терпелось скорее приехать на место и выяснить, как же дальше сложится ее жизнь.

Охотского моря Тоня так и не увидела, сколько ни смотрела в иллюминатор — внизу лежала серая, свалявшаяся вата, изредка прорезаемая ломаными линиями молний. Моторы отчаянно гудели, а грома не было слышно.

Потом в четвертый раз за этот рейс бортпроводница объявила, что самолет пошел на снижение. Снова начало ломить в ушах, снова Тоня яростно сосала конфетку и глотала слюну, пока подсевшая к ней попутчица — геолог Анна Михайловна — не обратила ее внимание на две огромные ледяные горы, как бы плавающие поверх туч. Тоня отвлеклась, и ей стало легче.

Горы блестели на солнце, сияли своими нетронутыми снегами, а одна из них, та, что была повыше, дымилась. Анна Михайловна сказала, что это знаменитые Карякская и Авачинская сопки, и Тоня согласно и быстро закивала в ответ головой.

Пилот эти сопки обогнул и лишь тогда решительно направил машину вниз, в клубящуюся темноту туч с ямами и ухабами, от которых у Тони обрывалось и замирало сердце. Стекла иллюминаторов, еще недавно такие прозрачные, запотели и покрылись косыми неровными дорожками от капель: в Петропавловске шел дождь.

В аэропорту Тоню никто не встречал, зато за Анной Михайловной приехал на газике молодой парень — шофер с черной и невероятно густой бородой, закрывавшей две трети лица. Он помог обеим женщинам получить их багаж, у Анны Михайловны легонький, у Тони, напротив, очень тяжелый, громоздкий, потому что в чемодан Тоня положила книги, кастрюли, мясорубку, кофейную мельничку и японский обеденный сервиз на шесть персон, который с трудом достала в Орле перед отъездом. Про себя она решила, что если у нее ничего хорошего не получится с Бочкаревым, то всю эту тяжесть она оставит на заставе, а домой вернется налегке, разве что захватит конспекты. Она все «еще тешила себя надеждой, что если не в самом Береговом, то где-то рядом будет хоть маленькая школа, где она станет учительствовать, а поэтому прихватила с собой еще и свои институтские записи по французскому языку — авось пригодятся.

— Едем к нашим, — решительно объявила Анна Михайловна, и Тоня, робея от предстоящей встречи с 'совершенно незнакомыми, чужими людьми, ничего так и не увидела вокруг, пока машина шла по живописной дороге в город. Каждый Тоне казалось, что бородатый шофер Саша уже сворачивает на ту улицу, где находится база, и от этого Тонино сердце сжималось еще сильнее.

Все, однако, обошлось куда лучше, чем ожидала Тоня. Навстречу к машине вышел некто средних лет с полным бритым лицом и решительными манерами человека, привыкшего распоряжаться.

— С приездом, Анечка, — сказал он и, как ни в чем не бывало, протянул Тоне руку.

Тоня попыталась что-то пролепетать, объяснить, как она сюда попала, но ее опередила Анна Михайловна, сказала, что это ее знакомая попутчица, тоже летит в Береговое и ее надо сначала приютить, а потом вместе с ней «подбросить вертолетом».

— Пожалуйста, места хватит, — сказал полный человек и помог Тоне нести ее тяжелый чемоданище.

В большой неуютной комнате стояло в ряд несколько раскладушек, но их сдвинули и втиснули еще две, так что соседом Тони оказался разбитной парень с рыжими усищами, над которыми все смеялись. Парень несколько дней ожидал самолета, как, впрочем, и другие бородачи, отсиживающиеся на базе из-за плохой погоды.

Погоды не было, шли дожди, наползали туманы по утрам, и маленькие самолеты, летавшие по Камчатке, отстаивались в аэропортах.

Тоня, конечно, могла добраться до пограничного начальства, представиться, сказать, что летит к мужу, может быть, и подвернулся бы какой-нибудь вертолет или корабль, но едва она начинала думать об этом, как чувство тревоги овладевало ею с новой силой. Вот узнают, к кому она едет, передадут на заставу ЕМУ, а он вдруг скажет — не нужна мне больше эта женщина. Нет, уж лучше приехать внезапно, свалиться как снег на голову, а потом — будь что будет.

Анна Михайловна тоже не советовала просить помощи у пограничного начальства.

— Ведь он же вас ожидает, — сказала Анна Михайловна. — Вот радость-то ему будет! Нечаянная...

И она улыбнулась, представив, как обрадуется не знакомый ей мужчина по фамилии Бочкарев. Тоня же, стесняясь, так и не открылась ей, ничего не рассказала о своих страхах. Два года разлуки — срок немалый для соломенного вдовца.

Она напряженно зажмурилась, представив в деталях свою встречу с Бочкаревым, его равнодушные глаза, отчужденный холодный голос, всю эту позорную сцену при чужих людях, после которой остается только бежать к океану и топиться.

Три дня каждое утро вдвоем с Анной Михайловной они ездили в аэропорт и ждали, что вот-вот объявят вылет. Высокая красивая девица в справочном бюро нехотя поворачивала лицо с лиловыми веками и, не отрываясь от разговора с подругой, раздраженно бросала: «Вам русским языком говорят, что нет погоды». Сзади стояла длинная очередь, и все покорно ждали, пока девица с лиловыми веками закончит рассказывать о купленных вчера на толкучке заграничных чулках. Ей была глубоко противна ее работа и это вечно недовольная, гудящая толпа пассажиров, пристававших к ней с одним и тем же глупым вопросом: «Когда улетим?»

Время от времени та же девица подносила к накрашенным губам микрофон и сообщала обидно равнодушным голосом, что все вылеты задерживаются на два часа. Через два часа объявлялась новая задержка, а к вечеру все пассажиры отпускались до семи часов утра. Тоня и Анна Михайловна садились в битком набитый автобус, ехали в центр, а потом пешком взбирались на крутую сопку, поросшую каменными березами. Оттуда открывался вид на Авачинскую бухту, за которой, говорят, тоже были вулканы, правда, закрытые теперь тучами.

На базе все время горланило местное радио. Из репродуктора доносилась легкая музыка, то и дело прерываемая сводками погоды: «Говорит камчатское метео. По восточному побережью ожидается пасмурная погода с дождями и туманами. Температура воздуха...»

Было холодно и без прогноза. Когда Тоня уезжала из Орла, знакомый преподаватель, который много лет жил на Камчатке, говорил ей, что самый хороший месяц в тех краях — сентябрь. То же самое повторяли и местные жители, недоуменно разводя при этом руками, а в газете даже появилась заметка, мол, такой холодный сентябрь был в Петропавловске шестьдесят два года назад. Впрочем, для Тони это не явилось большим утешением.

На четвертый день неожиданно разъяснилось, и Тоня, проснувшись, впервые за эти дни увидела в окне на фоне высокого бледно-голубого неба ледяной дымящийся конус Корякской сопки.

— Вставайте: Через час вылет! — сказал запыхавшийся начальник базы. — Чай горячий, хлеб весь съели...

Анна Михайловна работала в научно-исследовательском институте, возглавляла сектор и летела в урочише Береговое, чтобы проверить, как там работают ее подопечные. Кроме того, ей просто хотелось месяц провести среди природы, вдали от начальства, посмотреть, конечно издали, на медведей, поесть крабов и привезти домой красной икры.

Тонины желания были и шире, и скромнее — она просто собиралась жить в том месте, куда Анна Михайловна ехала как бы в гости.

На вертолетах Тоня еще ни разу не летала ее оглушил резкий гул мотора, будто тысячи кувалд одновременно били по обшивке, но вскоре она привыкла, устроилась на металлическом неудобном сиденье и прильнула к иллюминатору. Пилоты сидели высоко впереди, их не было видно, механик же стоял на лесенке, половина его находилась где-то внутри пилотской кабины, а ноги в салоне, но вскоре ноги спустились, и их владелец предложил Тоне занять его место.

Тоня не заставила себя просить дважды, взобралась на лесенку, судорожно ухватилась руками за что- то металлическое, холодное и стала со страхом смотреть через широкое стекло. Внизу лежали горы, голые острые скалы, и Тоне казалось, что вертолет обязательно врежется в них. Она тихонько ахала, жмурилась, а когда открывала глаза, опасная скала уже была далеко позади. Затем вертолет взял резко вправо, снизился, и вскоре Тоня увидела океан и берег. Океан был зеленоват и весь в белых полосках пены, словно его заштриховали, берега каменисты, пестрой окраски— синие, охристые, розовые, за ними, левее, начинались леса густо-зеленая щетка кедрового стланика, перемежающаяся кривыми белоствольными березами.

— Смотрите, медведь! — громко крикнул пилот, оборачиваясь к Тоне.

Тоня стала лихорадочно искать глазами, крутить головой, пока не увидела на поляне четвероногого толстяка в бурой шубе, который, смешно подбрасывая зад, в панике убегал от вертолета, но едва опасность миновала, сел и, задрав голову, стал с любопытством смотреть на удаляющуюся машину.

Лагерь геологов появился внезапно — белые палатки на крутом берегу речки, костер, мачта рации и три фигурки возле самодельного посадочного знака. Фигурки сперва махали руками, потом отбежали в сторону, спасаясь от поднятого вертолетом вихря, который пригнул, чуть не втоптал в землю траву.

Тоня знала, что на заставу пилоты не полетят и что ей придется добираться до места «пешим строем», но это ее не пугало: Анна Михайловна сказала, что застава недалеко и Тоню, конечно, туда проводят. Сейчас она даже радовалась этой случайной задержке.

Анна Михайловна звонко расцеловалась со всеми, Тоня же робко протянула руку, неловко и тихо называя себя.

— Это вы всегда такая застенчивая? — добродушно спросил ее высокий с моложавым живым лицом человек, назвавшийся начальником отряда Николаем Павловичем Курковским. — А еще жена пограничника!

В ответ Тоня молча замотала головой, так что разлетелись в стороны ее завитые еще в Орле кудряшки, и обескураживающе улыбнулась.

— Вот это Наташа, сказал начальник отряда, показывая на девушку в спортивных голубых штанах и белом свитере.

Девушка была неправдоподобно красива: смугла, с удлиненным лицом и выразительно-насмешливыми глазами, маленьким ярким ртом и подстриженными под мальчика жгуче-черными кудрями.

— А я знаю вашего мужа, — Наташа загадочно хмыкнула и с любопытством заглянула в Тонины глаза. — Он на меня протокол составлял за нарушение погранрежима... Хороший парень!

— Хороший? — для верности переспросила Тоня.

— Я бы за такого замуж вышла!

— За меня, видите ли, она не желает, — не то в шутку, не то всерьез сказал третий геолог, по имени Иван.

Был он симпатичен, с невинными голубыми глазами, ладно сложен, высок ростом и, наверно, силен. Когда он знакомился с Тоней, она заметила, как заходили, заиграли мускулы на его загорелой руке.

— Есть еще три мужика и одна деваха, но они в маршруте. Вот и весь отряд, — сказал Николай Павлович Тоне. — Мы б тоже ушли, да узнали, что прилетает начальство. — И он забавно скосил глаза в сторону Анны Михайловны.

От завтрака авиаторы отказались, а рыбу и три литровые банки красной икры взяли охотно (Тоня молча ахнула, как запросто тут разбазаривают такое богатство), наскоро поблагодарили и улетели, снова подняв страшный шум и ветер.

— Теперь через месяц прилетят, и прощай, Камчатка! — сказал Курковский, проводив глазами вертолет.

Анна Михайловна привезла полмешка свежего хлеба, еще какие-то продукты, газеты, а главное — письма, на которые все сразу набросились, казалось, совсем забыв о приезжих. Тоня в это время, как зачарованная, смотрела на пустынный океан, на его зеленоватую воду и волны, мягко набегавшие на непривычно черный песок.

Наконец хозяева прочитали все письма, спохватились и пригласили гостей обедать.

Под деревом возле тлеющего костра стояли раскладной стол и такие же стульчики с брезентовыми сиденьями. Из палатки принесли эмалированную миску с икрой, крупно нарезанную чевачу, жареное оленье мясо. Анна Михайловна, с пристрастием оглядев закуску, достала из рюкзака большую прямоугольную бутылку водки с пестрой этикеткой «Беловежская». Тоня тоже попыталась выставить свою заветную «Плиску». но на нее дружно зашикали, сказав, что тот коньяк она обязана распить не с ними, а с Василием Иванычем, как непривычно называли здесь ее мужа.

— За встречу! — предложил Курковский, поднимая кружку.

— Оригинальный тост, свежий, — лениво сказала Наташа.

Тоня пила водку маленькими глотками, неумело, глаза ее округлились, лицо покрылось румянцем и повеселело. Икру она накладывала на хлеб тоненьким слоем, осторожно, пока сидящий рядом Иван с дружеской бесцеремонностью не взял у нее из рук бутерброд и не намазал его с верхом.

— Вы не стесняйтесь, Тонечка, тут этого добра пока хватает, — сказал он.

Здесь же за столом решили, что вечером попытаются встретить кого-либо из пограничного наряда, но это ненадежно, потому что «пограничник видит всех, а его никто не видит», и если не встретят, то завтра ребята проводят Тоню до заставы.

— Часа три ходу, если знать места, — сказал начальник отряда.

Тоня одобрительно кивнула головой.

— Купаетесь? — спросила она, показывая глазами на океан.

Иван улыбнулся.

— Мы-то купаемся, а вот вам не советую. Градусов тринадцать вода, не больше.

— Похолодало что-то, сказала Анна Михайловна, поеживаясь. — Но все равно в палатку я не хочу... Тоня, пошли знакомиться с настоящей Камчаткой.

— Я с удовольствием, Анна Михайловна.

— Полно, — ответил Курковский.

— Ребята, как насчет грибов?

— Ну вот, грибов к ужину принесем.

— А морские звезды у вас есть? — спросила Тоня. — И морские звезды есть, и морские ежи, и морская капуста... — охотно ответил Иван.

Несколько глотков «Беловежской», непривычная обстановка, новые люди и то обстоятельство, что встреча с мужем откладывалась на завтра, успокоили Тоню, и ей сейчас все нравилось — толстые скрюченные стволы каменных берез с розоватой корой, уютный шелест волн, даже красавица Наташа, которая была бы не прочь выйти замуж за ее Бочкарева.

— Мы бы вам с удовольствием составили компанию, но тут кое-какие хозяйственные дела наметили, — словно извиняясь, сказал Курковский. — Впрочем, если начальство прикажет...

— Не прикажет, Николай Павлович, — ответила Анна Михайловна. — Мы тут в лесу побродим. Правда, Тоня?

— Только далеко не заходите, а то медведей перепугаете, — сказала Наташа, глядя в сторону.

— Спасибо за совет.

Сначала была широкая утоптанная тропа, но вскоре Они свернули с нее в светлый, редкий, сквозной лес, в котором все было видно далеко. Ранняя осень уже пришла в этот лес, порыжела трава на буграх, но в низинах она еще оставалась зеленая, буйная, густая и через нее было трудно пробираться. Какие-то незнакомые травянистые растения огромными листьями-горстями еще держали воду последнего дождя, и Тоня восхищенно ойкала, когда острые струйки обжигали ее, неожиданно попадали за ворот блузки. Покраснели, стали огненными листья на низкорослых рябинах.

— Ешьте, она тут вкусная, — сказала Анна Михайловна.

Тоня сорвала крупную, как вишня, ягоду, попробовала и удивилась — рябина была кисловатая и отлично утоляла жажду. Иногда встречались заросли шиповника, тоже не похожего на привычный — не высокие кусты, как под Орлом, а кустики, чуть ли не стелющиеся но земле. Знакомые Тоне плодики шиповника напоминали формой желуди, а эти были приплюснутые, с приятной на вкус матово-розовой мякотью и крупными белыми семечками; Тоня их даже не выплевывала, а разжевывала и глотала.

А вот грибов, как ни странно, попадалось мало, одни липкие пачкающие руки маслята.

Местность была холмистая, бугор на бугре, и сверху открывались виды один лучше другого: яркая пестрота осеннего леса, зеленоватые поросшие лишайники купола камней, словно выросших из земли, звонкие, веселые ручейки.

— Ой, как тут красиво! — повторяла Тоня одно и то же, и Анна Михайловна покровительственно кивала головой в ответ.

— Вы который раз на Камчатке? — спросила Тоня.

— Первый.

— Что вы говорите!.. А я думала, что вам тут все знакомо... Идете и не восторгаетесь.

— Я это делаю в душе, Тонечка, — Ответила Анна Михайловна улыбаясь.

Время бежало незаметно, быстро, и когда они набрали по сумке грибов, солнце уже клонилось к закату. Поднялся ветер, зашелестел верхушками деревьев, но в лесу еще было тепло и уютно.

— Пора домой, — сказала Анна Михайловна, поглядывая на небо. — А то еще дождиком прихватит.

— А мы не заблудимся? — осторожно спросила Тоня.

Анна Михайловна ласково посмотрела ей в глаза.

— Я, Тонечка, пятнадцатый год брожу по тайге, по тундре, по пустыне...

— Ой, как я вам завидую!

— Да, мне можно позавидовать. Я много видела... Заблудиться, Тонечка, мы не можем, потому что лагерь стоит на берегу. Океан от нас к востоку, вот выйдем на него и спокойно доберемся до дома.

— По берегу?

— Можно и по берегу.

— Тогда пошли скорей на восток, — решительно сказала Тоня.

Оказалось, что они находились недалеко от океана: вскоре донесся его мерный глухой рокот, а еще через некоторое время открылся и сам океан. Они спустились к нему по руслу ручейка, прыгая с камня на камень и поддерживая друг друга, — на самый берег, на темно-серый мелкий песок, такой твердый, что ноги на нем оставляли лишь едва заметные следы.

— Камчатский асфальт, — удовлетворенно сказала Анна Михайловна.

На «асфальте» в изобилии валялись какие-то длинные и широкие мясистые ленты, которые оранжево просвечивали на солнце.

— Вот это и есть морская капуста, — пояснила Анна Михайловна.

— А где же морские звезды?

— По дороге найдем и звезды... Пошли, Тоня! А то- что-то не нравится мне погода.

Небо, недавно почти чистое, высокое, стало пестрым, от наплывших облаков, усилился ветер, но под защитой крутого берега он почти не ощущался и только по океану, по тому, как вода покрылась полосками пены, по гулу, который из мягкого, умиротворенного стал сердитым, можно было догадаться о его силе.

Сначала oни шли спокойно, идти по твердому песку было легко, приятно, Тоня задавала вопрос за вопросом, Анна Михайловна отвечала с охотой, подробно, но через некоторое время тон ее ответов стал иным, иногда она вообще словно и не слышала Тоню.

— Тонечка, пойдемте-ка быстрее, сказала Анна Михайловна и как-то странно, озабоченно посмотрела сначала на океан, потом на отвесный скалистый берег, возле которого они шли.

Тут Тоня тоже посмотрела на океан и увидела, что вода, волны, пена заметно приблизились к ним.

— Почему это, Анна Михайловна? — спросила она, и тревожные нотки прозвучали в ее голосе.

— Прилив, Тонечка, прилив... Через полчаса, если я не ошибаюсь, он затопит берег.

— Ой, что же делать? — Тоня побледнела.

— Прежде всего не паниковать!.. Вон побежим до того мыска, видишь, а там будет речка, по руслу и поднимемся...

— Может, назад лучше?

Она тихонько дотронулась до Тони, и они побежали.

— Нет, назад не успеем. Бежим!

Грибы падали из полных сумок, пока Анна Михайловна не догадалась выбросить их.

Мрачнело небо, гул океана нарастал, и все быстрее сокращалось расстояние между водой и все таким же отвесным, неприступным берегом.

Наконец они добежали до мыса, острого и глубоко выдвинутого вперед, обогнули его и увидели, что дальше, докуда доставал глаз, продолжалась такая же обрывистая каменная стена, до блеска отполированная волнами. На ней, на высоте метров пяти, отчетливо виднелась размытая темная полоса: очевидно, до этого уровня поднималась вода во время прилива.

— Господи, что же будет с нами? — прошептала Тоня. — Анна Михайловна, что же будет с нами? — крикнула она в голос.

Анна Михайловна была бледна, руки ее дрожали.

— Еще есть немного времени, бежим, Тоня!.. Надо искать, где можно подняться повыше, может, какой уступ найдем, дерево... За него зацепимся...

Кое-где на скалах виднелись деревья, их корявые стволы торчали почти горизонтально, нависая над берегом, но все это было выше темной полосы прилива.

— Старая дура... Пятнадцатый сезон провожу в поле... — в отчаянии повторяла Анна Михайловна.

В одном месте им показалось, что берег не так крут, что можно зацепиться за небольшой выступ. Тоня попробовала добраться до него, но камни были скользкие, и она сорвалась.

— Бежим, Тонечка, бежим!..

Начался дождь, смеркалось, наползали черные тучи, но еще иногда из-за них на несколько секунд выглядывало опускающееся красное солнце, освещая сбоку океан, темные провалы между волнами и блестящую парчевую поверхность покатых и широких валов вдали. Камни, недавно маячившие впереди на берегу, торчавшие из песка, были залиты водой, и о них разбивались волны.

Тоня уже не смотрела на скалы, а тупо бежала, не зная куда и теряя последние силы. Она мысленно прощалась с жизнью, и слезы текли по ее лицу вместе с дождем и солеными брызгами океана, которые уже долетали до берега...

— Стойте! Сто-ой-те! — вдруг услышала Тоня и решила, что у нее начались галлюцинации.

Но голос повторился. Она оторвала взгляд от земли, посмотрела вперед и увидела, что им навстречу бежит кто-то высокий с мотком веревки в руке.

— Иван! — ахнула Анна Михайловна.

Обе женщины остановились и в изнеможении прислонились к мокрой скале.

— Скорей назад! — крикнул Иван. — Назад скорей, пока волнами не сбило!

Он подтолкнул Тоню, и на ходу схватил за руку выбившуюся из сил Анну Михайловну.

Ваня, там все неприступно... — едва смогла выговорить Анна Михайловна.

— Там можно подняться в одном месте. Вы не знаете... Трудно, но можно...

Они бежали уже по воде, правда, еще мелкой, но песок сразу размок и передвигаться стало гораздо труднее. Шальные волны все чаще накрывали их с головой.

— Еще немного... еще двести метров... — подбадривал Иван.

Это было то самое место, где Тоня пыталась взобраться на уступ.

— Сейчас мы туда залезем, — сказал Иван.

— Мы уже пробовали... Ничего не вышло...

— Теперь выйдет... На плечи мне станете.

Он присел. Тоня поставила ногу сначала ему на колени, потом, держась руками за скалу, на плечи. Иван поднялся в рост, а там уже оставалось совсем близко и до уступа.

Таким же способом забралась туда и Анна Михайловна.

— А вы ж как? — Тоня осторожно посмотрела вниз на Ивана. Непосредственная опасность миновала, с ними был сильный человек, и она немного успокоилась, пришла в себя.

— Ловите веревку! — крикнул Иван в ответ.

С третьей попытки Тоня поймала ее.

— Пройти направо шагов пять сможете?

— Постараюсь...

— Там камень, есть, видите? Обвяжите вокруг него веревку, а концы мне сбросьте...

Иван говорил громко, почти кричал, потому что шум океана уже заглушал голоса.

Уступ в этом месте как бы опоясывал скалу, полого поднимаясь вправо. Он был узкий, скользкий, чуть покатый наружу, на нем кое-как можно было стоять, но идти... Тоня сняла тапочки и босиком, судорожно цепляясь пальцами за малейшую неровность, двинулась вправо. Она шла крохотными шажками, бочком, ощупью и зажмурясь, чтобы ненароком не глянуть вниз.

— Не бойтесь! Я вас поймаю, если вы упадете, — услышала она спокойный голос Ивана.

Тоня все же не упала и добралась до камня. Камень торчал кверху, как оттопыренный палец, и веревку не надо было привязывать, а лишь накинуть на камень, а концы сбросить вниз.

— Порядок! — крикнул Иван. Держась руками за веревку, он легко взобрался наверх.

— А теперь, Тонечка, назад к Анне Михайловне... Анна Михайловна, как вы там?

— Пока жива...

— Ну и хорошо... Мы к вам идем.

Иван легко, будто по полу комнаты, обошел Тоню, чтобы идти первому, взял ее за руку и повел назад. Вода уже бурлила внизу, в том месте, где они недавно стояли, накатывались на берег тяжелые валы, разбивались и фонтанами взлетали кверху.

— Ваня... Когда досюда вода дойдет? — спросила Анна Михайловна.

— Еще не так скоро... Тут не прилива надо опасаться, а волн. Видите, как бушуют!

— Что же будем делать, Ваня?

— Вверх полезем... Там одна пещерка есть... Вот отдохнем немного и полезем.

Несколько минут они стояли, взявшись за руки и прислонившись спинами к мокрой холодной скале. Гул внизу нарастал, ширился, и уже казалось, что не только океан, а все гудит вокруг. Почти совсем стемнело, и от этого становилось еще страшнее.

— Ну, пора, а то вымокнем до нитки, — сказал Иван.

— Мы и так мокрые, — ответила Тоня.

— Я впереди пойду, за мной Анна Михайловна, Тоня последняя. Только спокойно... Смотрите, куда я ногу ставлю, туда и вы.

— Не видно уже почти ничего.

— Пошли помаленьку!

Они снова двинулись направо кверху по узенькой каменной полоске, которая все больше сужалась.

— Дальше шире пойдет, — подбадривал Иван женщин. — Я тут лазил недавно, правда днем. Но ничего, доберемся...

Дальше действительно тропинка чуть-чуть расширилась, и они смогли отдохнуть, постоять уже без того страшного напряжения, которое не покидало их, пока они карабкались по карнизу. К этому времени совсем смерилось, внизу белесой мутью лег туман, но ветер по-прежнему дул с суши и под защитой скалы почти не чувствовался. Иван достал из непромокаемого мешочка спички, чиркнул о коробок и посмотрел на часы.

— В это время тут могут пограничники проходить, — сказал он. — Вверху их тропа... Давайте на всякий случай покричим.

— Э-эй! — крикнули они все вместе. — Э-эй!

И вдруг вверху вспыхнул свет, и сноп его стал шарить по обрывистым склонам скалы. На минуту выглянула луна, и в ее белесом свете Иван увидел у самой кромки скалы силуэт солдата с автоматом через плечо. Солдат что-то крикнул вниз, наверно, тоже заметил их, но из-за гула океана они могли только догадаться об этом.

— Они увидели нас? Нет? — Тоня всполошилась.

— Увидели, конечно, увидели, — ответил Иван.

— И спасут нас?

— Обязательно!.. Только нам оставаться тут никак нельзя. До пещеры надо добраться.

Тоне стало легче от сознания, что их заметили сверху пограничники, и что они, возможно, уже связались по рации с заставой, с ее Василием, и тот уже посылает солдат на выручку. «Знает или не знает он, что это я тут? — спросила она себя и тут же ответила: — Хотя, откуда ему знать?»

— Пошли помалу, пошли! — Иван легонько подтолкнул Тоню.

Он повел женщин дальше по самому краю, все выше, пока они не завернули за какой-то выступ, из-за которого на них с воем и свистом навалился ветер.

— Тут совсем осторожно надо, — крикнул Иван, стараясь перекричать стихию.

Они прошли еще несколько метров, все в том же страшном напряжении, не зная, что сулит им следующий шаг, и остановились. Вода поднималась вместе с ними, догоняла их, и волны уже бились о скалы где-то совсем близко.

— Тут немного вверх надо забраться. Сначала я залезу, потом руку вам подам. Вы не бойтесь.

Глаза привыкли к темноте, и все же они так и не увидели, что делал Иван, а лишь услыхали его голос.

— Я тут... Анна Михайловна, давайте руку. На пол- метра выше что-то вроде ступеньки есть, нащупайте ногой... Ну, смелее! Я себя тут веревкой за дерево зацепил. Удержу...

За Анной Михайловной он вытащил Тоню.

— Ну, теперь считайте, что все... Почти все, — поправился Ваня. — Тропка широкая, лишь бы дура-волна не достала. Тут шагов двадцать до пещеры.

В пещеру они забрались через узкую щель. Иван зажег спичку. Пещера была маленькая, сырая, с большим камнем на противоположной от входа стороне Анна Михайловна и Тоня бессильно опустились на него. Ваня тут же заставил их встать.

— Сидеть нельзя! Надо согреться, двигаться надо! Глупо будет — спастись от потопа и умереть от пневмонии.

Он достал из кармана плоскую флягу со слабо разбавленным спиртом, отвинтил пробку и протянул Анне Михайловне.

— Выпейте два-три глотка и передайте Тоне.

Спирт обжег Тоне рот, горло, внутренности, она закашлялась, слезы потекли из глаз, но вслед за этим сразу же зашумело в голове и стало теплее.

— А теперь двигаться! Можете бороться, кто кого повалит... Или со мной давайте. Вдвоем на одного... Эх, дров нету, костерок бы развели. Пока...

— Что пока? — спросила Тоня.

— Пока на полу нашей квартиры не покажется вода. Но это не страшно, на полметра поднимется, не больше.

Примерно в полночь вода подошла к подножью пещеры, затопила нижнюю ее часть, и они взобрались на камень. Изредка через щель яростно врывалась волна, дробилась о стенки и падала вниз холодным соленым ливнем.

— А нам нипочем! — нарочито весело кричал Иван.

Сам он с тревогой прислушивался к доносившемуся снаружи шуму, который нарастал, и это пугало Ивана. В пещеру стал залетать, врываться ветер и дико свистел, разбиваясь об острые края щели.

Вода продолжала прибывать, она уже затопила камень и доставала до колен.

— Когда же это кончится, когда? — испуганно спросила Тоня.

— Скоро, скоро, Тонечка... — ответил Иван.

— Переменился ветер? — спросила Анна Михайловна.

Иван кивнул, и хотя этого кивка никто не увидел в темноте, Анна Михайловна почувствовала, что дело плохо. Ветер теперь дул с океана и помогал приливу, нагоняя в пещеру воду.

Одно время Ивану почудились чьи-то голоса, и он сразу же радостно крикнул.

— Слышите? Уже прибыла тревожная группа!

Он совсем не был уверен в этом, но вдруг где-то недалеко, на уровне пещеры прочертил светлую полосу луч фонаря.

— Видите! Я ж говорил! — Иван стал зажигать спичку за спичкой — авось заметят огонек.

Вода уже дошла почти до пояса. Немели и отнимались ноги, бил озноб, и лишь сознание того, что помощь близко, где-то рядом, поддерживало женщин. И еще Иван.

— П-прыгайте!.. Н-не ст-тойте на м-месте! Двигайтесь! — кричал он, тормоша Анну Михайловну и Тоню.

Обе они потеряли всякое представление о времени и лишь тупо шевелили ногами. Бороться за жизнь становилось все труднее, овладевала апатия, все чаще хотелось сдаться и погрузиться в воду с головой.

Их ослепил яркий луч света, ударивший в глаза.

— Эй там, в пещере! Живые есть? — спросил кто-то гортанным голосом.

Иван узнал солдата с заставы.

Когда Бочкарев очнулся, ярко светило, било в глаза теплое солнце. Некоторое время он не решался открыть глаза, но уже слышал негромкие голоса солдат во дворе. Постепенно возвращалась память. Он вспомнил ночь, веревку, раскачиваемую ветром, мелькнувший в темноте огонек и скалу, которая стремительно надвигалась на него. Дальше вспоминать было нечего, дальше был провал, пустота — ничто.

Чья-то рука, явно женская, а не грубая солдатская, тихонько и нежно дотронулась до его лба. Он решил, что это жена старшины — Надежда Петровна, других женщин на заставе не было.

— Порядок. Пульс, температура, все в самой норме, — услышал он голос Стародубцева и укрепился в своем мнении — Надежда Петровна.

Женщина облегченно и глубоко выдохнула в ответ одно короткое слово.

— Да?..

Нет, это была не Надежда Петровна, но кто-то очень знакомый. Бочкарев открыл глаза.

Над ним склонилась Тоня.

...Бочкарев поднялся с постели в тот же день, оперся руками о койку, сел, потом встал — голова еще кружилась, все плыло перед глазами — блаженно улыбнулся и распахнул руки. Тоня осторожно, чтобы не сделать больно, обняла его.

Врач не прилетел на заставу — не было погоды, а высланный в ту ночь корабль, на котором тоже находился доктор, так и не смог никого высадить на берег.

Но все обошлось хорошо, даже так хорошо, что Тоне не верилось, что такое может случиться наяву, а не во сне, не в ее пылком воображении. Не потребовалось никаких объяснений — до них ли было после того, что случилось и с ним, и с нею? Вася был несказанно рад её приезду, счастлив, все время улыбался; даже при встрече с солдатами всеми силами пытался скрыть, погасить эту улыбку — все-таки неудобно! — но не мог, она против воли появлялась на его лице, и солдаты тоже, правда едва заметно, улыбались в ответ, глядя на своего счастливого начальника. Бочкарева это смущало, и он старался сделать серьезное лицо, принять вид, который полагается иметь при разговоре с подчиненными, но не мог.

У Ивана и Анны Михайловны тоже все обошлось благополучно: они своим ходом добрались до лагеря — отказались от лошадей, которых им предложили пограничники, и пошли пешком, чтобы как следует разогреться. Тоне тогда ничего не сказали о муже — его уже унесли на носилках — и она, снова хлебнув спирту и расхрабрившись, уселась бочком на коня впереди Гоберидзе, который с явным удовольствием поддерживал ее, чтобы она не свалилась.

То ли помог спирт, то ли молодой организм взял свое, но Тоня даже не простудилась, только страшно перепугалась, когда уже на заставе от добрейшей Надежды Петровны узнала о своем Васе. Бочкарев лежал без сознания. Вызванный на переговоры по рации госпитальный врач велел класть на голову лед, а где его взять, этот лед? Клали пузырь с холодной ключевой водой. Еще врач наказал делать внутривенные вливания глюкозы и Тоня со страхом и трепетом проделала эту процедуру: в институте все девчата прошли курсы медсестер и даже получили звание старших сержантов медицинской службы.

После укола Бочкарев перестал метаться, заснул и спал долго, чуть не сутки.

Первые три дня он не работал — запретил начальник отряда полковник Михайлов. Он несколько раз справлялся по рации о состоянии старшего лейтенанта, и все на заставе старались обеспечить Бочкареву абсолютный покой. Даже младший лейтенант Невиномысский, если и включал свою «Спидолу», то не на полную мощность.

Бочкареву было непривычно находиться на заставе и ничего не делать, но рядом была Тоня, и он занимался тем, что показывал ей свое «личное хозяйство».

— Как тебе нравится наш «дворец»? — спросил он.

За годы, проведенные на Дальнем Востоке, Бочкарев впервые получил отдельную квартиру; на Курилах с жильем было трудно, и он, тогда еще заместитель начальника заставы, жил вместе с таким же холостяком старшиной. Тоня же все еще мысленно находилась в своем Орле, «на материке», как тут говорили, и все меряла теми мерками.

— Да, да, очень неплохо... — поспешно ответила она на вопрос о квартире.

Уже не одна, а с мужем она снова обошла все три комнаты, обставленные подержанной мебелью. Мебель завезли на заставу лет пять назад, и прежние жильцы изрядно обшарпали ее, но Тоня не показала виду, что заметила это и хвалила вкус своего Васи, как он хорошо и удобно расставил обстановку.

Шифоньер с зеркалом посередине был заперт, и Бочкарев торжественно и с затаенной радостью сам поспешил распахнуть перед женой его дверцы. Внутри на самодельных плечиках висели женские платья, кофточки, пальто... Бочкарев тайком от сослуживцев покупал их, когда приходилось бывать в Петропавловске, привозил на заставу и вешал в шифоньер — авось приедет жена... И вот Тоня была здесь, и наряды наконец- то дождались своей владелицы.

— Ой, это все для меня!? — спросила она восторженно и, чмокнув Бочкарева в щеку, принялась примерять платья.

Платья были разных размеров, потому что Бочкарев не знал, какой размер она носит. Сейчас он признался ей в этом, и Тоня громко хохотала, надевая то одно, то другое.

— Ничего, это можно перешить, — утешала она мужа, глядя на себя в зеркало. — А это мы кому-нибудь подарим... Неужели ты думал, что я такая маленькая?

После общежития, тесной, однако ж уютной комнаты, в которой она жила вместе с тремя подругами, новая квартира показалась ей невероятно большой, а мебель старомодной — двухтумбовый буфет, кожаный диван с валиками по бокам, платяной двухстворчатый шкаф, а в спальне металлическая кровать с сеткой и четырьмя никелированными шарами по углам.

— Мебель, правда, не модерн, но удобная, прочная, — сказал Бочкарев, словно оправдываясь перед Тоней.

— Ничего, мы тут повесим несколько картин и сразу станет уютно.

— Да, завтра сходим в комиссионный и купим... — Бочкарев рассмеялся, думая, что Тоня шутит. — Или в выставочный зал...

— У вас есть на заставе художник, Гоберидзе. Я его попрошу, и он нарисует.

Бочкарев улыбнулся.

— Ты, я вижу, уже полностью в курсе всех дел.

— А ты как думал!

С непривычки Тоню поражал здешний, совершенно не похожий на обычный, уклад жизни, рассчитанной по часам и минутам. Казался странным порядок, когда солдаты без конца козыряли при встрече с ее Васей, просили у него разрешения обратиться к старшине или к младшему лейтенанту, и даже останавливались и спрашивали, могут ли они пройти мимо Бочкарева.

— Зачем это, Вася? — наивно поинтересовалась она.

Он пожал плечами.

— Дисциплина, Тонечка... Устав.... Тот, кто не соблюдает дисциплины в малом, может нарушить ее и в большом.

В канцелярии она увидела завешенную материей карту охраняемого заставой участка и поинтересовалась, можно ли на нее взглянуть или же это секрет. Бочкарев ответил, что секрет, но ей он покажет: потянул за шнур, и Тоня увидела красивую карту с небесно-голубой водой, зелеными пятнами леса и извилистой линией берега.

— Вот в этом месте, — показал Бочкарев, — вы спустились к океану... Тут вас увидел Иван Кудринский... А здесь пещера, где вы спасались...

— И где ты стукнулся головой о скалу.

На карте все выглядело мирно, уютно, и даже не верилось, что была та страшная ночь и происходили события, едва не стоившие обоим жизни.

— Скажи, пожалуйста, Вася, а мой приезд мы как-нибудь отметим? — спросила Тоня.

Бочкарев оживился.

— Конечно! Устроим пир на весь мир!.. Хотя на заставах обычно пиры не устраивают.

— И геологов пригласим?

— Обязательно, Тонечка. Если б не Кудринский, тебя тут не было. — Он невесело улыбнулся. — И твоей Анны Михайловны! Тоже мне «опытный геолог»!

О приливах забыла...

— Я тоже забыла о приливах.

— Ты не геолог, а преподаватель французского языка, — наставительно заметил Бочкарев, и по тому, как тихонько вздохнула Тоня, понял, что брякнул глупость. Какой она здесь преподаватель? Домохозяйка, жена начальника заставы, и все тут — не больше...

Еще в тот первый день, когда он только очнулся после беспамятства, Тоня показала ему свой новенький диплом — темно-синюю книжицу с серебряным тиснением и вложенным внутрь листом, на котором были написаны все экзаменационные отметки — «отлично», «отлично», «хорошо», еще «отлично»...

— Ишь ты, как здорово училась! — сказал Бочкарев, искренне радуясь ее успехам.

— А какой толк, Вася? — грустно спросила она.

Он промолчал и решил, что постарается больше не напоминать Тоне об институте, о ее высшем образовании...

— Только надо поскорей пир устраивать, а то они уедут, — сказала Тоня.

— Это верно... Давай на следующее воскресенье?

— Хорошо. Как раз не рабочий день.

— На заставе, Тонечка, выходные и праздники соблюдаются не так уж строго, — осторожно заметил Бочкарев.

Пользуясь свободным временем, он повел Тоню гулять на берег океана, чтобы показать морских звезд и морских ежей, которых она так и не увидела во время той своей роковой прогулки. Погода немного выровнялась, камчатское метео пообещало на сегодня лишь кратковременные дожди и прояснение; на самом же деле светило теплое солнце на безоблачном небе, и океан не бушевал, как тогда, а лишь лениво дышал, успокаиваясь после недавних волнений.

— Смотри и запоминай, — сказал Бочкарев Тоне. — В километре от нас на юг есть лестница, «Полтораста ступенек» пограничники ее называют. По другую сторону наверх можно подняться по ручью, это километрах в четырех от заставы. А вот там, где ты со своей геологиней ходила, практически подъема нет. Туда и наряд направляем только во время отлива... И вообще., одна, пожалуйста, далеко не ходи. Я буду очень беспокоиться.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант,— Тоня комично и неумело козырнула.

На берегу валялось много морских пятилучевых звезд, вялых и скользких, и Тоне было жалко смотреть, как Бочкарев прутиком переворачивал их. Желтые сверху, звезды были фиолетовыми с изнанки.

— Я попрошу солдат, они для тебя высушат, — сказал он.

Тут же в изобилии лежали красивые, но мелкие ракушки и уже знакомые Тоне бурые плети морской капусты. Последний тайфунчик принес и выбросил на берег немало плодов человеческих рук — стеклянные поправки от рыбацких сетей, доски, пустые бутылки...

Тоня подняла и понюхала красивый флакон из-под духов.

— Никогда больше этого не делай! — предупредил ее Бочкарев. — Мало ли что может быть внутри...

— Здесь были хорошие духи, не беспокойся. Французские, судя по этикетке.

«Из какой же дали все это приплыло сюда?» — подумала Тоня.

Окна их спальни выходили на океан, но она ни разу не увидела там ни одного судна. Даже каботажники и те обходили стороной Береговую заставу.

— Иногда попадаются бутылки с записками, — сказал Бочкарев.

— Ого! Как в «Детях капитана Гранта». Помнишь?

— А как же! — весело улыбнулся он. — Здесь, Тонечка, все записки одинаковые: «Я, молодой, красивый, живу там-то, хочу найти свою судьбу». И тут же указывает, какую именно — не старше стольких-то лет, рост какой-то, желательно с состоянием. Цвет волос безразличен...

Тоня рассмеялась.

— Ой, как интересно!.. Я б обязательно ответила.

— Это при живом-то муже?

Домой они вернулись к вечеру. Перед воротами заставы им попался Невиномысский. Он еще издали заметил Тоню и пустил «Спидолу» на полную мощность: младший лейтенант был твердо уверен, что Тоня любит легкую музыку и хотел сделать ей приятное.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — Невиномысский приветствовал своего начальника с чрезвычайно серьезным видом.

— Добрый вечер, Антонина Кирилловна... — Это уже относилось к Тоне, и лицо младшего лейтенанта зарделось юношеским румянцем.

— Какие новости? — спросил Бочкарев.

— Все в порядке, товарищ старший лейтенант.

Никаких происшествий на заставе не произошло... Перепелица! — вдруг крикнул он начальственным голосом. — Застегни воротничок! Ра-а-спустились!..

— Зачем это вы так на него? Ведь жарко, — Тоня улыбнулась.

— Не положено, Антонина Кирилловна. Солдат обязан соблюдать правила ношения формы.

Завтра Бочкарев уже выходил на работу. Все эти дни повар Нестеренко, немного нескладный, вечно улыбающийся солдат в коротенькой белой курточке, с раскрасневшимся у плиты лицом, приносил на квартиру начальника судки с едой, но с завтрашнего дня Тоня решила готовить сама. Не сидеть же ей здесь без дела, когда все работают, не знают покоя ни днем ни ночью. И кроме того, ей хотелось, чтобы у начальника заставы все было точно так, как у семейного и многоопытного старшины. Там в доме была идеальная, безукоризненная чистота, а обеды такие вкусные и обильные, что можно было подумать, что Стародубцевы всякий раз ожидают в гости самое высокое начальство.

Тоня проснулась раньше мужа, чтобы приготовить завтрак. Бочкарев слышал, когда она вставала, но по тому, как осторожно шла босиком, выбирая половицы, которые не скрипели, он понял: Тоне очень хотелось, чтобы он не проснулся.

Он лежал, закрыв глаза и прислушиваясь, как она возилась на кухне с посудой, как, что-то уронив на пол, кажется ложку, тихонько и знакомо ойкнула и замерла, очевидно насторожившись — не разбудила ли его? В эти минуты Бочкарев чувствовал себя счастливейшим человеком на земле. Еще бы, о нем заботятся, его любят, черт побери! У него есть жена! Теперь он не соломенный вдовец, не мишень для насмешек остряков- офицеров, товарищей по отряду, с которыми, хоть и редко, но встречался то в Петропавловске, то во Владивостоке на совещаниях, а муж, настоящий муж!.. Конечно, завтра он встанет вместе с Тоней, чтобы помочь ей на кухне, но сегодня! — сегодня он может хотя бы раз доставить удовольствие себе и ей?

Из кухни вкусно пахло его любимыми оладьями.

— Вася! Завтрак на столе! — услышал он Тоню, и сама она, раскрасневшаяся, в пестром фартучке, который привезла с собой, вошла в спальню.

— Вставай, соня! — крикнула она и рывком стянула с него одеяло.

Он поймал ее и, хохоча, привлек к себе.

Завтракали они не на кухне, как обычно, а в столовой, прижавшись друг к другу, будто за столом не было места. Бочкареву все нравилось сейчас: белая скатерть (два года она лежала без употребления и вот пригодилась), вилка, тяжелая, а не легенькая алюминиевая, какую подавал к столу Нестеренко, натуральный горячий кофе со сгущенкой... На заставе к ужину тоже варили кофе, но разве можно было сравнить ту слабо-коричневую, пахнущую жженным ячменем жидкость с напитком, который приготовила Тоня!

— Как вкусно! — без конца повторял Бочкарев.

— Правда? Тебе на самом деле нравится? — переспрашивала счастливая от его похвал Тоня.

Уходя, он пугливо поцеловал ее — ему показалось, что их видят солдаты через открытое окно.

— Хочешь — не хочешь, а надо идти к войскам, — сказал он шутливо. — Приду в четырнадцать ноль- ноль.

— Буду ждать... Очень, — ответила Тоня.

Напевая модную песенку, она прошлась танцевальным шагом по всем трем комнатам, посмотрела на свое отражение в зеркале, осталась довольна и начала прибирать квартиру: мыть крашеный скрипучий пол, тоже скрипучие двери и стирать пыль с мебели. В буфете уже красовался привезенный ею обеденный сервиз, но Тоне показалось, что он стоит недостаточно эффектно, и она переставила тарелки. В кухонном шкафчике неожиданно обнаружила разбитую керамическую вазу для цветов и решила ее склеить. Клея дома не нашлось, и она, не закончив уборку, побежала через двор к Стародубцевым.

— Здравствуйте, Надежда Петровна! К вам можно?

— Заходи, заходи... Зачем спрашиваешь?

— Я на секунду... У вас бээфа нету?

— Чего, чего? — не поняла Надежда Петровна.

— Клея такого. В тюбике. Вазончик для цветов нашла. Битый. Хочу склеить.

— A-а... Нету такого. А ты возьми творог с нашатырным спиртом... Да я тебе сейчас сделаю. Ну-ка, неси свои черепки!

Надежде Петровне, как и ее мужу, было под пятьдесят, что в глазах Тони представлялось возрастом чрезвычайно почтенным, даже преклонным. Впрочем, Надежда Петровна выглядела старше своих лет. Она расплылась телом, у нее были толстые больные ноги, маленькие заплывшие глаза на добродушном лице и руки с короткими, распухшими от ревматизма пальцами. Этими руками Надежда Петровна не только в идеальном порядке содержала свою квартиру, но и без конца что-либо делала для заставы. Чинила прохудившееся обмундирование, учила повара вкусно готовить. Сейчас она шила накидки на солдатские подушки — купила, когда ездила в отпуск, недорогой хлопчатобумажный материал.

Надежда Петровна оставила шитье и развела клей, Тоня принесла черепки, которые тут же и были склеены. По мнению Тони ваза стала даже лучше, чем новая: благородный шов делал ее похожей на музейный экспонат, например, на греческую амфору, которую раскопали археологи и составили из множества кусочков.

— Сюда поставлю рябиновую ветку с ягодами, — сказала Тоня. — Или три цветка.

— А четыре не влезет? — спросила Надежда Петровна, добродушно посмеиваясь.

— Нет, три. Больше не надо.

У Стародубцевых вся квартира была в рукоделиях Надежды Петровны — бесчисленных вышивках, подушечках, салфетках, накидках, дорожках, ковриках. На стене висели такого же вида картинки — целующиеся голубки и две кошечки, нежно касающиеся носами друг друга.

Тоня решила, что свою квартиру она, конечно, уберет совсем иначе — строго, современно, никаких котиков и подушечек! Два-три пейзажа, которые нарисует Гоберидзе, на столе — японский букет из трех компонентов, несколько больших раковин и грубых, но красивых камней на книжной полке. Кстати, книжную полку тоже надо будет поставить не вдоль стены, а поперек. Недавно Тоня видела такую картинку в заграничном журнале, и ей понравилось.

— Чем кормить-то своего сегодня будешь? — спросила Надежда Петровна, отрывая Тоню от мыслей о квартире.

Обед Тоня готовила, то и дело поглядывая в поваренную книгу, которую привезла из Орла. Она долго листала ее, стараясь выбрать блюдо повкуснее из тех, что не надоели и что можно было приготовить из не очень богатого запаса продуктов. Вчера она получила их с продовольственного склада. Старшина Иван Иванович, гремя ключами, отпер большой висячий замок и растворил дверь. В нос ударил запах соленой рыбы, квашеной капусты, чудом уцелевшей еще с прошлого года, каких-то специй. Стародубцев отсчитал несколько банок консервов, отвесил крупы, муки, масла, после чего Тоня расписалась в ведомости. Сверх всего старшина дал изрядный кусок лосиного мяса, за которое уже не надо было расписываться, это был не предусмотренный порядком продовольственный паек, а некое дополнение к нему, такое же, как рыба или молоко от своих заставских коров.

Тоня решила угостить мужа клецками и голубцами, коронными блюдами, которыми ее мать всегда угощала дочку в первый день каникул. Она совсем отвыкла от плиты — ее надо было топить дровами, плита дымила...

Бочкарев несколько раз звонил ей, она стремглав бежала к трубке и слышала один и тот же вопрос, заданный вклюбленным голосом: «Ну, как ты там?» Она отвечала: «Все хорошо, Вася. Убираю квартиру». Или: «Все хорошо. Готовлю обед». Он говорил: «Смотри не переутомись... Ну, пока». Очевидно, в этот момент в канцелярию кто-нибудь входил, и Бочкарев поспешно клал трубку.

Из своего окна Тоня иногда видела мужа, когда он направлялся куда-то через двор или встречал у крыльца вернувшийся с границы наряд. Ей казалось забавным и в то же время нравилось, что все, кто служил на заставе, первыми приветствовали ее Васю и делали так, как он говорил. Это было непривычно и даже несколько возвышало ее самое в собственных глазах.

В половине второго у Тони было все готово, накрыт стол, и тарелки на нем стояли не казенные, а свои, от парадного сервиза, глубокие и мелкие. Тут же на столе в склеенной вазе красовалась большая рябиновая ветка с пурпурными листьями и тяжелой гроздью крупных красных ягод. Пахло голубцами, было слышно, как они тихонько кипели на плите. Клецки она решила опустить в бульон, как только увидит, что Бочкарев уже идет домой.

Без пяти два она подошла к окну и уже не отходила от него, глядя на дверь дома напротив. Там шла своя жизнь, в беседку возле крыльца забегали пограничники, торопливо курили и бросали окурки во вкопанную в землю бочку с водой. Несколько раз прошел туда-сюда старшина. «Спидола» то умолкала, то начинала петь с новой силой.

Бочкарева не было.

В половине третьего заскрипел зуммер, и Тоня подбежала к телефону.

— Тонечка, услышала она виноватый голос мужа.— Прости, пожалуйста, но я немного задержусь.

— Как же так... У меня все готово. Перестоится... — пробормотала в ответ Тоня.

— Ничего, съедим и перестоенное... Извини, пожалуйста... Очень занят.

Через полчаса он позвонил снова.

— Тонечка, ты не очень ругаешься?.. Я еще не освободился...

— А когда же? — спросила она упавшим голосом.

— Не знаю... Ты меня не жди, обедай сама. И не...

Тоня бросила трубку, побежала в спальню, уткнулась лицом в подушку и заплакала.

Кого пригласить на пир по случаю приезда Тони, у Бочкарева не было никаких сомнених. Он мог позвать только старшину с Надеждой Петровной да Невиномысского. Вообще вечеринки на заставах устраивались очень редко и не поощрялись начальством, которое почему-то не верило, что, собравшись вместе на какой-либо праздник, приглашенные ограничатся чаем или молочным коктейлем.

На самом же деле офицеры на заставах, как и все люди, поднимали рюмки на Новый год или за чье-нибудь здоровье.

Бочкарев рассказал Тоне, как к ним на Курилы прилетел в прошлом году корреспондент столичной газеты и привез в подарок бутылку кока-колы и как они втроем с начальником и корреспондентом, замкнувшись в канцелярии, быстро и без удовольствия опорожнили даже эту бутылку, спрятали посуду в сейф и пошли в столовую.

— Ни тебе аванса, ни пивной — трезвость, Тонечка, — продекламировал Бочкарев, весело усмехаясь.

— Значит, моя бутылка «Плиски» таки будет стоять нераспечатанная? — спросила Тоня.

— Ничего, геологи выпьют! — утешил ее Бочкарев.

— А ты совсем не будешь? — допытывалась она.

Он отделался шуткой.

— Ты представь: на заставе объявили боевую тревогу, а твой муженек лежит и даже «мама» выговорить не может.

— Но выходной тебе полагается? — наседала Тоня. — Когда ты можешь на весь день уйти с заставы, например в ресторан...

— Прекрасная идея, Тонечка! Твой приезд отметим в ресторане. Снимем банкетный зал... Официанты, метрдотель...

— Ты все смеешься!..

— А как же иначе? Смех помогает людям жить.

— Ну ладно... А может быть, пригласим еще Гоберидзе? — робко спросила Тоня.

— Нет, это совершенно невозможно! — возразил Бочкарев.

— Но ведь он вытащил меня из пещеры! — Тоня укоризненно посмотрела на мужа.

— Я понимаю, Тонечка... Но видишь ли... это... ну как бы тут выразиться поделикатнее, не принято, что ли. Не рекомендуется... Конечно, не будь я офицером, Вано был бы первым гостем после Кудринского.

— Даже опальный солдат Шевченко, которого считали политическим преступником, и тот запросто бывал у своего командира. Сидел и пил с ним чай. На веранде... А ты не можешь Пригласить человека, которому обязан!

— Не могу, Тонечка... Начальник отряда объявил ему благодарность. Это не мало.

Тоня вздохнула, и разговор прекратился.

...Гостей ждали к пяти часам. Хотели за ними послать моторную лодку, но не позволила погода — океан снова ходил ходуном — и геологи передали с проходившим мимо нарядом, что придут пешком.

В то утро Тоня примеряла платья, бегала советоваться к Надежде Петровне, но быстро убедилась, что вкусы у них совершенно разные, и надела мини-юбку, которую сшила перед отъездом на Камчатку, блузку и яркую японскую кофточку из тех, которые Бочкарев хранил для нее в шифоньере.

— Как я тебе нравлюсь? — спросила она у мужа.

— Очень... Но ради меня ты, между прочим, никогда так не прихорашивалась, — ответил он ревниво.

В отличие от мужа, который ни разу не пришел вовремя обедать, геологи появились ровно в пять, вместе с сигналом времени, о котором оповестила «Спидола» младшего лейтенанта.

— Вася, ты теперь видишь, у кого надо учиться точности? — нарочито громко спросила Тоня. Вместе с Бочкаревым она вышла на крыльцо встречать гостей.

— Когда топаешь пешком, а не летишь самолетом или не едешь автобусом, точность соблюсти не так уж трудно, — ответил начальник отряда Николай Павлович. — Здравствуйте, товарищи!

Вместе с ним пришли Анна Михайловна, Иван и ослепительно красивая Наташа, остальные геологи не смогли — готовились к совещанию, которое через неделю должно было состояться уже на базе в Петропавловске.

Пограничники с любопытством смотрели на новых людей, особенно на красавицу Наташу, и старались лишний раз пройти по двору, пока гости стояли на крыльце. Наташа тоже изредка стреляла в них своими большими глазами, но чаще всего поглядывала на Бочкарева, который понравился ей с той поры, когда ее под конвоем привели к начальнику заставы.

— А вам не скучно тут жить, Василий Иванович? — спросила Наташа.

— Скучать, Наталья Ильинична, некогда, — ответил Бочкарев. — Только успевай поворачиваться.

— Хотя теперь вам веселей будет, — она чуть заносчиво посмотрела на Тоню. — Семейный очаг и прочее.

— С милой рай и в шалаше, — сказал Иван, деливший свои взгляды между Наташей и Тоней.

— Тогда прошу в шалаш! — Бочкарев подхватил поговорку.

Широко раздвинутый стол сиял обилием закусок, в числе которых были такие лакомства, как только что вынутый из печи хлеб и свежие помидоры с огорода Стародубцевых. Пузатая бутылка «Плиски» стояла в окружении других бутылок с домашним вином, которое делала все та же Надежда Петровна.

— А у вас стало хорошо, — сказал Николай Павлович, оглядывая комнату. — Сразу чувствуется женская рука.

— Простенько, но со вкусом, — насмешливо похвалила Наташа.

Тоня не поняла иронии.

— Правда?

— Правда, Тонечка, правда! — поспешно ответила Анна Михайловна.

Пришли Стародубцевы. Старшина был подтянут, он уже успел переодеться в парадный мундир с орденами и медалями, которые глухо позвякивали, когда Иван Иванович, здороваясь, тряс руку. Надежда Петровна держалась с незнакомыми людьми скованно, руку протягивала осторожно, прижимая к боку, будто боялась, что ее оторвут.

Невиномысский появился с включенной «Спидолой», сияя широкой, от уха до уха, улыбкой, которая делала его румяное, полудетское лицо даже не круглым, а приплюснутым сверху.

— Мой заместитель, — представил его Бочкарев Анне Михайловне.

Остальные были знакомы с Невиномысским и даже знали о его слабости к джазовой музыке.

— А громче нельзя? — язвительно спросила Наташа.

— Никак нет, — простодушно ответил младший лейтенант. — На полную катушку пустил.

— Жаль, а то у нас в лагере плохо слышно.

Потолкавшись несколько минут в комнате, Невиномысский ушел на заставу дежурить.

— Кого же мы выберем тамадой? — спросил Николай Павлович, когда все уселись за стол. — Эх, нет среди нас того грузина, вот тост бы учинил.

Тоня незаметно вздохнула. Ей не хотелось говорить, что ее муж не пригласил человека, вытащившего ее из пещеры.

— Он на службе, Николай Павлович, — заметил Бочкарев.

— А мы как-нибудь без мудреных тостов, по-простому, — сказал старшина. — Нальем и выпьем за хозяйку этого дома, за нашу Антонину Кирилловну... Вот коньячок, винцо своего приготовления, прошу попробовать. Вино слабенькое, так что и нам грешным можно по одной пропустить.

— По одной? — Наташа, прищурясь, посмотрела на Бочкарева.

— Мы на службе, Наталья Ильинична. В любую минуту могут по тревоге поднять.

— Нарушитель... вроде меня? — она весело и, как показалось Тоне, вызывающе рассмеялась.

— Но тогда, могу открыть тайну, обошлось без тревоги.

— Не считая душевной.

— Будет вам! Соловья баснями не кормят, — сказал старшина, поднимая стопку с вином. — За молодую хозяйку, чтоб ей хорошо жилось в этом доме!

— Принято единогласно, — поддержал тост Иван.— Ну, вздрогнули!

«Вздрогнуть», однако, не удалось: запищал зуммер телефона. Бочкарев подошел к аппарату и взял трубку.

— Начальник заставы слушает... Понятно. — Он посмотрел на Стародубцева. — Иван Иванович, штормовое предупреждение получено. Надо выдать дополнительно три комплекта резиновых сапог и плащей.

— Есть, товарищ старший лейтенант... Извините. — Последнее слово старшина сказал, обращаясь ко всем сразу, поставил на стол стопку с вином и торопливо вышел.

— А нам что, так и держать свои сосуды? — поинтересовалась Наташа.

— Зачем же? Надо срочно выпить, — ответил Бочкарев.

— Авось успеем, — добавил Иван.

На этот раз ничто не помешало, все дружно выпили, Николай Павлович похвалил коньяк, Анна Михайловна — самодельное вино, вызвав благодарную улыбку на лице Стародубцевой.

— Что-нибудь интересное нашли за этот сезон? — спросил Бочкарев, обращаясь к геологам.

— Нефтью попахивать стало, Василий Иванович, — ответил начальник отряда. — И, что самое любопытное, вот этот муж, — он кивком головы показал на Ивана, — умудрился обнаружить ее в термальных источниках. Можно сказать, впервые не только на Камчатке, но и вообще впервые.

— Это очень важно? —спросила Тоня.

— Для теоретиков. Возможно, что Менделеев все- таки прав, отстаивая свою теорию неорганического происхождения нефти.

— Бог с ней, с теорией! — Бочкарев весело махнул рукой. — Давайте наполним бокалы. Меня, как начальника заставы, больше всего интересуют практические вопросы, точнее, не увеличится ли с будущего года число людей на моем участке?

— С будущего — нет. Кроме нас, пожалуй, никто не рискнет сунуть нос в эти благословенные места. А вот годика через три, пожалуй, нагрянут к вам в гости геофизики, человек тридцать.

— Через три года... — Тоня вздохнула.

— После геофизиков, — продолжал Николай Павлович, — если подтвердится прогноз, буровую поставят. Ну, до этого еще лет пять ждать.

— Ой, как долго!.. Сколько ж мне тогда будет?

Тоня смешно задумалась, подсчитывая в уме.

— Тонечка, не надо! — ласково сказала Анна Михайловна. — Все равно и через пять лет вы останетесь таким же очаровательным ребенком.

— У нее самой ребеночек будет, — подала голос Стародубцева.

Тоня смутилась.

— Да ну вас, Надежда Петровна.

— А что, дело житейское. Нянчить тебе помогать буду.

— А вы что, еще и эти пять лет думаете здесь жить? — Тоня не то испуганно, не то удивленно посмотрела на Стародубцеву. — И мы тоже через пять лет будем здесь жить? Да?

— Ну, ну, Тонечка, — пробормотал Бочкарев.

— Что ж тут такого, милая?.. Чем плохо тут? — спросила Надежда Петровна. — Правда, поначалу поерепенишься малость, а потом обвыкнешь, будто так и надо... — Она чуть помолчала. — Доля у нас с тобой такая. Солдатки ведь...

Тоня поставила на стол стопку с вином, зажмурилась и вдруг поняла, что Стародубцева права, что так и будет. Она мысленно представила себе, как идут, катятся годы, первый, второй, пятый, а она все еще сидит здесь, на этом клочке земли, где рядом лишь такие же заставы — «сосед слева» и «сосед справа», и то за десятки километров, без дороги...

— Ничего, Тоня! Мы к вам будем каждое лето приезжать, — бодро сказал Иван.

— И уезжать...

— Тут уж ничего не поделаешь. Уезжать тоже будем.

— Охотник тут всю зиму живет рядом, километров за двадцать... Молодой, говорят, — сообщила Наташа.

— Вот вы уедете в свой Ленинград, — Тоня не слушала ее, — а я останусь...

— С мужем останешься! — строго перебила ее Надежда Петровна. — С нами, с солдатами. Вот они какие, один другого лучше, как на подбор все.

— Тут даже поговорить ни с кем нельзя... Не положено... — Тоня сказала это горько и с укоризной.

— Тонечка! Что с тобой? — Бочкарев удивленно посмотрел на жену.

— Ничего... Это я так... Давайте вздрогнем... Хотя нет, обождем минутку. Вот Иван Иванович идет.

— Иван Иванович, за вами штрафная, — сказал начальник отряда.

— Это можно, — ответил старшина, однако стопки не взял, а подошел к Бочкареву и что-то шепнул ему на ухо.

Начальник заставы встал.

— Прошу прощения, товарищи, но срочное дело. Придется вас оставить, как это ни грустно.

— Ты надолго? — спросила Тоня.

— Думаю, что через полчаса вернусь... Простите, — повторил он, взял фуражку и торопливо вышел.

— Что-нибудь случилось, коль не секрет? — спросил начальник геологов.

Старшина пожал плечами.

— Ничего особенного. Радиограмму прочитать надо.

— Так это ж за две минуты! — воскликнула Тоня.

— Смотря какую, Антонина Кирилловна. На иную и часа мало, чтобы разобраться что к чему. Понятно?

Тоня вздохнула.

— Ничего не понятно, Иван Иванович... Ну ладно, пейте свою штрафную.

— Одну можно, повторил старшина. — За вас, Антонина Кирилловна!

Старшина больше не пил, остальные выпили и по второй, и по третьей, заметно повеселели, оживились; стало шумно. Николай Павлович рассказал несколько смешных анекдотов, и все громко смеялись.

Стародубцев подошел к окну, закрыл его и задернул занавеску.

— Зачем это вы? — спросила Наташа. — Ведь душно, да и накурено.

— Чтоб солдаты не услышали, Наталья Ильинична.

— Разве мы занимаемся чем-нибудь недозволенным, Иван Иванович? — продолжала Тоня.

— Что вы, Антонина Кирилловна! Смейтесь, веселитесь на здоровье! Однако зачем солдата от дела отвлекать? Ему службу нести надо, а не слушать, как рядом громкими голосами разговаривают.

— Предлагаю перейти на заговорщицкий шепот, — сказала Наташа. — Или поиграть в молчанку.

— Ну зачем же так, Наталья Ильинична, — укоризненно промолвил старшина. — Мы ведь на пограничной заставе находимся.

— Простите, не знала... — по тону, каким это сказала Наташа, так и нельзя было понять, заглаживает ли она свою бестактность или продолжает подтрунивать над старшиной.

Бочкарев все не возвращался. Уже выпили коньяк, и Надежда Петровна сходила на свою половину за новой бутылкой рябинового вина. Наташа пила наравне с мужчинами и лишь становилась веселее, смелее. Тоня — мало и неумело, однако как раз она захмелела раньше всех.

— Давайте танцевать! — решительно предложила она. — Музыка как по заказу.

Все время, пока сидели за столом, в казарме не умолкала «Спидола» младшего лейтенанта, и была хорошо слышна легкая музыка, которую передавало «Камчатское метео».

— По праву хозяйки объявляю дамский танец...

Нетвердой походкой Тоня подошла к Ивану и остановилась перед ним в ожидании.

К старшине решительно направилась Наташа, и он, смущаясь и краснея от собственной неловкости, кое-как передвигался вслед за своей настойчивой партнершей. Надежда Петровна танцевать совсем не умела, она сидела в сторонке и переживала за мужа. Начальник геологического отряда умело и с явным удовольствием вел по кругу раскрасневшуюся довольную Анну Михайловну.

Когда, наконец, пришел Бочкарев, Тоня снова танцевала с Иваном и заметно сильнее, чем этого требовал этикет, опиралась на его плечо. Он тоже крепче, чем следовало, держал ее за талию. Увидев Бочкарева, Иван смутился и отвел Тоню к дивану.

— Вася, пока ты читал свою радиограмму, мы все перепились, — объявила Тоня, глядя в глаза мужу.

— Почему же все, Тонечка? Пока я вижу только одну, — Бочкарев деланно усмехнулся.

— Во всем виноват младший лейтенант товарищ Невиномысский, — сказала Наташа, подходя к Бочкареву. — Если бы не его приемник, не было бы музыки, без музыки не было бы танцев, а от танцев некоторые люди пьянеют сильнее, чем от вина.

— Что, не хватило вина? — забеспокоился хозяин.

— Нет, всего было вдоволь, Василий Иванович. Если чего не хватало за этим столом, так только вас... Станцуем?

Старший лейтенант глянул на жену. Она сидела, прикрыв глаза веками, и счастливо, блаженно улыбалась.

— С удовольствием, Наташа, — ответил Бочкарев.

В этот момент музыка оборвалась и стал слышен равнодушный, без интонаций голос диктора: «Говорит камчатское метео... По восточному побережью ожидается штормовая погода, ветер порывистый, переменных направлений, до десяти-одиннадцати баллов...»

— Ну. вот еще... — Наташа недовольно поморщилась. — Хотя, ладно. — И она, нарочито гнусавя и подвывая, как это делал певец, чей голос был записан на магнитофонную ленту, пропела: — «Если любовь — лавина, лавина мне по плечу...» Можем танцевать, Василий Иванович!

Продолжая напевать всем навязший в зубах шлягер, она положила на плечо Бочкареву руку, прижалась и беззастенчиво глянула ему в глаза. Он рассеянно кивнул в ответ и медленно, как диктовал ритм песенки, повел Наташу вокруг опустевшего стола.

— Вы чего-то грустны? Устали? — спросила она.

Он вздохнул и кивнул головой.

— Наташа, скажите пожалуйста, вы смогли бы прожить долго-долго с любимым человеком где-нибудь у черта на куличках — без удобства, без театра, без общества?.. Только откровенно!

— Если откровенно, тогда, пожалуй, нет. Разве что, если бы впереди светил огонек...

— В смысле «Огни большого города»? Так, кажется, назывался фильм Чаплина?

— Да, в этом смысле... Помните, у Анри Барбюса есть рассказец. Пара неистово влюбленных молодых людей, он и она. Их приковывают друг к другу цепью. Навсегда. И что из этого получилось?

— Я не читал.

— Прочтите. Там вы найдете ответ на свой вопрос.

— А по-моему, жизнь по большому счету можно устроить где угодно. Было б желание!

— С милым рай и в шалаше?

— Вот именно.

Тут опять запищал зуммер телефона, и в трубке послышался голос Невиномысского.

— Неужели вы сами не можете решить такой пустяк? — недовольно ответил Бочкарев. — Ладно, иду... Простите, товарищи.

Наташа капризно, недовольно поморщилась.

— Ну и шляпа, очевидно, этот ваш младший лейтенант.

— Не зная человека, не следует обзывать его! — строго заметил старшина.

— Я же сказала «очевидно», — лениво возразила Наташа.

— Минут через пять вернусь, — Бочкарев снял с гвоздика фуражку, — прошу не скучать...

— Вот так он будет уходить, — послышался неестественно равнодушный голос Тони, — днем, среди ночи, зимой, весной, осенью... а я буду оставаться одна. Буду готовить ему обед, ждать его, а он пообещает и не придет. Он будет работать, а я ждать, ждать, ждать...

Она сидела на диване, закрыв глаза, и в такт своим словам покачивалась, то наклоняясь вперед, то откидываясь назад, прислоняясь к высокой спинке дивана. С каждым разом ее движения делались медленнее, все более вялыми.

— Выпила ты лишнего, милая, — сказала Надежда Петровна сочувственно. — Вот и болтаешь лишнее.

...Когда Тоня проснулась, в комнате было пусто, а со стола убрано. Пахло табачным дымом. Перед приоткрытым окном шевелилась занавеска.

«Боже мой, а где же они? — спросила сама себя Тоня. — Неужели я все на свете проспала? И не попрощалась ни с кем... Какой стыд!»...

Уже стемнело; тарахтел движок, гудел океан, накрапывал дождь и порывисто свистел в ветвях ветер.

«В такую погоду пошли! Я ведь их ночевать хотела оставить»... Она заглянула в другую комнату — не спят ли? Посмотрела на вешалку — ни плащей, ни беретов, в которых пришли гости, не было, и, окончательно расстроившись, отправилась на квартиру к старшине.

— Убыли, милая, гости-то, — сказала Надежда Петровна, — с час, наверное, как убыли. Твой провожать пошел...

— А дома кто убрал?

— Да все бабы скопом. Я им, гостям-то, не разрешала, да куда там!

— Ай, как нехорошо получилось!

Тоня бесцельно побродила по заставе, посмотрела, как младший лейтенант проводил наряд на границу и, немного выждав, пошла вслед за нарядом в сторону лагеря геологов — хотела встретить мужа. Пограничники быстро оторвались от нее, растворились в густых сумерках, и Тоня вскоре повернула назад. Воротясь домой, она постелила постель и легла, уткнувшись носом в стенку. Больше всего ей хотелось сейчас ни о чем не думать, заснуть и не видеть снов.

Геологи улетели через неделю. Их вертолет прошел над заставой, даже на минуту завис совсем невысоко, так, что Тоня увидела в иллюминаторах знакомые и незнакомые лица, улыбки, машущие на прощание руки. Потом вертолет косо, бочком, взмыл кверху и быстро скрылся из глаз.

— Ну вот и все... Теперь до весны с материка никого не будет, — сказала Тоня, обращаясь к стоявшему рядом мужу. — Так, Вася?

Он ответил по возможности бодро.

— Что ты! Еще корабль придет, завезет продукты и прочее. Потом среди зимы начальство может нагрянуть. Если кто, к несчастью, заболеет, санитарный пришлют... Так что мы не такие уж и робинзоны!

Бочкарев отвлекся только на минуту, он сразу же ушел в канцелярию, а Тоня осталась на дворе, думая о том, чем бы ей сейчас заняться. По дому уже вроде бы все было переделано — покрашены полы и рамы, переставлена, как ей хотелось, мебель, выстирана залитая вином скатерть и вообще все выстирано и выглажено, пересажены комнатные цветы, чтобы лучше росли. «Что же еще?» — спросила сама себя Тоня и не нашла ответа. Если б она приехала сюда раньше, то могла б поучиться у Надежды Петровны, как заготовлять чавычу и засаливать икру, но к Тониному приезду ход красной рыбы уже окончился, а в кладовой стоял изрядный запас разных рыбных деликатесов, приготовленных для ее Васи все той же Надеждой Петровной.

От нечего делать Тоня пошла в ленинскую комнату, чтобы порыться в небольшом шкафу с книгами. Все стены в ней были увешаны плакатами, портретами, лозунгами так тесно и высоко — до самого потолка, что свободного места уже не оставалось. Это было хозяйство младшего лейтенанта, который очень гордился оформлением комнаты, тем, что оно было сделано по его вкусу и приказу. На черных, глянцево блестевших краской столах вдоль двух стен лежали старые, прошитые шпагатом журналы и газеты. За их сохранностью тоже следил младший лейтенант.

Несколько других столов стояло рядами, как в школьном классе, и за одним из них, когда Тоня вошла, что-то писал рядовой Петр Константинов — высокий, русый парень первого года службы. Лицо его было подвижно, а взгляд умных серых глаз, напротив, ленив, снисходителен; казалось, Константинов смотрит на все сверху вниз, небрежно, рассеянно, словно утверждая, что ничего неизвестного для него на свете нет.

Здравствуйте! — робко поздоровалась Тоня. До сих пор она так и не поняла, как должна себя вести с солдатами, какой взять тон в разговоре с ними — официальный, дружеский? Что-то среднее между тем и другим?

— Здравия желаю! — Константинов проворно вскочил с места.

Тоня улыбнулась.

— Я не офицер, и вы можете сесть.

— Но вы дама, даже Прекрасная Дама. Помните: «Вхожу я в темные храмы, свершаю бедный обряд. Там жду я Прекрасной Дамы в мерцанье красных лампад»?

Сравнение с Прекрасной Дамой повергло Тоню в смущение.

— Вы любите Блока? — спросила она первое, что пришло в голову.

— А кто его не любит? Разве что младший лейтенант Невиномысский.

— Едва ли он его знает! — невольно вырвалось у Тони.

— Браво, Антонина Кирилловна! — Константинов бесшумно похлопал в ладоши.

Тоню по молодости здесь еще мало кто называл так официально — только старшина да младший лейтенант, и делали они это, очевидно, по единственной причине — как-никак, жена их начальника, и с ней нельзя быть запанибрата.

— Литературой интересуетесь? — спросил Константинов, заметив, что Тоня стала рыться в книжном шкафу. — Ничего хорошего, не библиотека, а одно название.

— Почему же, кое-что есть, — возразила Тоня. — Хотя и негусто.

— Стихов совсем нету. Кто-то вверху, — он показал пальцем на потолок, — считает, что поэзия солдатам противопоказана. Разве что строевые песни. Про шпионов да про нарушителей границы — вот это книжки, а стихи — кому они нужны!

— Вы, наверно, сами стихи пишете?

— Балуюсь в свободное от службы время.

— Прочитайте что-нибудь.

— В другой раз... Вон младший лейтенант приближается. По «Спидоле» слышно.

Невиномысский решительно распахнул дверь в комнату.

— Константинов? Чем занимаетесь?

— Конспект составляю, товарищ младший лейтенант.

— Конспект — это хорошо, продолжайте...

Тут Невиномысский заметил Тоню — ее закрывала дверца книжного шкафа, — и его круглое лицо расплылось в приятной улыбке.

— Книжечку выбираете?

— Особенно не из чего выбрать, Владимир Павлович... Бедненько что-то у вас.

— Ну что вы, Антонина Кирилловна! Вот классики марксизма-ленинизма... Другая политическая литература. И художественная есть.

— Стихов, солдаты жалуются, мало.

— Кто это жалуется конкретно? Не Константинов ли?... А ну-ка, Константинов, покажите свой конспект!

Младший лейтенант решительно подошел к солдату и взял со стола тетрадку.

— Это называется конспект, Константинов! — лицо Невиномысского покраснело. Он посмотрел на Тоню. — Стихи это, а не конспект. Наряд вне очереди! — крикнул он, снова переведя свой взгляд на солдата.

— Я, товарищ младший лейтенант, конспект в стихах решил написать, — сказал Константинов, снисходительно глядя на офицера.

— Два наряда вне очереди! — Невиномысский рассердился еще больше. — Безобразие! — он круто повернулся и быстро направился к выходу.

— Ну вот... — Константинов весело посмотрел на Тоню. Очевидно, два наряда вне очереди не произвели на него большого впечатления.

— Вы на самом деле стихи писали? — спросила Тоня.

— На сей раз нет. Записывал «Марсельезу» по памяти... «Алён, занфан, де ля патри...» — пропел о» тихонько.

Тоня удивилась.

— Вы знаете французский?

— Немного... Хочу после увольнения в иняз поступить.

— Там конкурс большой.

— Ничего, как-нибудь выдержу.

— Давно занимаетесь французским?

— Как вам сказать... В детстве, Антонина Кирилловна, родители хотели из меня человека сделать. Француженка на дом приходила. Такая, знаете ли, дореволюционная старушенция Тереза Ульяновна. Я, понятно, уроков не учил. А теперь жалею. Вот пытаюсь наверстать то, что упущено по собственной дурости.

— Я, пожалуй, смогу вам помочь, хотите? — спросила Тоня по-французски.

Константинов недоверчиво посмотрел на нее — не шутит ли жена начальника заставы?

— Я отделение французского языка закончила, — сказала Тоня.

— Вот оно что... Хочу, конечно. Только разрешат ли.

— Почему не разрешат? Я поговорю с... начальником заставы, — Тоня запнулась: она хотела сказать «с Васей».

— Спасибо, Антонина Кирилловна... Тут ни одной французской книжки, понятно, нету. Просил замполита выписать, так он удивился. Зачем на заставе французские книги? Другое дело русско-японский разговорник. Этот есть. На случай, если японского шпиёна споймаем.

— Я вам «Тартарена из Тараскона» могу дать. Осилите? — спросила Тоня.

Константинов сразу не ответил, а подошел к книжному шкафу и, почти не глядя, достал томик Доде.

— Возьмите с собой, чтобы я, случайно, не облегчил себе работу, если получу обещанное.

Тоня улыбнулась.

— Возьму потом. А пока вы сами прочитайте, чтоб переводить легче было.

— Случаюсь, Антонина Кирилловна! — он комично вытянулся, козырнул и вдруг, казалось, без причины рассмеялся. — Тереза Ульяновна учила меня по старорежимному учебнику мадам Марго. Может, слышали? Там были такие диалоги. Вопрос: «Что за шум в соседней комнате?» Ответ: «Это моя престарелая тетушка гложет свою кость». Или еще: «Как ваше здоровье?» «Благодарю вас, Генрих, я здоров, но моего дядюшку съели тигры».

Тоня хохотала весело, долго, до слез, которые вытирала своей маленькой рукой, и на этот неожиданный смех прибежал младший лейтенант.

— Ах, это вы, Антонина Кирилловна!.. — он недоумевающе, растерянно посмотрел сначала на нее, потом строго, начальственным взглядом на Константинова. — Что случилось?

— Ничего особенного, Владимир Павлович, — ответила Тоня. — Просто мне рассказали очень смешную историю...

— А-нек-дотами занимаетесь? — перебил Невиномысский и в упор поглядел на солдата.

— Никак нет, товарищ младший лейтенант, — французским языком. — Бонжур, же сюи вотр тант. Прене вотр пляс, ассейе ву. Алён, занфан, де ля патри... — выпалил он.

Тоня не выдержала и снова рассмеялась.

Юное и без того румяное лицо Невиномысского покраснело, он подумал, что в непонятных словах заключалось что-то обидное, и растерянно, так что Тоне стало жалко младшего лейтенанта, посмотрел на нее.

— Что он сказал? Что-нибудь про меня?

— Что вы, Владимир Павлович! Просто набор фраз: «Здравствуйте, я ваша тетя... Садитесь, пожалуйста... Вперед, ребята, за отечество».

— Безобразие! — возмутился младший лейтенант. Он хотел тут же назначить Константинову еще один наряд вне очереди, но Тоня опередила его.

— Владимир Павлович, тут я виновата, меня и наказывайте.

— Ну что вы, Антонина Кирилловна, как я могу вас наказывать, придумаете ж такое!

Невиномысский вдруг успокоился и уже без раздражения посмотрел на солдата.

— Спички есть?!.. Ах да, ты же не куришь.

...Вечером Тоня завела с мужем разговор о Константинове.

— Тут у вас есть один солдат, Константинов, в иняз готовится. Ты не будешь против, если я с ним позанимаюсь французским?

Бочкарев пожал плечами.

— Если тебе так хочется...

— Хочется, Вася. Иначе я забуду все, чему училась, — добавила она, словно оправдываясь.

— Имей в виду, что у солдат очень мало свободного времени.

— Я знаю... — Тоня подняла на мужа вопрошающие глаза. — Может быть, тебе не хочется, чтобы я с ним занималась? Или это противоречит уставу?

— Нет, нет! — Бочкарев рассмеялся. — Не противоречит и я всецело за! — сказал он нарочито весело. — Занимайся и учи уму-разуму этого Константинова. Кстати, он самый недисциплинированный солдат на заставе.

— Ну, у меня-то он не будет нарушать дисциплину! — задорно сказала Тоня и перевела разговор на другое.

Бочкарев в душе не хотел, чтобы его жена занималась с солдатом, тем более, что Константинов не отличался безобразием, был довольно смышлен, за словом в карман не лез, за что ему частенько и попадало от начальства. «Вот возьмет да и очарует мою Тоню...» — усмехнулся Бочкарев, но тут же отогнал от себя эту мысль, решив, что жене надо верить, даже если она молода и нравится другим. «Пускай позабавится», — согласился он, однако, придя в канцелярию и дождавшись, когда оттуда ушел Невиномысский, достал из сейфа личное дело рядового Петра Спиридоновича Константинова. «Сотрудник районной газеты... Из служащих... Отец учитель, мать инженер... Комсомолец... Не привлекался... Не избирался... Правительственных наград не имеет».

Он нажал кнопку звонка, чтобы вызвать дежурного по заставе.

— Константинов выспался? — спросил Бочкарев.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Пусть зайдет.

Константинов, войдя в канцелярию, начал было обычное: «Товарищ старший лейтенант, по вашему приказанию...», — но Бочкарев прервал его.

— Садитесь, Константинов... Мне сказали, что после увольнения вы собираетесь поступать в институт иностранных языков.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Что ж, похвально, — Бочкарев чуть помедлил. — И вам нужна для этого посторонняя помощь?

— Могу обойтись и без посторонней помощи... если это вам неприятно, — ответил Константинов с вызовом.

Бочкарев смутился.

— Почему же? Если вам трудно самому, Антонина Кирилловна готова позаниматься с вами.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. Разрешите идти?

Когда Константинов вышел, Бочкарев еще раз заглянул в его анкету: Петр Константинов и Тоня Покладок оказались одногодками, обоим было по двадцать два.

Домой начальник заставы пришел поздно, но Тоня еще читала. Он взглянул, что за книга, и прочел на обложке написанную латинскими буквами фамилию автора — Доде.

— Как хорошо, что ты пришел! — Тоня вскочила с места и чмокнула мужа в щеку. — Ой, ты уже колючий. Всегда к вечеру ты колючий...

— Теперь я буду бриться два раза в день...

— Нет, не надо... Слушай, Вася, хочешь, я тебя буду учить французскому языку?

Тоня привезла с собой несколько французских книг, несколько газет «Юманите» и «Юманите диманш» и даже самоучитель французского языка, изданный невероятно давно — однако, был хорош, и по нему при желании можно было научиться читать и писать.

— Хочешь? — повторила Тоня, глядя на мужа.

— Где уж нам уж... — отшутился Бочкарев и устало опустился на стул.

— Ну и зря! Ты знаешь, как здорово прочитать в подлиннике Гюго или Мюссе?

— Да, да конечно... Что за книга у тебя? — поинтересовался Бочкарев.

— «Тартарен из Тараскона» Альфонса Доде. Ты читал?

Бочкарев смущенно посмотрел на жену.

— Нет... Да и где на заставе достанешь?

— У вас в ленинской комнате. В шкафу.

— Да? — Бочкарев вяло удивился. — Тогда обязательно прочту. Ради тебя.

— И себя тоже, Вася, — она подошла к мужу и запустила пальцы в его начавшие редеть волосы. — Нет, мне определенно стоит заняться повышением твоего общеобразовательного уровня. И займусь, честное пионерское!

Тоня уже давно заснула — Бочкарев слышал ее ровное дыхание рядом с собой, — а ему не спалось. Почему-то он думал о том, что никогда не читал Мюссе ни в русском переводе, ни тем более в оригинале, что даже толком не знает, кто этот Мюссе — поэт или писатель, а может, и Вовсе драматург; что имеет смутное представление о Доде, о том самом «Тартарене из Тараскона», которого Тоня читала по-французски; что в юности читал мало — было не до чтения в войну, в оккупацию... К ним на постой тогда определили двух немецких офицеров, которые очень любили сидеть у горящей грубки, вырывать листы из отцовских книг и бросать их в огонь. Отец так и не вернулся с войны, а он, Вася, пошел на завод и вечернюю школу заканчивал уже слесарем четвертого разряда... «Может быть, и впрямь заняться французским?» — подумал Бочкарев, хотел было даже разбудить по этому поводу Тоню, но понял, что заниматься ни французским, ни математикой, короче — ничем, кроме своих неотложных заставских дел, он не сможет, повернулся лицом к стене и тревожно заснул.

Поднялся Бочкарев, как обычно, часов в шесть. Тоня вяло, спросонья глянула в его сторону и лениво спросила, сколько времени. Он ответил, что еще очень рано, и погладил ее по мягким взбитым во сне волосам.

— Завтракать придешь? — поинтересовалась она.

— Постараюсь, Тонечка... Ты спи, спи...

Утро выдалось прохладное, ветреное и росное. Шумел океан. Над ним с пронзительными криками носились чайки, камнем падали в воду и взмывали.

В канцелярию Бочкарев отправился не сразу, а нарочно удлинил себе путь, обошел все заставские службы — конюшню, склады, помещения для служебных собак, прожекторную и, наконец, добрался до сторожевой вышки на высоком берегу.

С нее по крутой деревянной лесенке поспешно спустился солдат, вытянулся и доложил, что за время несения службы нарушения границы на охраняемом участке не обнаружено.

— Добро! — ответил Бочкарев и полез на вышку.

Ее вершину венчала застекленная с трех сторон кабина, откуда открывался широкий вид на океан и береговые скалы, над которыми неслись похожие на молочный кисель облака. Остававшийся на вышке пограничник снова отрапортовал начальнику заставы, Бочкарев полистал журнал наблюдений, подошел к бинокулярной трубе и стал осматривать местность. Были отчетливо видны узоры на гребешках длинных ленивых волн, трещины в скалах, деревца. Бочкарев медленно поворачивал трубу, и перед глазами медленно проплывал знакомый пейзаж. Затем показались домики заставы — казарма, баня, склады, учебный пограничный столб, спортплощадка, офицерский дом. Бочкарев задержал на нем взгляд и увидел в окне своей квартиры Тоню, которая делала зарядку. Была она в купальном костюме, ладно скроенная, свежая, и Бочкарев с удовольствием подумал, что ему здорово повезло с женой. «Все! Сегодня обязательно схожу с ней к горячим источникам, — решил он. — Надо развлечь жену. Да и с этим Константиновым пусть занимается, все будет при деле, а там, глядишь, и втянется в нашу заставскую жизнь, свыкнется... Свыклась же Надежда Петровна, да что там свыклась — полюбила!»

Эти мысли настроили его на мажорный лад, и он почти не заметил, как пробежали несколько часов службы и настала пора идти завтракать.

— Тонечка! — объявил он с порога. — Сегодня мы с тобой едем к Горячим ключам. Все, все! Как я сказал, так и будет, прошу не сомневаться и верить!

Тоня обрадовалась.

— Только чтоб не так, как в прошлые разы.

— Нет, нет! Слово офицера! — Бочкарев приложил ладонь к груди.

— И будем купаться?

— При любой погоде! Температура воды зимойи летом — плюс семьдесят два градуса по Цельсию.

О знаменитых горячих источниках на Камчатке Тоня знала со школы, а сегодня пошла в ленинскую комнату и перерыла все книги в шкафу, пока не обнаружила тощую брошюрку о природе области. Там рассказывалось главным образом про Долину гейзеров; об источниках же вблизи заставы никаких сведений не было, но всезнающий Гоберидзе рассказал, что там, прямо в скале, не известно кем и когда, выдолблены ямки, которые и наполняются горячей водой.

— Туда бурый медведь приходит поправлять пошатнувшееся здоровье, — сказал он, состроив страшные глаза. — Так что осторожней купайтесь — сглазит!

— Водички да грязи оттуда привези, — попросила Надежда Петровна и показала на свои узловатые распухшие пальцы. — Суставы попарю.

— Может быть, вы с нами поедете? — спросила Тоня.

— Как-нибудь в другой раз... Покупаешься там со своим Васей, — ласково добавила Стародубцева.

До Горячих ключей было километров пятнадцать глухой дороги. Находились источники в стороне от берега, а значит и от границы, и мимо не проходила ни одна пограничная трона.

Бочкарев велел оседлать две лошади.

— Ну как, удержишься? — спросил он, весело поглядывая на Тоню.

— Забава — кобыла смирная, доставит в сохранности, — подбодрил Тоню старшина.

— Конечно доеду, — ответила Тоня и неумело с помощью Стародубцева взобралась на лошадь.

Бочкарев лихо вскочил на своего Орленка и взглянул на жену.

— Поехали?.. Вернемся к восемнадцати часам, — сказал он, обращаясь к старшине.

Километрах в четырех от заставы они свернули влево и углубились в лес, в чащу каких-то гигантских лопухов, которые, к счастью, скоро окончились. Теперь тропа петляла между лиственницами, кривоногими березами, черемухой, тополями. Лес уже почти облетел, и ветки с остатками желтых листьев светились на только что пробившемся из-за туч неярком солнце. Попадались кусты обобранной медведями и птицами красной смородины, шикши, которую тут называли медвежьей ягодой, жимолости.

Тоня тут же продекламировала: «Скоро жимолость В нашем саду расцветет», спросила у мужа, Чьи это стихи, но Бочкарев не смог ответить.

— Чудак! Это же Алексей Константинович Толстой! — озорно выкрикнула Тоня и прочитала все стихотворение.

— У нас этот Толстой есть в библиотеке? — спросил Бочкарев.

— Почему ты у меня спрашиваешь? — удивилась Тоня. — Ты сам должен знать, какие книги есть на заставе.

— Ну, положим, это входит в обязанность моего заместителя...

— И в твою тоже... Ты все должен знать. Все, понимаешь... А то разлюблю!

Бочкарев вздохнул.

— Должен, Тонечка. Много чего я должен.

Лошади шли осторожно, звериная тропа оказалась довольно широкой, торной без завалов, лес — редким, с большими прогалинами, поросшими болотными тундровыми травами, и Тоня чувствовала себя хорошо, даже иногда подгоняла прутиком свою Забаву. Потом начался подъем к видневшимся впереди горам, все чаще стали попадаться большие скользкие камни то голые мрачные, то поросшие веселыми пестрыми лишайниками. Порыв ветра с гор донес острый, щекочущий запах серы, и Бочкарев сказал, что теперь уже скоро.

Тропа продолжалась серди обрывистых причудливой формы скал, и под ногами все чаще стали попадаться лобастые крупные валуны, покрытые кружевным рисунком разных цветов — серым, кремовым, белым, зеленоватым. Стало слышно, как гулко падала со скалы вода, вскоре открылся и сам водопад с тремя уступами и маленькой радугой внизу среди водяной пыли.

— Дальше пешочком пойдем, — сказал Бочкарев, спешился и помог спрыгнуть на землю Тоне. — Ну как, всадник, небось, набила одно место? — спросил он, смеясь, и Тоня виновато поморщилась в ответ. — Ничего, целебная вода сразу боль снимает.

Он привязал лошадей к росшей у тропы березе, и они пошли дальше по каменистой, ставшей узкой и скользкой, тропе. Клочкастые облака небрежно, словно кисейные платки, висели на лесистых склонах ущелья, расширяющегося и переходящего дальше в долину, и такие же, как облака, висели внизу клубы пара над крохотными, очевидно, очень горячими озерками.

Тоня в изумлении остановилась, глядя на открывшийся перед ней дымящийся распадок озерца с зеленоватой пахучей водой и плешины серой шевелящейся грязи, которая пузырилась и время от времени выбрасывала вверх маленькие фонтанчики горячей воды. Среди нагромождения камней и шевелящегося пара она увидела то, что, наверное, было сотворено не природой, а людьми, что-то вроде знакомых орловских сажалок, но не вырытых в мягкой земле, а выдолбленных в твердейшем камне. Там почти вровень с ноздреватыми берегами стояла темная прозрачная вода.

— Ну как, здорово? — спросил Бочкарев, глядя на жену с таким видом, будто он сам, собственной персоной сотворил всю эту красоту.

В ответ Тоня порывисто обняла мужа.

— До чего ж ты у меня хороший!

— То-то ж, — ответил довольный Бочкарев. — А теперь раздевайся и в ванну... Не бойся, тут негорячо. Мы сюда холодный ручей направили. На разбавку.

Он разделся первым и «столбиком» нырнул в воду. Тоня сначала попробовала воду ногой, отдернула («Ой, горячо!»), а затем съехала со скользкого каменного бортика.

— Ой, как приятно! — крикнула она, и ее голос повторило эхо. — Как в сказке.

— А ты говоришь, что на Камчатке плохо, неинтересно...

— Что ты, Вася! Разве я это тебе сказала хоть раз?

— Ладно, замнем для ясности... Ты смотри, не переусердствуй. Пятнадцать минут и все, а то с сердцем будет плохо.

— Я знаю... Здесь и зимой, наверное, тепло? Да?

— Тепло. Трава зеленая, даже что-то цветет... Дикие олени греться приходят, медведи.

— Нет, правда, как в сказке!..

Тоня плескалась, плавала от бортика до бортика, даже попробовала бороться с мужем, но Бочкарев сказал, что в этой воде надо вести себя степенно и вообще пора вылезать. Тоня сделала капризное лицо, однако вылезла первой и, поеживаясь от ветра, стала вытираться.

Бочкарев захватил с собой канистру и бидон, которые дала Надежда Петровна и, одевшись, набрал целебной воды, а из пузырящегося болотца — не менее целебной грязи.

— Ну вот, а ты говорила, что начальник заставы не держит своего слова, — сказал Бочкарев, счастливо улыбаясь.

— Начальник заставы — держит, это муж Вася не всегда держит, — пояснила Тоня.

— Как видишь, и муж держит!

Бочкарев был доволен поездкой, купаньем, а больше всего тем, что прогулка понравилась Тоне, и он решил, что с этого дня постарается как можно чаще развлекать Тоню: выберет время и съездит с ней в гости на ближнюю заставу к соседу справа, научит ее ловить рыбу, покажет ближние пещеры и в тихую погоду покатает на лодке по океану. Можно будет придумать для Тони и другие развлечения, хотя бы сводить ее на прожекторный пост, пусть посмотрит, как шарит по океану сильный голубоватый луч.

Прежде чем отправиться в обратный путь, Бочкарев прошелся взад-вперед между бьющими фонтанчиками, озерцами грязи и лужами горячей воды, увидел на земле обрывок старой газеты и, к удивлению Тони, поднял его и положил в карман. Так же он поступил и с несколькими обгорелыми спичками.

— Зачем это тебе? — спросила Тоня.

— Посмотрю на заставе... Спички, по-моему, не местные.

— Ну, и что такого, если не местные?

— Тонечка! — Бочкарев ласково взглянул на жену. — Мы ведь живем на границе. За нами океан, узкая полоска наших территориальных вод, а за ней нейтральные воды и то, что мы называем сопредельными государствами, причем правители этих государств, как ты знаешь, питают к нашей стране не очень теплые чувства. Вот так...

— В этой горячей долине и зимой можно жить припеваючи, — заметила Тоня, вдруг настраиваясь на пограничный лад.

— Конечно, можно. Поэтому мы время от времени и проверяем эту долину. Особенно зимой. На заставе мороз под тридцать градусов, а тут — «травка зеленеет, солнышко блестит»... — Бочкарев озорно глянул на Тоню. — Знаю, знаю, кто это написал, можешь не экзаменовать.

Они уже дошли до того места, где оставили лошадей, и Тоня сама, без помощи мужа взобралась на Забаву. Некоторое время они ехали молча. Бочкарев посматривал на часы — не опоздать бы к сроку.

— Послушай, Вася, — прервала молчание Тоня.— Можно я как-нибудь в наряд с солдатами схожу? Ночью. Чтоб страшно было.

Бочкарев улыбнулся, но с ответом помедлил.

— Я запрошу отряд. Думаю, что разрешат.

Тоня нервно пожала плечиками.

— Неужели нельзя обойтись без запроса? То ты спрашиваешь, то тебя спрашивают... «Разрешите пройти?», «Разрешите обратиться?»... Никто ничего самостоятельно не делает, все только после разрешения. Это же по меньшей мере странно.

— Ничего, Тонечка, привыкнешь... Привыкнешь, — повторил он, но в его голосе уже не было особой уверенности.

На заставу они вернулись вовремя. Навстречу выбежал из казармы младший лейтенант и, вытянувшись, будто перед ним был по меньшей мере командующий округом, отрапортовал Бочкареву, что на заставе никаких происшествий не произошло. Бочкарев, слушая рапорт, тоже стоял по стойке смирно. Тоня смотрела на их серьезные лица и удивлялась, недоумевая в душе, неужели обо всем этом нельзя сказать проще, без козыряний и заученной скороговорки. «Наверное, нельзя», — ответила она сама себе и понесла Стародубцевым канистру с водой и бидон с грязью.

— Вот спасибо, — сказала Надежда Петровна, расплываясь в довольной улыбке. — Косточки старые полечу, уже больно тревожат, особенно к непогоде.

Тоня взглянула на канистру. Она прекрасно помнила, что Вася наливал туда совершенно прозрачную чистую воду, а сейчас на дне лежал довольно толстый слой ила. «Камчатские чудеса продолжаются», — подумала Тоня и спросила у Надежды Петровны, не знает ли она, почему выпал такой осадок.

— Откуда мне знать, милая. Видать, природа водичку эту так сотворила, — ответила Стародубцева.

На заставе полным ходом шла уборка. Как всегда по субботам, старшина с полудня объявил хозяйственный день. По всему двору на заборах проветривались солдатские матрацы, висела вычищенная кухонная посуда. Гоберидзе нес в казарму стопку постельного белья и при этом весело насвистывал. Кто-то колол дрова.

— Баню уже топите? — спросил Бочкарев.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил старшина. — Вы с супругой когда мыться будете — до или опосля?

— После, Иван Иванович.

— Константинов! Тебе не стыдно такую пыль поднимать? На всем дворе дышать нечем.

— Не стыдно, товарищ старшина. Метла очень старая, сама в пыль рассыпается.

— Ты что, метлы из кедрача не можешь связать?

— Никак нет, товарищ старшина. Не было приказа, а горький солдатский опыт говорит, что проявлять в этом деле самостоятельность рискованно.

Тоня с любопытством взглянула на задиристого Константинова и встретилась с ним глазами.

— Я вам сегодня книгу, что обещала, принесу, — сказала она, направляясь в его сторону.

— После бани у меня свободное время... Обождите чуток, я тут пылищу поднял.

— Вы что, в самом деле не можете подметать как следует?

— Почему не могу? Могу, конечно. Но так интереснее, вот со старшиной парой теплых слов перекинулся.

— Константинов! — раздался строгий голос младшего лейтенанта. — Отставить разговорчики!

— Есть отставить разговорчики, — во весь голос крикнул Константинов и с новой силой стал шаркать метлой по пыльной дорожке.

— Ну и тип, — усмехнулся Бочкарев и подошел к Константинову.

— Зачем вы изображаете из себя Швейка? — спросил он насмешливо.

— Вы мне льстите, товарищ старший лейтенант, — ответил Константинов, щелкнув каблуками кирзовых сапог. — Благодарю за сравнение.

Бочкарев ничего не ответил, поморщился и подошел к жене.

— Пошли домой, Тоня.

— Пошли, Вася.

Уже в комнате за чаем Бочкарев сказал ей.

— Тоня, я тебя очень прошу, не называй меня в присутствии солдат Васей.

Тоня удивленно посмотрела на него.

— А как прикажешь мне тебя звать — Василием Ивановичем? Или «товарищ старший лейтенант»?

— Не знаю... Но понимаешь, при солдатах это неудобно. Какой я для них Вася?

В тот же вечер, уже вымывшись в бане, Тоня понесла Константинову обещанную французскую книгу. В ленинской комнате его не было, и за ним побежал сидевший тут солдат, было слышно, как он дробно стучал по деревянному полу подковками на сапогах.

От нечего делать Тоня стала рассматривать карты, портреты, плакаты, висевшие на стенах.

Взгляд невольно остановился на злополучной картине, которую Бочкарев запретил Тоне принять в подарок от Гоберидзе. Тоня тогда сильно обиделась на мужа. Да и как не обидеться! Она спросила Гоберидзе, не может ли он нарисовать ей какой-либо пейзаж с натуры.

— Для такой красивой девушки целую Третьяковскую галерею могу нарисовать,— ответил Гоберидзе и за несколько свободных вечеров написал очень неплохую, понравившуюся Тоне акварель — вид на бушующий океан с заставы.

И вот, когда Тоня, радуясь подарку, принесла картину домой и стала выбирать место, куда ее лучше повесить, Бочкарев заявил, что, как это ни печально, картину дома он держать не может, потому что это похоже на обыкновенную взятку, что, оставь картину себе, у него не будет морального права со всей строгостью спросить с Гоберидзе, и так далее и тому подобное. Тоня даже расплакалась от огорчения, но Бочкарев оставался непреклонен, сам отнес картину в ленинскую комнату и, с трудом найдя свободное место, повесил ее.

Тоня разглядывала стенд, на котором были выписаны сведения о крае, куда она приехала жить, когда в комнату вошел Константинов.

— Добрый вечер, Антонина Кирилловна! — он улыбнулся. — Как все-таки приятно вместо «Здравия желаю!» сказать «Добрый вечер»...

— Добрый вечер, товарищ Константинов, — ответила Тоня.

— Между прочим, кроме фамилии у меня есть имя — Петр, он же Петя.

— В таком случае, добрый вечер, товарищ Петр, он же Петя.

— А вас как мама зовет — Тоней?

— Тоней. Но из этого еще ничего не следует, товарищ Петя.

— Понял вас, товарищ Покладок.

— Вы даже мою фамилию знаете! — удивилась Тоня.

— И даже год вашего рождения. Кстати, он такой же, что и у меня.

— Из этого тоже ничего не следует, товарищ Петя.

Они разговорились, и Константинов рассказал, что по настоянию отца, преподавателя математики в школе, он поступил в университет на физмат, но с первого же курса вылетел за неуспеваемость — не сдал начерталку, после чего его призвали в армию, и вот он здесь, на Береговой заставе. Камчатка, конечно, место интересное: вулканы, приливы и отливы, цунами, землетрясения, гигантские растения, крест Атласова: но знакомиться со всем этим он предпочел бы хотя бы с геологическим молотком в руках, которым бы он выстукивал землю и открывал разные подземные клады.

— А вот находясь в таком положении...

Он не докончил и с сожалением посмотрел на Тоню.

— Чего это вы? — спросила Тоня.

— Вас стало жалко... Я вот еще полтора года отбарабаню — и на материк, домой! В большой город к людям, выставкам, театрам, библиотекам! А вы? Вам тут бедовать все лучшие годы, Антонина Кирилловна, понимаете? Пропадете вы на краю земли ни за копейку!

— Ну уж как-нибудь не пропаду, — с умыслом бодро возразила Тоня.

— Значит, все бросите к чертовой бабушке и уедете, сбежите...

— Не сбегу... Вон Надежда Петровна всю жизнь тут прожила и никуда не сбежала. Ей даже нравится так жить.

— Ну что вы сравниваете себя с ней! — Константинов даже поморщился от нелепости такого сравнения. — Надежда Петровна кур завела и довольна. Щупает каждое утро. Шьет наволочки на всю нашу заставу и рада, что приносит пользу отечеству. Спросите v нее, была ли она хоть раз в филармонии? Голову даю на отсечение, что не была! Ей и наша самодеятельность нравится. Уж на что никудышная, а ей нравится.

— А кто вам мешает подготовить хороший концерт, чтобы он не только Надежде Петровне, но и вам понравился?

— Ну, знаете ли, для этого нужны и таланты, и время. А у нас — ни того, ни другого. По нулям.

— Вот вы, например, стихи пишите...

— Какие там стихи... — Константинов покачал головой. — Вирши! Однажды на гражданке я понес свои творения в «Огонек». Открываю дверь какого-то кабинета, а там в полстены плакат: «Если можешь не писать — не пиши!» И подпись: «Лев Толстой». Я, понятно, ретировался... А вы стихи любите?

— Хорошие люблю, и даже очень.

— Например, вот эти. — Константинов тихонько прочел наизусть.

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Тоня тут же продолжила:

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме.

— Ай да молодец, Антонина Кирилловна!.. А вот это знаете?

Под насыпью, во рву некошеном

Лежит и смотрит как живая...

— Блок! Не надо дальше...

— Тогда вот это:

—Сжала руки под темной вуалью...

«Отчего ты сегодня бледна?»

Тоня не дала ему докончить, продолжив:

— Оттого, что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.

— Люблю Ахматову... И Пастернака, и Блока, и Цветаеву, и Есенина...

— У вас память хорошая, — похвалил Константинов.

— Не жалуюсь... Да и вы много стихов знаете. Прочитайте еще что-нибудь. Потруднее.

Константинов немного помолчал, потом поднял на Тоню вдруг странно заблестевшие глаза.

— Ну что ж. Прочту такое, что в жизни не отгадаете, чье оно!

Все хорошо в природе. Тихий осенний свет.

Падают листья, вроде маленький эполет.

Шорохи листопада. Замер безмолвный лес.

И кучевое стадо в бледной дали небес

Читая, он исподтишка поглядывал на Тоню, которая напряженно морщила лоб и не перебивала.

То чебрецом, то прелью пахнет осенний день.

Гриб прикорнул под елью в шапочке набекрень.

Вышел, раздвинул ветви, лось, о любви трубя...

Все хорошо на свете...

Тут Константинов сделал паузу и в упор посмотрел на Тоню.

Недостает тебя!

— Ну, кто написал? — Он победоносно хмыкнул.

Тоня вдруг догадалась.

— Вы написали... Верно? — спросила она.

Константинов не ответил и лишь наклонил голову.

— Антонина Кирилловна, вас можно отвлечь от беседы? — раздался голос показавшегося в дверях Бочкарева.

Тоня вздрогнула.

— Да, да... Я иду, — она поспешно поднялась и, не попрощавшись, вышла из комнаты.

— Ты, кажется, забыла отдать солдату книгу, — насмешливо сказал Бочкарев.

— Разве? — Тоня покраснела, вернулась и положила перед Константиновым французский томик Доде.

Осень переходила в зиму. Почти каждую ночь выпадал снежок, припорашивал землю, но днем, если выглядывало солнце, таял и сбегал тощими ручейками в океан. На огороде мокла серая картофельная ботва, мелкие березовые листья уже не шуршали на ветру, а намокнув, чавкали под ногами и прилипали к сапогам. Все блекло, тускнело, в природе сглаживались контрасты; и только океан не терял своего величия, мощи и красоты, а скорее приобретал эти качества, когда в шторм с чудовищной силой налетал на скалистый берег. В такие ночи Тоня просыпалась, отдергивала оконную штору и смотрела в темноту ночи или же лежала с открытыми глазами и слушала, как дрожит их дом. Вася спал усталым сном, он просыпался только от зуммера телефона.

С наступлением холодов забот у начальника заставы прибавилось. Труднее стало охранять границу, наряды в шторм ходили не по берегу, а верхом по тропе, то карабкаясь на гору, то скатываясь в узкий распадок. Раскачивалась на ветру наблюдательная вышка, дрожала бинокулярная труба, и вместе с ней ходил ходуном горизонт.

Усложнился быт: надо было топить печи, задавать корм лошадям, которые летом паслись на лугу, а теперь стояли в конюшне и грызли деревянные стойла длинными желтыми зубами. Труднее стало стирать и сушить белье, возить воду из родника: колодца на заставе так и не смогли выкопать — после метрового слоя земли начиналась скала.

Все хозяйственные заботы лежали на плечах Стародубцева. Бочкарев видел, как трудно приходится старшине, и старался хоть чем-либо помочь ему. Старшина помощь принимал неохотно, повторяя, что на заставе у каждого свои строго разграниченные обязанности, рассчитанные на то, чтобы каждый выполнял их самостоятельно.

К обычным заботам, связанным с пограничной службой, у Бочкарева прибавились личные заботы. Из соломенного вдовца он превратился в семейного человека. Это и помогало ему скрашивать тяготы пограничной службы и в то же время усложняло его жизнь, тревожило и заставляло порой нервничать, переживать. Он видел, что Тоня не привыкает к новому для нее быту, а с каждым днем все более тяготится им. По крайней мере, ему так казалось.

Он выбрал время и, дождавшись, когда Надежда Петровна осталась одна, зашел к ней посоветоваться.

— Ну что мне тебе сказать, Василий Иванович, — промолвила Стародубцева. — Время теперь другое, да и Тоня твоя другая, Не такая, как я 6 ее годы была. Мы-то с Иваном, поди, жизни настоящей не видели, нам и застава раем казалась. Мебелишка казенная получше, чем из царского дворца, на наш вкус выглядела. А твоей, видишь ли, полировку подавай. Букетик из трех цветочков; из четырех, видишь ли, некрасиво. Или вот мои рукоделия... — Надежда Петровна окинула любовным взглядом завешанные вышивками стены, — тоже не по нутру ей. Твоей Тоне натуральные картины подавай, или какие-то... эстампы... слово-то не выговоришь натощак...

— Чем же мне занять ее, Надежда Петровна? Что придумать? — спросил Бочкарев.

Стародубцева ответила не сразу.

— Может, в строгости ее подержать, Василь Иванович. А ты вот с этим Константиновым Петькой заниматься ей шурами-мурами разрешил.

— Да не шурами-мурами, а французским языком она занимается, — перебил Бочкарев. — Урок она ему дает, понимаете? Тоня — учительница, ей практика нужна.

— Все одно, и на уроке шуры-муры можно устроить. Практики тут особой не надо.

— Так что же прикажете делать? Домострой завести? Или, как советовал кто-то, входя к женщине, не забывать плетку.

— Ну, плетки не надо, тут и прутика хватит, — добродушно заметила Стародубцева. — По одному месту. Любя.

— Вас Иван Иванович в строгости держал? Употреблял прутик?

— А за что? В мои молодые годы я не французским с солдатами занималась, а белье им стирала да огород заставский полола. Коров доила. Сено косила. Намаешься за день так, что думаешь, как бы скорей голову до подушки донести. А дома свои заботы ждут. Малых двое да и за Иваном приглядеть надо. Тут не до шуров-муров было... А твоя Тонечка к корове хоть раз подошла? Картошку помогла копать? Букетики все собирала да листья кленовые утюгом гладила, чтоб зимой красовались. Белоручкой ее мать вырастила. Ты вот целый день и ночь на ногах...

— У меня служба такая, Надежда Петровна.

— Я и говорю, что беспокойная у тебя служба.

А коль так, надо, чтоб Тоня в тебя всю душу вкладывала. И самой малой лаской ни с кем не делилась.

Бочкарев нахмурился.

— А вы считаете, что она делится с кем-то лаской? — спросил он. — У вас есть к этому основания?

— Да бог с гобой, Василь Иванович. И в мыслях такого нету. Однако приглядывать за молодой женой никогда не помешает. Кругом хлопцы. Как на подбор. Холостые-неженатые. А она одна на всю заставу. Понимаешь?

— Я, Надежда Петровна, верю Тоне.

— И правильно делаешь. Без этого какая жизнь у вас будет... Вот и мой тоже в меня верит.

Бочкарев чуть было не рассмеялся, настолько нелепой показалась вера старшины в эту пожилую женщину, мысль, что кто-либо может влюбиться в нее. «А ведь в городе, — подумал он, — женщина ее возраста носит брючный костюм, делает завивку и регулярно посещает косметический кабинет. Эх, Надежда Петровна... — он бросил взгляд на ее распухшие пальцы, расплывшееся лицо, иссеченное глубокими морщинами. — Чего доброго, и Тоня со временем такой станет.

Но пока Тоня была юна, мила своей непосредственностью; на ее лице не было даже намека на морщины, они появлялись у глаз только тогда, когда она громко и долго хохотала.

Разговор с Надеждой Петровной не успокоил, а напротив, растревожил Бочкарева. Раза два он слышал, как Тоня занималась с Константиновым. Ему было стыдно самому себе признаться в том, что он нарочно открыл дверь канцелярии, чтобы было лучше разобрать, о чем в ленинской комнате ведет разговор его жена. Бочкарев с удивлением отметил, что с Константиновым Тоня разговаривала совсем иначе, чем с ним — свободно, легко, с живой заинтересованностью, даже употребляла другие слова, между тем как в разговоре с ним, Бочкаревым, она избегала этих слов, очевидно считая, что он их не поймет. Он и действительно о значении некоторых слов только догадывался, не зная точного их значения, а во французском и вовсе ничего не смыслил. В школе проходили немецкий, в училище — английский, но почему-то считали язык второстепенным предметом, и он, выйдя офицером, сразу же забыл то немногое, что знал.

Впрочем, Тоня старалась не выделять Константинова среди других солдат. Как-то при муже она упрекнула радиста Перепелицу за то, что тот не читал «Записки из мертвого дома» Достоевского.

— Как же так, Перепелица! Это же классика!

Дома Бочкарев признался Тоне, что он тоже не читал «Записки из мертвого дома».

— Какой ужас! — Тоня всплеснула руками. — У вас в библиотеке есть эта книга? — спросила она строго, хотя прекрасно знала, что там есть только «Преступление и наказание».

— По-моему, нету...

— «По-моему!» — передразнила она мужа. — Значит, надо выписать. Я пошлю радиограмму в институт и обращусь ко всем преподавателям и студентам, пусть они соберут и вышлют на заставу библиотеку. Дай мне, пожалуйста, листок бумаги.

— Вот видишь, ты уже находишь себе занятие... Практика во французском языке, — он усмехнулся. — Забота о заставской библиотеке...

— А ты бы хотел, чтобы я не находила себе места от скуки? Да? Или занималась только тем, что готовила тебе обеды и ждала до вечера, до ночи, когда ты придешь поесть?

Он вздохнул, стараясь, чтобы она не заметила.

— Прости меня, Тонечка. Я не хотел тебя обидеть.

Тоня понимала, что порой бывает резка с мужем, и ей это было неприятно. Она понимала также, что Вася не виноват, если не приходит вовремя на обед или не выполняет тех обещаний, которые дает совершенно искренне. Как на грех, в нужный день и час на ее Васю наваливаются какие-то непредвиденные заботы, и все, о чем договаривались, летит кувырком. В такие минуты ей было жалко мужа. Она видела, что он разрывается между службой и домом и изо всех сил старается скрасить ей жизнь, и не его вина, что это не всегда получается.

Опять же ее занятия с Константиновым, они тоже заставляют Васю переживать, даже ревновать ее к этому бедовому солдату, который явно оказывает ей свое излишне повышенное внимание. Не далее как вчера утром, дежуря на кухне, он вдруг принес Тоне вязанку сухих дров, сопроводив свой неожиданный визит хрестоматийными стихами.

—Я пришел к тебе с приветом Рассказать, что солнце встало...

Тоня немного растерялась и попросила, чтобы он никогда больше этого не делал. Тут как на грех на дворе показался Бочкарев и, конечно, увидел, как из его квартиры выходил Константинов, хотел было остановить солдата, расспросить, но, круто повернувшись, возвратился в канцелярию.

«Глупо все это», — подумал Бочкарев и болезненно поморщился.

На заставе уже давно поджидали корабль, который должен был привезти на зиму продукты, почту, уголь; много раз запрашивали отряд — когда же? Но оттуда всякий раз отвечали, что надо ждать, так как в первую очередь обслу живают дальние заставы. «Дальние», — повторила Тоня, услышав об этом от мужа. Выходит, что их застава не такая уж дальняя, что есть другие, еще более затерянные, которые еще дальше от людей, от города, от оставленного на материке удивительного и заманчивого мира, прелести которого Тоня узнала, лишь покинув его.

Потом был тайфун «Мэри», и корабль вообще отстаивался в каком-то порту.

Вместе со всеми Тоня с нетерпением ждала корабль, все-таки развлечение, да что там развлечение — событие в жизни! — спрашивала у радиста, нет ли чего нового на этот счет, но Перепелица неизменно отвечал, что нету. И вот сегодня, встретив Тоню ка деревянных мостках, проложенных между офицерским домом и казармой, не ожидая вопроса, первый объявил ей приятную новость: завтра ожидается корабль.

— Хотя бы шторма не было, — озабоченно сказал старшина.

— А если шторм, корабль не придет?

— Придет, но далеко на рейде разгружать придется, Антонина Кирилловна. А это худо, ой как худо!

Весь день Тоня прислушивалась к сводке погоды, которую передавало «Камчатское метео»: ветер северо- западный, пять-шесть баллов, высота волны от одного до трех метров...

— Вася, при высота волны в три метра можно разгружать корабль? — спросила она у мужа.

— Можно, Тонечка, — Бочкарев улыбнулся. — Не будет завтра шторма. Я, как заправский моряк, чувствую голос океана.

Корабль показался на рассвете. Застава поддерживала с ним связь, и дежурный в нужное время разбудил Бочкарева. Тоня уже не спала, она стояла у окна и смотрела на океан, на приближающееся судно под сине-зеленым флагом пограничного флота. На дворе был легкий морозец, привычно шумел океан, но волны были невысоки, пологи, и корабль остановился метрах в десяти от берега. Тоня видела, как спустили шлюпку, как по штормтрапу сошли в нее матросы с офицером во главе, дружно взмахнули длинными веслами, и через минуту шлюпка, шаркнув днищем о черный песок, достигла берега.

Первым соскочил на землю офицер, он козырнул и поздоровался с Бочкаревым.

К тому, чтобы начать разгруку, на заставе все было готово заранее. Весь заставский «флот», состоящий из двух моторных лодок и одной рыбацкой дори, подошел к транспорту и оттуда сразу же стали сбрасывать ящики, мешки, тюки, связки... Каким-то чудом они не уходили в разверзшуюся между бортами щель, а благополучно падали на дно суденышек.

Тоня тоже сбежала на берег, где уже толпились все свободные от службы пограничники.

— Тоже помогать решили? — поинтересовался у Тони Константинов, с интересом осматривая ее хрупкую фигурку. — Боюсь, что из вас грузчика не получится.

— Что это ты, Константинов, с толку сбиваешь Антонину Кирилловну, — строго заметила Стародубцева. — Все вышли на разгрузку, вот и она вышла. Правильно сделала.

Молодой офицер с корабля, заметив Тоню, подошел к ней молодцеватым шагом и, козыряя, представился.

— Капитан третьего ранга Богомолов... Если не ошибаюсь, имею честь видеть перед собой жену начальника заставы, не так ли?

— Угадали... Тоня, — ответила она, протягивая офицеру руку.

— Теперь Василию Ивановичу можно хоть десять лет служить на этой заставе, — сказал Богомолов, глядя Тоне в глаза.

— Ты, Геннадий Семенович, пожалуйста, не пугай мою жену, — попросил подошедший к ним Бочкарев.

А я я не пугаю. Вот капитана Тимошина — помнишь его? — только на седьмой год службы с Северного Сахалина перевели. И куда бы ты думал? В Прибалтику или, может, в Закавказье? Черта с два! На Чукотку! А он и рад: все-таки материк!

Тем временем подошли нагруженные моторки, доря, и пограничники стали выбрасывать груз на берег. В дори лежал уголь. Солдаты с накинутыми на плечи мешками, чтобы не порвать гимнастерки, таскали тяжелые ящики с углем и, натужно дыша, поднимались по ступенькам вверх к сараю. Тоня носила какие-то нетяжелые тюки, в одном из которых она нащупала книги. Еще была долгожданная сумка с письмами, но начальник заставы не разрешил ее вскрывать до тех пор, пока не закончат разгрузку.

— Дорогой девушка, зачем тяжелый тюк схватила? Что, без тебя нет настоящих мужчин на заставе? — набросился на Тоню Гоберидзе и выхватил из ее рук поклажу. Он запросто называл Тоню на «ты», и это получалось у него очень естественно и не обидно.

Собственно, Тоня тут со всеми солдатами могла быть на короткой ноге, звать каждого по имени — все они были или ее ровесниками или на год-два моложе ее. Но поступать так не позволяло странное, на ее взгляд, положение жены начальника заставы, человека, который мог что угодно приказать им, а в случае необходимости послать на смерть и умереть сам. В мирные дни это казалось чем-то противоестественным, даже нелепым.

— Послушай, Вася, ну кто сейчас переходит границу? — однажды сказала она мужу, когда они сидели одни в канцелярии. — За все годы службы вы хоть одного шпиона задержали?

— Нет, Тоня, не задержали. Но...

...Пока шла разгрузка, на берег с корабля сошли еще два офицера и тоже галантно представились Тоне.

— Капитан-лейтенант Ткаченко... Лейтенант Долгушин...

Долгушин даже поцеловал Тоне руку, вызвав насмешливый взгляд Надежды Петровны, к которой офицеры почему-то не подошли, а лишь козырнули издали.

— Все-таки хорошо чувствовать под ногами не пляшущую палубу, а твердую землю, — Долгушин улыбнулся.

— А еще лучше сменить каюту на просторную квартиру, где можно спокойно сидеть за чашкой крепкого чая, — добавил Ткаченко.

— Намек понят, — сказал услышавший этот разговор Бочкарев. — Тоня, на минуточку! — он отвел жену в сторону. — У нас там что-нибудь осталось?

— Откуда, Вася? — ответила она шепотом. — Разве у Надежды Петровны попросить...

— Ничего не надо просить! — раздался голос Ткаченко. — Все предусмотрено. Нам бы только уют и твердую землю.

Бочкарев весело посмотрел на жену.

— Тебе все ясно? — спросил он и стал искать глазами капитана третьего ранга. — Геннадий Семенович, присоединяйтесь.

— С удовольствием, — ответил тот. — А ты?

Бочкарев развел руками.

— Присоединюсь, как только закончим выгрузку.

— Ну что ж, — сказал капитан третьего ранга. — Тогда не будем терять драгоценное время и последуем за очаровательной хозяйкой. Тоня, надеюсь, вы не возражаете против произнесенного мною эпитета?

Тоня не возражала.

— Надежда Петровна, с нами завтракать! — позвала она Стародубцеву.

— Спасибо, Тонечка, я пока тут останусь. Как бы не заштормило...

— Меня начальник заставы послал, — сказала Тоня, желая чем-то оправдать свой уход.

— Ну, раз послал, значит, надо идти.

Как всякие морские офицеры, эти трое были находчивы, с небрежной лихостью носили свою красивую форму и не лезли за словом в карман. Тоне было весело с ними.

Корабль базировался в Петропавловске, ходил по врем камчатским заставам, и офицеры, чуть приукрашивая, рассказывали Тоне о своей жизни. Капитан- лейтенанта не так давно по состоянию здоровья перевели на транспорт, а до этого он служил на быстроходном катере и участвовал в задержании нескольких японских шхун, ловивших рыбу в наших территориальных водах.

— Как сейчас, помню один случай, — Ткаченко удобно устроился на диване и с удовольствием поглядывал на Тоню. — Радиометрист доложил, что обнаружена цель. Я приказал лечь на курс, и наш сторожевик понесся на сближение с нарушителем. Идем, только соленые брызги до мостика долетают. А на японской шхуне тоже не дураки сидят, почувствовали, что не сдобровать им и, понятно, дали ходу. Однако далеко не ушли. Как положено, высадили мы на борт осмотровую группу — тут уж во что бы то ни стало надо найти доказательства преднамеренного нарушения границы... В радиорубке разыскали таблицу частот, нашли номера буев, которыми обозначены сети. Спрашиваю у капитана: «Ваши частоты?». «Мои», — отвечает. Взяли пеленги. Смотрю, направление в нашу сторону. Пошли вдоль сетей, осматривая каждую. Вот и наши территориальные воды начались. Тут-то мы и подняли на борт сеть с обрезанным концом. Сличили с обрезком, что остался на шхуне: одна и та же сеть! Тут уж капитану крыть нечем. «Да, сеть моя», — признался...

— А у нас тишь да гладь, божья благодать, — промолвила Тоня. — Хоть бы какого захудалого нарушителя поймали! А то сколько сил солдаты тратят, а все попусту.

— Как раз и не попусту! Оттого и не лезут к вам, что знают, пройти не удастся, — сказал капитан третьего ранга.

Тоня тем временем собрала на стол.

— Можно с заказанным чаем, а можно и так, с икрой и рыбкой, — проголодавшимися глазами он осмотрел закуски на столе. — Сами готовили?

— Надежда Петровна. Она у нас мастерица на все руки. Не то, что я, — ответила Тоня и вздохнула.

— Да и вы научитесь. Времени у вас будет предостаточно, — сказал капитан третьего ранга. — Ну что ж, товарищи, начальника заставы ждать, очевидно, бесполезно (Тоня кивнула), а посему давайте за встречу в этом гостеприимном доме! Точнее — за хозяйку!

Тоня раскраснелась.

— Гм, да... На месте Василия Ивановича я бы ни на шаг не отпускал от себя такую женщину, — сказал капитан третьего ранга, не спуская с Тони глаз.

— Вы, конечно, с семьей живете? — спросила Тоня, стараясь перевести разговор на другое.

— К сожалению, нет.

— У Геннадия Семеновича жена в Ленинграде квартиру сторожит, — сказал Ткаченко.

Тут пришла очередь капитану третьего ранга менять тему разговора.

— Да, кстати, — сказал он, — мы несколько пачек книг на заставу привезли. Пришли почему-то из Орла.

— Ой, как здорово! — Тоня обрадовалась. — Это я своих институтских попросила, чтоб библиотечку собрали.

— Вот как!.. Я случайно видел список. Там есть французские. Интересно, кому они понадобились на заставе? Или попали случайно?

— Василий Иванович решил языком заниматься, — сболтнула Тоня.

— Что ж, похвально, — одобрил капитан третьего ранга.

Бочкарева они так и не дождались. Два раза прибегал Невиномысский с включенной на полную мощность «Спидолой», по поручению начальника заставы спрашивал, не скучают ли товарищи офицеры, и убегал» пожелав хорошего отдыха.

К вечеру корабль ушел, трижды печально прогудев на прощанье. Тоня стояла на берегу и долго махала платком. Ей было грустно. Вот порвалась еще одна ниточка, которая связывала ее с внешним миром. Когда она еще увидит пароход, хотя бы вдалеке, на горизонте? Несколько раз она лазила на пограничную вышку, смотрела в бинокулярную трубу, но так и не заметила ни одного суденышка.

Надвигалась долгая и суровая зима, которую она проведет в этом маленьком замкнутом мирке со своим строгим распорядком дня и ночи, с бесконечными Васиными дежурствами, его тревогами и заботами.

— Что принесет мне эта зима? — грустно спросила сама себя Тоня. — Что принесет?

Только теперь Бочкарев разрешил раздать письма. Возле канцелярии столпились свободные от службы пограничники. Никто не хотел отдыхать, все ждали, когда начальник заставы назовет фамилию и вручит счастливцу одну или несколько весточек с материка.

Тоня получила сразу девять писем — из дома от родных, из института, от товарищей по курсу, уже работавших в школах и училищах. Она схватила все свои письма и убежала домой, чтобы без свидетелей прочитать их. Мать писала, что она страшно скучает без дочки, не находит места и клянет себя, что отпустила ее в такую даль. Что уже прочла о Камчатке все, что достала в районной библиотеке, и просила написать, на какой хотя бы параллели находится их воинская часть. «Если, конечно, это не государственная тайна», добавила она.

Письмо от отца было более оптимистично. Отец советовал Тоне не унывать, «держать хвост трубой», стараться использовать свое пребывание на Камчатке возможно полно, собирать коллекции минералов, сделать гербарий и даже вести дневник. В конце письма он передавал привет Васе, чего не сделала мать.

Тоня немного всплакнула, вспомнив родительский деревянный дом, наверное уже занесенный снегом, голые кусты сирени под окном, их огород, в котором до глубокой осени стоят между гряд подсолнухи с тяжелыми, поникшими долу «тарелками» в короне из треугольных темно-зеленых листьев. Их старый сад...

Но больше всего ее расстроили письма подруг по институту. Алка Козырева писала, что попала в «настоящую дыру», но старается не хандрить, ходит в ДК на танцы с одним техником с картонной фабрики, записалась в библиотеку («Библиотека здесь ничего себе, даже есть интересные книги»), смотрит телевизор, в кино не пропускает ни одной картины, а в следующее воскресенье пойдет со своим техником на концерт артистов Брянской областной филармонии.

«Дыра... — с горькой усмешкой повторила Тоня. — А в этой «дыре» — и Дом культуры, и библиотека, и кино, и телевизор, и, наверное, парк, и несколько школ... Что же мне тогда говорить, милая ты моя Алка!»

В других письмах однокурсники спрашивали ее о Камчатке, была ли Тоня в Долине гейзеров, на знаменитой, единственной в стране вулканологической станции, и какие спектакли она смотрела в Петропавловском театре драмы.

Тут Тоня разревелась еще больше. Боже мой! Они ровным счетом ничего не понимали в ее жизни, воображая, что она только тем и занимается, что ходит по театрам да вместе с учеными-вулканологами совершает рискованные восхождения на разные там Ключевские и Авачинские сопки. В заключение все, словно сговорившись, спрашивали, когда она собирается в отпуск. Это последнее — «в отпуск» особенно расстроило Тоню, у которой вся ее теперешняя жизнь была сплошным и совсем не желанным отпуском.

Зато письмо из института было спокойное, приятное. Писал секретарь комитета комсомола Витя Забелин. Перечислили несколько новостей: из Нижневартовска вернулся студенческий строительный отряд — вели железную дорогу в сторону Сургута; занятия в институте начались на две недели позже — все ездили в колхоз на картошку; вышла замуж Людка Писаренко и тоже за военного. «На твою просьбу собрать библиотечку для энской заставы, — писал Витя, — откликнулись очень здорово: наскребли двести пятьдесят шесть книг, и в том числе восемь французских, специально для того, чтобы ты не забывала язык».

— Что случилось? — спросил Бочкарев, воротясь домой и увидев заплаканное лицо жены.

— Ничего особенного. Просто вспомнила дом... Тебе привет от папы и мамы.

— Спасибо. Между прочим, я с кораблем отправил им маленькую посылочку — икры, горбуши...

Тоня всплеснула руками.

— Боже мой, какая же я шляпа!

— Ты, наверное, увлеклась этими морскими волками — Бочкарев слабо улыбнулся.

— Как тебе не стыдно!

Тоня запоздало казнила себя за то, что ограничилась лишь несколькими письмами, которые писала время от времени и складывала, ожидая этот корабль или случайный вертолет, вроде того, с которым улетели геологи. Конечно, надо было попросить у Надежды Петровны, наконец взять у старшины в счет пайка — и икорки, и красной рыбы, и крабов...

Она встала, порывисто подбежала к мужу и прижалась к его небритой щеке.

— Я просто не знаю, как мне благодарить тебя.,. А ты своим-то послал? — спросила Тоня.

Бочкарев тяжело вздохнул.

— Послал... Мать, Тонечка, у меня не совсем здорова. Восемьдесят два года, как-никак возраст не юношеский.

— Может быть, тебе следует слетать домой?

— Да кто меня отпустит! — Бочкарев пожал плечами.

— А если... что случится?

— Тогда отпустят... Только лучше бы этого не случилось

— Я тебе рюмку спирта оставила. Хочешь?.. Они после коньяка еще спирт пили.

— Спасибо, как-нибудь после... Я ведь на минутку.

— Опять на минутку! А ужинать? Ты же сегодня, наверное, ничего и не ел?

— Ел. Надежда Петровна на берег такие щи принесла!

Тоня вздохнула.

— Ну что ж... А где книги, что из института прислали? — спросила она.

— Это из института? Я думал, штаб расщедрился... В канцелярии лежат.

— Их надо записать, расставить. И вообще, пора всерьез заняться вашей библиотекой. Еще один шкаф нужен или хотя бы стеллаж.

— Ладно, я скажу старшине, пусть позаботится... Хочешь посмотреть книги? Пойдем со мной.

Книги, видимо, отбирали тщательно, не так, как иногда бывает, лишь бы спихнуть что попало. Были тут и классики, и последние новинки. В комитете комсомола понимали, что политической литературы на заставе хватает, и прислали только художественную да из серии «Жизнь замечательных людей».

— Тебе помощник понадобится? — спросил Бочкарев у Тони.

— Понадобится... Только такой, чтобы книги любил.

Бочкарев усмехнулся.

— Тогда придется выделить Константинова. Тебе еще не надоело с ним возиться?

— Пока не надоело. — Она вдруг насупилась и подняла на мужа сердитые глаза. — Собственно, почему ты у меня это спрашиваешь? Если тебе не нравится, что я занимаюсь с Константиновым французским, ты так и скажи, запрети а конце концов. Ты на своей заставе все можешь! И ничего мне все время подбрасывать шпильки. Ты хотел, чтобы я отвлеклась, нашла себе хоть какую-то работу по душе. Я нашла. Так в чем же дело? Чем ты теперь недоволен?

— Тоня, пожалуйста, немного тише... Мы ведь не дома! И вообще, я всем, понимаешь, решительно всем доволен...

Нет, выполнить совет Надежды Петровны и применить по отношению к жене прутик Бочкареву было явно не по силам.

— Да, совсем забыл, — он хлопнул себя рукой по лбу. — Надежда Петровна передала, чтоб ты зашла. Ей матросы с корабля кальмаров дали, хочет тебе показать.

Кальмары, похожие на сплющенные черные колокола, лежали на столе в кухне, и Тоня брезгливо разглядывала их. Реклама, которую она взяла еще в Петропавловске в рыбном магазине, уверяла, что это крайне ценный белковый продукт, содержащий уйму жизненно необходимых для организма человека веществ, но кальмары от этого не показались Тоне привлекательней.

— Вот, надумала угостить тебя новым блюдом, — сказала Надежда Петровна. — Небось, никогда не пробовала?

— Да что-то и не хочется, — Тоня виновато улыбнулась.

— Ладно, ладно, вот приготовлю, тогда и скажешь. Специально тебя ждала, чтоб ты поучилась.

Все так же, не скрывая отвращения, Тоня смотрела, как Надежда Петровна обварила «колокола» кипятком, сняла с них черную одежду, после чего они стали телесно-белыми, и принялась крошить их наподобие лапши. На сковороде жарился лук в масле, Стародубцева положила туда «лапшу» и вскоре на весь дом запахло свежими, только что с грядки, огурцами. У Надежды Петровны расширились ноздри и на лице появилось выражение полнейшего довольства.

— А, кальмара жаришь! — раздался голос старшины, и сам он, в ватнике, усталый, потный, несмотря на холодный вечер, вошел в кухню. — Добрый вечер, Антонина Кирилловна!.. Ну и намаялся я сегодня. Зато теперь полный порядок. Всем на зиму обеспечены — от уголька до душистого перца.

Он хотел было сбросить мокрую гимнастерку, но рядом сидела жена начальника, и старшина ограничился тем, что снял только ватник.

— К кальмару, Надежда Петровна, может какое приложение будет? — поинтересовался он у жены. — Сегодня до утра спать можно, если по тревоге не поднимут.

— Ладно уж, найду... Садись, Иван Иванович, отдохни.

Кальмары были готовы, и Тоня, неуклюже, без желания ткнув в тарелку вилкой, с опаской попробовала их, стараясь проглотить не разжевывая.

— Чего боишься, ешь как следует, — сказала Надежда Петровна. — Винцом запей...

— Что-то мне не очень нравится, — призналась Тоня.

— Ничего, привыкнешь... На заставе, милая моя, ко всему привыкают.

Когда Тоня собралась уходить, Стародубцева сунула ей полную тарелку кальмаров.

— Своему снеси, он их любит.

Ленинская комната была учебным классом, читальней, библиотекой, клубом. Здесь младший лейтенант Невиномысский проводил с пограничниками политзанятия, а секретарь комсомольской организации ефрейтор Поярков — политинформации; здесь в свободное время солдаты играли в шахматы и шашки (в домино Бочкарев все же играть запретил, уж больно много было стуку), читали старые журналы, а по субботам крутили не раз виденные фильмы.

Днем в комнате людей обычно собиралось мало — завсегдатай Константинов да два-три солдата, — но с тех пор, как туда стала наведываться Тоня, народу явно поприбавилось. Некоторые, даже возвратившись с наряда, не шли спать, а хоть на несколько минут заходили туда, садились за длинные черные столы и делали вид, что читают. Тоня часто замечала на себе их торопливые, запретные взгляды.

Младшего лейтенанта Невиномысского это раздражало, он быстрым шагом заходил в комнату, — все, кроме Тони, шумно вставали — наводил порядок.

— Перепелица! Ты чего не идешь спать? Не устал, говоришь? Тогда марш на кухню, картошку поможешь повару чистить.

— Федоренко! А ну-ка покажи мне твой конспект! В тумбочке? Сбегай!..

— Гоберидзе! Ты скоро перестанешь рисовать Антонину Кирилловну? Может быть, ей это не нравится, а ты рисуешь.

— Нравится, Владимир Павлович, — приходила на помощь художнику Тоня.

— Ну, если так, тогда рисуй... А ну-ка, покажи, что там у тебя получилось?

Константинова младший лейтенант вроде бы перестал замечать, особенно в присутствии Тони, очевидно он побаивался попасться на острый язык солдата. Да и наказывать Константинова по всякому поводу, как прежде, он бросил — вдруг это не понравится жене начальника заставы?

Сегодня младший лейтенант тоже сделал вид, что не видит Константинова, который сидел рядом с Тоней и помогал ей записывать новые книги: диктовал название, автора, а Тоня все это заносила в тетрадь и ставила на книжке номер.

— Вот вашу библиотеку пополняем, Владимир Павлович, — сказала она.

— Очень даже здорово у вас получилось с книгами, Антонина Кирилловна. Я на месте начальника заставы вынес бы вам благодарность с занесением в послужной список.

Тоня улыбнулась.

— А вы разве этого не можете сделать?

— Солдату — мог бы. А вам, Антонина Кирилловна, ей-богу, не знаю.

— Уж ладно, обойдусь без благодарности. Тем более, что ни послужного списка, ни личного дела на меня на заставе еще не завели.

Вскоре комната опустела, и Тоня с Константиновым остались одни. «Спидола» младшего лейтенанта доносилась из дальнего угла двора. Бочкарев пошел на границу, старшина выдавал повару продукты на завтра.

Константинов подавал Тоне книги и всякий раз, когда он это делал, его рука касалась Тониной руки. Сначала это получилось непроизвольно, но потом Константинов уже нарочно удерживал книгу, чтобы дольше почувствовать Тонины пальцы.

— Товарищ Петя, не надо, — тихонько сказала Тоня.

Константинов сделал недоуменное лицо.

— Что не надо?

— То, что вы делаете...

— То, что мы делаем, — поправил он. — Вам это неприятно?

— Ну, не то, чтобы неприятно.

— Тогда почему не надо?

Тоня вздохнула.

— Не надо, и все тут.

Она не могла, а скорее не хотела признаться себе в том, что Константинов ей нравился. Ей было интересно слушать его болтовню, стихи, которых он знал множество, было приятно смотреть на его подвижное, часто меняющееся лицо. Наконец, он был просто умен, начитан...

— Между прочим, был такой утопист восемнадцатого века Вильям Годвин. Он сказал вот что, — Константинов отложил книгу и вынул из кармана записную книжку. — «Брак основан на собственности, притом на худшем ее виде... До тех пор, пока я стремлюсь присвоить одну женщину себе одному и запрещаю своему соседу проявить свои достоинства и пожать заслуженные им плоды, я виновен в самой отвратительной монополии».

— Мне что-то не очень нравится этот ваш Годвин,— сказала Тоня.

— Напрасно... А Байрон вам тоже не нравится?

Тоня с некоторой опаской, к которой примешивалось любопытство, посмотрела на Константинова.

— Тогда, как вы находите это его высказывание на ту же животрепещущую тему? — спросил он.

Любую страсть и душит и гнетет

Семейных отношений процедура...

Никто в стихах прекрасных не поет

Супружеское счастье будь Лаура

Повенчана с Петраркой — видит бог,

Сонетов написать бы он не мог!

— Стихи, конечно, прекрасные... — сказала Тоня.

— А мысль? — Константинов попытался заглянуть ей в глаза, но она отвернулась.

— Давайте лучше заниматься книгами.

— Дело ваше... «Любовь — не обручальное кольцо, любовь — это удар в лицо любой несправедливости». Михаил Аркадьевич Светлов, как вы догадываетесь.

...В таком крохотном коллективе, как пограничная застава, трудно что-либо утаить от постороннего, любопытного взгляда. Обычно кто-нибудь из солдат всегда помогал начальнику по хозяйству: то наколет дров, то занесет ведерко угля, то поможет отгребать снег от двери. В последнее время так получилось, что всеми этими делами стал заниматься Константинов. Выйдет Тоня расчищать дорожку, Константинов тут же бежит за лопатой; вскочит с койки, если отдыхает, и бежит. Старшина выдает паек Тоне, нагрузит в рюкзак консервов, картошки, мяса; Тоня не успеет выйти из склада, как Константинов, вроде бы совершенно случайно заметив Тоню, подскочит к ней: «Разрешите помочь, Антонина Кирилловна, вам же тяжело!»

Делать Константинову замечания по этому поводу никто из начальства не решался: солдат просто проявлял расторопность и вежливость по отношению к жене начальника заставы. И только...

Тоне нравилось внимание, которое Константинов легко и всегда радостно оказывал ей. Солдаты, напротив, не одобряли в выборе Тоню и завидовали Константинову. Несколько дней назад она невольно оказалась свидетельницей довольно бурного разговора между Константиновым и Гоберидзе.

— Послушай, кацо, — едва сдерживаясь говорил Гоберидзе, — как к лучшему своему другу обращаюсь к тебе: перестань пялить глаза на Тоню. Попадет тебе от старшего лейтенанта. Совсем тогда плохо тебе будет. Застрелит тебя старший лейтенант. Пиф-паф — нет рядового Константинова.

— Отстань, Ромео... — вяло отмахнулся Константинов.

— Какой Ромео? Ты зачем дразнишься? — возмутился Гоберидзе.

«Еще не хватает, чтобы они из-за меня передрались», — испуганно подумала Тоня.

Конечно, можно было отказаться от занятий с Константиновым, от посещения ленинской комнаты, превратиться в затворницу и целые дни сидеть дома, смотреть через окно на океан, но и это тихое развлечение теперь стало труднодоступным — ударили морозы, и стекла покрылись непрозрачными ледяными узорами.

Сегодня Тоня проснулать оттого, что сильно замерзла. Бочкарев, поднявшись с постели, всегда делал зарядку при открытой форточке и, очевидно, забыл ее закрыть, когда уходил на заставу. На полу у окна лежал и подтаивал маленький сугробик снега. Тоня натянула на себя тренинг, закрыла форточку и стала вытирать снег.

На столе лежала записка: «Завтракай без меня. Я задержусь. В.» Тоня вздохнула и подумала, что пора Васе перестать каждый раз писать записки заново, лучше заготовить одну раз и навсегда, как это делают в гостиницах («Мест нет») или в киосках Союзпечати («Ушла за газетами»).

Она стала привыкать к одиночеству и к тишине, которые сначала по приезде ей казались очень томительными, особенно после ее шумного общежития, их комнаты на четверых, где к тому же часто толклись парни. Один из них — Федя — ухаживал за ней, просил адрес, куда ей писать; среди пачки писем, доставленных кораблем, наверняка было бы несколько от него.

Она разогрела на плите оставшуюся с вечера отварную картошку и съела ее на кухне прямо со сковороды. Вспомнились первые дни ее жизни на заставе, как она раскладывала еду по тарелкам от сервиза и несла в комнату на стол, накрытый белоснежной скатертью...

Со двора донесся сухой треск разряжаемых автоматов, должно быть вернулся наряд с границы. Было слышно, как солдаты обивали с сапог налипший снег и шаркали подошвами о железную решетку у крыльца. Тоня подышала («хукнула», сказала бы мать) на стекло и в образовавшийся глазок увидела, как скрывался за дверью казармы наряд. Последним в белом маскировочном халате шел Константинов, он обернулся и посмотрел на Тонины окна.

Сегодня Тоня решила пойти на лыжах. Несколько раз она собиралась это сделать, думала, что пойдет с Васей, но каждый раз их совместная прогулка срывалась, и теперь Тоня надумала не ждать Васю, а отправиться одной. Лыж на заставе было вдосталь, и старшина еще на прошлой недели выбрал ей самые лучшие.

Мужа она не увидела, должно быть, ушел на границу, его замещал младший лейтенант, и Тоня легко догадалась об этом: на какое-то время смолкла «Спидола» — Невиномысский принимал рапорт от старшего по наряду.

Тоня написала мужу коротенькую записку о том, что уходит, вставила в пробой на двери палочку в знак того, что дома никого нет, и надела лыжи.

— Погуляю немного, — на ходу сказала она часовому у ворот.

— Счастливо, Антонина Кирилловна!.. Смотрите, не заблудитесь.

— Постараюсь... На всякий случай я компас взяла.

Идти на лыжах было легко и приятно. Ветер, бушевавший ночью, заметно утих, дул в спину и помогал быстрее двигаться. Километра три Тоня шла по лыжне, проложенной пограничниками вдоль океана, но потом ей это надоело, и она решила свернуть в глубь полуострова, к видневшимся вдали сопкам, алмазно блестевшим шапками снегов.

«А ведь мы тут были, когда ехали с Васей на Горячие ключи», — вспомнила Тоня. Мелькнула озорная мысль, — а что если она дойдет сейчас до этих самых ключей, чтобы полюбоваться на зеленую траву среди сугробов снега и увидеть, как ее щиплют дикие олени.

Сбиться с дороги было невозможно; Тоня помнила, что они все время держались распадка возле ручья. Ручей тогда весело звенел, а теперь молчал, упрятанный под лед.

«Пятнадцать километров в одну сторону и столько же в другую, интересно, сколько времени понадобится на эту прогулку?» — подумала Тоня, но ответила себе расплывчато: «Какая разница! К вечеру вернусь, и ладно». В институте она считалась сильной лыжницей и однажды даже выиграла первенство города.

Легкая куртка на меху и шерстяная шапочка, лихо надвинутая на уши, хорошо защищали от мороза и ветерка, а выглянувшее из-за облаков солнце даже пригревало в затишных местах. Тоня надела темные очки, и сразу мир из ясного, сияющего стал мрачнозеленоватым, словно перед грозой.

От хорошего настроения, от здоровья и избытка молодых сил, от предвкушения увидеть парящую долину в снегу, — от всего этого Тоне захотелось петь, и она пела одну песню за другой из своего студенческого репертуара, пока не спохватилась, что может простудить горло.

Замолчав, она стала думать о своей теперешней жизни, о том, что в конце концов эта жизнь не так уж плоха, не так однообразна и скучна, было б желание ее разнообразить, например, ходить на лыжах и открывать для себя новые места. Кроме того, в шкафу стоит около сотни не прочитанных ею книг; наконец, она может устроить на заставе новогодний вечер, концерт самодеятельности, заниматься французским.

Тут она вспомнила, как сегодня утром Константинов оглянулся на ее окна, словно чуял, что там была она. Этот солдат довольно быстро освоил «Тартарена из Тараскона», и Тоня дала ему «Кола Брюньон» Ромена Роллана — одну из книжек, присланных из института.

Была в той посылке еще одна очень старая, еще дореволюционного парижского издания книга в красном ледериновом переплете с золотым тиснением — «Каникулы», сочинение мадам де Сегю с чудесными иллюстрациями в тексте. Точно такая же книга была в Тониной домашней библиотеке, и отец говорил, что в детстве ее читал, а потом все начисто забыл. Книгу эту он берег как память о Тониной бабушке, которая, как говорят, происходила от какого-то захудалого дворянского рода, чем Тоня, кстати, совсем не гордилась. Бабушка-то и привила внучке любовь к языкам.

За песнями, а потом за думами, за воспоминаниями, Тоня и не заметила, как дошла до того места, где они с Васей спешились и привязали к березе лошадей. Сейчас голая береза выглядела беспомощной и невероятно красивой. Мороз и иней пригнули ее ветви, и они почти касались пушистого, первозданной чистоты снега.

«Теперь уже скоро», — подумала Тоня и на радостях пошла еще быстрее. Как и в тот памятный день, она еще издали услышала шум воды, которая текла по камням и падала с крутого уступа: мороз ее так и не сковал. Знакомо запахло серой источников. Тоня с удовольствием втянула в себя воздух и вдруг почувствовала, что пахнет не только серой, но и обыкновенным дымом костра. Сразу вспомнилось, как Вася поднял с земли и положил в карман обгорелые спички, его слова: «Мы время от времени проверяем эту долину, особенной зимой».

Тоня в нерешительности остановилась — идти или не идти дальше? — и прислушалась. Было тихо, только в голых ветвях да в камнях посвистывал ветер. Преодолевая невольное беспокойство, она все же пошла вперед, но уже без песни, с опаской, стараясь не шуметь и оглядываясь по сторонам.

«А может быть, здесь пограничники? — подумала Тоня. — Но тогда как, какой дорогой пришли они к Горячим ключам? Помнится, Вася говорил, что с берега туда можно добраться только идя навстречу этому ручью...»

Шум водопада и запах серы становились сильнее.

Вскоре Тоня увидела сплошное облако пара, окутавшее все пространство впереди, и в этом густом тумане невозможно было ничего разглядеть. Сознание того, что кто-то развел здесь костер и не видит ее точно так же, как и она не видит его, придало Тоне храбрости, и она вошла в густую, теплую, осязаемую серую массу. Некоторое время она ничего не могла рассмотреть, но, приглядевшись, стала различать смутные очертания камней, тропинку, по которой они с Васей шли к горячей «ванне», и действительно неимоверно зеленую, живую траву, которая вроде бы не хотела подчиняться извечным законам природы.

Иногда налетевший порыв ветра шевелил паровое облако и на минуту становилось виднее. В одну из таких минут Тоня и заметила неподалеку остатки костра. Было видно, что его поспешно гасили, заливали водой, но не залили до конца: несколько угольков еще тлели, умирая. Тоне стало страшно. Кто-то только что был здесь, стоял рядом, может быть он и сейчас стоит и смотрит на Тоню. Она снова прислушалась и огляделась. Никого не было ни видно, ни слышно, и это немного успокоило ее. Взгляд случайно упал на втоптанный в золу окурок, и Тоня подняла его точно так же, как это делал Вася. Рядом валялась пустая консервная банка из-под шпрот; Тоня прихватила и ее.

На сыром песке у берега холодного ручья, которым разбавляли горячую воду в «ванне», виднелся отпечаток большого мужского сапога. Чуть поодаль был след другой ноги; неизвестный человек, очевидно, торопился и шагал широко. Расхрабрившись, Тоня хотела снять мерку с отпечатка, но с собой не было ни бумаги, ни карандаша, и она ограничилась тем, что измерила прутиком длину и ширину отпечатка.

Пока все обошлось благополучно, и Тоня решила не испытывать судьбу, а скоренько убраться с этого места. На прощание она все же не удержалась и сорвала зеленый пучок лисохвоста и мятлика, чтобы потом дома поставить этот травяной букетик в воду.

На заставу Тоня возвратилась раньше, чем думала. Часовой у ворот уже сменился.

— Наконец-то вы пришли, Антонина Кирилловна, — сказал он. — Товарищ старший лейтенант очень беспокоится, где вы есть. Даже наряду про вас наказал...

— Беспокоится? — тревожно переспросила Тоня. — Где старший лейтенант?

— В канцелярии, Антонина Кирилловна.

Бочкарев встретил жену облегченным вздохом.

— Наконец-то... Я так волновался.

— Что-нибудь случилось? — спросила Тоня. — Ладно, можешь не отвечать, если нельзя.

— Почему же нельзя, Тонечка, — Бочкарев чуть помедлил. — Тебе можно... Видишь ли, получена из округа радиограмма: в районе нашего участка границы проник и скрывается бежавший из тюрьмы очень опасный преступник. Ему нечего терять, его все равно приговорили к расстрелу, и он запросто может убить каждого встречного.

— Кажется, я знаю, где он прячется, — тихонько сказала Тоня срывающимся от волнения голосом.

— Ты его встретила? — Бочкарев испугался.

— Нет, не встретила. Но кто-то чужой прячется на Горячих ключах.

— Сумасшедшая девчонка! Неужели ты туда ходила? Одна...

— А что такого? — Тоня вынула из кармана куртки консервную банку, окурок и два прутика. — Вот что я там подобрала... Это след ступни... длина, ширина... Он костер жег. А когда услышал, что я иду, затушил, а сам спрятался.

— Сумасшедшая девчонка! — снова повторил Бочкарев, но в его голосе уже слышались одобрительные нотки. — Ты же знаешь, что в погранзоне нельзя ходить, куда вздумается. По крайней мере надо говорить, куда идешь... Ну ладно. А теперь давай рассмотрим твои трофеи. Гм... Окурок как окурок. Но подождем делать выводы. А вот след ступни нам кое о чем скажет. — Бочкарев положил обе палочки на лист бумаги и нарисовал карандашом всю ступню. — Ого, ножища!.. Очевидно, ее владелец человек довольно крупный... Так, посмотрим дальше. Банка из-под консервов. Таллинские шпроты. На Камчатку, по-моему, их не завозят. Надо узнать. — Он распахнул дверь и крикнул: — Перепелица!

Вошел веснушчатый радист.

— Слушаю вас, товарищ старший лейтенант!

— Срочно свяжись со Стрелой, пусть узнают, завозят ли в нашу область шпроты из Эстонии. Все.

— Есть, товарищ старший лейтенант! Разрешите выполнять?

— Выполняйте!.. А теперь, Тонечка, расскажи мне все по порядку. Только очень подробно. Хорошо?

Когда Тоня все рассказала — какие она пела дорогой песни и о чем думала, подходя к Горячим ключам и, наконец, перейдя к делу, подробно описала, как наткнулась на погашенный в спешке костер, увидела два следа на мокром песке, — Бочкарев вызвал дежурного и приказал разыскать старшину.

Через несколько минут Тоне пришлось все повторить. Старшина слушал очень внимательно, и с его лица не сходило выражение озабоченности.

— Антонина Кирилловна, — спросил он, — а вы случайно не помните, какое было расстояние между следом одной и другой ноги?

— Точно, Иван Иванович, не помню. Что-то около метра.

— Второй, дальний след полностью отпечатался на песке или только носок?

— Полностью, Иван Иванович. Первый и второй следы были одинаково четкие.

— Значит, человек не бежал, а шел. И это был крупный, большой человек.

— Об этом говорит и размер ноги, — добавил Бочкарев.

— Совершенно верно, товарищ старший лейтенант... Теперь, если не возражаете, давайте еще разок прочитаем радиограмму.

Начальник заставы, не вставая с места, а лишь повернувшись, открыл дверцу незапертого сейфа и вынул журнал, в котором записывались все шифровки, принятые из погранокруга.

— Да, одна из примет явно сошлась, — сказал Бочкарев, проглядывая радиограмму. — Рост — метр восемьдесят семь сантиметров. Размер обуви — сорок четвертый.

— Аккурат под сорок четвертый подходит то, что вы нарисовали, товарищ старший лейтенант, — сказал Стародубцев.

— Ну, так что, товарищ старшина, будем поднимать заставу в ружье? — спросил Бочкарев.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Добро! — Бочкарев встал, одернул китель и надел шапку. — Дежурный, поднимайте застану по тревоге!

Тоня не успела опомниться, как раздался грохот солдатских сапог. В считанные секунды ленинская комната, в которой Невиномысский вел занятия, опустела. Из столовой, спальных помещений, кухни бежали солдаты, на ходу застегивая полушубки. Через две минуты пограничники с оружием в руках выстроились в коридоре, и Бочкарев объяснял строю боевую задачу.

— На Горячих ключах замечены следы пребывания неизвестного человека, который может оказаться опасным преступником, бежавшим из мест заключения. Приказываю обнаружить неизвестного, для чего перекрыть вероятные маршруты его следования, а именно: ефрейтору Пояркову с тремя бойцами произвести осмотр местности. Сержанту Лободе...

Начальник заставы дал задания младшим командирам и солдатам, которым предстояло участвовать в операции.

— Командовать розыском неизвестного буду я. За начальника заставы остается младший лейтенант Невиномысский.

Тоня стояла в сторонке от строя, прислонясь к стене, и во все глаза смотрела на сосредоточенные, серьезные лица солдат, на своего Васю, показавшегося теперь совсем иным, нежели всегда, в эти минуты совсем не принадлежавшем ей.

Получив приказ, группы солдат выбегали из казармы, надевали у крыльца лыжи и скрывались за воротами. Одну из групп возглавлял инструктор службы собак сержант Иванов со своей Миртой, которая, нетерпеливо повизгивая, с силой натягивала поводок.

Последним вышел начальник заставы в белом овчинном полушубке, стянутом ремнем.

— Я побежал, Тонечка, — сказал он на ходу.

— Смотри, будь осторожен, слышишь? — крикнула ему вдогонку Тоня. Она не видела, как Бочкарев улыбнулся в ответ, настолько наивным показалось ему это напутствие.

Тоня уже жалела, что рассказала о своем походе к Горячим ключам. Может быть, там никакой не преступник, а просто охотник или чудаковатый турист, вроде нее, который, услышав шаги, сам испугался. Всяко бывает. А вот теперь туда бегут поднятые по тревоге пограничники, бежит ее Вася, и совсем неизвестно, чем все окончится, если удастся обнаружить того, кто был на Горячих ключах. Не устрой она этот переполох, жизнь на заставе текла бы своим чередом. Вася пришел бы на ужин, пускай поздно, но пришел бы, потом она отправилась бы в ленинскую комнату выдавать книги. В общем, все было бы привычно. А теперь... Ведь каждая боевая тревога на границе — это смертельный риск, война, пускай очень маленькая, но такая же жестокая и немилосердная, как любая настоящая большая война.

— Чего загрустила, девонька? — услышала Тоня голос Надежды Петровны. — Воротится твой Вася живым, невредимым.

— А вдруг его убьют? — спросила Тоня и сама поразилась этой своей страшной мысли.

— Ну, знаешь ли, девонька, ежели так думать на каждой тревоге, тогда и жить нельзя. — Она вздохнула. — Хотя опасность, понятно, есть. Ежели это тот, про кого думают, то он не сразу ручки кверху подымет, а побарахтается малость. Терять ему, говорят нечего, так и так — вышка.

— Вы думаете, что там — он? — Тоня подняла на Стародубцеву испуганные глаза. Что же я наделала, господи!..

— Как что наделала? По правилам поступила. Если подтвердится, тебя к награде обязательно представят.

— В эту пору, Антонина Кирилловна, — сказал, подойдя к женщинам, старшина, — к Горячим ключам обычно никто не ходит. Мог бы, правда, наведаться охотник, что в нашей погранзоне живет, так его аккурат утречком сегодня на другом фланге наш наряд встретил. А больше некому быть на Горячих ключах. Выходит, что чужой зашел.

Старшине было немного обидно, что начальник заставы не взял его на операцию, но Бочкарев сделал это по единственной причине: Стародубцев прихрамывал, и ему было трудно ходить на лыжах.

— Вот, не взял меня старший лейтенант, — невесело сказал старшина, повернувшись к Тоне.

— И меня не взял... Я даже попроситься не успела.

— Все равно не допустил бы старший лейтенант. Не положено посторонним.

— Так какая ж я посторонняя! — удивилась Тоня.

— Это смотря с какой стороны поглядеть, Антонина Кирилловна, — сказал старшина. — Помогать по хозяйству или, скажем, в культурной области, тут вам самое широкое гюле деятельности предоставляется. А ка службу ходить, да еще в тревожной группе участвовать, тут уж, извините, вы человек для заставы посторонний... Вас беречь надо, охранять. Правда, в исключительных случаях и жены командиров тоже в боевых действиях участие принимали, например, в начале Отечественной войны или еще раньше, когда в Средней Азии наши пограничники борьбу с басмачами вели. Вот и моя Надежда Петровна в молодости несколько пуль по бандитам из винтовки выпустила.

— Это когда вас в ногу ранило? — спросила Тоня. — Мне Василий Иванович рассказывал.

— В районе Кушки это случилось, Антонина Кирилловна. Банда с грузом опиума на нашу сторону зашла. Три верблюда, три погонщика да еще два пеших человека с мешками. Из Пакистана шли в Индию через нашу страну. Большое богатство везли. Один чабан, Нуры Чурыев, как сейчас помню, заметил их — и сразу на заставу. Я тогда сверхсрочником служил в чине старшего сержанта, мне и поручили группу по задержанию возглавить. Бежим, куда чабан сказал. — в район строительства шоссейной дороги на Афганистан. Ночь. А знаете, какие там темные ночи? Юг, самая что ни на есть южная точка СССР Включаю фонарь, может быть, где помята трава, какой-нибудь предмет брошен или ветка сломана. Однако ничего такого нет. Потом, простите, свежий верблюжий помет обнаружил. У нас в погранзоне верблюдов на ночь вольно бродить не пускают, значит, думаю, чужой шел верблюд. Тут и собака след взяла. Бежим по следу. А нарушители учуяли погоню и с перепугу чуть на заставу не наткнулись. Тут и завязалась перестрелка. Надежда Петровна тож стрельнула пару раз для острастки. Ну, а меня ихней пакистанской пулей чуток потревожило: сдаваться, черти, не хотели, до последнего бились. Еще бы, такой куш пропадает. Сто тридцать килограмм опиума взяли, по ихним масштабам — целое состояние... Первую свою медаль я тогда заимел «За отличие в охране государственной границы СССР». Чабану Нуры тоже медаль дали, двум солдатам — именные часы. Все, кто в операции участвовали. — благодарность начальника заставы перед строем получили...

Тоня слушала Стародубцева рассеянно, все ее мысли были сейчас там, на Горячих ключах. Старшина тоже беспокоился, хотя и старался не показать виду, однако часто смотрел в ту сторону, куда ушла тревожная группа: не взметнется ли в вечернем небе зеленая ракета — знак того, что неизвестный обнаружен и начато преследование.

— Шли бы вы отдыхать, Антонина Кирилловна, — сказал старшина участливо.

— Да куда ты ее гонишь, все равно не заснет, пока не воротятся, — Стародубцева сочувственно вздохнула. — Пойдем-ка лучше ко мне, чаем тебя угощу и рябиновым вареньем. Или, может, чарку хочешь?

— Ничего мне не хочется, Надежда Петровна...

Тоня все же пошла к Стародубцевой и выпила чашку чаю с рябиновым вареньем. Надежда Петровна развлекала ее как могла, рассказывала разные истории из своей пограничной жизни, про своих сыновей — студентов: один, старший, на кораблестроителя учится, младший — на геолога.

— Совсем от дома отбились, — разоткровенничалась Надежда Петровна. — Каникулы наступят, так они все по югам ездят, в разные там Сочи да Ялты, а то в студенческих стройотрядах работают, выдумали эти отряды... — она помолчала. — На заставу и не показываются. Мы к ним в отпуск ездим, в Ленинград-то...

Время от времени Тоня поднимала телефонную трубку и просила дежурного соединить ее с канцелярией.

— Младший лейтенант Невиномысский слушает! — раздавался в трубке бодрый голос. — А, это вы, Антонина Кирилловна. К сожалению, ничего нового вам сообщить не могу. Но вы не беспокойтесь. Операция развивается строго по графику.

— А вы откуда это знаете, Владимир Павлович.

— Опыт кадрового пограничника, Антонина Кирилловна! О-пыт подсказывает... — И младший лейтенант снова запускал выключенную на время разговора «Спидолу».

Зимняя ночь наступила рано. Небо над сопками окрасилось в желтый цвет, который медленно гас, тускнел и переходил в синеву. Высыпали крупные звезды, но очень скоро они исчезли, закрытые надвинувшимися с океана лохматыми тучами. Задул ветер и начал подниматься с земли и веять сухой колючий снег. Видимость сразу пропала, и в природе стало мутно и тревожно.

— Ишь, как заметает, — сказала Надежда Петровна, вздыхая.

Тоня не ответила, а лишь теснее сжалась в комок, тупо глядя в белое, залепленное снегом окно. Так она и заснула, сидя на диване и положив голову на валик. Надежда Петровна осторожно сняла с нее сапоги и прикрыла пуховым платком.

Проснулась Тоня среди ночи оттого, что услышала, как Бочкарев что-то говорил шепотом старшине. Спросонья она не разбирала слов, но в комнате был ее невредимый Вася, и она счастливо заулыбалась, не открывая глаз. Постепенно до нее стал доходить смысл разговора.

В голосе мужа чувствовалась досада, и Тоня поняла, что никого они не задержали и вернулись ни с чем.

— Но ведь она своими глазами видела следы! — сказал Бочкарев.

— Само собой, товарищ старший лейтенант, не приснилось же ей! — ответил старшина. — И окурок, и банка из-под шпрот... Может, нам к утру вертолет запросить?

— Не хотелось мне, Иван Ивановвич, обращаться за помощью, но, видать, придется. Ладно! Давайте составим текст донесения, — Бочкарев вынул из полевой сумки блокнот и ручку.

«...в район Горячих ключей, — донеслось до Тони,— была выслана тревожная группа, которая тшательно обследовала указанный район, но следов пребывания там неизвестного нарушителя на этот раз обнаружить не удалось. Для продолжения поиска там оставлена группа сержанта Иванова с собакой. Как известно, указаный район изобилует гейзерами, которые в зимнее время обволакивают паром всю долину, что сильно усложняет оперативное решение поставленной задачи. Считаю целесообразным к утру сего десятого декабря прислать на заставу вертолет, с помощью которого можно будет успешно завершить поиск. Начальник заставы старший лейтенант Бочкарев».

— Может быть, лучше вам самому поговорить с товарищем полковником? — спросил старшина.

— Не хочется тревожить человека среди ночи. Дежурный разбудит, если найдет нужным.

— И то верно... Идите спать, а я все сделаю товарищ старший лейтенант.

— Нет нет, я сам... — Бочкарев посмотрел на жену. — Пусть она v вас до утра побудет. Можно?

— Что за разговор, товарищ старший лейтенант!

— А я и не сплю! — объявила Тоня, сбпосила с себя платок и рывком поднялась с дивана. — Здравствуйте!

— Здравия желаю, Антонина Кирилловна, — сказал старшина, а Бочкарев лишь удивленно взглянул на жену.

— Я с тобой пойду, можно? — спросила Тоня.

Бочкарев кивнул.

— Рели не хочешь спать...

— Я ж говорила, что вернется твой Вася целым да невредимым, — разморенно сказала Надежда Петровна, выходя из спальни и заразительно зевая.

— Боже мой, никто не спит! — воскликнула Тоня. — Ну и ночь.

— Ночь как ночь, — повеселевшим голосом сказал Бочкарев. — Впрочем, уже, кажемся, утро.

Было начало восьмого, когда вертолет завис над заставой. Небо еще оставалось предрассветным, серым и мрачным. Бочкарев, его заместитель и старшина вышли за ворота на полянку и, светя следовыми фонарями, показывали пилоту, где лучше приземлиться. Вертолет практически мог садиться где угодно, но мешал сильный ветер, который мог опрокинуть легкую машину.

Наконец, подняв тучу снега, он коснулся земли колесами. Раскрылась, хлопнув о борт, дверь, и из кабины вышел моложавый полковник в белом полушубке, белых бурках и папахе из серого каракуля. Вслед за ним сошли еше двое — подполковник и капитан.

Навстречу им строевым шагом направился Бочкарев и, не доходя нескольких шагов до начальника погранотряда остановился.

— Товарищ полковник... — начал он рапортовать.

— Вольно!.. Здравствуйте, товарищи, — начальник отряда протянул руку Бочкареву, затем старшине и младшему лейтенанту, покрасневшему при виде высокого начальства. — Все знакомы? — Полковник показал на офицеров, с которыми он только что прилетел. — Подполковник Кривоносов... Капитан Крючков... А теперь к делу.

Все шестеро ушли в канцелярию и оставались там минут двадцать. Тоня посматривала в окно, не покажутся ли гости, и на всякий случай стала собирать на стол. Тут запищал зуммер телефона и Бочкарев предупредил ее, что через несколько минут приведет начальство на квартиру.

— От еды они, правда, отказываются, но на всякий пожарный будь готова.

— Поняла тебя, — почему-то шепотом ответила Тоня, побежала на кухню и стала сапогом раздувать самовар.

...Жестом гостеприимного хозяина Бочкарев распахнул перед начальством дверь, и все трое, стуча подбитыми кожей бурками, вошли в комнату, посередине которой стояла смущенная и улыбающаяся Тоня.

— Прошу, прошу...

— Здравствуйте, Антонина Кирилловна! — сказал полковник, останавливаясь перед ней и отвешивая поклон. — Не пугайтесь, мы к вам всего минут на десять-пятнадцать, пока как следует не рассветет... Хотим с вашего разрешения на некоторое время похитить Василия Ивановича.

Тоня вздохнула.

— Он и без вашего похищения дома почти не бывает.

— Имея на вооружении такую супругу, сие довольно прискорбно, — заметил подполковник.

— Прошу закусить, — предложила Тоня. Полковник хотел было ей возразить, но Тоня протестующе замахала руками. — Знаю, что у вас десять минут. Но за десять минут можно выпить горячего чая. Из настоящего самовара.

— О, из самовара, да еще поставленного углями! Это заманчиво. Ну как, товарищи, уважим хозяйку?

Чай гостям понравился.

— Чай бывает двух видов, — сказал полковник, — хороший и очень хороший. Так вот этой чай — очень хороший. — Он вдруг с любопытством посмотрел на Тоню. — Так это вы первая заметили следы того человека?

Тоня кивнула.

— А вот они, — полковник повернул свою седую голову к Бочкареву, — следов почему-то не обнаружили.

— Там все в пару, как в бане, — пробормотал Бочкарев. — Ты бы не нашла их второй раз.

— Как это, не нашла б! — Тоня даже обиделась на мужа. — Возьмите меня с собой, и я вам покажу эти следы... Нет, правда, товарищ полковник, — она посмотрела на него, — возьмите! Конечно, если для вас важно увидеть их.

Полковник и подполковник переглянулись.

— Пожалуй, в этом есть резон, — сказал начальник отряда. — Вы полагаете, Антонина Кирилловна, что сможете узнать то место?

— У меня очень хорошая зрительная память, — ответила Тоня.

— Ну что ж, в таком случае мы воспользуемся вашей помощью, — решил полковник.

В ответ Тоня захлопала в ладоши и фокстротным шагом прошлась по комнате.

— Тоня! — укоризненно пробормотал Бочкарев, глядя на жену.

— А что такого? — ответила Тоня, обескураживающе улыбаясь. Она очень обрадовалась, что ее берут в вертолет.

— Позавидуешь молодости, — сказал полковник и тоже улыбнулся.

В вертолет, кроме офицеров из погранотряда, сели Бочкарев и пятеро солдат, среди которых был Константинов. Начальник заставы взял его за очень острое зрение, которое могло пригодиться при осмотре местности с воздуха.

Вскарабкавшись в машину, Тоня увидела, как Константинов чуть потеснился, как бы приглашая ее сесть рядом, но то же самое сделал и Бочкарев, и она устроилась возле мужа. Константинов нахмурился. Он сидел напротив Тони и всю дорогу смотрел на нее. Тоня сделала вид, что ничего не замечает. Только раз она, наморщив лоб и насупившись, бросила на Константинова строгий взгляд, но он в ответ лишь улыбнулся краешками губ.

Вскоре Тоня отвлеклась: впереди показалось облако пара, висевшее над заснеженной землей. — Горячие ключи, — и все приникли к иллюминаторам. Пар казался сизоватым с белесыми проплешинами и шевелился, лениво меняя свои очертания. Под его непрочной воздушной шубой по-прежнему не было ничего видно.

— Правее, правее надо взять! — крикнула Тоня, вглядываясь в нагромождение камней.

Вертолет подбросило, швырнуло вниз и затрясло над парящей долиной, и летчик тут же свернул в сторону, чтобы выйти в нужную точку не напрямик, а в обход опасного места. Снова неприятно, щекотно запахло серой. Тоня прислонилась лбом к стеклу иллюминатора и смотрела на землю. С запада вливалась в долину узкая ленточка пара, должно быть там тек горячий поивший долину ручей. Справа и слева от него лежали среди снегов темные голые скалы, за которые цеплялись тоже голые деревья с корявыми стволами. Еще дальше виднелось зеленое хвойное редколесье.

— Иванова вижу! — вдруг крикнул Константинов. — С Миртой... К нам бежит...

Тоня с трудом нашла среди белого поля тоже белую, в маскировочном халате фигурку сержанта, впереди которого на поводке бежала собака.

Второй пилот встал со своего кресла и посмотрел на полковника, который показал рукой, что надо садится.

Иванов уже не бежал, а стоял и чертил в воздухе круги рукой. До армии он работал составителем поездов и по привычке пользовался железнодорожными сигналами. Вертолет, подняв в воздух тучу снега, опустился рядом с сержантом, и пилот приглушил мотор.

— Прошу всех оставаться на своих местах, — распорядился полковник. — Сойду я и начальник заставы.

Дверь не закрыли, и через широкий проем было слышно, о чем рапортовал сержант.

— ...как только вы ушли, я след обнаружил, — донесся возбужденный голос Иванова. — Сразу на преследование пошел. Километров семь мы с Миртой бежали, аккурат до того места, где Теплый ручей на запад поворачивает. А потом заминка, товарищ старший лейтенант, вышла. Потеряла след Мирта. Остановились. Соображаю — не иначе, как нарушитель по воде пошел. Сперва подумал, что он вперед подался, ищу то на этом, то на том берегу — должен же он выйти из воды — нету! Мирта тоже нервничает, взять след не может. Тогда я догадался и назад повернул. Километрах в двух по ручью учуяла его Мирта. На берег выходил, видимо, отдыхал. Без лыж, в сапогах, размер сходится. Есть предположение, товарищ старший лейтенант, что он снова в Горячих ключах прячется. Правильный расчет: думал, будем его впереди по ходу искать, а он назад вернулся. По ручью опять же...

— Понятно... Где Федоренко и Савельев? — спросил Бочкарев.

— Маленько отстали. Я за Миртой быстро бежал.

Значит, Вы полагаете, сержант, что неизвестного Надо искать здесь? — начальник отряда показал в сторону Горячих ключей.

— Гак точно, товарищ полковник. Некуда ему больше деваться.

— Пожалуй, резонно... Что будем делать, старший лейтенант?

— Заблокируем возможные выходы из долины, а сами прочешем закрытую паром площадь.

— Какими силами? У вас сейчас в наличии пятеро солдат и еще трое — вымученных до отказа, причем двоих из них вообще пока нет.

— С минуты на минуту они подойдут, товарищ полковник, — сказал сержант.

— А меня вы не берете в расчет, товарищ полковник? — спросил Бочкарев.

— И меня!.. — вдруг раздался голос Тони.

— Вы, Антонина Кирилловна, будете сидеть в вертолете тихо, словно мышка, — ответил начальник погранотряда. — Как вы думаете, сержант, когда этот человек мог снова возвратиться в долину? — обратился он к Иванову.

— Полагаю, что часа полтора тому назад, товарищ полковник. По моим расчетам так получается.

— Предположим... Он, естественно, измучен. Идти всю ночь в напряжении, чувствуя, что тебя ищут... да еще по ручью, пахнущему серой. Тут и самый закаленный человек свалится с ног. Не так ли?

— Я думаю, что он сейчас отдыхает, товарищ полковник, — сказал сержант.

— Отдыхал, — поправил начальник отряда. — Шум вертолета его, естественно, разбудил, и сейчас он лихорадочно ищет место, где можно надежно укрыться. Далеко за это время он уйти не мог. А раз так, медлить не будем.

Начальник отряда поднялся в вертолет.

— Мною принято такое решение, — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Все, кроме подполковника Кривоносова, пилотов и Антонины Кирилловны, выходят на поиски предполагаемого нарушителя. Вертолет с воздуха патрулирует над долиной на случай, если неизвестный попытается скрыться за ее пределами. Вы приземляетесь и обезвреживаете его. Всем ясна задача?

А мне можно будет принять участие в обезвреживании? — Тоня, словно школьница, подняла руку.

— Ни в коем случае, Антонина Кирилловна, — полковник чуть повысил голос. — Подполковник Кривоносов персонально отвечает за вашу безопасность.

— Жены начальников застав кое-где отбивали нападение басмачей, — продолжала Тоня.

— Это было в двадцатых, в тридцатых годах. А сейчас — семидесятые... Но не будем спорить, Антонина Кирилловна.

— Тоня, пожалуйста, замолчи, ты нам мешаешь, — пробормотал Бочкарев. Ему было неловко, что его жена вступила в пререкания с начальником отряда.

— Товарищ подполковник, — продолжал начальник отряда, — минут десять-пятнадцать обождите двух солдат из тревожной группы. Распорядитесь, чтобы они замаскировались и вели наблюдение за ручьем. Нарушитель, коль он рискнет покинуть свое убежище, очевидно воспользуется паровой завесой ручья. Если за это время наряд не вернется, поднимайтесь в воздух и начинайте наблюдение.

— Есть, товарищ полковник! — Подполковник Кривоносое козырнул.

Когда все, кому было положено, сошли на землю, Тоня стала смотреть на них через иллюминатор. Скрылись в тумане Иванов с собакой, Константинов, другие солдаты. Последними ушли начальник заставы и полковник. Бочкарев не выдержал и обернулся. Тоня помахала ему рукой.

Ей вдруг стало не по себе и очень обидно. Почему она должна, словно пленница, сидеть взаперти в этом вертолете, ничего не делать, скучать, волноваться, в то время, когда другие будут рисковать собой, действовать? Чем она хуже их? Мелькнула и будто обожгла озорная мысль — любым способом ослушаться приказа и пойти, нырнуть вслед за всеми в этот колышущийся рядом туман. Разве им помешает лишний человек, еще одна пара глаз и ушей? На худой конец она может тоже караулить выход из долины...

Время бежало быстро. Подполковник смотрел в ту сторону, откуда должны были показаться отставшие от сержанта Иванова пограничники, потом переводил взгляд на часы.

Отпущенное время истекало, пограничников нё было.

— Товарищ подполковник, разрешите я сойду на Минутку? — спросила Тоня невинным голосом.

— Зачем, осмелюсь узнать? — недовольно поинтересовался начальник тыла.

— Ну, мне надо... Понимаете?

— Вот беда мне с вами!.. Ладно, идите. Но по-быстрому. Через две минуты мы должны быть в воздухе.

— Хорошо, товарищ подполковник, я мигом...

Она раскрыла железную дверь, спрыгнула с лесенки и побежала в сторону парящей долины.

— Куда же вы? — крикнул ей вдогонку подполковник, но Тоня в ответ только нетерпеливо махнула рукой.

Ее сразу окутал, поглотил туман. Она взглянула на часы, близко поднеся их к глазам. Быстро, почти мгновенно пролетели отпущенные ей две минуты, началась третья.

И тут Тоня испугалась. Что она делает? Зачем? Пока не поздно, скорее в спасительное нутро вертолета! Она резко повернула назад, и вдруг перед ней со страшным свистом вырвалась из земли и стала бить струя пара, заглушая другие звуки и окутывая все вокруг такой плотной пеленой, что Тоня сразу потеряла ориентировку.

Она продолжала шагать, но уже не знала куда; в наступившем полумраке наткнулась на скользкий валун, упала и больно ушибла руку. Нет, она не шла здесь! Но где? Где? Она снова глянула на часы: прошло уже пять минут... Потом — шесть... десять. Вокруг по-прежнему висел белесый тугой свистящий туман. Но вот напор пара упал, свист внезапно прекратился, и Тоня услышала гул вертолета в небе, сначала очень громкий, а потом все более тихий, замирающий вдали.

— Ну вот, — упавшим голосом сказала она. — Дура я, дура, что же я натворила!..

Тоня вспомнила, что громко говорить в подобной обстановке, а тем более кричать, не полагается, испуганно замолчала и огляделась. Глаза постепенно привыкли к туману, который к тому же слегка рассеивался, поднимался, и она увидела размытые очертания черной скалы, лежащие навалом красные камни, пенящийся зеленоватый пахнущий сероводородом ручеек...

Ничего этого она не заметила, когда прибежала сюда, подгоняемая одной мыслью — скорее удрать от подполковника. Она напрягла слух — вдруг услышит голоса пограничников, их шаги, но ничего не услышала и решила, что самое правильное в ее положении, — это как можно скорее выйти из долины и, отыскав укромное место, наблюдать за ручьем. Или же выйти в открытую и махать руками, пока ее не заметят с вертолета. «Может, уже пришли Федоренко и Савельев? — подумала она об отставших пограничниках. — Ой, хоть бы»

Она постаралась припомнить, в какой стороне стоял вертолет, но не смогла. «Как будто солнце мне смотрело в спину, когда я бежала сюда», — не очень твердо подумала Тоня и, задрав голову, стала искать солнце, но и его не нашла: все, что было вверху, казалось серым однотонным месивом.

Мысли ее путались. Пришло на ум, как испугается Вася, когда узнает, что она заблудилась, и как ему будет стыдно, когда зам по тылу станет распекать его за взбалмошную жену. Но это уже случится после того, как ее разыщут, если, конечно, она останется в живых — не разобьется, слетев с какой-либо скалы, не утонет в кипящем источнике и не попадется на глаза тому типу, ради которого сюда прилетело важное пограничное начальство. Там, в вертолете, ей хотелось совершить подвиг, мерещилось, что она, Тоня, станет героиней дня. А что получилось? Что сможет сделать она одна, если вдруг встретится с тем человеком с глазу на глаз? Он, конечно же, видел ее вчера, значит, узнает и сегодня и поймет, что это она вывела пограничников на след. И тогда — не жди пощады!..

Эта мысль на какое-то время вытеснила из ее головы другую, связанную с первой, — как вырваться из этого туманного плена, найти своих?.. Второй раз за эти несколько месяцев попадает она в глупое опасное положение, но в сентябре, когда она чуть не погибла во время прилива, за ней не было вины. А теперь? Какими глазами она посмотрит на полковника, какие слова найдет для своего оправдания?

Тут снова заработал, засвистел фонтан пара, окутал ее чем-то влажным и липким, пахнущим серой; Тоня почувствовала, как сырость пронизала ее через лыжный костюм, и то ли от этого, то ли от волнения ее начал бить озноб. Надо было немедленно что-то предпринимать, двигаться, все равно куда, но двигаться, двигаться...

Страха она не чувствовала, однако ее угнетала собственная беспомощность, полная неизвестность — что ей делать, куда идти? Она поглядывала на небо — не покажется ли солнце? Прислушивалась — не раздадутся ли шаги? Но солнца по-прежнему не было видно, и ничего не было слышно, кроме шума прорывающегося из-под земли пара, а когда фонтан утихомиривался,— тихого шелеста бегущего по камням горячего ручья.

И вдруг... нет, это ей, наверное, показалось... она увидела на песчаном берегу ручья следы сапог, точно такие, как вчера. Больше того, Тоня готова была поклясться, что только что этих следов не было. Значит, их оставили за те минуты, пока свистел и все обволакивал паром кипящий фонтан. Она инстинктивно шарахнулась в сторону, норовя спрятаться за ближайший камень, но не успела. Из тумана на нее вышел огромного роста мужчина с красным лицом — это все, что она в ту минуту рассмотрела, — направил на нее дуло нагана.

— Тихо, — раздался хриплый шепот, — пикнешь — пристрелю.

Верзила медленно, нащупывая ногами скользкие камни, шел ей навстречу, не опуская нагана.

— Будь умницей, голубушка, — продолжал он все тем же шепотом. — Если жить охота. Да и я не прочь еще поторчать на этом свете. Так что у нас с тобой одна цель... Но, но — ни с места! — прикрикнул он, заметив, что Тоня отступила на шаг. — Ты у меня заложницей будешь. Отпустят меня с богом твои вояки, жива останешься, не отпустят — вместе помрем: ты сразу, а я чуть позже, если с маху не пристрелят. Так что ты у меня единственная надежа, уразумела?

Тоня, кажется, «уразумела». Она поняла, что сейчас, сию минуту этот негодяй в нее не выстрелит — звук выстрела наведет пограничников на след — и до поры до времени не убьет ее, потому что живая она действительно его последняя «надежа», последний шанс прожить еще сколько-то. Если его окружат пограничники (а они это, конечно, сделают), он начнет торговаться с ними, менять ее, Тонину, жизнь на возможность уйти от неминуемой расплаты. Она на миг представила себе Васю, какими глазами он будет смотреть на приставленный к ее затылку наган, и обомлела от ужаса...

— Со мной пойдешь, — донесся до нее голос верзилы. — Ты тут все ходы-выходы знаешь... Выведешь меня из этой парной бани... Никого не встретим — твое счастье. Встретим — на себя пеняй, — он вдруг по бычьи наклонил голову и плотоядными глазами уставился на Тоню. — Эх, не в такой бы час встретил я тебя! Вот побаловался б в свое удовольствие, — он вздохнул. — а сейчас никак нельзя, потому что тут жизнь на кон поставлена, .Ладно, точка. А теперь пошевеливайся, голубушка. Иди, иди на выход! Только не по ручью иди, там твои вояки, небось, заслон выставили... а тот, с собакой, хитер, подлец, сообразил, что я назад в парную задумал податься.

«Значит, где-то близко ручей, раз он вспомнил о нем, — подумала Тоня. — ручей течет из долины, и набреди я на него...»

Верзила вплотную подошел к Тоне и приставил к ее спине наган.

Тоня медленно двинулась, не имея ни малейшего понятия о том, куда она идет, сзади доносилось сиплое, простуженное дыхание, тяжелые шаги по хрустящей гальке.

Первый страх у Тони прошел, и мысль работала остро и ясно.

А отличие от преступника, который надеялся использовать ее, чтобы отдалить свои последний час, она не боялась встречи с пограничниками, уж кто-то, а они знают, как задержать нарушителя, как его обезвредить. пропустят, сидя в засаде, а потом выстрелят ему по ногам, чтобы взять живым, или Мирта, мгновенно выскочив, схватит его за руку, и он не успеет спустить курок.

И в то же время Тоня понимала, что шансов на встречу со своими у нее почти нет, что очень скоро терпение этого негодяя иссякнет, он решит, что она нарочно водит его, выигрывая время, и прикончит без выстрела — ударит болтающейся у пояса финкой или просто задушит своими огромными ручищами.

Что же делать?

Свистящий столб пара, вновь вырвавшийся из земли и сразу же поглотивший все вокруг, внезапно озарил ее: бежать, пока ничего не видно! И будь, что будет!

Не раздумывая, она шарахнулась вправо, нарочно упала и покатилась вниз по галечному склону, и тот же миг раздался выстрел, другой, третий... Что-то небольно ушибло, будто обожгло ногу, но Тоня мгновенно поднялась, не чувствуя боли, и что было сил Побежала прочь от того места, откуда доносились выстрелы. В ее распоряжении было несколько минут, пока стояла темнота и висел выплеснутый гейзером пар.

От страшного напряжения, от крутизны склона, на который она, все еще не чувствуя боли в ноге, карабкалась, едва переводя дыхание, от удушливого, насыщенного парами серы воздуха ей стало плохо, и она, уже не стремглав, как в первые секунды, а медленно, едва-едва добралась до гребня и уже совсем через силу перевалила через него на ту сторону и в изнеможении опустилась на голый камень. Остро заболела нога, Тоня потрогала ушибленное место и ахнула: рука сразу стала красной от крови. Она поняла, что ранена — даже нашла две маленькие дырочки в тренинге: пуля прошла навылет, к счастью не задев кость.

Идти дальше Тоня не могла, да и боялась; достала носовой платок и кое-как перевязала рану.

Удивительно тихо и спокойно было вокруг. Не верилось, что здесь, где-то совсем рядом мечется матерый преступник, что его ищут и теперь бегут на выстрелы пограничники, бежит ее Вася, что впереди еще жестокая схватка...

От потери крови и переживаний Тоня закрыла глаза, забылась и неизвестно сколько бы пробыла в забытьи, если бы не услышала чьи-то торопливые шаги. Она испугалась, вздрогнула — не тот ли мерзавец снова отыскал ее? — и на всякий случай прижалась к камню, стараясь слиться с ним, даже зажмурилась, но не утерпела, открыла глаза и увидела Константинова.

— Антонина Кирилловна!.. Тоня! — обрадованно крикнул он, но сразу осекся, увидев окровавленный платок на ноге. — Ты ранена?

Она слабо улыбнулась.

— Что там? — спросила она через силу. — Все живы?

— Живы... А того взяли. Только что. Патронов у него больше не было, что ли.

— А ты чего здесь?

— Тебя ищу. Все ищут. Полковник сказал, что ты заблудилась.

— Заблудилась, — подтвердила Тоня.

— Это он в тебя стрелял?

— В меня. Я от него удрала, когда гейзер стал работать.

— Бедная ты моя...

— Очень нога болит...

Константинов ничего не сказал, легко поднял Тоню на руки и крепко поцеловал в губы.

— Не надо, Петя, — вяло отмахнулась она. — Я не люблю, когда это... несерьезно.

— А если серьезно? — он грустно посмотрел ей в глаза. — Если это очень серьезно, Тонечка, что тогда?

— Отпусти меня, я сама пойду.

— Глупенькая, тебе же больно... А мне — счастье... тебя нести.

— Как хочешь.

Она обняла его за шею, чтобы ему было удобнее, и он понес ее, осторожно находя ногой прочный камень, чтобы, не дай бог, не упасть с драгоценной ношей.

— Это, наверное, далеко, ты совсем измучишься, — сказала Тоня.

— Может быть, больше никогда в жизни мне не доведется быть так близко с тобой.

Она ничего не ответила и только вздохнула.

— Я словно чувствовал, где тебя искать, — сказал Константинов. — Как магнитом меня тянуло в эту сторону. Другие кто куда разошлись, а я сюда. Кричали, звали тебя. А я молча шел, знал, что и так тебя найду.

— Глупенький ты, товарищ Петя, — сказала Тоня ласково.

— Не глупенький, а совсем дурной. Вот взял и влюбился в чужую жену...

— Зачем ты мне это говоришь?

— А кому мне об этом сказать? Старшему лейтенанту?

— Когда к нашим будем подходить, ты меня отпустишь.

— Тебе так плохо у меня на руках?

— Нет, хорошо... Меня никто на руках не носил.

— Вот видишь!..

Идти Константинову было трудно. Правда, он знал эту долину, бывал в ней не раз и вскоре вышел на звериную тропу. Местом сбора полковник назначил крутую излучину теплого ручья, где караулили арестованного, который с наглым видом заявил, что это он стрелял по девке и, кажется, попал.

— У меня сердце тогда оборвалось, — сказал Константинов, — а старший лейтенант белым как мел сделался, мне его даже жалко стало. Он чуть нарушителя не убил, да опомнился, вверх выстрелил.

— Я ничего не слышала, наверно, задремала.

Они остановились передохнуть. Тоня попробовала ступить раненой ногой, но тихонько вскрикнула от острой боли и схватилась за плечо Константинова.

— Вот видишь, а говоришь, сама могу идти.

Можно было выстрелить три раза подряд и тем самым дать знать, что Тоню нашли, и тогда все побежали бы на звук выстрелов, но Константинов даже не снял из-за спины автомат.

— Уже скоро, — сказал он с сожалением в голосе.

Гейзер остался вдалеке, вокруг уже не было этого густого тумана, и Тоня увидела впереди расплывчатые силуэты людей.

— Дошли, — промолвил Константинов. Он остановился, нашел губами Тонино лицо и тихонько, словно прощаясь, поцеловал. Тоня слабо ответила ему.

— Какой ты хороший, Петя...

Первым заметил их Бочкарев и, не помня себя от страха, бросился навстречу. Он подумал, что Константинов несет ее мертвую.

— Всю в порядке, товарищ старший лейтенант, — с обычной ленцой в голосе отрапортовал Константинов. — Небольшая огнестрельная рана навылет в икре левой ноги. До свадьбы заживет.

Бочкарев выхватил из его рук Тоню, прижал к себе и понес дальше.

— Однако и напугали вы нас, Антонина Кирилловна! — сказал полковник. — Как же это вы заблудились?

Тоня пожала плечами. Бочкарев опустил ее на камень.

— Сама не знаю. Как только начал парить гейзер, я сразу запуталась, не знала, откуда пришла, куда возвращаться...

— Это бывает. Подполковник Кривоносов тут у нас камчатский ветеран, он так и предположил, что вы ориентировку потеряли.

Тоня облегченно вздохнула. Значит, никто не знает, не догадывается о том, что она натворила!

В нескольких шагах от полковника сидел пойманный преступник со связанными руками.

— А ты живучая! — сказал он. — Эх, разве в такой парной бане попадешь в цель?

— Молчать! — крикнул полковник, а Мирта, словно понимая человеческую речь, ощерилась, показывая клыки.

— По неписаному пограничному закону конвоировать нарушителя доверяют тому, кто его задержал, — сказал полковник и посмотрел на Тоню. — К сожалению, Антонина Кирилловна не может осуществить это свое право.

— Я? — искренне удивилась Тоня.

— Да, вы... Если бы он, — полковник кивнул в сторону задержанного, — не начал стрелять в вас и не израсходовал все патроны, мы бы еще долго его искали. Конечно, задержали бы, но... Сержант, дайте сигнал, что все в порядке.

Иванов поднял автомат и три раза выстрелил в воздух.

Из долины выбрались быстро. Тоня идти не могла, и ее вчетвером несли, уложив на плащ-палатку.

Последние несколько метров Тоня пропрыгала на здоровой ноге, держась за плечо мужа.

— Ну вот и нашлась пропажа! — приветствовал ее Кривоносов. — Однако вы не совсем в форме, Антонина Кирилловна? Ушиб? Рана?.. Все-таки рана... Давайте перебинтуем. — Он показал глазами на висевшую в вертолете аптечку.

— Не надо... Лучше дома, — ответила Тоня.

О том, что она нарушила приказ, удрала, подполковник умолчал.

Тоня была благодарна ему. Сейчас все эти люди казались ей очень близкими и очень хорошими. Мелькнула мысль — признаться, рассказать обо всем без утайки, — все же она поступила так из самых добрых побуждений, — но Тоня отказалась от этого намерения, решив не портить настроение ни себе, ни им.

Задержанного на всякий случай посадили подальше от выхода.

— Неужели вы думали, что вас не поймают? — спросил у него полковник.

Верзила молчал, и начальник погранотряда вынул из кармана сложенный в несколько раз плакат «Обезвредить преступника». В центре плаката была напечатана фотография того, кого предлагалось обезвредить.

— Узнаете себя, Пономаренко? — спросил полковник.

Тот исподлобья мельком взглянул на плакат и отвернулся. снова уставясь глазами в пол.

— Шанс, однако, был, — ответил он наконец. — Столько прошел, и не словили... Что еще пришьете мне? Попытку перехода границы? — Он поднял на полковника узкие с припухшими веками глаза.

— Не знаю. Думаю что осуществить этот переход вам было не пол силу Да и кому вы нужны там? — полковник неопределенно махнул рукой куда-то на восток. — Там и от своих убийц не знают, как отделаться.

— Руки хоть развяжите...

— Сержант, развяжите задержанному руки!.. Да и улетать попа. — Полковник посмотрел на выглянувшего из кабины первого пилота.

Весь этот разговор Тоня слушала затаив дыхание. Она сидела, подложив под раненую ногу спальные мешки летчиков. Нога тихо ныла, и Тоня подумала, что надо скорее обработать рану, как бы не загноилась. Рана, кровь... Странно все-таки: полон вертолет пограничников. все они подвергали себя опасности, однако целы-невредимы, а ранена она, жена начальника, не имеющая никакого отношения к пограничной службе. Хотя, что значит «не имеющая отношения»? Сама того не замечая, она стала маленькой частицей этой трудной. опасной, напряженной жизни, накал которой не снижается почти никогда... И еще этот Петя... Она поймала на себе тревожный грустный взгляд Константинова. который, не стесняясь Бочкарева, не отрываясь смотрел на нее, и вздохнула.

— Тебе плохо? — на ухо спросил Бочкарев.

— Нет, ничего. Это я так... — тоже на ухо ответила Тоня.

— Я попрошу полковника, чтобы он прислал хирурга.

— Не надо, Вася... Я живучая.

— Ты не только живучая, ты — молодец! Сначала след нашла, потом того бандита, что след оставил.

— Это он меня нашел... — Тоня взглянула на преступника. На его красном, одутловатом лице было написано тупое безразличие. — Его расстреляют?

— Конечно... Он бежал, уже приговоренный судом к расстрелу. Убил старуху, ограбил ее...

— Как Раскольников?..

— ...получил полный срок, но удрал из заключения, пришел домой к жене, но из страха, что она его выдаст, убил и ее. Его поймали, приговорили к высшей мере наказания. Он подал просьбу о помиловании и, пока ждал ответа из Москвы, опять бежал. Подался к нам на Камчатку, наверно, думал тут пережить зиму, а весной уйти на север и там затеряться. Как видишь, не удалось.

— Все это очень страшно, Вася...

Вертолет коснулся колесами земли, и пилот заглушил мотор.

— Прибыли, товарищ полковник!

Все, кто оставался на заставе, высыпали на площадку и нетерпеливо ждали известия, чем окончилась операция. Младший лейтенант Невиномысский выключил «Спидолу»: ему полагалось отрапортовать начальству о том, что на заставе никаких происшествий не произошло. Тут же стояли старшина, Надежда Петровна, пограничники, построенные в две шеренги.

— Застава, смирно! — начал младший лейтенант, как только из вертолета вышло начальство. — Товарищ полковник...

— Вольно! — начальник отряда махнул рукой. — Все спокойно?

— Так точно, товарищ полковник... Поймали? — Невиномысский не удержался от улыбки.

— А куда он денется! — в тон ему ответил начальник отряда. — Правда, одну пакость он все-таки успел сделать... Антонина Кирилловна ранена.

Стародубцева тихонько ахнула, увидев окровавленный платок на Тониной ноге.

— Милая моя, что ж это с тобой? Вот уж невезучая...

— А вот и везучая! — Тоня попыталась задорно улыбнуться. — В прилив попала — спасли! С убийцей с глазу на глаз встретилась — жива осталась.

Надежда Петровна помогла ей сойти с вертолета и дотронулась рукой до Тониного лба.

— Да не жар ли у тебя, милая? А ну-ка пошли домой!

— Надежда Петровна, вы уж, пожалуйста... — попросил Бочкарев. — А то мне к ним надо. — Он показал в сторону удалившегося в казарму начальства. — Тонечка, я сейчас...

— Беги, беги, — не беспокойся, — ответила за нее Стародубцева.

Бочкарев пошел в канцелярию, а Надежда Петровна глянула по сторонам — кто бы помог довести Тоню до дома.

— Разрешите? — к ним подбежал Константинов.

— Нет уж, голубок, без тебя управимся.

— Он меня через всю долину нес на руках, — сказала Тоня и улыбнулась.

Надежда Петровна хмыкнула.

— Вот и хватит с него, — сказала Стародубцева.— А ну-ка, Гоберидзе, поддержи Антонину Кириллову с того боку.

— Хоть и с двух! — не скрывая удовольствия, ответил Гоберидзе.

Он крепко обнял Тоню за плечи, Надежда Петровна взяла ее под руку, и Тоня, прыгая на одной ноге и смущаясь этого, кое-как добралась до своей квартиры.

— Спасибо, Гоберидзе, можешь идти, — сказала Стародубцева.

— Почему идти? Может, еще что надо сделать? — спросил он.

— Ничего не надо. Раздевать я ее сейчас буду, — буркнула Надежда Петровна. — Тебе ясно?

— Так точно, товарищ начальник! Помочь могу.

— А ну-ка марш отсюда! Ах ты, охальник! — крикнула Надежда Петровна и замахнулась на него полотенцем.

Гоберидзе засмеялся.

— Есть, Надежда Петровна, марш отсюда.

— Ну и народ эти грузины. Палец в рот не клади, откусят, — добродушно промолвила Стародубцева и посмотрела на Тоню. — Раздевайся, милая, скидывай свой тренинг, посмотрим, где тебя пуля тронула. Или, может, нож?

— Пуля, Надежда Петровна... Ой, больно что-то...

Стародубцева стянула с Тони ботинки, тренинг, уложила ее на кровать и уставилась на раненую ногу. Тоня тоже, неудобно повернув голову, разглядывала рану. Входное отверстие от пули было небольшим, аккуратным, а выходное — рваным и не таким уж маленьким. Нога слегка припухла и покраснела.

— Хорошенько обработаю йодом, — назначила себе лечение Тоня, — забинтуем и примем какой-либо антибиотик, например, тетрациклин... Надежда Петровна, подайте мне, пожалуйста, аптечку... Ничего, до свадьбы заживет, как сказал один товарищ.

— До какой еще свадьбы? — строго спросила Стародубцева. — Свадьба у тебя, милая, уже была, и достаточно. Вот так... Жар померяй... Где у тебя градусник?

Пока Надежда Петровна ходила домой за малиновым вареньем, Тоня смерила температуру, посмотрела на термометр, слегка присвистнула и стряхнула ртуть больше, чем на градус.

— Ну, сколько? — спросила Стародубцева, возвратившись.

Тоня достала термометр, мельком взглянула на него и протянула Надежде Петровне.

— Тридцать семь и шесть, почти нормальная.

— Ну, это еще ничего. Невысокая. Вот чая горячего выпьешь с малиной, пропотеешь, оно и совсем полегчает.

Бочкарев не приходил. Только раз он нашел минуту, чтобы позвонить и узнать о состоянии жены. Трубку подняла Надежда Петровна и ответила, что все в порядке, жар, правда, есть, но небольшой...

— Спит твоя половина, не беспокойся, Василий Иванович, — сказала она, прикрывая трубку ладонью. — А ты когда освободишься?

— Как только вертолет улетит, — ответил Бочкарев. — Вроде бы уже скоро.

Вертолет, однако, улетел не так скоро. Полковник в присутствии офицеров отряда и Бочкарева допрашивал преступника, прежде чем доставить его в город и сдать следственным органам. Освободились только к вечеру. Начальник заставы предложил всем остаться на ночь, но полковник не согласился. Он несколько раз связывался по рации с Петропавловском и Владивостоком, после чего сказал, что, к сожалению, надо немедленно вылетать — вызывает начальство, которому понадобилось срочно видеть арестованного Пономаренко.

— Как себя чувствует Антонина Кирилловна? Может быть, прислать врача? — спросил у Бочкарева полковник.

— Спасибо... Вроде бы все в норме.

— В таком случае повременим с врачом. Если, не дай бог, будут осложнения, звоните прямо мне. Я подошлю Михал Михалыча. Опытнейший врач, знаете ли, еше земской формации. Универсал. Да иначе и нельзя в наших условиях... Супруге привет. Передайте, пусть скорей поправляется.

— Спасибо, товарищ полковник. Передам...

Ночь Тоня провела плохо, часто просыпалась в жару, пила, сбрасывала с себя одеяло, а Бочкарев поднимал его и снова укрывал Тоню.

— Ты спи, спи... — шептал он.

Он решил, что утром, ну ладно, не утром, так днем наверняка, если Тоне не станет лучше, свяжется с полковником и попросит прислать врача.

Всю ночь в квартире горел ночник, и всю ночь не спал Бочкарев, сидя около жены.

По заставе дежурил старшина. Под утро он позвонил начальнику.

— Вижу, у вас свет всю ночь горит, вот и решил побеспокоить... Ну, как там Антонина Кирилловна?

— Так себе, Иван Иванович. Температура, наверно, высокая. Мечется по постели, места себе не находит.

— Вот и я, сказать по правде, места себе не нахожу. От проклятых суставов покоя нету. Должно, погода будет меняться.

Утром пришла Надежда Петровна, потрогала Тонин лоб и покачала головой.

— Ну, как ты, милая, чувствуешь-то? — спросила она.

— Спасибо, Надежда Петровна, вашими молитвами. — Тоня вяло улыбнулась.

— Тогда получается, что мои молитвы до Бога не доходят... Ногу смотрела?

— Нет еще. Сейчас разбинтую.

— Лежи уж... Что, без тебя размотать марлю некому, что ли?

За ночь нога еще больше распухла и стала ярко розовой — от ступни до колена. Надежда Петровна вздохнула.

— Думаю, Василь Иванович, надо доктора вызвать, — сказала Стародубцева.

— Этого еще не хватало! — возразила Тоня. — Сама как-нибудь вылечусь... Вася, узнай, пожалуйста, есть ли в медпункте стрептомицин. — Голос у Тони был словно не ее — хриплый и вялый.

— Хорошо, Тонечка, сейчас все узнаю...

Он не послушался жены, а пошел в канцелярию и попросил дежурного срочно соединить его с отрядом.

— Здравствуйте, товарищ полковник! Неудобно вас беспокоить, но вы сами сказали, чтобы я обратился прямо к вам...

— Плохо Антонине Кирилловне?

— Да... Высокая температура. Сильно распухла нога. Боюсь, как бы не было заражения крови.

— Понятно... Сейчас же разыщу Михал Михалыча.. У вас погода нормальная?

Бочкарев глянул в окно.

— Вроде бы...

— А у нас черт знает что творится. Не уверен, выпустят ли синоптики вертолет. Даже по санзаданию. Но попробую... А пока я вас соединю с Михал Михалычем.

— Благодарю вас, товарищ полковник.

Доктор Седых слушал Бочкарева очень внимательно, несколько раз переспрашивал, какая у больной температура, меряли ли давление, как выглядит раненая нога.

— Вот что, уважаемый, — сказал доктор. — Немедленно, повторяю, немедленно организуйте инъекции пенициллина по миллиону единиц через каждые четыре часа и стрептомицина по ноль пять грамма через двенадцать часов. Дальше. Димедрол v вас есть? Должен быть, говорите? Я тоже так думаю. По две таблетки три раза в день. Пока все. Я к вам прилечу сразу, как только выпустят вертолет.

— Сразу? — переспросил Бочкарев пугаясь. — Вы считаете, товарищ полковник, что ждать опасно?

— Да, считаю, — резко ответил доктор. — Как у вас погода?

— Только что была ничего, но, кажется, начинает портиться.

— Гм, да... Если мне не удастся сейчас вылететь, жду вашего звонка. Звоните в любое время оперативному, меня разыщут... Все. Будьте здоровы.

Бочкарев долго не мог положить трубку на место. Он посмотрел в окно: неподвижный до этого снег на дворе начал тихонько кружиться.

— Дежурный! — позвал Бочкарев. — Штормового предупреждения не получали?

— Получили, товарищ старший лейтенант.

Начальник заставы взял из рук дежурного радиограмму и прочел.

«Сегодня, одиннадцатого декабря, по восточному побережью полуострова ожидается тайфун силою до десяти баллов. Ветер шквальный до двадцати метров в секунду. Температура воздуха в северных районах Камчатки — до тридцати трех градусов ниже нуля».

И, словно в подтверждение только что прочитанного, вдруг потемнело, налетел первый шквал. Молоденькие березы смутно различимые из окна канцелярии, вздрогнули, наклонились к земле да так и не выпрямились. Задребезжала неплотно пригнанная рама. Смерзшееся солдатское белье, висевшее на веревке, поднялось, будто на петлях, и приняло горизонтальное положение.

«Не выпустят вертолет», — тревожно подумал Бочкарев и пошел к Тоне.

Ветер уже валил с ног, и Бочкареву пришлось воспользоваться канатом, который на зиму всегда натягивали между казармой и офицерским домом.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — нарочно бодро спросил Бочкарев, сбрасывая в прихожей шинель. — Скоро, Тонечка, прилетит врач. Я вызывал.

Тоня грустно улыбнулась и показала глазами на окно.

— Как же он прилетит в такую непогодь, Вася?

— По санзаданию в любую погоду летают, — солгал Бочкарев.

Тоня чувствовала себя все хуже. Час назад Надежда Петровна измерила ей температуру и ахнула: тридцать девять и семь. Ее лихорадило, болевые толчки в ране усилились.

— Полковник говорил, что в отряде есть чудесный врач — Михал Михалыч. Вот он и прилетит.

— Я во сне видела свой дом, маму; будто она получила телеграмму, что я умерла...

— Перестань об этом говорить, слышишь! — прикрикнул на нее Бочкарев. — К чему эти глупые мысли! Вот прилетит Михаил Михалыч и вылечит.

— А если не прилетит?

— Во-первых, этого не может быть, а во-вторых, я только это с ним разговаривал по рации. Он сказал, что ничего опасного пока нет, и назначил лечение. Пенициллин, стрептомицин, димедрол... Я уже сказал санинструктору, он все сделает. Потапенко у нас медициной ведает.

— Боже мой!

— Ну и что? Когда речь идет о здоровье, Тонечка, не разбираются, кто делает укол, — мужчина или женщина... — он прислушался. — Прости, кажется, телефон... — из-за шума за окном звук зуммера почти не прослушивался.

Бочкарев взял трубку.

— Слушаю, Иван Иванович... По-прежнему.

— Опять уходишь? Мне страшно оставаться одной, — сказала Тоня.

— Сейчас Потапенко придет. Да и Надежду Петровну могу попросить.

— Она и так измаялась со мной. С шести утра...

— Кого же тебе прислать? Невиномысский на границе, старшина занят...

— Пусть Константинов придет, если свободен. Только, когда укол сделают. Я с ним французским займусь.

Бочкарев нахмурился.

— Хорошо, Тонечка... Только уж, пожалуйста, без французского. Пускай просто так посидит.

Можно было вызвать Константинова по телефону или же пригласить в канцелярию, но Бочкарев счет неудобным то и другое и решил сам разыскать солдата. Константинов был на кухне и чистил картошку. При виде начальника заставы он встал и со своей обычной усмешкой посмотрел ему в глаза.

— У меня к вам просьба, — сказал Бочкарев, стараясь не замечать этой усмешки. Обычно вне службы он всех солдат звал на ты, но так называть сейчас Константинова он не мог. — Минут через пятнадцать пойдите ко мне домой и посидите немного с Антониной Кириллловной... Ей плохо.

Константинов ошарашенно посмотрел на начальника заставы и насмешливая улыбка мгновенно сошла с его лица.

— Слушаюсь, товарищ старший лейтенант!

Он едва дождался, пока прошли эти пятнадцать минут, схватил с вешалки полушубок, шапку, наскоро оделся и, пригнувшись, чтобы не сбил с ног ветер, побежал через двор.

— Можно? — спросил он, несмело стукнув в дверь спальни.

Увидев Константинова, Тоня натянула до горла одеяло и слабо улыбнулась.

— Можно, товарищ Петя... Кажется, я совсем заболела.

Он положил на стул шинель и шапку и пошел к постели.

— Как же так, Тоня? Ну что это с тобой?

В ответ Тоня чуть пожала плечами. Она держала край одеяла пальцами, и Константинов стал тихонько гладить их.

— Ну, разве ж так можно, Тонечка... — приговаривал он.

— Тише ты, а то через стенку все слышно.

— Я ведь шепотом.

— Мне что-то плохо, Петя... Чего доброго, вот возьму и умру. Что вы все тогда будете делать?

— Не надо, а то... Зайду в океан и буду ждать прилива, как матрос Жильят из «Тружеников моря».

Тоня едва заметно улыбнулась.

— Ты фантазер, однако. Зима ведь.

— Да, я не учел, что уже зима. Но я придумаю какой-нибудь другой способ покончить с собой... Ты вся горишь! — он дотронулся губами до ее пылающего лба и поцеловал.

— Не надо, Петя. Я же беспомощная, а ты...

— Тебе неприятно?

— Дверь открыта. Войдет Бочкарев или Надежда Петровна.

— Я могу закрыть дверь на крючок, если ты хочешь.

— Ты с ума сошел! Бочкарев надеялся, что ты мне станешь рассказывать разные смешные байки, а ты целуешься.

— Вместо баек я лучше тебе стихи прочту. Ладно?

— Свои? — (Константинов кивнул). — Тогда читай. Только положи мне руку на лоб. У тебя рука прохладная.

Он положил руку на ее горячий лоб и стал читать.

Я тебя ревную ко всему — к счастью твоему, к твоей тревоге и к тому чужому, одному, что стоит мне поперек дороги.

К яркому закатному огню, к ветру, что свистит напропалую.

Я ревную к завтрашнему дню, к будущему я тебя ревную.

Я ревную к тем, кто овдовел, к птицам перелетным и к оленям, и к костру за то, что посмел греть твои озябшие колени.

Я тебя ревную к облакам, к солнечным восходам и закатам...

Никому тебя я не отдам — ни друзьям, ни недругам заклятым!

— Про кого ты это написал? — спросила Тоня.

— Ты знаешь про кого, — Константинов вздохнул.

— Тогда у тебя... ничего не выйдет.

— А вдруг?..

Он прочел ей еще несколько стихотворений. Последнее она слушала с трудом: снова сильно разболелась нога, и Тоня морщилась от боли.

— Тебе совсем плохо? — Константинов испугался. — А я, дурак, все читаю. Как глухарь...

Тоня покачала головой.

— Нет, ничего... Бочкарев врача из отряда вызвал. Должен прилететь.

Константинов посмотрел за окно и незаметно вздохнул.

— Ну, чем тебе помочь? — спросил он. — Дать лекарство? Поставить компресс? Перебинтовать ногу?

— Я тебе ногу не покажу. Она страшная.

— Глупенькая, разве можно стесняться болезни?

— Я Надежде Петровне постучу. Она перевяжет, когда ты уйдешь.

Стародубцева вошла в комнату и очень удивилась, увидев у Тониной постели Константинова.

— А ты чего это здесь околачиваешься? — спросила она строгим голосом.

— Меня товарищ старший лейтенант сюда послал, чтоб Антонине Кирилловне не скучно было.

— Правда, его Бочкарев ко мне послал, — подтвердила Тоня. — Пока вас нет.

— А я тут как тут, собственной персоной. Так что, Константинов, можешь быть свободным.

— Гоните, Надежда Петровна? А зря. Антонину Кирилловну я не съем.

— А кто вас, неженатых мужиков, знает. Может, и съешь. Иди, иди!

Тонина нога испугала Стародубцеву.

— Что же нам с тобой делать, девочка ты моя... — прошептала Надежда Петровна. Несколько минут она молчала, молчала и Тоня, испуганно — до немоты — глядя на нее. — Вот что, моя милая, — сказала, наконец, Стародубцева. — Пока твой доктор летит, а ежели точнее, сидит на аэродроме и чаек попивает, буду я тебя лечить сама. Водой с Горячих ключей. Попарю твою болячку, промою той живой водицей, оно и полегчает. Жар отляжет, и опухоль, даст бог, спадет. Не впервой мне так делать. Два года тому назад у одного солдатика страсть какой гнойник был — руку поранил о какую-то железяку. От жара сгорал. Ну, привезли мы его, милого, на Горячие ключи, попарили хорошенько в той ванне, где, должно, и ты купалась, вот ему и полегчало... Тоже никак доктора дождаться не могли — штормит и штормит. А когда, наконец, прилетел тот доктор, сказал: «Правильно делали», и меня похвалил. Вот так.

Тоня слушала Надежду Петровну рассеянно, думая о своем.

— И воды той немного надо — канистру. Только чтоб не остыла, горячая была... Да как ее теперь добыть, вот в чем вопрос... Позвоню-ка своему Ивану, авось, что придумает.

Достать сейчас воду с Горячих ключей не было никакой возможности. Из-за тайфуна все наряды на границе оставались на своих местах, укрылись от непогоды, кто как мог, и питались НЗ — неприкосновенным запасом продуктов, который брали с собой вот на такой случай. С заставы тоже наряды не выпускали — слишком велик был риск, — и о том, чтобы пойти к Горячим ключам за пятнадцать километров без дороги, в тридцатиградусный мороз с ураганным ветром, не могло быть и речи.

И все же о том, что жене старшего лейтенанта срочно нужна вода с Горячих ключей, стало известно всем, кто оставался на заставе...

— Разрешите войти, товарищ старший лейтенант?

Вопрос отвлек Бочкарева от грустных дум. Он поднял глаза и увидел в дверях канцелярии Константинова.

— Входи... Что тебе? — спросил Бочкарев устало.

— С просьбой к вам. Разрешите, я съезжу за водой на Горячие ключи.

— Нет, не разрешаю!

Константинов поморщился, словно от боли.

— Но Антонина Кирилловна умереть может, вы это понимаете! — сказал он в отчаянии.

— Я не разрешаю вам ни на шаг отлучаться за пределы заставы, слышите! — повысил голос Бочкарев.

— Ах, вот как! — истерически крикнул Константинов и, не спросив разрешения, вышел и хлопнул дверью.

В другое время Бочкарев, конечно же, одернул бы солдата за грубость, наложил бы взыскание, но сейчас у него не повернулся язык даже сделать замечание. В глазах стояла измученная, не похожая на себя его Тоня.

Врача не было, и теперь, к вечеру, стало ясно, что сегодня он уже не прилетит, даже если вдруг утихнет тайфун и в небе засияет закатное солнце. Но тайфун свирепствовал по-прежнему, не утихая. Впереди была невероятно тяжелая, страшная для Бочкарева ночь, восемь часов сплошного страха и, что особенно ужасно, — полного бездействия, беспомощности, в то время, когда нельзя терять ни минуты, надо что-то срочно предпринимать. Но что?

Бочкарев связался с отрядом, но доктора не было ни в санчасти, ни дома; он сидел на аэродроме и ждал вылета. Наконец его там разыскали, и Бочкарев услышал в трубке глуховатый голос.

— Подполковник Седых у телефона.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Опять вас старший лейтенант Бочкарев беспокоит.

— Здравствуйте. Вот собрался к вам лететь, но начальники из кухни погоды не выпускают. Однако ближе к делу. Как больная.

— Плохо, Михаил Михалыч.

— А конкретно? Температура?.. Понятно. Давление меряли? Девяносто на шестьдесят пять, говорите? Так... Опухоль увеличивается? Понял вас: увеличивается, но сколь быстро, вы не можете ответить. Тогда вот что, голубчик. Возьмите суровую нитку и повяжите ее вокруг ноги повыше раны. Через час посмотрите — врезалась ли нитка в тело. Вы поняли меня? Очень хорошо. Теперь скажите, пожалуйста, чувствительность в ноге не потеряна? Ну, чувствует она, когда вы дотрагиваетесь до ноги?

— Вроде чувствует, — не очень уверенно ответил Бочкарев. — Стонала, когда недавно перевязку делали.

Доктор задал еще несколько вопросов и распорядился продолжать принимать димедрол и делать уколы.

— Через час жду вашего звонка по поводу опухоли... Есть еще ко мне вопросы?

— Есть, Михаил Михалыч. Тут жена старшины советует сделать ванну из минеральной воды Горячих ключей. Стоит попробовать?

— Что ж, совет дельный. Только постарайтесь, чтобы вода не очень остыла. Да, да, дельный совет, — повторил доктор. — Я забыл, что поблизости от вас есть горячие источники.

Бочкарев положил трубку. В канцелярии никого не было, и он, обхватив голову обеими руками, стал раскачиваться из стороны в сторону. В эту минуту ему было совершенно все равно увидят или не увидят его подчиненные в таком виде и что подумают о нем. Сам же он думал о Горячих ключах, о том, как туда добраться. Только он сам мог позволить себе пойти на риск и отправиться за водой, уж кто-кто, а он дошел бы — не помешал бы ни мороз, ни снег, ни ветер, ничто бы не помешало, раз это надо для спасения Тони. Но он не мог, не имел права В это тревожное время ни на час оставить заставу. Правда, можно было попытаться спросить разрешения у окружного начальства. Но с первыми порывами пурги из отряда пришел приказ усилить бдительность и перевести заставу ка режим готовности номер один.

Бочкарев не слышал, как в канцелярию вошел старшина, и узнал об этом, лишь когда Стародубцев легонько дотронулся до его плеча.

— Простите, Иван Иванович... —. Бочкарев не раз ловил себя на мысли, что в минуты особого напряжения — радости или расстройства, он как бы снова возвращается в забытый мир гражданки и говорит так, будто он никогда не был военным.

— Над чем задумались, товарищ старший лейтенант? — спросил старшина, усаживаясь за свой столик.

— Все о том же, Иван Иванович... Думаю, как принести воду с Горячих ключей. Может быть, в этом последняя возможность. Сам бы с превеликой радостью туда пошел, да нельзя...

— Не надо. Будет у нас вода, — хмуро сказал стар? шина. Бочкарев оторопело посмотрел на него.

— Ничего не понимаю...

— Константинов поехал. Ни у кого разрешения не спросил, оседлал Орленка и подался. Две канистры с собой взял и еще полушубок, наверно, чтоб канистры закутать, когда воду наберет... Самоволка, товарищ старшин лейтенант.

— Когда же это случилось?

— Должно, в восемнадцать с минутами.

«Значит, сразу после того, как разговаривал со мной», — подумал Бочкарев.

— Час от часу не легче, — сказал он вслух. — Что будем делать?

— А что теперь сделаешь? За ним не поскачешь. Да и зачем? Придется ждать.

Оба, не сговариваясь, глянули в уже темное, залепленное снегом окно и прислушались. Ветер гудел с той же силой, все так же дрожала рама, электрическая лампочка под потолком то разгоралась, то тускнела — ветер раскачивал провода.

— А если с ним что-нибудь случится? — спросил начальник заставы.

— Не знаю, товарищ старший лейтенант. Проглядели, в общем...

— Может быть, доложить оперативному?

Старшина задумался.

— Давайте повременим, товарищ старший лейтенант.

С минуту Бочкарев сидел неподвижно, а потом решительно встал из-за стола.

— Ладно, Иван Иванович... Я отлучусь на минуту к Тоне. Тут одну процедуру доктор ей назначил. У вас есть суровая нитка?

Бочкареву было страшно смотреть на Тонину распухшую, как колода, ногу, и он, выполнив назначение доктора, снова ушел в канцелярию, а Надежда Петровна осталась. Она тоже изрядно извелась за двое; суток, почти не спала, у нее болел затылок, ломило в суставах; но о том, чтобы уйти домой, о чем ее робко просил начальник заставы, она не хотела и слушать.

Через час Бочкарев со страхом откинул Тонино одеяло и увидел, что нитка, хотя и врезалась в тело, однако совсем немного, и это обрадовало его.

— Ну вот видишь, Тонечка, опухоль больше не растет. Это очень хорошо, это просто великолепно! — сказал он бодро.

Тоня ничего не ответила, она лежала на спине, глазами в потолок.

— Вот прилетит доктор и отрежет мне ногу, — сказала она глухо. — Что я буду делать без ноги?

Бочкарев нервно втянул в себя воздух и стал быстро ходить по комнате из угла в угол.

— Знаешь, Тонечка, я не очень люблю, когда взрослые люди начинают говорить чепуху.

— Это не чепуха, Вася.

— Ты просто большой мнительный ребенок. Так же нельзя!

— И правду Василь Иванович говорит, нельзя так себя настраивать, — сказала Надежда Петровна. — Ишь, чего вздумала, ногу ей отрежут!

Бочкарев продолжал ходить по комнате.

— Надежда Петровна, — сказал он, — вы бы хоть на кушетке прилегли, если отказываетесь пойти домой отдохнуть.

— Ладно уж... Если лягу, так сразу и усну, а какой толк от спящей. Лучше на стуле сидеть... Я ей песни пою.

Бочкарев вздохнул.

— И чем я вас отблагодарю, Надежда Петровна...

С доктором Бочкарева соединили быстро. Михал Михалыч уже был дома, не спал и ждал звонка.

— Говоришь, не врезалась нитка... Ах, почти не врезалась. Ну что ж, тогда, пожалуй, еще есть время, — доктор говорил медленно, обдумывая каждое слово. — На ночь назначения прежние. Завтра утром, если я опять не вылечу, повтори то самое с ниткой. Понял? Потом позвонишь... Это что там в трубке так гудит? Ветер? Ну, у нас тоже...

Наступила все такая же штормовая гремящая ночь. Она не принесла облегчения Тоне, скорее напротив, состояние ее ухудшилось, и об этом знала вся застава. Солдаты не спали, ходили мрачные, не было человека, который бы искренне не жалел жену начальника.

И еще все завидовали Константинову. О том, что он уехал на Горячие ключи, солдаты узнали раньше старшины, хотя Константинов никому не сказал ни слова. Но сержант Иванов случайно увидел, как он брал из сушилки тулуп, а затем бегал в сарай за канистрами. Потом его заметил Гоберидзе — Константинов выводил из конюшни оседланную лошадь, — хотел было остановить его, но стерпел, промолчал, сразу догадавшись, куда тот едет. Только тихо ругнулся почему эта мысль пришла в голову Константинову, а не ему, Гоберидзе. И лишь минут через двадцать о случившемся узнал старшина.

Пограничники жалели и Бочкарева. Все его распоряжения теперь выполнялись особенно четко, будто это могло помочь ему развеять тревожные, страшные мысли. Солдаты видели, что их начальник совсем измотался за эти дни, осунулся, почернел лицом...

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

В канцелярию вошел Гоберидзе. Бочкарев поднял на него красные припухшие глаза.

— Слушаю, Гоберидзе...

— Есть большая просьба, товарищ старший лейтенант, от всей заставы есть просьба. Разрешите нам дежурить у Антонины Кирилловны по очереди. Все, свободные от службы, и те, кто с наряда, согласны дежурить за счет отдыха и сна.

Бочкарев растерянно посмотрел на солдата.

— Спасибо, Гоберидзе... Я, право, не знаю, что ответить.

— Я знаю, что надо ответить, товарищ старший лейтенант. Надо ответить: «Я согласен, Гоберидзе. Приступайте!»

Начальник заставы встал и посмотрел в темные большие глаза солдата.

— Ну, что ж, Вано, — сказал Бочкарев. — Если это не будет в ущерб службе...

Гоберидзе не дослушал.

— Какой разговор, товарищ старший лейтенант! Разрешите выполнять?

Надежда Петровна уступила свое место возле Тони неохотно, но когда Гоберидзе сказал, что таков приказ начальника заставы, подчинилась и ушла к себе, строго наказав, чтобы сразу же будили ее, если понадобится.

— Раз уж такое дело, то когда старший лейтенант придет дайте ему поспать хоть маленько.

— Конечно, Надежда Петровна, пусть поспит начальник.

Бочкарев, однако, не приходил. К страшной тревоге за жену прибавилась тревога за непутевого Константинова, грубо нарушившего воинскую дисциплину. «Где он? Что с ним? — думал Бочкарев, представляя в своем воображении самое худшее. — Замерз. Сбился с дороги»... Что только не приходило ему в голову. Домой он не звонил — боялся да и не хотел понапрасну тревожить Тоню; звонил ему дежуривший там Гоберидзе, тихонько докладывая: «Спит»... «Попросила воды»... «Дал лекарство»...

Константинов вернулся под утро. От жеребца шел пар, лошадь выбилась из сил и едва дошла. Выбился из сил и всадник. Он отдал поводья выбежавшему часовому, а сам, шатаясь и держа перед собой огромный тюк — закутанные в тулуп канистры, — побрел к офицерскому дому.

— Товарищ старший лейтенант, Константинов вернулся. Живой, — доложил дежурный по заставе.

— Где он?

— К вам домой пошел.

Бочкарев рывком поднялся со стула.

— Если понадоблюсь, я на квартире, — бросил он на ходу.

Порыв, ветра едва не сбил его с ног, и ему снова пришлось держаться за канат. Окна во всем доме светились. Войдя к себе в комнату, Бочкарев увидел обоих Стародубцевых, Гоберидзе и Константинова, который стоял, наклонясь к горячей грубке. Вид у него был измученный до предела.

— Товарищ старший лейтенант, — через силу начал он, завидя Бочкарева.

— Да будет вам... — прервал его начальник заставы.

— Вот для Антонины Кирилловны привез, — Константинов попытался улыбнуться. — Не остыла.

— Горячая, — подтвердила Надежда Петровна. Она уже принесла ведро, в которое выливала из канистры воду.

Тоня полусидела на кровати, прикрывшись одеялом, и смотрела на Константинова. Глаза ее лихорадочно блестели, губы пересохли, и она поминутно облизывала их.

— Сейчас, милая, сейчас станет тебе легче, вот попарим твою болячку — все и пройдет, — ласково приговаривала Надежда Петровна. Она попробовала воду рукой. — Горячевато, но ничего, потерпишь маленько. Ну, милая, давай-ка я развяжу твою ноженьку.

Стародубцева откинула край одеяла и стала сматывать бинт. Запахло йодом и еще чем-то очень неприятным. Тоня услышала этот запах, и слезы градом покатились из ее глаз.

— Нога у меня гниет, — простонала она. — Понимаете, нога гниет!..

Бочкарев молчал, зажмурившись от того, что услышал. Константинов весь съежился и отвернулся. Гоберидзе что-то пробормотал по-грузински. Старшина продолжал стоять в той же позе, ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Ничего, ничего, миленькая, вот попаришь свою ноженька сразу легче станет. Ты мне верь, — утешала Стародубцева.

Бочкарев открыл глаза и мучительно смотрел, как хлопотала около Тони Надежда Петровна.

Тоня поодолжала плакать. Она села на край кровати и опустила больную ногу в ведро с водой. Вода пузырилась и пахла сероводором.

— Тебе не горячо? — спросил Бочкарев, наконец обретший дар речи.

— Нет, не горячо, — ответила Тоня чуть слышно.

Он опустил руку в ведро и тут же отдернул: вода была очень горячая, но Тоня не чувствовала этого.

— Может быть, разбавить? — спросил Бочкарев

— Не надо. Оно чем горячей, тем полезней, — ответила Надежда Петровна. Она стояла возле Тони и гладила ее по голове.

Процедуру закончили через полчаса. Тоня вынула из воды ногу, неприятного запаха не было. Нога порозовела, а опухоль слегка уменьшилась.

Тоня расслабленно улыбнулась и вытерла кулаком слезы.

— Кажется, мне немного лучше, — сказала она.

— Вот видишь! — Бочкарев бурно обрадовался. — Я ж говорил!

Он глубоко, облегченно вздохнул и лишь сейчас вспомнил о Константинове. Тот по прежнему стоял возле горячей грубки и смотрел на Тоню. Противоречивые чувства испытывал Бочкарев. Он был искренне благодарен этому непослушному солдату за то, что он, рискуя жизнью, совершил почти что невозможное. И в то же время Бочкарев испытывал неприязнь к Константинову за его излишнее внимание к Тоне. Ему не нравилось, что этот человек сейчас смотрел на его жену, что в то недоброй памяти утро нес ее на руках. Наконец, и это было сейчас главным, Константинов грубо нарушил воинскую дисциплину и за это его надо было наказать по всей строгости устава.

Он тупо, в упор посмотрел на Константинова и встретился с его усталым, однако ж вызывающим и дерзким взглядом.

— Я вас должен немедленно арестовать, рядовой Константинов, — сказал Бочкарев внятно. — Я должен...

— Вася, опомнись! Как тебе не стыдно!- — перебила его Тоня. Полные слез глаза она переводила с мужа на Константинова. — Как тебе не стыдно, — повторила она чуть громче.

Бочкарев растерянно замолчал и посмотрел на старшину, словно спрашивая у него совета. Но Стародубцев стоял, опустив голову на грудь и плотно сжав губы. Он тоже не знал, что ответить. Ответила за него Надежда Петровна. Она никогда не вмешивалась в дела службы, но сейчас сочла своим долгом сказать слово.

— Повременил бы с арестом, Василь Иванович...

— Хорошо. Надежда Петровна... Но я не кончил. За проявленное мужество рядовому Константинову объявляю благодарность. С арестом пока подождем. Все.

Полагалось стать по стойке смирно, козырнуть и ответить по уставу: «Служу Советскому Союзу!», но здесь, на квартире начальника, рядом с больной Тоней, Константинов замялся и ответил домашним «Спасибо».

Он виновато улыбнулся.

— На обратном пути с дороги сбился, думал пропаду. Хорошо, что Орленок сам на заставу пришел.

— Иди отдыхай, Константинов. — сказал Бочкарев.

...Утром шквальный, небывалой силы порыв ветра сорвал крышу со склада, и несколько солдат вместе со старшиной с превеликим трудом укутывали брезентом продукты. Связи с ушедшими на границу нарядами по- прежнему не было. Надежды на то, что сегодня прилетит вертолет, — тоже.

Бочкарев пару часов поспал, пока у него дома дежурил Перепелица, а проснувшись, вспомнил о наказе доктора. Он разбинтовал Тонину ногу и увидел, что вокруг раны появились какие-то бронзового цвета пузыри, наполненные жидкостью, хотел было сказать об этом Тоне, но не сказал и был рад, что она даже не взглянула на свою ногу.

— Почти не болит, — сказала она. — Только вот что-то пальцы не очень слушаются.

Это открытие совсем ее не огорчило, а Бочкарев похолодел от ужаса, представляя, что это значит.

— Вот и отлично, — сказал он через силу. — Сейчас я тебе опять ниточку повяжу.

Целый час Бочкарев ходил из угла в угол сам не свой. Страшные мысли лезли в голову, нервное напряжение нарастало, особенно, когда он увидел, что нитка утонула, глубоко врезалась в набухшую ногу. Бочкарев до боли стиснул зубы.

— Ну, как там? — спросила Тоня.

— Порядок, Тонечка... Как вчера... Пойду вызывать доктора.

— Иди. Скажи ему, что после горячей ванны мне гораздо лучше. И вот еще что...

Бочкарев заметил, что Тоня была чем-то неестественно возбуждена. Если вчера она все время молчала и плакала, то сейчас ей все время хотелось говорить.

— Когда я поправлюсь, мы с тобой поедем в Крым. Правда, Вася? — произнесла она скороговоркой, и эти планы на будущее были в таком противоречии с ее теперешним состоянием, что Бочкарев испугался еще сильнее.

— Лучше всего в Ялту, — продолжала Тоня. — Или в Феодосию. Там, говорят, пляж песчаный, а в Ялте галька. Сходим в музей Грина, в галерею Айвазовского. Оттуда Коктебель недалеко, где жил Волошин...

— Я сейчас должен идти звонить доктору, Тонечка, — осторожно перебил жену Бочкарев. Он не мог больше ждать ни минуты, ему надо было немедленно обо всем рассказать врачу.

— Ну, иди, если ты так торопишься...

Михаил Михалыч был дома, он даже не поехал на аэродром. Пурга неистовствовала по-прежнему, и синоптики не могли ответить, когда она стихнет.

— Слушаю вас, товарищ Бочкарев. Докладывайте, как больная, — раздался в трубке знакомый голос.

Бочкарев рассказал обо всем — о появившихся пузырях и о врезавшейся глубоко в тело нитке, о том, что Тоня даже не почувствовала этого. И почему-то стала разговорчива, строит планы на будущее, будто и не больна совсем...

— Пальцами на ноге она может шевелить? — спросил доктор.

— Немного... Они у нее как бы не свои, Михал Михалыч.

— Ногти на ноге не синюшные? Ну, не синие?

— Кажется, — ответил Бочкарев упавшим голосом.

Михал Михалыч надолго замолчал, Бочкарев даже подумал, что нарушилась связь с отрядом.

— Слушайте меня очень внимательно, а еще лучше, возьмите ручку и записывайте, — каждое слово доктор выговаривал очень четко и громко. — У вашей жены газовая гангрена, и я не скрою, что ее жизнь в опасности. В большой опасности, — добавил он.

— Что же мне делать? — в отчаянии крикнул Бочкарев.

— Прежде всего не утрачивать веры в благополучный исход. Вот сделаем операцию...

— Но вы же не можете вылететь?

— Не могу. Операцию сделаете вы! Сейчас. Не теряя ни одного часа... Еще раз повторяю: слушайте меня внимательно и записывайте. В вашей аптечке должны быть марганцовка, йод, перекись водорода. Так?

Бочкарев машинально кивнул головой.

— Прокипятите клеенку и простыню и расстелите их на столе, где будет лежать больная. Вскипятите острый нож, после чего кончик его прокалите докрасна на огне. Нож будет вашим скальпелем... Вы записываете?

— Записываю, доктор.

— Тщательно вымойте руки с мылом, оботрите их спиртом, а ногти — йодом. Только после этого вы можете приступить к операции.

— Без анестезии? — ахнул Бочкарев.

— Нога на этой стадии болезни не так уж чувствительна. Но потерпеть, пожалуй, придется. Слушайте далее. Настойкой йода два раза смажьте кожу больной по всей голени... Забыли, что такое голень? Ну, от колена до щиколотки. Поняли? После этого возьмите нож и сделайте четыре надреза от коленного сустава до лодыжек по передней и задней поверхности голени. Надрезы должны быть глубокими, до мышц. Вы поняли меня, Бочкарев? Не бойтесь! Вы увидите, что мышцы через рану будут выпухать, и будет течь отечная жидкость. Крови не должно быть, но если она появится, прижгите кровоточащее место раскаленным кончиком ножа. Следовательно, вам надо иметь два ножа, одним вы будете резать, другой должен быть раскален и лежать наготове. На этом первая и основная часть операции заканчивается.

— Но кто же ее сделает, кто? — упавшим голосом спросил Бочкарев.

— Вы! Если у вашей жены нет на заставе более близкого ей человека! — жестко ответил доктор. — Теперь надо обработать рану. Откройте стерильные бинты, они тоже должны быть в вашей аптечке. Смочите их в перекиси водорода, вложите в рану и через минуту уберите, после чего промойте рану еще раз. Не жалейте перекиси, Бочкарев! Потом смочите марлю в слабом, чтобы не было ожога, растворе марганцево-кислого калия и оставьте марлю ,в ране. После этого забинтуйте ногу, только не туго, и положите на подушку. Теперь все. Да, забыл, дайте больной крепкий кофе и сто грамм водки. Вы все поняли?

— Кажется, все, — неуверенно ответил Бочкарев.— Но я записал.

— Все будет хорошо. Бочкарев, не отчаивайтесь! Но при одном условии: операцию надо начать как можно скорее... Я сейчас договорюсь с полковником, чтобы на это время нам обеспечили надежную связь. Не мешкайте. И желаю вам успеха!..

Бочкарев забыл поблагодарить доктора. Он ошалело смотрел на исписанный лист бумаги, с трудом разбирая слова.

— Санинструктора ко мне!

Санинструктор Потапенко, крупный, с рыжими волосами в круглых очках, пришел очень быстро.

— Вам на наших медкурсах приходилось делать какие-нибудь операции? — спросил Бочкарев. — Ну хотя бы вскрывать нарыв?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Не приходилось, — он смущенно потупился.

— Ладно, Потапенко. Приготовьте срочно... — Бочкарев заглянул в свои записи... — перекись водорода, слабый раствор марганцовки, настойку йода, стерильные бинты... кажется, все.

— Это для Антонины Кирилловны? — задал нелёпый вопрос Потапенко.

— Да. Будем делать операцию... Выполняйте! — Бочкарев снова нажал на кнопку звонка. — Дежурный, разыщите старшину, пусть немедленно зайдет.

Стародубцев вошел весь залепленный снегом и закоченевший.

— Ну и погодка, черт бы ее побрал... Вызывали, товарищ старший лейтенант?

Бочкарев кивнул.

— Садитесь, Иван Иванович... В общем, такое дело, — начальник заставы тяжело вздохнул и вдруг жалко, болезненно улыбнулся. — У Тони газовая гангрена, и нужна немедленно операция. Я только что разговаривал с доктором Седых...

И Бочкарев передал старшине содержание разговора.

— Понимаете, Иван Иванович, ждать нельзя, все надо делать сейчас, иначе будет поздно. Умрет Антонина Кирилловна...

— -Ладно, товарищ старший лейтенант. Тогда не будем терять времени и займемся подготовкой. Значит, перво-наперво надо прокипятить клеенку и простыню. Это Надежда Петровна мигом сделает.

— Иван Иванович, дорогой, как вы думаете, кто может взяться за операцию? Я, честное слово, не могу. Я курицу ни разу не резал, не то, что человека... по живому...

— Давайте, товарищ старший лейтенант, спросим у личного состава.

— То есть, как спросим? — Бочкарев недоуменно посмотрел на него.

— А очень просто. Выстроим в коридоре тех, кто есть, и спросим. Может, кто умеет или уверенность в себе чувствует, чтобы пойти на риск. Что мы теряем?

— Хорошо, давайте попробуем. Только надо все это очень быстро.

— А мы по тревоге. Не возражаете?

На заставе оставалось восемнадцать человек, и все они выстроились перед дверью в канцелярию. Оттуда вышли Бочкарев и Стародубцев.

Пограничники чутьем догадывались, что их подняли по тревоге не как обычно, а по случаю болезни жены начальника. Радист слышал разговор Бочкарева с доктором, шепнул об этом своему другу, и через несколько минут вся застава знала, что положение Тони очень тяжелое и что она умрет, если сейчас не сделать операцию.

— Вольно, товарищи... — тихо сказал Бочкарев, остановившись перед строем. — На этот раз я обращаюсь к вам по глубоко личному делу. Как вы знаете, Антонина Кирилловна тяжело больна, больше того... — тут его голос почти сорвался, и он с трудом овладел собой. — Больше того, она при смерти, и спасти ее может только немедленная операция: надо сделать четыре разреза на больной ноге. Хирург, и это вы тоже хорошо знаете, прилететь не может... И я в данном случае не как начальник заставы, а как муж Антонины Кирилловны, как человек, потрясенный горем, обращаюсь к вам с просьбой: есть ли среди вас кто-нибудь, кто мог бы сделать операцию...

Наступило долгое, тягостное молчание.

Бочкарев обводил всех тяжелым, ждущим ответа взглядом. Но что могли ответить они, эти восемнадцать молодых людей, приехавших сюда прямо со школьной скамьи? Чем могли помочь они, не имевшие жизненного опыта юнцы, лишь здесь, на далекой заставе, учившиеся жить? И они молчали. Им было очень трудно в эту тяжелую минуту, они всем сердцем хотели помочь и Антонине Кирилловне, и Бочкареву, но сказать «Да», взвалить на себя такую ответственность они не решались.

Бочкарев остановился взглядом на Константинове, на Гоберидзе, на Потапенко, на других, но все они не выдерживали его взгляда и опускали глаза.

— Понятно... Разойдись! — тихо скомандовал начальник заставы.

— Нет, стойте! — вдруг раздался голос Надежды Петровны, и она, простоволосая, в накинутой на плечи шали, вошла в коридор. — Я тут за дверью была и все слышала. Так вот, перед всем личным составом говорю: я сделаю операцию! Только двух помощников мне сейчас выделите. Чтоб крови не боялись. Есть такие?

Первым вышел из строя Константинов, за ним сражу же еще пятеро. Надежда Петровна внимательно оглядела каждого, будто видела впервые, и отобрала двоих — Потапенко и Константинова.

Через час к операции все было готово. За это время состояние Тони резко изменилось. Еще так недавно она без умолку болтала, строила радужные планы на будущее, а сейчас лежала молча, безжизненно, ни на что не реагируя и не откликаясь.

— Сейчас мы тебе поможем, милая ты моя. Ты только не бойся, все обойдется, образуется, — ласково сказала Надежда Петровна. Она надела белый халат, повязала голову косынкой, чтобы не мешали волосы, и стояла, подняв кверху руки, как хирург.

Горела паяльная лампа, и на белом стерильном бинте лежали два ножа. Рядом на тумбочке стояли флаконы с лекарствами. У телефона сидел взъерошенный Бочкарев и повторял вслух указания доктора.

— Михал Михалыч спрашивает, есть ли нашатырный спирт? Что, нету? Срочно кто-нибудь за нашатырем!

Константинов и Потапенко, тоже в халатах, перенесли Тоню на раздвинутый обеденный стол (последний раз его раздвигали, когда здесь были в гостях геологи). Стол был покрыт сначала клеенкой, а поверх — влажной еще простыней.

— Антонина Кирилловна, не бойтесь, больно не будет, ни капельки не будет больно, — пробормотал Константинов. Он знал, что будет больно, и сказал так, чтобы подбодрить не только ее, но и себя. Но Тоня ничего не услышала, ее бледное, похожее на маску лицо оставалось неподвижным.

— Значит, тут и тут... — Надежда Петровна посмотрела на Бочкарева и показала, где она собирается делать надрезы.

Бочкарев приподнялся, не отнимая уха от трубки, и кивнул.

— Да, тут... Доктор говорит, что пора начинать.

В дверях стоял старшина и, высунув голову, смотрел на происходящее. Сзади него переминались с ноги на ногу несколько пограничников — все, кто был свободен в это время.

Надежда Петровна глубоко вздохнула и, окунув ватный тампон в посуду с кодом, густо смазала им Тонину ногу. Затем чуть помедлила, взяла в руку нож и, поджав губы, полоснула им вдоль ноги — от колена до щиколотки. Из раны потекла прозрачная желтоватая жидкость.

Тоня вскрикнула, закатила кверху глаза и вдруг застыла, как неживая.

— Скорее нашатырный спирт! — крикнул Бочкарев, которого доктор предупредил, что надо делать в подобных случаях.

Константинов схватил стоявший на тумбочке флакон, открыл пробку и дал понюхать Тоне. Тоня вздрогнула, дернулась всем телом и открыла глаза.

— А-а-а! — закричала она, пытаясь вырвать ногу. — Я не дам больше резать!

— Нет, дашь, миленькая, дашь, — прошептала Надежда Петровна сквозь зубы... — Да держите ж вы ее! — крикнула она, и Константинов обеими руками крепко прижал к столу Тонины плечи.

— Потапенко! Чего стоишь, как пень, ногу, ногу ей подержи!

Надежда Петровна, не мешкая ни минуты, сделала новый надрез, за ним еще и еще.

— Все, моя милая, все, моя хорошая, успокойся. Все уже, все!.. — прошептала она.

Тоня затихла.

Распухшая как колода нога на глазах становилась тоньше, худела. Крови так и не показалось, и второй нож, лежавший наготове, не понадобился.

— Да, да, Михал Михалыч, уменьшается... Видно, как опухоль спадает, — заикаясь от волнения сказал Бочкарев. — Теперь главное как следует обработать рану, — повторил он слова доктора. — Не жалеть перекиси водорода.

Надежда Петровна сделала все так, как приказал врач: дважды промыла перекисью рану, вложила туда смоченную в марганцовке марлю и не туго забинтовала.

— Попросите больную пошевелить пальцами и подвигать стопой... — Бочкарев не заметил, что, повторяя слова доктора, называет Тоню «больная».

Тоня была в сознании и слышала, что сказал Бочкарев. Она попробовала пошевелить ногой и обрадовалась: она могла двигать большим пальцем; правда, очень немного, с трудом, но могла. Стопой она тоже чуть-чуть покачала — взад-вперед.

— Михал Михалыч! Стопа и один палец работают! — крикнул в трубку Бочкарев.

— Отлично!.. Значит, заработают и остальные... Да, передайте больной, что ее нога разболится сильнее. Не пугайтесь, это будет означать, что нога из полумертвой опять стала живой.

— Сейчас скажу... Тонечка! — Бочкарев зачем-то закрыл трубку ладонью. — У тебя скоро может довольно сильно разболеться нога, по доктор сказал, что это очень хорошо...

— Что ж тут хорошего?.. — Тоня поморщилась.

— Про кофе и водку не забыли? — спросил доктор.

— Сейчас поднесем, — не теряя радостного чувства, ответил Бочкарев. — О-бя-за-тельно!

— Дайте обезболивающее. Если нет понтапона, пусть примет анальгин.

— Понял вас... Огромное спасибо, Михал Михалыч, — с чувством сказал Бочкарев.

— Это жене старшины, запамятовал как ее величать, спасибо скажите. И от меня передайте. Героическая женщина!.. Кстати, как там у вас погода? Метет по-прежнему?

— Бушует, Михал Михалыч.

— А у нас вроде начинает затихать. Как только заваруха кончится, немедленно прилечу.

«Заваруха» на заставе кончилась через три часа. Пурга утихла так же внезапно, как и началась. Перестало дрожать стекло в канцелярии, улегся трое суток мотавшийся снег. Выглянуло солнце. Оно как-то недоуменно и неодобрительно взирало с высоты на то, что натворила за эти дни природа.

С заставы немедленно вышли наряды — встречать и сменять тех, кто застрял на границе.

Первым вернулся на заставу наряд, который проверял Невиномысский. Все изрядно натерпелись почти за трое суток, обросли, но старались держаться бодро.

— Товарищ старший лейтенант! Пограничный наряд выполнял приказ по охране государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. За время несения службы признаков нарушения границы не обнаружено.

— Благодарю за службу! — начальник заставы чуть помедлил и улыбнулся. — Все в порядке?

— В порядке, товарищ старший лейтенант!

— Добро!.. А теперь в баню и отдыхать!

— Есть в баню и отдыхать! — весело ответил старший наряда.

— Разойдись!

Никто, однако, не уходил: хотели узнать о самочувствии жены начальника.

— Спасибо, лучше. Про операцию вы уже, наверно, знаете... Через полчаса должен прилететь доктор. Вертолет уже в воздухе.

— Может быть, Антонине Кирилловне мою «Спидолу» дать, пускай музыку послушает, — со стороны младшего лейтенанта это была большая жертва, и Бочкарев оценил ее.

— Большое спасибо, Владимир Павлович. Но мне кажется, ей сейчас нужен абсолютный покой.

Вертолет прилетел вовремя. Доктор Седых, большой, грузный, с выбивающимися из-под шапки седыми вихрами, в мешковато сидевшем на нем полушубке, тяжело спрыгнул с лесенки вертолета. За ним сошла миловидная молодая женщина в штатском с докторским чемоданчиком в руке.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — приветствовал начальник заставы.

— Здравствуйте, дорогой... Как больная? Впрочем, вижу по вашему улыбающемуся лицу, что получше. Ну, ведите нас к ней... Это Нина Николаевна, не знакомы? — доктор показал на молодую женщину. — Наша операционная сестра.

Все трое пришли на квартиру Бочкарева. У порога их встретила Надежда Петровна, и начальник заставы представил ее.

— Ах, вот вы какая, героическая женщина! — шумно приветствовал ее доктор. — Здравствуйте, здравствуйте, рад вас видеть, коллега. Да, да, коллега, если рискнула оперировать!

— А что было делать, Михаил Михайлович? Мужики-то забоялись. — Надежда Петровна улыбнулась.

Тоня встретила доктора благодарным, однако ж настороженным, тревожным взглядом; что он скажет, осмотрев ногу?

Сидевший у постели санинструктор Потапенко встал при виде вошедших.

— Мы тут что-то вроде санитарного поста организовали, — пояснил Бочкарев. — Солдаты изъявили желание дежурить возле Антонины Кирилловны в свободное от службы время.

— Молодцы солдаты! Хотя возле такой очаровательной больной каждый мужик сутками сидеть согласится. Правда? — доктор подмигнул Потапенко. — Но шутки в сторону. Давайте-ка посмотрим, что у вас тут получилось... Нина Николаевна, разбинтуйте.

Доктор осмотрел Тоню очень внимательно. Слушал, мерил давление и долго, Надев очки, разглядывал рану.

— Болит?.. Ну-ка, пошевели пальцами!... Молодец!.. Стопой! Тоже неплохо... Болит?

— Болит, Михал Михалыч. Очень.

— Оно и положено по закону.. Значит, так. Антибиотики и обезболивающее продолжать. Перевязки ежедневно, не жалея перекиси. Ногу держать на подушке. Через две недели будешь на этой ноге прыгать... Нина Николаевна сейчас по всем правилам обработает рану. А ты, — доктор глянул на Потапенко, — смотри и перенимай. Небось, все забыл, чему мы тебя учили?

— Так точно, товарищ подполковник медицинской службы. Забыл. Потому что практики никакой нету.

— Чтоб ее у тебя совсем не было, — буркнул доктор.

Сестра закончила обрабатывать рану, и Надежда Петровна стала потихоньку собирать на стол.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Потапенко. — Разрешите?

— Ступай, ступай! — легко согласился доктор. — Я улечу сегодня, а Нина Николаевна тут у вас с недельку поживет, — продолжал он. — Понаблюдает за Антониной Кирилловной. Физиологический раствор ей надо вливать, глюкозу, кровь. Кровь мы сейчас ей дадим.

Нина Николаевна, не дожидаясь, пока распорядится доктор, вынула из своего чемоданчика прибор для переливания крови и саму кровь в большой стеклянной ампуле.

— Ой, я боюсь! — прошептала Тоня. — Может, немножко позже, нога после перевязки успокоится...

— Можно чуток и повременить, — согласился Михал Михалыч.

— Тогда прошу дорогих гостей к столу, — пригласила Стародубцева. — А то, небось, проголодались... Может, пилотов позвать?

— Не надо, Надежда Петровна. Мы тут с вами сейчас кое-что разопьем, — доктор достал из портфеля пузатую бутылку коньяка с иностранной этикеткой. — А им, бедолагам, нельзя. Ни граммули!.. Пускай в столовой поедят.

— Я распорядился, там все готово, Михал Михалыч, — сказал Бочкарев.

— Ну и лады... К такой закуске, — доктор оценивающим взглядом окинул стол, — водочка больше подходит, но ничего, снизойдем и к виноградному зелью.

Михал Михалыч аппетитно, будто с мороза, потер руки и разлил по рюмкам коньяк.

— Мне, наверное, лучше воздержаться, — сказал Бочкарев. — К войскам скоро пойду.

— Ничего! Я как старший по званию разрешаю вам выпить за здоровье больной. И вам, Антонина Кирилловна, в качестве лечебного средства, — доктор встал из-за стола и поднес Тоне полную рюмку. — Ну, как говорят пижоны, поехали!

— А по выздоровлении, Антонина Кирилловна, что собираетесь предпринять? — спросил доктор, закусив ложкой икры. — Я бы вам весьма рекомендовал съездить в санаторий, например, в Сочи. На воды. Путевку мы вам достанем.

Тоня в ответ легонько пожала плечами.

Тоня повернула голову и посмотрела в глаза мужа. Они были очень серьезные, грустные и просящие.

Тоня улыбнулась. Улыбнулся в ответ и Бочкарев.

— Никуда я от вас не уеду, — сказала она тихо. — Мне и здесь хорошо. Правда, Вася?

Бочкарев незаметно вздохнул и посмотрел на нее.

— Антонине Кирилловне вообще встряхнуться надо, — сказал он. — Скучно ей тут, на нашей заставе, Михал Михалыч. Скучно и грустно. Я тоже так думаю, пускай съездит на материк, подлечится, потом дома у матери поживет до лета. А летом опять сюда... если захочет.

Бочкарев говорил с трудом, искоса поглядывая на жену, — как она отнесется к его словам.

Тоня лежала, устремив отсутствующий взгляд куда- то далеко, за стены дома. Тепло от рюмки коньяка уже распространилось по телу, немного зашумело в голове. Она вдруг вспомнила о том, как ее спасали пограничники из пещеры, затопляемой приливом, как лежал без сознания ее Вася... Проплыли перед глазами все эти несколько месяцев, которые она прожила на заставе... Последние страшные, едва не стоившие ей жизни дни, выстрелы, толчок в ногу, который она приняла за ушиб... Как ее нес на руках Константинов через пропитанную удушливыми парами долину... Бессонные Васины ночи у ее постели... Подвиг Надежды Петровны. Добровольные дежурства усталых солдат...

Бедные вы мои

Долгая дорога, в конце которой неправдоподобно резко сменился привычный пейзаж, сплошные сумерки в разгар дня, когда солнце уже не показывалось над горизонтом, наступившая затем полярная ночь, северные сияния, охватывавшие две трети неба, — все это осталось позади. За полгода службы Степан Панкратов привык к необычному распорядку дня, казавшемуся сначала противоестественным, к утренней тишине, подчеркиваемой шепотом вернувшегося со службы наряда, к своей солдатской форме с зелеными петлицами; привык засыпать в любое время суток, валиться от изнеможения на жесткую койку с подушкой, набитой слежавшимися клочками ваты, — короче, ко всем тонкостям и тяготам пограничной жизни, знакомой до этого лишь по детективным повестям.

Их застава была самой последней, самой северной на всей огромной западной границе. У каждой заставы, как положено, было два соседа — справа и слева, у них же только один — слева, справа же лежал океан, точнее Баренцево море, а еще точнее узкий и глубокий фиорд, врезавшийся в отвесные черно-серые скалы.

Граница на их участке проходила большей частью по узенькой быстрой речке, которая, гремя и булькая на перекатах, не замерзала даже зимой в короткие, но лютые морозы, вдруг сменявшиеся слепым моросящим дождем.

Степан великолепно помнил день, когда их команда прибыла на заставу. Часы показывали полдень, но он едва смог различить угрюмые каменистые сопки на нашей и на той стороне, где находилось уже «сопредельное государство» — незнакомая и таинственная Норге, Норвегия. Оттуда, как сказал заместитель начальника заставы, мог в любую минуту проникнуть к нам непрошенный гость. Гость почему-то представлялся Степану обязательно вооруженным бесшумным пистолетом, с ампулой цианистого калия, зашитой под воротником рубахи, и невинной на вид книжкой, которая на поверку оказывалась ключом к шифру.

За прошедшие полгода гость, однако, не появлялся и на заставе была всего одна боевая тревога, когда нашли выброшенный на берег фиорда спасательный плотик с чужими опознавательными знаками. Это настораживало: на плоту мог приплыть и нарушитель. На снегу остались ни на что не похожие путаные следы, какие-то прямоугольные отпечатки, вилявшие из стороны в сторону и в довершение всего внезапно исчезнувшие.

Сержант Сушников сказал, что это, возможно, ухищренный след, то есть подложный, замаскированный, проложенный специально для того, чтобы сбить пограничников с толку.

Заставу подняли в ружье. Степан бежал три километра без отдыха, карабкался по скользким, обледенелым камням. Ни машина, ни лошадь не могли пройти к тому месту, куда полагалось прибыть Степану, чтобы отрезать гостю путь к отступлению. Усилил надзор за своим участком сосед справа. Вызванные по тревоге корабли перекрыли морскую границу. Все было сделано, чтобы задержать нарушителя, но тот словно канул в воду.

Разобраться что к чему помог случай. Дня через два Степан наткнулся на берегу фиорда на пустую банку из-под итальянских макарон и, так как на границе не принято проходить мимо незнакомых предметов, поднял ее, чтобы передать на заставу. И тут ему показалось, что следы могла оставить эта самая банка, когда ее ветром гнало по снегу. Он нарочно бросил с горы свою находку — следы получились точно такими же, как и на берегу.

Вечером начальник заставы майор Дегтярев объявил Степану благодарность.

— Однако понять не могу, товарищ майор, как она на сопку попала? — спросил Степан.

Начальник заставы добродушно ухмыльнулся. Двадцать семь лет провел он на погранзаставах, и это научило его разбираться во многих загадках, которые на каждом шагу задавала граница.

— Думаю, что ворона принесла, — сказал майор — Уж очень эта птица к блестящим предметам неравнодушна. А у этой банки дно как солнце сияет.

В душе Степан жалел, что все со следом объяснилось так буднично и просто, что виновниками оказались заграничная банка и обыкновенная черномазая ворона, что не было ни нарушителя, ни задержания, за которыми бы обязательно последовали другие события: допрос, частые телефонные звонки через многие коммутаторы, возможно, прилетел бы сам командир отряда, генерал, и было бы тревожно и радостно на душе от его присутствия, от сознания, что отличилась именно твоя, а не какая-то другая застава.

Происшествий больше не было, если не считать нескольких учебных тревог, о которых несмотря на их внезапность солдаты почему-то знали загодя, да случая, когда с вышки заметили в море серый подозрительный комок. В сумерках его приняли за надувную лодку, оказавшуюся на деле до смерти уставшим крупным лебедем. Его поймали, назвали человечьим именем Лука и устроили жить в прожекторном тепляке возле самого моря.

Все текло размеренно и, по глубокому убеждению Степана, излишне буднично: служба, чистка оружия, еда, сон, занятия, сплошь состоявшие из всевозможных подготовок — политической, пограничной, огневой, тактической, физической, строевой. В сутки полагалось полтора часа так называемого личного времени, но людей на заставе было мало, и эти полтора часа сжимались, урезывались зычным голосом старшины: «Панкратов, идите чистить конюшню! Панкратов, на уборку помещения! Панкратов, пойдете заготовлять сено!»

В те редкие дни, когда отпущенное по уставу свободное время удавалось использовать для себя, Степан шел в ленинскую комнату и, усевшись в углу, писал письма в свой далекий Новозыбков. Там он родился, окончил школу и поступил в педагогический институт; оттуда с третьего курса его и взяли в армию.

Двадцать второго января возле дома по ту сторону границы старик вывесил национальный флаг: Северная Норвегия отмечала праздник солнца; впервые после пятидесяти двух темных дней оно должно было выглянуть из-за горизонта.

Перед рассветом вся казарма высыпала во двор. Поднялись те, кто спал, и не ложились те, кому пришла пора отдыхать. Старшина Гаркуша, обычно нетерпимый к любым нарушениям заведенного распорядка, на этот раз сделал вид, что ничего не заметил. Он тоже стоял вместе со всеми, оборотясь лицом к тому месту, откуда вот-вот должен был брызнуть солнечный луч. Восемь зим провел старшина на заставе и знал ту минуту, даже ту секунду, когда вспыхивала огнем сопка. С нее можно было увидеть и само солнце, но сопка была на норвежской стороне, и там четко вырисовывались на фоне охваченного зарей неба два силуэта: мужской и женский.

— Сейчас начнется, — сказал старшина, и Степан радостно вздрогнул, увидев, как вдруг загорелись ослепительно ярким светом казавшиеся ночью почти черными снега. Золотое сияние держалось над сопками несколько минут. Когда оно потускнело, две фигуры, неподвижно маячившие на вершине, неторопливо повернули к хутору.

Хутор стоял совсем близко, метрах в ста от берега, и выделялся пестрым пятном среди однообразных заснеженных камней. За несколько месяцев Степан привык к этому одинокому деревянному дому с двухцветными стенами, с мансардой под рыжей черепицей и с большими окнами, обращенными на заставу. Когда Степану выпадало нести службу на посту наблюдения, он мог следить в бинокулярную трубу за каждым шагом жильцов. Было их всего двое — крепкий, худой старик, державшийся очень прямо, и старуха, наверно жена, тоже щуплая, поджарая и быстрая.

В трубу были видны даже морщины на лицах или узоры на кофте, в которой ходила по двору старуха. Солдаты знали, что ровно в семь утра (в пять по норвежскому времени) она направится в ярко-красный сарай доить корову и что потом будет сбивать масло — крутить на кухне ручку сепаратора (это было видно через незанавешенное окно), кормить кур и выносить помои в пластмассовом желтом ведре. Небольшой ветрячок исправно крутился под ветром, почти не утихавшим всю зиму, освещая дом и двор, открытый со всех сторон.

Ни старик, ни старуха не обращали ни малейшего внимания на пограничников и, если случайно и смотрели в сторону заставы, то всегда скользили взглядом мимо, будто и не жили тут своей трудной, чужой для них жизнью несколько десятков русских солдат.

Иногда старик становился на лыжи, и легко, словно это не стоило ему никакого труда, поднимался на соседнюю сопку, и вскоре исчезал из виду. Наверно, он направлялся в соседнее село за покупками, потому что возвращался всегда с полным рюкзаком за плечами.

По воскресеньям, правда, не каждое воскресенье, старик уходил со старухой на лыжах: майор говорил, что в церковь. Дверь в доме хозяева никогда не запирали, а лишь пользовались крючком. У них не было соседей, и повсюду, насколько мог видеть глаз с нашей стороны, расстилалась каменистая земля, кое-где поросшая невысокими березками, да севернее, на горизонте, торчал полуразрушенный копер, оставшийся от заброшенной никелевой шахты.

Никто на заставе не знал, как звали старика и старуху, но, чтобы удобнее было обходиться в разговоре, им придумали имена: старику Тор и старухе Кирсти. Тор иногда ловил рыбу в речке: становился на берегу, широко расставив свои длинные ноги, и забрасывал спининг. Новички на заставе украдкой и с любопытством рассматривали вблизи «человека из того мира», его теплую короткую куртку на молнии или пестрый свитер с высоким воротником, конфедератку и трубку, с которой Тор, казалось, никогда не расставался. Но и здесь, в нескольких шагах от границы, старик делал вид, будто нет рядом с ним ни солдат, ни заставы, ни чужой земли.

Степана удивляло и даже обижало это равнодушие, конечно показное, как уверял капитан, приказывая ни на минуту не прекращать наблюдения за домом норвежца. Приказ выполнялся строго, и поэтому все на заставе знали быт старика и старухи едва ли не лучше, чем сами Тор и Кирсти. Возвратившись с поста наблюдения, старший по наряду обязательно докладывал начальнику заставы и о том, чем занимались старики, куда ходили и не было ли у них гостей.

Гостей не было. Старики жили одиноко, и Степан втайне даже жалел их за это; он не представлял, как это можно провести жизнь вдали от людей. Лишь один раз, на Рождество, на хуторе появился некто третий: быстро спустился с сопки, снял на крыльце лыжи и скрылся в дверях. Лицо его не успели как следует разглядеть, но наблюдавший в трубу сержант Сушников сказал, что оно ему не понравилось.

С двадцать второго января день начал нарастать очень быстро. Тесня ночь он каждые сутки отвоевывал у нее все больше и больше времени, пока с двадцать четвертого мая не начал господствовать безраздельно. К этому сроку солнце уже растопило снега. Сначала сопки из белых сделались пегими, стали слезиться камни, зазвенели упрятанные под ними ручьи, бежавшие в пограничную речку, обнажились рыжие мхи, зеленые валуны и серые непрочные осыпи. Стала заметна и дорога, по которой каждый четверг старик ездил на велосипеде.

В один прекрасный день тишину на границе нарушил громкий, нарастающий треск мотора. Из-за сопки показался мотоцикл, он лихо, на предельной скорости пронесся вниз, к хутору, и так же лихо остановился, замер, предварительно сделав крутой, замысловатый поворот. И тут Степан увидел девушку в коротких брючках и пестром свитере, тонкую и высокую, с белыми волосами, сбитыми на затылок встречным ветром. К ней навстречу торопливо сходили с крыльца улыбающиеся старик и старуха, девушка их порывисто обняла, обоих сразу, расцеловала и, обернувшись к заставе лицом, стрельнув глазами по солдатам, убежала в комнату.

Не только Степан, но и все, кто был на спортплощадке, невольно замерли от неожиданности, но тут из казармы вышел капитан Петренко и строгим срывающимся голосом приказал прекратить безобразие — не глазеть по сторонам, а продолжать занятия. На заставе не было женщин, если не считать жены майора, уже пожилой расплывшейся Марии Петровны, и появление молоденькой норвежки замполит расценил как ЧП. Вечером на политзанятии он долго говорил о бдительности и о том, насколько преступно устанавливать контакты с представителями сопредельного капиталистического государства.

— Про ЧП на турецкой границе знаете? — строго спросил капитан Петренко.

Об этом чрезвычайном происшествии капитан рассказывал не один раз, постепенно сгущая краски, а заключалось оно в том, что на какой-то из южных застав наши и турецкие пограничники собирались тайком вместе и мирно играли в карты. Происшествие было действительно выходящим из ряда вон — Степан понимал это — и в то же время случай на турецкой границе говорил ему о том, что и сейчас, когда не все ладно в мире, простые люди всюду могут найти общий язык, что этим простым людям не нужны ни военные блоки, ни тем. более войны, и что куда лучше тихо посидеть рядом и, за незнанием языка, похлопать друг друга по плечам или даже срезаться на щелчки в подкидного.

Об этих своих мыслях Степан, конечно, ничего не сказал капитану, а майору Дегтяреву не побоялся и сказал сегодня, когда они ехали вместе вдоль границы верхом на конях. Майора на заставе любили и за глаза называли фамильярно Папа или же по имени-отчеству — Иван Архипович.

— Молодой ты еще, Панкратов, и глупый, — ответил начальник заставы добродушно.

Степан возразил, не подумав.

— Годы вовсе не дают мудрости, кроме старости, годы не дают ничего... Знаете, чьи это слова, товарищ майор?

— Нет, не знаю.

— Норвежца Кнута Гамсуна. Есть у него повесть такая — «Странник, играющий под сурдинку».

— «Пана», «Викторию» и еще, кажется, «Мистерии» его читал. Попался как-то на глаза первый том, в Кушке это было, году в сороковом, что ли. А этого, как его там, «Странника», не приходилось, — он помолчал. — Так значит, говоришь, годы мне не дали ничего, кроме старости?

Степан покраснел.

— Что вы, товарищ майор, я не хотел вас обидеть, честное слово! К вам это изречение никак не подходит.

— И на том спасибо, — Иван Архипович усмехнулся. — А что до твоих рассуждений, то они все-таки объективно вредны... Ты думаешь, мне не хочется пойти хотя бы к нашему деду с бабкой, посидеть за столом, покалякать, рюмку водки выпить? Хочется! Потому что, говоря откровенно, для веселья застава наша мало оборудована и, если б не работа да забота, пропасть можно. Так вот хочется, а нельзя. Нельзя потому, что этим я могу нанести вред государству. В общем, оправданий тут нет и быть не может. Понял?

Остальную дорогу они ехали молча, молча подходили к пограничным знакам, проверяя, не попортил ли их ураган, к постам наблюдения и замаскированным проводам, подключившись к которым можно было связаться с заставой. Но вот послышался глухой шум моря. Здесь был конец правого фланга их участка границы и «конец земли русской», как значилось на гранитном обелиске, врытом в берег еще по приказу царя Петра. Камень потрескался от времени, буквы надписи стерлись, но на заставе берегли его как память о далеких предках, которые еще в одиннадцатом веке селились на этом конце русской земли.

Тут майор и Степан спешились и сели на теплый валун. Начальник заставы закурил и стал смотреть на воду в фиорде, прозрачную как стекло. Был час прилива, и вода прибывала.

— Не знаете, товарищ майор, что за третий жилец на хуторе появился? — нарушил молчание Степан.

— Знаю.

Степан удивленно присвистнул. Свистеть при начальстве не полагалось, капитан сразу сделал бы замечание, но с Иваном Архиповичем Степан мог позволить себе такую вольность.

— Откуда знаете, товарищ майор?

— Начальник заставы все должен знать... Приехала внучка стариков, учится в Осло в университете. Два года назад сюда на каникулы приезжала, тогда и узнал. Случайно.

— А как ее зовут?

Майор улыбнулся.

— А тебе зачем?

— Просто так.

— Ну, если просто так, то Виктория. Нравится?

— Нет, лучше Ингеборг.

— Пускай и Ингеборг, — согласился начальник заставы. — Все равно.

Им осталось осмотреть еще один пограничный столб. Был он такой, как все столбы на границе, в четыре зеленых и четыре красных полосы, стандартной высоты и сечения, и все же это был столб особенный самый последний, самый северный на всей нашей русской земле.

Напротив него, в нескольких шагах, но уже на той, норвежской стороне стоял их столб, выкрашенный в канареечный цвет, с черной шапочкой на макушке. Со столбов смотрели друг на друга государственные гербы: наш земной шар, обвитый колосьями, и норвежский — под короной геральдический лев, вставший на задние лапы.

Между столбами лежала нейтральная полоса, посередине которой проходила невидимая черта, разделяющая две страны. То, что она оканчивалась именно здесь, у самого берега моря, что это было своеобразное устье всей гигантской западной границы государства, еще больше возвышало ее в глазах Степана.

Первые дни его нестерпимо мучило желание сделать шаг, всего один шаг на ту сторону, просто дотронуться ногой до чужой земли. Это была какая-то навязчивая идея, какое-то наваждение, глупое мальчишество, которое томило его до тех пор, пока он не признался сержанту Сушникову. Сержант ответил, что этим все болеют на границе и что это не опасно и пройдет, как грипп, но только, как и при гриппе, надо быть осторожным, чтобы не получить осложнений.

Теперь с заставы можно было каждый день наблюдать за девушкой-норвежкой. В отличие от своего деда и бабки она при всяком удобном случае с любопытством разглядывала заставу, ее интересовало все, что там делается, и Степану казалось, что он не раз ловил на себе ее быстрый любопытный взгляд. Чаще всего случалось это, когда Ингеборг купалась: сбегала вприпрыжку с каменистого склона, на глазах у всей заставы, стягивала свое платьице и входила в воду. На своем берегу она могла это делать, потому что до границы оставалось еще метров восемь реки, каменистого плеса, валунов и быстрин. В первый момент Ингеборг ахала, взвизгивала от студеной, обжигающей воды, плескалась, ничуть не стесняясь наших солдат, а выбравшись на глубину, плыла по течению. Солдаты — что греха таить — не сводили глаз с ее белых волос и гибкого тела, не стесненного ничем, кроме очень аккуратного миниатюрного купальника, закрывавшего от посторонних взоров только то, что не закрыть уже было нельзя.

Когда кто-то попытался развязно сострить на этот счет, Степан, рассердившись, ответил, что на Западе так принято и что, мол, нечего лезть со своим уставом в чужой монастырь.

Придуманное Степаном имя все приняли охотно, и даже начальник заставы, выслушав рапорт возвратившегося со службы наряда, только улыбнулся, когда сержант назвал девушку Ингеборг.

Степану нравилось это имя и он фантазировал, кто она такая, стараясь представить себе ее привычки, университет в Осло и студентов в корпорантских шапочках, ухаживающих за Ингеборг. Мысль об ухаживающих студентах почему-то не доставила ему ни малейшего удовольствия.

О норвежском характере Степан знал только по книгам, и он представлялся ему неизменно суровым, замкнутым, как сама природа Норвегии. Именно так выглядели Тор и Кирсти, но Ингеборг явно не подходила под стандарт.

Из спальни Степан мог наблюдать за Ингеборг. Он видел, как по утрам она делала зарядку, всегда повернувшись лицом к заставе, не стесняясь, а скорее наоборот, показывая всем, какая у нее красивая и гибкая фигура. У нее был свой, не похожий на наш набор упражнений, изящных и трудных.

Наши солдаты тоже занимались физкультурой — на брусьях, на турнике или бревне. Они и раньше любили снаряды и в свободную минуту упражнялись на них, особенно Борис Замятин, который прославился тем, что мог десять раз подряд крутить солнце. Теперь интерес к спорту возрос еще больше и происходило это не без влияния незнакомой норвежки. Как только пограничники появлялись на площадке, Ингеборг выходила из дома и садилась на камень. И тогда ребята проделывали упражнения особенно лихо, стараясь не ударить лицом в грязь перед единственным зрителем. Этот зритель, однако, никак не устраивал капитана, который сразу же начинал нервничать и придираться. Если бы мог, он прогнал бы Ингеборг с ее камня, но власть Петренко не распространялась на тот берег, и он не мог запретить Ингеборг смотреть на что ей вздумается, да еще не таясь и даже прикрывая глаза от солнца ладонью.

Сегодня, проснувшись, Степан заметил из окна, что Тор возится на своем берегу с деревянным столбом. Один столб уже был вкопан, а другой стоял в яме, которую он сейчас закладывал камнями. Ингеборг суетилась рядом, видимо что-то советуя деду, потом побежала в красный сарай и притащила оттуда железную трубу. Степан догадался: Тор делал для внучки турник, точно такой же, какой стоял на заставе. Едва дождавшись, когда он укрепит стержень, Ингеборг легко, словно внизу лежали пружины, взлетела наверх.

Должно быть ей очень хотелось вот так, с ходу покрутить солнце, как Борис, но без тренировки это не получилось.

Степан раскрыл окно и, пока не пришли его будить, стал смотреть на Ингеборг. Она сразу же заметила это, и, повернувшись в его сторону, улыбнулась, и стукнула ладошкой ни в чем неповинную перекладину.

Совершенно непроизвольно Степан тоже улыбнулся и поднял вверх оттопыренный большой палец, желая показать, что дела у нее идут хорошо. Ингеборг, кажется, поняла жест, она ответила на него почти так же, но только опустив палец книзу, очевидно в знак того, что дела у нее идут плохо. Затем она снова попыталась крутить солнце, но опять неудачно. Степан догадался, почему у нее не получается. Он жестом показал, что вниз надо идти рывком и резче, Ингеборг поняла и повторила упражнение. Теперь ей удалось перекрутиться два, потом три раза подряд, и, соскочив на землю, она на радостях захлопала в ладоши.

Степан тоже, правда бесшумно, захлопал в ладоши, но тут послышался скрип шагов на крутой лестнице, и это вернуло его к действительности. Он отпрянул от окна и задернул занавеску.

— Что так рано поднялись? — спросил замполит шепотом, чтобы не разбудить спящих.

— Не спится, товарищ капитан, осмелюсь доложить!

— Что значит не спится?! Солдат обязан спать в отведенное для сна время. Поняли?

— Так точно!

Петренко подошел к окну, чтобы поправить занавеску, второпях неплотно задернутую Степаном, и вдруг тупо уставился на Ингеборг, которая продолжала делать какие-то знаки. В первый момент он хотел было накричать на нее или погрозить кулаком, но вовремя спохватился, ибо это как раз и могло быть расценено как контакт с представителем капиталистического государства.

— Это что еще такое? — капитан подозрительно посмотрел на подошедшего к окну Степана.

— Осмелюсь доложить, товарищ капитан, но мне кажется, что девчонка пытается наладить связь с вами. Наверно, вы ей понравились.

Петренко побагровел.

— Со мной?!

— Так точно! Она на вас смотрела, осмелюсь доложить, — разговаривая с Петренко, Степан, как всегда, не мог удержаться от швейковского лексикона. — А девчонка красивая, правда, товарищ капитан?

— У меня жена есть, — отчеканил замполит, но сразу же опомнился, что говорит солдату лишнее, и перешел на официальный тон.

У замполита действительно была жена, красивая пустая женщина, которая приезжала на заставу в прошлом году, прожила около месяца и уехала в город. Так и остался капитан соломенным вдовцом, питался в столовой, когда никого из солдат там не было, и жил в двух комнатах, пустых и неуютных, с массивной двухспальной кроватью.

Возможно, это было лишним, но пограничники в разговоре не обходились без того, чтобы не рассказать друг другу что-либо новое про Ингеборг и не похвастаться, кто и когда «засек» ее, а сделать это не представляло труда, потому что дом Тора стоял открыто и к тому же все сутки светило солнце.

Меньше всего говорил об Ингеборг Степан и часто резко пресекал разговоры, когда кто-либо допускал нетактичность по отношению к норвежке. Но чем меньше Степан говорил о ней, тем чаще и больше оставался с ней в своих думах и тем отчетливее осознавал, что она ему нравится. Степану доставляло удовольствие смотреть на нее, когда она по утрам бежала умываться к речке, как чистила зубы и полоскала горло, запрокинув голову. Степан выходил во двор и смотрел.

В таком небольшом и дружном коллективе, как пограничная застава, трудно скрыть что-либо друг от друга. Ребята, конечно, поняли что к чему и стали беззлобно подтрунивать над Степаном, но он не обижался и лишь, чуть улыбаясь, слушал их простодушную болтовню.

Однажды Ингеборг выкатила из сарая свой трескучий мотоцикл и умчалась, не забыв помахать рукой не столько деду с бабкой, сколько пограничникам, тем, что были во дворе и незаметно наблюдали за нею. Норвежка не появлялась три дня, и эти три дня Степан ходил сам не свой.

Все, что происходило с ним, было нелепо и лишено здравого смысла, ибо никакая другая любовь не могла быть столь платонической, лишенной даже малейшей надежды на счастливый конец, чем эта. Он всячески сопротивлялся своему чувству, но оно от этого не угасало, а напротив, ширилось, пока в один прекрасный момент он не понял окончательно, что произошло нечто серьезное и важное в его жизни.

Порой Степану казалось, что он знает Ингеборг уже много лет, чуть не с детства. Это было странное ощущение, когда все происходило как во сне, вне реального мира и реальных событий, которыми жила застава. Степан тоже жил ими и одновременно жил какой-то другой, своей жизнью, в которой дарила и правила норвежская девушка с выдуманным им самим именем Ингеборг. Он великолепно понимал, что не в силах изменить ход событий, что его желания беспочвенны и недостижимы, и в то же время не мог отказаться от них, от молчаливого и благоговейного отношения к норвежке.

Она вернулась неожиданно. Степан косил траву около самой границы. Было на заставе свое маленькое хозяйство — две коровы, лошади и козы, и в погожие летние дни все свободные от службы солдаты заготовляли сено — обкашивали маленькие поляны среди камней, а потом долго сушили накошенное на вешалах, как это делал у себя Тор.

Степан услышал нарастающий треск мотоцикла и увидел, как на полном ходу мчалась с горы Ингеборг. Дорожка тут вилась вдоль самой речки, приближаясь к тому месту, где он работал. Ингеборг заметила его, резко затормозила и подбежала к берегу.

— Здравствуйте... — неожиданно сказала она по русски с каким-то удивительно приятным и незнакомым акцентом.

У Степана замерло от радости сердце.

— Здравствуйте! — ответил он, забыв о том, что не вправе отвечать ей, что по уставу, по закону полагается вести себя совсем не так.

Сейчас он видел только Ингеборг, чужую красивую девушку с раскрасневшимся от ветра загорелым и улыбающимся лицом. Никогда до этого он не видел ее так отчетливо и близко и никогда она ему не казалась такой чудесной, как сейчас. Там, у заставы, река была куда шире, чем здесь, да и Степан не мог, не смел приблизиться к Ингеборг на такое расстояние, как приблизилась она, легко и весело, нарушая суровые законы границы. Сейчас он различал цвет ее глаз, не голубой, а голубоватый, как высокое и бледное северное Небо над головой, выбившиеся из-под берета белесые волосы и трогательные ямочки на щеках, державшиеся все время, пока она улыбалась.

— Здравствуйте... — повторил он. — Вы знаете русский?

— Учусь. Осло. Университет. Отделение русского языка, — она сложила рупором ладони, чтобы перекричать шум бегущей по камням воды.

— Чудеса прямо! — скорее для себя, чем для нее пробормотал Степан.

— Что вы сказали? — не поняла Ингеборг.

Степан махнул рукой.

— Это я просто так...

— Мне нужен практикум... Хочу говорить с вами.. По-русски.

— Говорить? Где ж это мы с вами будем говорить? — он растерянно улыбнулся, все еще не понимая, не осознавая, что он не должен делать то, что делает, а тем более договариваться о встрече, что так нельзя, и надо, как наказывал замполит, не замечать человека «с той стороны» или же демонстративно уйти от него. «А собственно, зачем уходить? — мелькнула крамольная мысль. — Разве я сделал что-либо плохое, ответив норвежке?»

— Я буду возле сосны, которая растет на нашей стороне. Там самая узость речки, — медленно и тщательно произнесла Ингеборг.

— Самое узкое место, говорят по-русски, — машинально поправил Степан, отчетливо представив себе корявую приметную сосну на том краю сузившегося: русла.

Ингеборг обрадовалась и старательно повторила.

— Самое узкое место. Возле сосны... Около сосны. Рядом сосны. Вблизи сосны. Подле, бок о бок сосны — синонимы. — Она засмеялась. — Я там всегда, нет, часто буду.

— О чем же мы будем говорить с вами? — он спросил это просто так, лишь бы она не ушла, а постояла с ним еще хоть минуту.

— О любви! — Ингеборг вдруг заразительно и вызывающе засмеялась.

Степан недоверчиво улыбнулся.

— Так сразу и о любви?

— Да. О любви с первого... — она замялась, — с первого глаза... Нет! С первого взгляда. — Ингеборг шумно обрадовалась, что нашла нужное слово и исправила ошибку, — может быть, я в тебя влюбилась с первого взгляда. Так бывает? Да?

От неожиданности и радости у Степана защемило сердце. Он понял, что Ингеборг шутит, балуется, не подозревая, как много отдал бы он за то, чтобы это было правдой.

— Может быть, я в тебя тоже влюбился! — крикнул он, облизывая губы и стараясь выдержать ту же шутливую интонацию в голосе.

— Тогда иди сюда, ко мне! — Ингеборг поманила его пальцем.

— Ты с ума сошла! Я не могу...

— Тогда я к тебе приду.

Степан опомнился.

— Это тоже нельзя!

— А если я все-таки приду к тебе?

— Я стрелять буду.

— В меня или в воздух?

— Сначала в воздух, потом в тебя.

Она вздохнула, — значит, мы так на разных берегах и будем любить друг друга?

Степан не ответил, да Ингеборг и не ждала должно быть ответа: расхохоталась на всю границу, завела мотор, вскочила на мотоцикл и умчалась.

Только теперь Степан понял, что с ним случилось нечто необыкновенное, что отныне у него есть тайна ото всех, которую он должен, но не в силах нарушить, не в силах покаяться, рассказать обо всем майору или даже Борису, своему лучшему дружку на заставе. Он попробовал себя мысленно казнить за случившееся, за совершенный проступок, но не мог, ибо что-то другое, более сильное и могучее, поднималось из глубины к горлу и это что-то всего более напоминало радость, граничащую с восторгом.

Он долго и неподвижно стоял, опершись руками о косовище, и смотрел в сторону, куда уехала Ингеборг. Работать не хотелось. Он вяло прошел полоску, зазубрил о валун лезвие, потом неторопливо и без интереса отбивал его, точил на бруске, все время думая об Ингеборг и о том, что будет дальше.

Начальник заставы говорил как-то, что нигде в Заполярье не растут сосны, а вот на Кольском полуострове, обогреваемом Гольфстримом, выживают даже на шестьдесят девятом градусе северной широты.

Степан хорошо знал ту сторону, сосну Ингеборг, как он мысленно называл ее теперь. Знали ее все на заставе, потому что на нашей стороне не было поблизости таких крупных деревьев. Особенно хорошо выделялась она зимой при полной луне, когда вокруг лежал незапятнанный, отливающий синью снег. На крутых склонах сопок, на стоящих торчком камнях снег почти не задерживался, разве что на верхушках, и от этого все вокруг выглядело пестро даже в снежную и вьюжную зиму. Сосна первой оповещала о приходе весны: вокруг ствола снег таял раньше, чем по соседству это оживали, бродили в волокнах дерева теплые соки. Весна в этом краю наступала стремительно, день тоже нарастал непривычно быстро, и тогда с веток сосны свешивались искрящиеся на солнце сосульки. Они слезились, таяли, роняли капли, пока не растапливались, не превращались в пар и воду чистейшие снежные подушки, всю зиму лежавшие на зеленых лапах.

Вокруг Новозыбкова тоже росли сосны, правда, не корявые, как эта, не кривобокие, а мачтовые, словно выверенные по отвесу, но все равно и норвежская сосна щемяще и сладко напоминала Степану о родных краях. А теперь и об Ингеборг.

Наш берег в этом месте был пологий и голый. Первобытная, кое-как проложенная дорога огибала речку метрах в ста и шла дальше на север вдоль границы. Пестрели лишайники на валунах, в низинах ядовито и ярко зеленели мхи, а из щелей в камнях, прикрывавших болото, протискивались тщедушные стволики полярной березки.

Лишь через два дня Степану удалось побывать возле сосны: подошла его очередь идти в дозор на тот участок границы. Эти два дня Степан почти не видел Ингеборг, наверно она сдержала свое обещание и ждала его там. Это тревожило и радовало Степана, хотя он, как и в день встречи с нею, не знал, как ему вести себя и что вообще с ним будет.

В дозор он шел с Борисом, тем самым, который лучше всех на заставе умел крутить солнце. Как всегда, прежде чем отправиться на службу, Борис доложил начальнику заставы, проговорил заученной скороговоркой о том, что пограничный наряд в составе рядовых Замятина и Панкратова готов к охране государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Как всегда, майор, козырнув, сказал свое обычное «Можете выполнять!» и они быстро, каким-то особенным, выработанным на границе шагом, спорым и деловым, вышли за ворота (несмотря на полное безлюдье вокруг, ворота все же построили) и пошли дальше хоженой и перехоженой дорожкой, именуемой в обиходе пограничной тропой.

Тропа петляла между диких скал, взбиралась на сопки, пересекала ручей — через него перебирались по кладкам — и выводила к линии связи, к кособоким коренастым столбам, гудевшим на ветру. Путь был нелегкий. За четыре часа им надо было пройти километров семь в один конец и столько же в другой, не считая петель, подъемов и спусков, заметно увеличивавших это расстояние. Только в одном месте дорога шла более или менее ровно — у берега речки, где росла на норвежской стороне та сосна.

Но до сосны еще было далеко, и они двигались все тем же размеренным шагом, переговариваясь и поглядывая по сторонам, а всего более наверх — не повредил ли кто телефонные провода. Этим самым «кто» мог быть ветер, свалившийся с кручи камень, полярная куропатка, ударившаяся о провод и замкнувшая его, и мог быть кто-то чужой, о котором так настойчиво напоминал пограничникам капитан Петренко.

Но пока вокруг ничто не нарушало спокойствия. Между прочим, Степан давно решил про себя, что в наши дни, когда в страну ежедневно приезжают сотни иностранных туристов, только круглый идиот станет пересекать границу тайком, рискуя попасть под пулю. Куда проще сделать это в купе международного вагона или же в собственном автомобиле. Километрах в ста от их заставы, южнее как раз есть такой КПП — контрольно-пропускной пункт, через который переезжают к нам из Норвегии разные иностранцы, большей частью скандинавы.

Дорогой они изредка переговаривались. Борис что- то рассказывал, спрашивал, Степан же отвечал коротко и невпопад, думая о том, увидит он Ингеборг или нет. До условного места был час хорошего ходу, но сосна открывалась раньше с вершины сопки, и Степан с замиранием сердца бегом взобрался на нее, стараясь зачем-то обогнать товарища. Но тот не отставал, и они одновременно вышли на гребень и заметили Ингеборг.

— Смотри-ка, — удивился Борис. — Что она тут делает?

— Загорает, — не своим голосом ответил Степан.

Ингеборг была в пестром купальничке — набедренной повязке, как за малостью использованной материи называли на заставе ее трусики, и лифчике, сшитом столь же экономно.

— Ой, да она машет кому-то! Тебе, наверно...

«Этого еще не хватало, — с тревогой подумал Степан. — И зачем это она?» Он нарочно чуть поотстал от Бориса и как можно ласковее погрозил ей головой — медленно покачал из стороны в сторону. «Ну вот, снова контакт, — вздохнул Степан, — а что делать?» Ингеборг поняла, едва заметно кивнула ему, будто глянула вниз, уселась на камень и включила транзистор. Ветер дул с той стороны, и стала слышна какая-то русская песня.

— Москву поймала... Ай да девка, ай да Ингеборг! — пришел в шумный восторг Борис.

— Помолчи. Дай послушать. Да это и не Москва, наверно. Лещенко поет.

— А кто этот Лещенко?

— Был тенор такой. Эмигрант. Белый.

— Тогда, может, и слушать не стоит?

— Конечно... Вата у тебя есть?

— Зачем?

— Уши заткнуть.

Борис обиделся.

— Да ну тебя...

Сосна росла совсем близко, внизу, но, чтобы добраться до нее, надо было обогнуть сопку. Степан остановился.

— Может, напрямик махнем? — спросил он.

— Круто больно.

— Ну и что... Не впервой.

Они стали спускаться по гулкой осыпи, по шевелящимся под ногами скользким каменным плитам.

— Чего это она пришла сюда? — ни с того ни с сего спросил Борис. — На заставу о твоей докладывать будем? — «о твоей» означало об Ингеборг.

— Можешь докладывать, — сердито буркнул Степан.

Теперь до них снова доносился голос, на этот раз женский, и снова раздавалась русская старинная песня, незнакомая Степану. Он прислушался и вдруг улыбнулся.

— Это она поет, понимаешь?.. Она!

— Ингеборг?

— Ну да. Это ее голос.

— А ты откуда знаешь ее голос? Слышал, что ли?

Степан смутился.

— Так мне кажется.

Они наконец выбрались на дорогу, теперь уже совсем близкую к речке, к сосне и к Ингеборг, и пошли медленнее, одергивая гимнастерки и поправляя свои зеленые фуражки. Ингеборг тоже их увидела, замолчала и выжидающе повернулась к ним лицом. Рядом на камне лежало ее платье, транзистор и фотоаппарат.

— Границу фотографировала, что ли... — сказал Борис.

— А ты видел? — Степан сухо усмехнулся.

Он встретился взглядом с Ингеборг. Этого не надо было делать, но он не удержался и чуть заметно улыбнулся ей, сам не замечая этой улыбки, совершенно непроизвольной и естественной в любой другой обстановке, кроме этой. Больше того, он повел головой в сторону Бориса, как бы напоминая, что он не один, объясняя свое поведение, и было это опять же совершенно безотчетно, даже против его воли. Ингеборг тоже улыбнулась и махнула рукой, но на этот раз ни Степан, ни Борис не ответили ей, будто ничего не заметив.

— Трава густая, — сказал Степан громко в надежде, что Ингеборг услышит его. — Пора косить.

— Ишь чего захотел. Губа не дура, — Борис добродушно усмехнулся. — Ты думаешь, она все время тебя тут ждать будет?

— Тише, пожалуйста!

— Боишься, услышит? Да она по-нашему ни бельмеса не смыслит.

— Ладно, помолчи!

Они, не торопясь, куда медленнее, чем обычно, прошли берегом до того места, где дорога снова поворачивала за сопку. Степан оглянулся, Ингеборг стояла и смотрела в их сторону.

— А фигурка у нее на все сто! Видел? — подмигнул Борис.

— Глупый ты, Борька, — невесело отозвался Степан. — Фигурка. Глаза. Голос... Все не наше, все чужое. Мы на этой стороне, она на той. А между нами — черта, — под влиянием минуты он чуть было не признался во встрече с Ингеборг, но вовремя спохватился: «Зачем, еще сболтнет кому сгоряча, разговоров не оберешься».

Дорога снова увела их на крутую сопку, откуда уже не было видно сосны, но открывался другой вид — на нежилой, давно заброшенный дом. Пограничники наблюдали и за этим домом, но никто из них ни разу за последние годы не заметил в нем ни одной живой души. Разноцветные стекла веранды покрылись пылью, деревянные перила и ступени крыльца позеленели от плесени, а на крыше между рыжими черепицами поднялась тоненькая березка. Чуть поодаль виднелось такое же заброшенное угрюмое кладбище — несколько десятков могил под черными замшелыми крестами.

Дом этот пользовался у пограничников недоброй славой, наверно потому, что они знали его печальную историю. Принадлежал он какому-то разорившемуся промышленнику, бывшему владельцу шахты, который устроил в нем пансионат для безнадежно больных туберкулезом. Там они доживали свой короткий век и заранее оплачивали похороны. Их не лечили, считая, что в этом не было смысла, и кроме хозяина жили там врач, три служанки да столяр, делавший по мерке гробы. Потом что-то случилось, и промышленник закрыл свое заведение похоронил последнюю пациентку и уехал вместе со своими помощниками. С той поры дом стоял пустой.

Не только по привычке, но и по обязанности Степан посмотрел на него, скользнул равнодушным взглядом, заранее зная, что он увидит, и вдруг остановился удивленный. Дверь, которую он всегда привык видеть плотно затворенной, была чуть-чуть приоткрыта. Кто сделал это? Ветер? Зверь? Хозяин? Нет, пожалуй, не он. Если бы вернулся хозяин, он либо распахнул бы дверь настежь, либо прикрыл бы ее за собой, но не оставил бы приоткрытой, как сейчас.

Борис тоже все увидел, заметил. Не сговариваясь, они быстро зашли за камень, сели и стали наблюдать. Казалось бы, что за дело этим двоим, до чужого дома на чужой стороне? До приоткрытой чуть-чуть двери? Но на границе нет мелочей и незначительных фактов, там все важно и все достойно внимания.

— Может, твоя Ингеборг? — спросил Борис.

— Не знаю...

Они устроились поудобнее и замолчали. В затишье заметно припекало солнце, клонило ко сну.

— Смотри, там кто-то есть! — Степан схватил товарища за руку.

За цветными стеклами веранды почти незаметно продвинулась вперед и остановилась размытая тень крупного человека, наверно, мужчины.

— Следит за нами, что ли... — сказал Борис.

Тень не уходила, не двигалась.

Им почему-то стало не по себе, хотя сама эта тень еще не означала ничего опасного для них. Всегда было спокойно на участке первой заставы, да и зачем было нарушать это спокойствие, если сто километров южнее через КПП спокойно проезжали иностранные машины? И все же...

— Пойду на связь. А ты тут понаблюдаешь, — почему-то шепотом сказал Борис.

— Есть понаблюдать!

Пригнувшись так, чтобы его не могли увидеть из дома, Борис сошел с тропы вниз, и Степан слышал, как шуршали под ногами потревоженные каменные плиты. Потом все смолкло, кроме тревожно попискивавших птиц: где-то рядом были их гнезда.

Тень в окне стояла неподвижно, будто неживая. В бинокль Степан хорошо видел пыльные разноцветные стекла, облупившуюся краску на рамах и злополучную приоткрытую дверь. Он подумал, что дверь должно быть сильно осела от времени и незнакомец дернул ее изнутри как раз в то время, когда они с Борисом показались на вершине сопки. Закрывать ее он не рискнул, чтобы не привлечь внимания пограничников. Да и щель была достаточно узка, и тот, кто проник в дом, мог рассчитывать, что ее не заметят. «А может быть, все это чепуха, — подумал Степан, — плод воображения, и все не так сложно, как кажется: просто в дом забежала на минутку Ингеборг....»

Он снова с нежностью подумал о ней, представив ее такой, как там, по ту сторону черты — в набедренной повязке, загорелую и стройную...

В этот миг Степан увидел ее наяву. Ингеборг шла по дорожке, но вдруг резко остановилась, глянула на дом, потом на границу, на ту сопку, где он наблюдал за ней, однако дальше не пошла, а круто повернулась и, как показалось ему, озабоченно и торопливо зашагала обратно. Степан инстинктивно перевел в ее сторону бинокль, всего на секунду-другую, но, когда снова посмотрел на окно веранды, тени уже не было. Напрасно он напрягал зрение, обшаривал глазами окна, дверь, тропинки вокруг — незнакомец как в воду канул. Он или перебрался в задние комнаты и теперь спокойно сидел там, издали наблюдая за пограничной тропой, или же вообще ушел черным ходом — завернул за сопку и был таков.

К докладу Бориса на заставе отнеслись внимательно, однако сенсации из этого не сделали. Правда, майор приказал срочно оборудовать скрытый пост наблюдения напротив заброшенного пансионата, а также внимательнее следить за семьей Тора, не появится ли тут новый человек. По убеждению начальника заставы Тор не мог не быть в курсе событий, которые происходили в районе его усадьбы. К северу по всей границе не было больше жилого дома, кроме дома Тора и Кирсти. Не было на той стороне и заставы до самого фиорда — лишь изредка наши замечали медленно идущих вдоль берега норвежских пограничников в куртках цвета хаки, массивных ботинках и в фуражках с большим козырьком. Что же касается повседневных обязанностей: блюстителя порядка, то здесь их выполнял, должно- быть, сам Тор: иногда он появлялся с национальной повязкой на рукаве своего сугубо штатского свитера.

Наблюдения за бывшим пансионатом не дали, однако, ничего нового. Снова в доме никто не подавал признаков жизни. Дверь так и оставалась приоткрытой, никто не дотрагивался до позеленелых перил и не протирал пыльных стекол веранды.

И все же происшествие, хотя и незначительное на первый взгляд, почему-то тревожило Степана. «Может быть, прав капитан Петренко, — думал он, — и на границе все не так просто, не так спокойно, как кажется, может быть, там неусыпно действуют темные силы и одной из этих темных сил является Ингеборг, которую сюда специально подослали...» Он отгонял от себя ату мысль, казавшуюся ему противоестественной, нелепой, По проходило время и она снова напоминала ему о себе. Тогда он жмурился, представлял в своем воображении Ингеборг с ее чистыми, невинными глазами цвета северного неба, слышал ее голос, в котором не было ровным счетом ничего коварного, подозрительного, и с облегчением вздыхал, освобождаясь от подозрений.

Иногда он видел Ингеборг из своего окна. Она почему-то перестала заниматься на турнике, крутить солнце, а лишь быстро делала гимнастику, стремительно бросалась, повизгивая, в ледяную воду, после чего ее не замечали на усадьбе Тора до следующего утра. К большому удовольствию капитана Петренко Ингеборг перестала усаживаться на камень перед заставой и смотреть на спортплощадку, прикрыв от солнца глаза ладонью.

Все это тоже смутно тревожило и печалило Степана.

Каждому пограничнику за то, что он не знал покоя ни в будни, ни в праздники, полагался в месяц один свободный от нарядов день. Дали такой выходной и Степану, но, как всегда, старшина Гаркуша попытался посягнуть на этот день — слишком много хозяйственных дел надо было решить, и притом не когда-нибудь, а немедленно. Степан на этот раз не спорил, но попросил, чтобы его послали косить к сосне. Трава там густая, высокая, скоро начнет сохнуть на корню, давно пора ее убрать, а то в сене не останется витаминов.

Бориса при этом разговоре не было, а старшина сразу согласился, — боялся, как бы Степан не передумал — выдал ему косу, продукты со склада и сказал, чтобы Степан не возвращался на заставу, пока не выкосит весь лужок.

— Оружие с собой возьми, — сказал старшина.

— А зачем? Никогда на покос не брали.

— Приказ начальника заставы.

Степан торопился: два раза перешел вброд бурный ручей, сполз, используя пятую точку опоры, с крутого обрыва, все время спрямляя дорогу и оставляя в стороне петлю, которую здесь делала пограничная речка. Он отгонял от себя неприятные мысли, например, зачем майор приказал брать автомат на покос, или о незнакомце в заброшенном доме, и чем меньше оставалось до цели, тем эти мысли становились расплывчатее, теряли остроту, уступая место другим, более приятным и радужным. Теперь он думал только об Ингеборг. В конце концов он решил, что не будет разговаривать с ней, а лишь смотреть, как она загорает, и то не откровенно, а искоса, поглядывать на нее, будто случайно — и в этом тоже будет свое очарование, и никто его не сможет упрекнуть потом, даже капитан Петренко.

Ингеборг на месте не было.

Степан не поверил сначала своим глазам. Он пошарил взглядом по чужому берегу, по камням, где она тогда загорала, по склону круто спускавшейся к речке сопки и не заметил ни платья, ни транзистора, ни фотоаппарата. Ничего! Степан опешил, настолько это было для него неожиданно и удивительно. Все время, все эти дни, всю дорогу сюда он думал о встрече, может быть опасной, рискованной и уж во всяком случае запретной, что отнюдь не мешало ему ждать ее тем сильнее, чем ближе он подходил к сосне, и вдруг убедился в том, что все рухнуло и никакой встречи не будет, — что может быть печальнее!

Другого ничего не оставалось, как приняться за дело. Степан обошел покос, скупо пахнувший разнотравьем, — неожиданный островок луга среди камней, примерил мысленно, откуда сподручнее начинать, чтобы, работая, все время видеть противоположный берег, и пошел. Послышался звонкий посвист металла на два голоса, один в воздухе, высокий и резкий, другой, когда лезвие срезало траву — жих-жах... жих-жах....

Степан вспомнил свой Новозыбков, дом на окраинной улице с большим садом, полого спускавшимся к речушке на дне ложка. Вместе с отцом каждое лето он выкашивал этот ложок, вернее неширокую полоску, которую отводил им в пользование горсовет. Они шли вместе, отец впереди, сын немного сзади, и всегда косили на зорьке, пока держалась роса, и еще потому, что отец к восьми утра уходил на завод. Часов в семь раздавался звонкий голос матери, еще молодой, не потерявшей свежести: «Работники! Снедать пора». Мать стояла вверху, на бугре, раскрасневшаяся от печного жара.

Была она родом из Западной Белоруссии и часто употребляла слова, казавшиеся Степану деревенскими, простецкими, которых он почему-то стыдился, когда она так говорила на людях, вроде вот этого «снедать» вместо «завтракать». Отцу же, напротив, нравилось, когда она путала два языка, это напоминало ему молодость и те дни, когда он впервые встретился с будущей матерью Степана. Было это тоже на границе, в 1939 году на тихой речке Случь, отделявшей СССР от Польши. За речкой виднелась белорусская деревушка; деревянные избы, крытые почерневшей соломой, и узкие полоски земли, спускавшиеся с косогора — крестьянские наделы. На одной из таких полосок, самой узкой, и приметил отец Степана девушку; как увидел ее со своего погранпоста в трубу, так и влюбился с первого взгляда. Тоже шутили над ним товарищи, корили, кое-кто пытался даже обвинить его в измене родине, однако впустую. Когда семнадцатого сентября наши войска перешли границу, все жители деревушки прибежали на заставу — обнимали наших бойцов, плакали, пели песни, плясали... Тут они и познакомились.

Степан невесело усмехнулся аналогии, сходству положений — отца и своего, — в которых было и весьма существенное различие: Западная Белоруссия, как известно, стала советской, чего никак не скажешь о Норге... Да, разница.

Размышляя, Степан не сразу заметил, как вдали показалась худенькая фигурка Ингеборг. Он увидел ее, когда она была уже совсем близко, и тотчас забыл о своем намерении не напоминать о себе ничем, а лишь искоса, исподтишка посматривать в ее сторону, забыл обо всем этом и, положив наземь косу, повернул к Ингеборг лицо, невольно расплывшееся в широкой восторженной улыбке. Но Ингеборг лишь повела глазами, предостерегающе приложила палец к губам и прошла, торопясь, налево — к дому Тора.

Степан ничего не понял. Улыбка сбежала с его лица и он инстинктивно потянулся к автомату, лежавшему на камне. Что случилось? Чего он должен опасаться? А может быть, Ингеборг просто-напросто разыгрывает его, чтобы, притаившись где-либо по соседству, посмотреть, посмеяться над трусостью русского пограничника?

И все же он верил Ингеборг. Было в ее взгляде, в жесте что-то абсолютно искреннее, правдивое, и не было никакой рисовки и фальши в выражении ее встревоженного лица. Но почему она ни слова не сказала ему, а прошла молча?.. Он решил ничем не выдавать своей тревоги, опять взялся за косу, по работал медленно, оборотясь в сторону границы и прислушиваясь. Редкая для таких широт тишина стояла вокруг. Не шелохнулась хвоя на сосне, не качалась ни одна травинка, изморенная зноем, и в этой тишине с особой отчетливостью слышалось, как звенели, пели на тончайшей ноте комары да жалобно попискивали ржанки.

И тут Степан заметил, как еле-еле зашевелился на том берегу густой кустарник полярной ивы, будто прошел по нему легкий ветерок, встрепенулась белесая листва и замерла. Кто-то осторожно пробирался за кустами, и этот кто-то явно не хотел чтобы его видели русские.

«Вот чего боялась Ингеборг», — сказал себе Степан. Наверно, она знала про того, кто только что прошел, крадучись, за кустами ивы; возможно, он давно засел там, наблюдая за нашей стороной, и об этом предупреждала пограничника норвежка. И он снова с нежностью, к которой прибавилась тревога, подумал об Ингеборг.

День подходил к концу. Правда, солнце стояло все еще высоко, но часы показывали девять вечера, и Степан решил, что пора возвращаться на заставу. Последний раз он посмотрел на луг. Накосил он немало, хотя мог бы накосить и побольше, если б все было спокойно у сосны на той стороне. И мог бы накосить меньше, если б все время там была Ингеборг и задавала ему свои смешные вопросы — о любви и будет ли он стрелять в нее, если она вздумает перейти границу. Девчонки всюду одинаковые, что наши, что норвежские... Старшина тоже останется недоволен, приедет сюда завтра на коне проверить, что сделал Степан, а вечером, как всегда, упрекнет, мол, больше загорал Панкратов, чем косил траву. В другой раз Степана бы это огорчило, но сейчас показалось мелким и не заслуживающим внимания.

Он натянул нагретую на солнце гимнастерку, вскинул на плечо косу, взял автомат и в этот миг услышал, как у его ног что-то ударилось, цокнуло о валун. Он вздрогнул, почему-то подумал, что это пуля, но увидел плоскую небольшую гальку с привязанной к ней крест- накрест бумажкой: кто-то швырнул ее через речку с противоположного берега. Степан глянул туда и увидел, как убегала по тропинке Ингеборг. Он чуть не крикнул ей сгоряча, но вовремя спохватился, обождал несколько минут, пока она не скрылась, а потом поднял камешек и отвязал бумажку.

На ней было написано по-русски: «Надо быстро говорить с твой начальник. Очень. Есть нехорошее дело. Виктория».

Он быстро спрятал в карман записку, шпагат, камень и зашагал напрямик к дому.

— Ну что там у тебя? — устало поинтересовался майор, когда Степан, запыхавшись, спросил разрешения войти.

— Экстренное дело, товарищ майор.

Начальник заставы махнул рукой на стул.

— Садись, раз экстренное.

В кабинете Степану все было знакомо до мелочей. И этот самый стул, стоящий в ряду с четырьмя другими, письменный стол у окна, сейф, диван, шкаф с зеленой фуражкой начальника на нем, портрет Дзержинского и задернутая синей шторой карта того участка границы, который охраняла их застава. На столе, рядом со стопкой газет стоял телефон и пузатый графин с крепким холодным чаем. Время от времени Иван Архипович наливал питье в стакан и отхлебывал.

Еще по дороге на заставу, — впрочем, никакой дороги не было, а были нагромождения камней, хаос плит, топи горной тундры — Степан решил не просто отдать записку, а рассказать майору обо всем, кроме, может быть, совсем ненужных на его взгляд деталей вроде «любви с первого глаза». Он понимал, что признается задним числом, что совершил проступок (если не больше!), не доложив о встрече с Ингеборг сразу, так сказать по горячему следу, но Ивану Архиповичу он мог покаяться в этом своем грехе без страха, надеясь, что всем остальным с лихвой искупил вину.

Начальник заставы ни разу не перебил Степана, не задал ни одного вопроса. Он разложил перед собой на столе записку, камень, шпагатик и долго молча изучал эти предметы. Потом посмотрел бумагу на свет, сказал, что бумага и карандаш норвежские, что писана записка в сильной спешке, что бечевка перекушена зубами, а галька взята с берега пограничной реки. Лицо его было серьезно, взгляд сосредоточен, движения рук неторопливы.

— Думаю, что норвежке надо верить, — подытожил свои размышления начальник заставы.

— А как же иначе, товарищ майор! — искренне удивился Степан. — Я, например, ни на йоту не сомневаюсь!

Иван Архипович сдержанно улыбнулся и задумался.

Замполит вошел в кабинет без стука, спросил: «Не помешаю?» и, кивнув поднявшемуся с места Степану, чтобы тот сел, остановился у стола, разглядывая разложенные там предметы.

— Я как раз хотел пригласить вас, Владимир Тарасович, — сказал начальник заставы. — Познакомьтесь, — он кивнул на бумагу. — Переброшена оттуда через речку.

— Оттуда?!

Лицо капитана вытянулось. Он взял записку и долго, очевидно не один раз, читал ее, шевеля губами.

— Понятно, — протянул он наконец. — Кто эта самая Виктория? Установлено?

— Думаю, что знакомая нам норвежка, которая гостит на хуторе Тора.

Капитан криво усмехнулся.

— И которую с чьей-то легкой руки окрестили Ингеборг... Понятно.

— Очень рад, что вам понятно. И что именно?

— Что все это либо провокация, либо обыкновенная чепуха. Взбалмошной девчонке захотелось побывать на советской заставе. С жиру бесится! Подобные факты, как вы знаете, уже имели место. На восемнадцатой, если не ошибаюсь.

— Разрешите обратиться к товарищу капитану? — Степан посмотрел на майора. — А если это все-таки не провокация, а сигнал, товарищ капитан?

— Какой именно, Панкратов?

— Что возможно нарушение границы.

Замполит смерил Степана строгим взглядом.

— Нарушение границы в условиях сопредельного капиталистического государства, к тому же входящего в НАТО, всегда возможно. Я говорил и буду говорить об этом. Тут вы правы. Но при чем здесь записка?

— В записке, осмелюсь доложить, сказано о срочном и неприятном для нас событии, всего вернее о подготовке к нарушению границы.

— Ну, так знаете ли можно до чего угодно домыслить! Нужны факты, — капитан снисходительно улыбнулся. — Вы еще слишком мало служите, Панкратов.

Майор перебил его.

Мне кажется, капитан, Что записку Нельзя оставить без внимания и вариант Панкратова отнюдь не исключается.

— Иными словами, вы полагаете, что Ингеборг, или как ее там, Виктория, вот так, ни с того ни с сего решила выдать нам своего же норвежца! Какая сознательность!.. А если она сама шпионка и хочет пробраться на заставу с целью разведки?

Майор отпил глоток чаю.

— И все-таки вариант Панкратова меня привлекает.

— Это же несерьезно, Иван Архипович! — капитан для пущей убедительности широко развел руками.

— Почему, Владимир Тарасович?

— Отвечу!.. Ну вот вы, Панкратов. Предположим, что вы не военнослужащий, а просто житель, лесник например, и живете вблизи границы. Вы заметили на нашей стороне какое-то подозрительное лицо. Больше того, Панкратов, вы убедились в том, что означенное лицо готовится совершить переход границы. Скажите, что бы вы предприняли в данном конкретном случае?

Степан не задумывался.

— Пошел бы на заставу и рассказал о своих подозрениях.

— Совершенно верно. Пошли бы на свою заставу и рассказали бы... А что делает Ингеборг, или как ее там, Виктория? Она, если верить вашей версии, почему-то предупреждает не своих, а наших! Очевидная чепуха. Это равносильно тому, если бы вы стали искать связи не с советскими, а с норвежскими пограничниками. Где ж тут логика?

Степан оторопел. Логики вроде бы и верно не было, и он растерялся, не зная, что ответить.

— Молчите? — капитан улыбнулся, и в его улыбке чувствовалось обидное превосходство. — Вот так, Панкратов... Прежде чем строить предположения, надо подумать. И крепко!

Майор понимал, что его заместитель расправлялся сейчас не столько со Степаном, сколько с ним, начальником заставы. Капитан искренне считал, что Иван Архипович слишком добр, даже мягкотел, что ему пора бы и в отставку, а он все тянет, занимает место, которое мог бы занять он, Петренко, и что майор отстал от жизни и свои отношения с подчиненными строит, мягко говоря, не таким образом, чтобы это укрепляло дисциплину и поднимало боевой дух заставы. Все это капитан не высказывал вслух ни в отряде, ни тем более в лицо майору, разве что в разговоре с начальством тяжело вздыхал всякий раз, когда заходила речь о майоре Дегтяреве.

— Человеческие поступки не всегда подчиняются логике, по крайней мере той, к которой мы привыкли, — сказал начальник заставы после некоторой паузы. — И кроме того, Владимир Тарасович, мы не можем игнорировать тот факт, что за рубежом есть и всегда были искренние друзья Советского Союза. Не только враги, но и друзья... Все! — он поднял телефонную трубку. — Дежурный, срочно вызовите «Пантеру».

Ночь прошла спокойно. Собственно, спокойствия как раз и не было, просто ночью ничего особенного не произошло.

После разговора с «Пантерой» начальник заставы приказал усилить наряды на трех участках границы. Он не делал секрета из записки Ингеборг — майор по- прежнему называл ее так, как привыкли называть пограничники.

Степан сразу стал героем дня. Его без конца расспрашивали: как он заметил записку, и говорила ли ему что-либо норвежка, и зачем она убегала от него. Степану было приятно рассказывать об этом, и он рассказывал.

С минуты на минуту на заставе ждали боевой тревоги. В отличие от прежних тревог, о приближении которых тоже всегда догадывались, эта тревога была совсем другой — настоящей, и совсем другим, настоящим было ее напряженное ожидание. С наблюдательного поста не спускали глаз с усадьбы Тора: не покажется ли Ингеборг.

Ингеборг не появлялась. Утром ее тоже не видели. Первый раз с тех пор, как она поселилась на границе, она не делала зарядки и не купалась. Возможно, тут была виновата погода, которая вдруг испортилась. Небо заволокли тучи, резко похолодало. Впрочем, такое уже случалось, но Ингеборг не изменила тогда своим привычкам.

На заставе притихли. Никто не отпускал острых шуток в адрес норвежки, как это бывало раньше. На нее как бы глянули другими глазами, как на своего человека, судьба которого стала волновать. Всех сильнее тревожился Степан, ему мерещилось, что Ингеборг уже нет в живых: ее убил тот самый негодяй, о котором она предупреждала.

Майор тоже нервничал, не ушел на ночь домой, а вздремнул у себя в кабинете, и то не больше часа, а потом тяжело шагал по двору, заметно прихрамывая. Он всегда начинал прихрамывать перед тем, как портилась погода, — это давали себя знать раны и контузии, полученные на фронте. Под утро он отправился на пост, откуда наблюдали за усадьбой Тора, и долго рассматривал в трубу знакомую до мелочей усадьбу. Уже говорилось, что Кирсти обычно вставала первой в пять часов по норвежскому времени, и он ждал этой минуты, чтобы увидеть, не нарушит ли сегодня старуха заведенный порядок. Ровно в пять Кирсти спустилась с крыльца и пошла с подойником в руке в свой красный сарай. Вслед за ней минут через пятнадцать обычно показывался Тор, он шел качать ручным насосом воду в бак, что стоял на чердаке дома. Но минуло двадцать минут, полчаса, а Тор не появлялся. Ночью его тоже не видели. Накачав бак. Тор обычно помогал жене выгонять коров, но сегодня этим занялась сама Кирсти. Она несколько раз посмотрела в сторону тропинки, что вела к пансионату. Очевидно, Кирсти кого-то ждала, и этот кто-то должен был вскоре прийти. Держалась Кирсти спокойно и работала, как обычно, без суеты.

Начальник заставы передал трубу сержанту и стал мысленно рассуждать. Ни Тор, ни Ингебоог не заболели, решил он, потому что, случись такое, Кирсти была бы встревожена и смотрела бы на дорогу, ведущую в поселок: только оттуда можно было ждать доктора. Ни Тора, ни внучки дома, пожалуй, нет иначе, почему работает одна старуха. Но ни Тор, ни Ингеборг не уехали в поселок, ибо велосипед стоит у крыльца, а мотоцикл ни разу за ночь не подал своего зычного голоса. Тор и внучка могли, следовательно, только уйти пешком, причем не в поселок, а куда-то еще, по всей вероятности в сторону заброшенного пансионата.

Майор тут же связался по телефону с постом, наблюдавшим за этим пансионатом, но дежуривший там Борис Замятин доложил, что ни в доме, ни вблизи от него ничего подозрительного заметить не удалось.

Часам к восьми наполз с севера туман: исчезла из глаз усадьба Тора. Мелкие холодные капли дождя ручейками текли по капюшону плаща, когда майор возвращался на заставу. «Нога вернее барометра», — невесело подумал он, с трудом одолевая скользкий спуск с сопки.

На заставу он пришел одновременно с нарядом возвращавшимся с самого северного участка, выслушал рапорт ефрейтора Симоняна («Признаков нарушения государственной границы не обнаружено»), спросил у дежурного, что нового («Спокойно, товарищ майор») и чуть поразмыслив, где перекусить — дома или на кухне, завернул на кухню, где сейчас дежурил Панкратов.

— Здравия желаю, товарищ майор! — приветствовал Степан начальника заставы.

— Здравствуй... Мне молока, если осталось, — майор с шумом стянул с себя мокрый плащ и грузно сел за стол.

— Кипяченого? А может, парного хотите? Только что подоил.

— Тогда парного... Ну и погодка! — начальник заставы зябко поежился.

— Самая подходящая для нарушителя! — Степан выжидающе посмотрел на майора, рассчитывая вызвать его на откровенность. Но майор молчал, пил маленькими глотками молоко, и Степан сказал, что Ингеборг сегодня не выходила из дому.

— Знаю.

— И вообще ее на хуторе не видно.

— Не видно, — подтвердил начальник заставы.

— Так что ж вы так и не встретитесь с ней?

Майор усмехнулся.

— Не переходить же мне границу!.. Капитан где, не видел?

— Отдыхать пошел. Как с границы вернулся, чаю попил и пошел. Промок весь.

— Тогда и мне, пожалуй, налей чаю. Только погорячей.

Но выпить его майору не удалось: вбежал запыхавшийся дежурный.

— Товарищ майор! Кто-то «спасите» кричит с речки... Тонет, что ли. Ничего не видать из-за тумана...

Начальник заставы, за ним Степан, дежурный выбежали во двор. У берега уже толпилось несколько пограничников, они что-то пытались разглядеть в кромешной серой пелене, окутавшей реку.

— Слышите, товарищ майор! — сказал дежурный.

С реки явственно донесся женский голос, то же русское слово «спасите».

— Это Ингеборг! — воскликнул Степан.

Не раздумывая ни секунды, он начал стягивать с себя сапоги, белую поварскую курточку, гимнастерку...

— Дер-жи-тесь! — крикнул он уже набегу.

— Дер-жи-тесь! — хором подхватили другие.

— Стой! Куда!? — в окрике капитана Петренко слышалась ярость. Его квартира была рядом, и он выскочил из нее, услышав суматоху. — Ах. вы здесь, товарищ майор... Простите, не заметил... Что случилось?

— Человек тонет... Шлюпку! Быстро!

Степан ничего этого не слышал. Он был уже в воде, в бурном, стремительном потоке. Пограничная речка отличалась одной особенностью: стоило начаться дождю, как она быстро разбухала и становилась довольно грозной.

Сперва Степан бежал по скользким валунам, потом, когда вода дошла до пояса, поплыл к тому месту, откуда все еще доносилось: «Спа-си-те!». Он не мог думать ни о чем, а лишь плыл, борясь с течением, с ледяной водой и туманом, который мешал ориентироваться, и через минуту Степан уже не знал бы, куда плывет, если бы не голос. Теперь он раздавался отчетливее; вот что-то светлое мелькнуло впереди, Степан бросился туда и увидел Ингеборг. Она держалась обеими руками за голый, чуть выступавший из воды валун. «Так вот почему ее не отнесло вниз», — мелькнуло в голове Степана.

— Я здесь! — крикнул он.

Она заметила его, отпустила руки, чтобы поплыть к нему, но вдруг вскрикнула и камнем ушла под воду. Степан успел нырнуть одновременно с ней, подхватил почти невесомое ее тело, вытолкнул его наверх и, поддерживая одной рукой, стал что есть силы загребать другой к своему берегу. Через несколько минут он с облегчением почувствовал, что может достать ногами дно. Тогда он стал, взял Ингеборг на руки, поднял ее над водой и, шатаясь от течения и усталости, внезапно охватившей его, пошел со своей ношей. Ингеборг машинально обхватила его за шею руками, обняла, и только тут Степан понял, осознал, кого он несет, что у него на руках девушка, та самая норвежка, которую он любит, и что все, что происходит сейчас, не сон, а явь, которая, наверно, никогда больше не повторится. Тогда он остановился, наклонил голову, отыскивая дрожащими губами ее лицо, и бережно, с наслаждением поцеловал Ингеборг в губы.

Она вздрогнула и улыбнулась.

— Отпусти меня, — сказала она. — Я теперь сама пойду... Надо быстро найти твой начальник. Где он, скажи?

— Ты сейчас его увидишь, близко уже...

Он обнял ее, поддерживая, чтобы она не упала, и повел напрямик на доносившиеся голоса.

— Ой, больно! — Ингеборг споткнулась о камень.— Русская земля... Она такая же, как наша.

Навстречу им уже бежали.

— Живая! — выдохнул кто-то с облегчением.

— Где Папа? — спросил Степан тихонько.

— Вот он идет.

— Товарищ майор!.. — начал было Степан, но начальник заставы махнул рукой.

— Отставить!.. Проводишь в кабинет... Повар, быстро горячего чаю... Никитин, сходите ко мне домой и попросите у Марии Петровны халат.

Лишь после этого он остановился перед норвежкой и, козырнув, сказал.

— Вы хотели меня видеть, фрекен Виктория. Я к вашим услугам. Пройдемте в помещение.

Ингеборг улыбнулась.

— Спасибо...

Она смотрела по сторонам с явным любопытством. Ее ничуть не смущала ни набедренная повязка, ни восхищенные взгляды, которые бросали на нее солдаты. Она шла, радостно улыбаясь и поворачивая голову то вправо, то влево, иногда оглядываясь. Теперь она опиралась о плечо Степана, который, кажется, смутно понимал, что происходит вокруг. У него кружилась голова от усталости, от близости Ингеборг и счастья, что она осталась жива, и со стороны казалось, что не он ведет норвежку, а она его. Он не сводил с нее влюбленных глаз, и она тоже откровенно выделяла его из других, то и дело поворачивала к нему свое восторженное лицо и улыбалась не так, как всем, а сдержанно и смущенно.

Замполит поджидал их у входа в казарму. Он подозрительно и хмуро смотрел на норвежку, которая кивнула и ему, как кивала всем встречным, приветливо и удивленно. Капитан не ответил.

— Слишком много сопровождающих, товарищ майор — угрюмо сказал он. — И вообще, этот вид! Разврат какой-то...

— Успокойтесь, капитан, халат уже несут.

С халатом пришла сама Мария Петровна.

— Какая хорошенькая! — сказала она, с откровенным интересом разглядывая неожиданную гостью. — Ну, здравствуй, здравствуй... Надеюсь, ты с добрыми намерениями к нам пришла?

— Здравствуйте... — Ингеборг поморщила лоб. — Намерения... намерения.. Что такое намерения? Забыла!

— Ну как тебе сказать, с мыслями, значит.

— А... а... Поняла. Конечно! Конечно.

— Нам некогда, Маруся, — начальник заставы нетерпеливо посмотрел на жену. — Ты уж извини.

В кабинете на письменном столе стоял стакан горячего чая.

— Прошу. И так, что вы хотели мне сообщить, фрекен Виктория?

— Мне кажется, товарищ майор, что сначала следует соблюсти формальности, — сухо, но настойчиво сказал капитан.

Норвежка поняла его.

— Нет... Формальности лучше дальше... потом то есть. Сначала есть дело. Неприятность сначала... Правда, господин майор?

— Да, да, конечно. Сначала дело, фрекен.

Они остались в кабинете втроем: начальник заставы, заместитель и норвежка.

— Вы мне верьте... Я правду буду говорить... Один плохой, очень плохой человек скоро перейдет вашу границу.

— Вы знаете, где он ее перейдет, фрекен?

— Если вы дадите карта местности, я могу указать.

Майор открыл сейф и достал карту.

— На ней гриф «Совершенно секретно», товарищ майор.

— Я знаю об этом, товарищ капитан! — повысил голос начальник заставы. — Прошу вас, фрекен.

Ингеборг довольно быстро разобралась в карте, нашла заставу, провела пальцем от нее к северу, бормоча по-норвежски названия каких-то урочищ, потом ее палец скользнул вправо, к востоку, и остановился в тылу, километрах в двух от границы.

— Вот, — сказала норвежка.

— Извините, это невозможно, фрекен. Граница, как вы видите, проходит здесь. — Майор показал на широкую извилистую линию между двумя государствами.

— Я знаю... Но он вылезет там, где я показала. Вот!

— По-моему, она нас сбивает с толку, — шепнул на ухо майору Петренко.

— Да не мешайте вы, ради бога! — поморщился начальник заставы. — Что значит «вылезет», фрекен?

— Из земли... Есть ход подземельный, длинный, три километра. Бывалая... Нет, бывшая, правильно, бывшая шахта. Никель. Понимаете? Смешанная акционерная компания.

Майор поднял на Ингеборг внимательные глаза.

— Вы твердо знаете про подземный ход, фрекен?

— Да... Я видела карту... Тот человек приносил дедушке... Плохой человек. А дедушка хороший, — она волновалась и путала слова. — Но дедушка боится, что его убьют, — для пущей убедительности она показала, как это сделает плохой человек выхватила из воображаемой кобуры воображаемый пистолет, прищурилась, целясь в капитана, и нажала пальцем воображаемый курок. — Вот так!.. Дедушка двадцать один лет работал в той шахте. Он помнит вход и выход. У него хороший память.

— Значит, фрекен, если я вас правильно понял, ваш дедушка взялся проводить плохого человека.

— Да. Он сказал бабушке, что идет посмотреть один старый дом. Вот этот, — она сразу же нашла на карте пансионат. — Из него можно спускаться... погреб называется, да?.. А мне сказал быстро идти сюда и все рассказать.

— Где сейчас ваш дедушка и тот человек?

Ингеборг посмотрела на часы.

— Без пяти десять. Значит, по-нашему без пяти восемь... Они уже в подземном ходе.

— Черт возьми! Однако...

Не так печально! — она ободряюще и весело улыбнулась. — Дедушка сказала, что будет долго водить подземельными коридорами туда-сюда. Не меньше. чем три часа... Там в одном месте упал потолок...

Начальник заставы спрятал карту в полевую сумку.

— Спасибо, фрекен Виктория. А теперь, простите, я вынужден прервать разговор, — он снял телефонную трубку. — Объявите тревогу.

И сразу же за стеной раздался торжественный и возбужденный голос дежурного.

— Застава, в ружье!

«Застава, в ружье!» — донеслось уже со второго этажа. Послышался громкий топот ног, голоса, стук разбираемого с пирамиды оружия, щелканье затворов...

— Вы останетесь на заставе, капитан. Постарайтесь, чтобы фрекен не скучала... Надеюсь, она погостит у нас... хотя бы три часа, — майор сказал это уже на ходу, обернувшись.

Через несколько минут во дворе затарахтел мотором вездеход, заурчал зеленый газик начальника заставы, и все это стремительно умчалось куда-то, поглощенное тяжелым промозглым туманом.

Капитан Петренко смутно представлял, что делать ему с норвежкой и как ее развлекать, пока не вернется операции начальник заставы. Поручение майора он считал несерьезным, даже обидным, особенно в то время, когда возможен переход границы, во что, впрочем, капитан почти не верил, подозрительно относясь к каждому слову норвежки.

Нити операции, которая только что началась, теперь вели к нему, к телефону и открытой связи по рации. Все это было слишком секретно для того, чтобы их слушал перебежчик, к тому же понимавший по-русски, и капитан проклинал в душе норвежку и майора, взвалившего на него обязанность возиться с нею. И в то же время он считал себя в ответе за поведение норвежки и не решался, не мог перепоручить ее кому-либо другому, не имея на то прямого распоряжения начальства.

Виктория как ни в чем не бывало сидела на диване, поджав ноги, и с любопытством рассматривала обстановку кабинета или же глазела в окно, пока капитан не задернул занавеску, а когда входил дежурный, не стесняясь переводила взгляд на него и даже улыбалась к явному неудовольствию капитана. Дежурный тоже больше смотрел на перебежчицу, чем на того, к кому обращался, и это нарушение доставляло замполиту новую неприятность.

— Извините... — это было единственное слово, которое он говорил Виктории, прежде чем выйти в коридор к телефону.

Ему приходилось каждый раз выходить туда, оставлять распахнутой дверь и, прикрыв рот ладонью, шепотом бормотать в трубку, не спуская при этом подозрительного взгляда с норвежки. Будь он начальником, он, как полагается, изолировал бы иностранку до выполнения всех формальностей, связался б с отрядом, может быть даже с округом, оформил бы документы, снял допрос, а не вел бы этакую легкую беседу, как майор,— в общем, сделал бы все так, как этого требует устав пограничной службы. Но на заставе главным пока был не он, а майор, и с этим приходилось считаться.

Один звонок был из отряда. Капитан втайне ждал его, полагая, что там еще не знают о происшествии, и надеясь доложить о нем так, как он считал нужным.

— Здравия желаю, товарищ полковник!.. Норвежка? Вы оказывается уже в курсе, товарищ полковник! Она... Она здесь, — он машинально покосился на Викторию. — Очень подозрительно... — капитан вдруг осекся, и на его лице отразилось полнейшее недоумение. — Что? Создать условия? Есть, товарищ полковник. На квартиру майора Дегтярева? Понял вас. Будет исполнено, товарищ полковник... До свидания.

Он растерянно отдал трубку дежурному, медленно и тупо осознавая только что полученное распоряжение. Полковник говорил с ним резко и совсем не так и не о том, на что рассчитывал капитан, предвкушая возможный разговор с «Пантерой».

Он натужно улыбнулся, возвращаясь в кабинет, не понимая, впрочем, зачем нужна эта улыбка и как вести себя дальше после разговора, но в это время скпипнула дверь, и на пороге появилась жена майора Дегтярева.

— А, Мария Петровна!.. Я вас как раз ждал, — сказал капитан неестественно бодро.

— Знаю, что ждали...

— Познакомьтесь. Вот, фрекен Виктория. Наш гость...

— Да мы уже знакомы, Владимир Тарасович, — она обернула к норвежке добродушное оплывшее лицо. — Я за тобой пришла... Пойдем-ка, голубушка, обедом тебя накормлю. Проголодалась небось.

Виктория обрадовалась.

— С удовольствием, фру... — ей надоело сидеть под хмурым взглядом молчаливого и угрюмого капитана.

Мария Петровна взяла ее под руку, и они вышли.

Туман понемногу рассеивался, и уже стали видны, обозначились очертания ближних зданий, но противоположный берег все еще был закрыт мглою.

— Где тот юноша, который меня утащил из речки? На руках! — Виктория радостно рассмеялась, должно быть вспоминая, как ее нес Степан. — Он тоже уехал ловить плохой человек?

Мария Петровна понимающе улыбнулась.

— Как приятно, что он не уехал ловить... Я хочу ему сказать несколько благодарственных слов. Можно это?

— Панкратов... Нет, не уехал. Дежурит на кухне.

— Не возбраняется, — разрешила Мария Петровна.

Майор, наверно не без умысла, отстранил Степана от боевой операции, а оставил на заставе. Степан обиделся. Он считал в душе, что вся история с нарушителем, с возможной поимкой этого нарушителя началась благодаря ему, Степану, и что он имеет моральное право принять участие и в финише.

Это было действительно обидно — столько ждать настоящего дела, боевой, а не учебной тревоги, и остаться вместо повара на заставе. По малости прожитых на свете лет он еще не боялся риска, с которым связана каждая боевая операция на границе. Правда, сегодня опасность представлялась минимальной, слишком неравны были силы, к тому же пограничники знали то, чего не знал нарушитель. И все-таки, пытаясь перейти кордон, берут с собой не букет роз, а пистолет, может быть действительно бесшумный, как об этом не раз напоминал замполит в своих беседах.

И в то же время, оставшись на заставе, он мог увидеть Ингеборг, да что мог, он обязан был ее увидеть! Мысли его раздваивались: то он представлял в воображении машины, своих товарищей, которые, возможно, сейчас уже лежат, затаившись среди камней, то Ингеборг, которую час назад нес вот этими руками. Он с изумлением, даже почтительно посмотрел на свои руки, вспоминая в подробностях и переживая вновь и вновь, как он держал Ингеборг, стараясь не поскользнуться на покрытых слизью валунах.

Ингеборг была совсем рядом, в соседнем доме, и это заставляло Степана пребывать, когда он думал о ней, в каком-то непонятном, блаженном состоянии. На кухне стоял телефон, и Степан часто надоедал дежурному, справляясь, нет ли чего нового от ребят и не отпустил ли замполит норвежку.

...Степан не ожидал ее здесь. Когда она вошла вслед за женой майора, он ахнул от радости, которая тут же сменилась смущением: ему не хотелось, чтобы Ингеборг видела, как он чистит картошку и моет бак из-под кислых щей.

— А мы к тебе в гости, — сказала Мария Петровна, с опаской поглядывая — все ли чисто на кухне. — Примешь?

Лицо Степана расплылось в улыбке.

— С удовольствием, Мария Петровна. Как не принять!

— Вот гостью тебе привела...

— Вижу...

Он говорил с женой майора, а сам смотрел только на Ингеборг, и она тоже смотрела только на него, не опуская глаз и улыбаясь точно так же, как на берегу, смущенно и радостно.

— Я пришла принести тебе мое спасибо... нет, благодарность лучше говорить по-русски, — сказала она тихо.

— Это я тебя должен благодарить, Ингеборг. От всей заставы...

Она улыбнулась.

— Мое имя Виктория. Не Ингеборг... А твое?

— Мое — Степан... Мы тебя на заставе все звали Ингеборг.

Она стояла перед ним, тоненькая, в старомодном с чужого плеча халате, который был невероятно широк, просторен, и ей пришлось чуть не дважды завернуться в полы. Пояс почему-то отсутствовал и, когда Виктория в разговоре взмахивала руками, подкрепляя жестом не найденное русское слово, халат распахивался, и Степан снова видел ее стройную загорелую фигуру в набедренной повязке.

— Мы на минутку к тебе, — сказала Мария Петровна. — Домой собрались, обедать.

— А зачем домой? — удивился Степан. — У Меня тоже обед готов.

— А вкусный? — спросила Мария Петровна.

— Конечно! Борщ с мясом. Каша гречневая, с грибами между прочим. Компот...

— А я для гостьи куриный бульон сварила. Блины завела...

— Нет, нет! — Виктория даже замахала руками перед собой, чтобы подкрепить это свое «нет-нет!». — Лучше здесь, кухня! Можно? И Степан тоже рядом. Можно?

— В самом деле, давайте тут... — в его голосе было столько нежной просьбы, что Мария Петровна улыбнулась и сдалась.

— Будь по-вашему... Только ты позвони-ка сперва дежурному, может что слышно.

— Это я мигом, — обрадовался Степан. — Вы не беспокойтесь, Мария Петровна. Все будет хорошо.

Она тихонько вздохнула.

— Дай-то Бог!

Степан крутанул ручку аппарата.

— Ну как дела там? Ничего нового? Ясно. Мария Петровна интересуется. Если что, брякни на кухню... Обедом кормить буду... — он положил трубку. — Новостей пока нет...

Обед понравился. Тарелка с огненным борщом аппетитно дымилась, и Виктория, увидев кухонную деревянную ложку, затребовала именно ее, а потом смешно дула на эту ложку, прежде чем сделать глоток.

— Ой, как вкусно! — повторяла она каждый раз.

Она сидела наклонясь над тарелкой, и ей приходилось высоко поднимать глаза, когда она смотрела на радостно улыбающегося Степана.

Мария Петровна тоже хвалила повара, хотя и более сдержанно, особенно за кашу с грибами, которую майор не любил, а она любила, но не варила из-за мужа.

После обеда она сама помыла посуду, потом позвонила дежурному и, вздохнув, начала ходить по столовой взад-вперед, а Степан и Виктория все сидели, разговаривали и смотрели друг другу в глаза.

— Уж не влюбилась ли ты, моя милая, в нашего Степана? — спросила Мария Петровна и растерялась, услышав в ответ.

— Влюбилась... с первого глаза... нет, взгляда... Всегда забываю, как надо правильно.

Марию Петровну поразили не сами эти слова, которые также можно было принять за шутку, за шалость, а то, каким голосом их сказал Виктория.

— Вот тебе и на! — озадаченно подумала Мария Петровна и замолчала, поверив.

...Три часа подошли к концу, а на заставе все еще не знали, закончилась ли операция. Связи с секретом не было, она прекратилась в то время, когда наряд занял исходную позицию. Трижды за это время капитан самолично разыскивал по телефону Марию Петровну и справлялся, как себя чувствует фрекен Виктория.

К исходу четвертого часа его снова вызвала «Пантера» и полковник сообщил, что операция прошла успешно. Капитан хотел было получить указание, что делать с норвежкой, но на той стороне провода положили трубку, и он остался со своими мыслями, трудно переживая теперь уже очевидный факт, что оказался прав не он, а майор и даже какой-то там рядовой Панкратов, который не заканчивал ни академии, ни погранучилища даже, да к тому еще и служил на границе без году неделю.

Виктория сидела на квартире майора, и Степан упросил дежурного не звонить Марие Петровне, а помчался туда сам, чтобы первому сообщить новость.

— Можно?

По его восторженному виду Мария Петровна все поняла и без слов, и все же Степан выпалил, вытянувшись перед женщинами, как перед командиром.

— Операция прошла успешно! Только что позвонили...

Виктория бурно захлопала в ладоши, но вдруг подбежала к Степану и, не стесняясь майорши, обняла, прильнула к нему да так и замерла.

Мария Петровна посмотрела на обоих, показала головой и грустно вздохнула. «Что ж дальше будет с вами, бедные вы мои!»

В отрогах Гиндукуша

Вот уже две недели, как я жил на пограничной заставе на самом юге страны. Просыпаясь, я видел из окна сплошь покрытые красными тюльпанами сопки, а за ними голубоватые с белыми прожилками льда горы Гиндукуша. Это уже был Афганистан.

Пока солнце не начинало жечь и не поднималось слишком высоко, оно подсвечивало тюльпаны сбоку, и тогда и без того чистые краски их приобретали неправдоподобно яркий цвет. Казалось, что склоны холмов объяты холодным пожаром.

Возвращающиеся с нарядов пограничники приносили с собой по охапке цветов, и на заставе не осталось ни одного подоконника, на котором бы не стояли тюльпаны.

— Будьте осторожны, — предупредил меня капитан Иван Петрович Свиридов, — вместе с тюльпанами оживают змеи.

На заставу змеи пока не заползали, но капитан сказал, что все еще впереди и не было лета, чтобы кто-либо из пограничников разок-другой не обнаружил в казарме то гюрзу, то кобру.

Старшина Сидоренко, сочувственно улыбаясь, принес мне со склада сапоги и сказал, чтобы я их обязательно надел, если собираюсь идти в сопки.

— Гюрза, коли подскоче, выше колена може цапнуть, — заявил он со знанием дела.

Я натянул сапоги, взял в целях самозащиты саксауловую палку и вышел за ворота заставы. Палку я выбрал на дровяном складе. Она оказалась тяжелой и такой твердой, что, когда я попробовал чуть заострить конец, топор отскакивал от нее, как от камня.

На границу я приехал на все лето. Я занимался в университете и проходил свою первую производственную практику. Много лет назад наш профессор Олег Петрович Соколовский служил здесь на границе, а потом не раз бывал в экспедициях в этих краях. Он утверждал, что нет другого места на земле, где было бы такое удивительное сочетание пустынной и степной растительности, и добился, чтобы меня послали именно сюда.

На заставу же мне удалось попасть вот каким образом. В университете я сотрудничал в многотиражке, посещал занятия литобъединения, и там встретился однажды с заведующим отделом журнала «Пограничник». Это случилось незадолго до отъезда на практику, и Сергей Сергеевич — так звали завотделом — предложил мне написать для них очерк, а может быть и рассказ. Отношения от журнала оказалось достаточным, чтобы меня радушно приняли на одной из застав, зачислили на довольствие и поставили узкую солдатскую койку в маленькой пустовавшей комнате.

— Ну что ж, — сказал мне при встрече начальник заставы капитан Свиридов, — живите, пока не наскучит. Правда, комфорта тут особого нету, вода солоновата, жара пятьдесят градусов в тени скоро начнется, однако я со своим семейством тут уже двадцать первый год служу. И ничего...

Когда я приехал, сопки еще стояли голые, на их склонах в беспорядке валялись сухие стебли ферул, напоминавшие оглобли. Пограничники называли их дудками за то, что внутри стеблей ничего не было, одна пустота. Потом сопки зазеленели, потом вроде бы порыжели, стали в крапинку, это выходили из земли острые стрелки с похожими на пули тугими бутонами тюльпанов, а еще через день-другой все это вдруг занялось огнем и заполыхало.

Надо сказать, что сопки лишь издали казались сплошь красными, на самом деле здесь росли тюльпаны разных оттенков. От профессора Соколовского я слышал, что тут можно встретить даже черный тюльпан, такой, как в романе Дюма того же названия, и мне захотелось поискать в горах — нет ли там этой диковины. На заставе рассказывали, что в прошлом году приезжали сюда голландские цветоводы, которые собирали луковицы диких туркменских тюльпанов для скрещивания со знаменитыми культурными формами.

Утро только началось; когда я вышел за ворота, солнце еще грело, а не жгло, и после довольно прохладной ночи и тумана, заволакивавшего на рассвете Гиндукуш, прикосновение его лучей было приятно.

— Пойду на Зеленую падь, — доложил я начальнику заставы.

Я всегда говорил ему, куда собираюсь идти, так распорядился капитан, чтобы знать, где меня искать, если я заблужусь.

— Добро, — ответил начальник заставы.

Кроме саксауловой палки я взял с собой гербарную рамку, сверток с едой, флягу и, конечно, блокнот, с которым вообще никогда не расставался.

На Зеленую падь я уже ходил однажды с пограничным нарядом. Это был трудный и изнурительный путь— все время с сопки на сопку, без малейшей тени и без единого кустика, куда ни кинешь взгляд. Зато в самой пади журчал текший из Афганистана ручеек и росли дикие маслины, алыча и яблони.

Но дотуда еще было далеко.

Я шел прямо по тюльпанам, по драгоценной россыпи их, раздвигая ногами упругие стебли, и меня не оставляло ощущение, будто я нахожусь в каком-то большом городе и забрался на клумбу, которую обычно устраивают перед горсоветом, и что вот-вот раздастся резкий и требовательный свисток милиционера. Но было тихо, никто не свистел, кроме птиц, среди которых выделялась одна, величиной с дятла и голубоватая. Правильного имени ее я не знал, здесь же пичугу прозвали «пограничником» за то, что она всегда отдыхала на телефонных столбах, которые шли вдоль контрольно-следовой полосы.

«Интересно, где же змеи, которыми меня так пугали?» — подумал я, поглядывая время от времени под ноги. Змеи, к счастью, не попадались, хотя я не только вглядывался, но и прислушивался: не раздается ли зловещее шипение кобры и не поднимается ли над тюльпанами ее маленькая головка с раздутой шеей? Все это было мне известно по книгам и научно-популярному фильму об Индии, случайно увиденному перед отъездом.

Сказать откровенно, мне даже хотелось встретить змею. Со мной была тяжелая саксауловая палка, вполне достаточная для того, чтобы справиться с любой ползучей тварью, и кроме того мне казалось, что в этой первобытной безлюдной пустыне я просто был обязан чувствовать себя таким царем природы, перед которым все живое должно бежать в трепете и страхе.

Поразительно, как быстро набирало силу солнце.

Буквально с каждой минутой оно пекло все сильнее, и моя белая похожая на детскую панамку шляпа, тоже взятая у пограничников, казалось, готова была вот-вот сморщиться и свернуться от жары, как сорванный с дерева лист. Особенно чувствовалась духота, когда приходилось идти через песчаные голые лысины: песок там накалялся до такой степени, что жег даже через толстые подметки армейских сапог.

В такие минуты на меня находила хандра, замедлялось движение мысли и единственное, о чем я думал — зачем занесло меня в эту жарко натопленную печь, что потянуло в это чертово пекло, вместо того, чтобы поехать в милые моему сердцу брянские леса. Там тоже можно было составить великолепный гербарий и даже найти в глухой чаще бора такую редкость, как орхидею «венерин башмачок».

А здесь...

Кругом было пустынно и голо, ничего кроме тюльпанного ковра да голубоватых гор на горизонте. Места эти славились каракулевыми овцами, но на всем пути мне ни разу не встретилось ни одной овечьей кошары, ни одного глинобитного домика чабанов и ни одного человека. Хозяевами тут были пограничники, которые сейчас, быть может, даже следили за мной из своего секрета.

Что касается меня, то я ничего не видел, а тяжело шагал в сторону Зеленой пади, с каждым шагом все медленнее и труднее, иногда доставал из рюкзака флягу с нагревшейся водой и делал два глубоких глотка. Тревожное ощущение границы, владевшее мною в первые дни пребывания на заставе, несколько притупилось, и теперь мне хотелось только одного — поскорее добраться до ручья и намочить в нем свою разгоряченную, пылающую голову. Я даже прислушивался время от времени — не донесется ли далекий лепет потока, бегущего по камням, но было тихо.

И вдруг — нет, это мне не показалось, потому что галлюцинациями я, слава богу, пока не страдаю, — я отчетливо услышал песню. Женский, и как мне почудилось, молодой голос пел что-то незнакомое, и эти неожиданно возникшие звуки в том месте, где никого не должно было быть, мне показались настолько удивительными, что я невольно остановился. Первым делом я попытался разглядеть, кто же это поет, но никого не увидел: очевидно, нас разделяла самая макушка сопки, куда я взбирался.

«Кто это? — спросил я сам себя. — Жена одного из офицеров заставы?». Пожалуй, нет. Когда я уходил, все три женщины были дома и никуда не собирались. Значит, кто-то другой. Версию о нарушителе я отбросил немедленно: надо быть круглым дураком, чтобы петь песни, собравшись тайком перейти границу.

Я почему-то перестал чувствовать жару, прибавил шагу и через несколько минут вышел на гребень сопки.

Среди моря цветов да еще сверху я в первый момент даже не приметил сидевшую, должно быть, на камне девушку лет семнадцати, в пестром коротком, до колен, платье и платке, стянутом узлом на затылке. Меня она, очевидно, увидела сразу, потому что перестала петь и ни с того ни с сего обратилась ко мне с такими словами.

— Так это ты на пятой заставе поселился?.. Я давненько тебя разглядела издали еще, когда ты около Змеиной сопки шел.

— А ты кто такая? — спросил я, не зная поначалу, как себя вести с ней.

— Гюрза... Разве тебе на заставе ничего про меня не говорили?

— Нет... А почему это у тебя такое странное имя — Гюрза?

— Прозвище, однако... А тебя как кличут?

Я ответил, и начал довольно бесцеремонно рассматривать свою новую знакомую. У нее была смуглая кожа, из-под платка торчали темные подстриженные волосы, а в круглом лице, особенно в чуть прищуренных от природы глазах, чувствовалась хоть и далекая, однако ж заметная тюркская кровинка.

Тут Гюрза встала, одернула платьице и даже попыталась прикрыть подолом голые коленки, одной рукой забросила на плечо мешок, а в другую взяла лежавшие рядом тюльпаны. Ни мешка, ни тем более тюльпанов я, сказать по правде, раньше не заметил, потому что смотрел только на девчонку. Между тем тюльпаны у нее были особенные, редчайшие — таких крупных и таких темных, почти черных тюльпанов я ни здесь, ни в другом месте не видел ни разу. Кроме того, все цветы были не сорваны, а бережно выкопаны — с луковицами и комочками земли на них.

— Ты что это, тюльпаны разводишь? — спросил я заинтересованно.

— Ага... — ее голос прозвучал довольно рассеянно.

Она посмотрела куда-то вправо и вниз, прищурила свои и без того узкие глаза и, бросив наземь мешок, вихрем помчалась с сопки. Через десяток шагов выбранный способ передвижения ей, очевидно, показался неудачным, потому что она резко остановилась, села, притянула колени к груди, сложилась втрое, прижала юбчонку руками и... покатилась, как колобок, все быстрее и быстрее.

— Вот это да! — я мысленно ахнул, глядя, как мелькали на фоне красно-зеленого ковра ее платье, голые ноги в тапочках и белый платок.

Через несколько минут почти у подножия сопки она замедлила движение, распрямилась, словно внутри у нее спрятана пружина, и как ни в чем не бывало вскочила на ноги.

— Эй ты! — донесся снизу ее голос. — Иди сюда. Тут один цветок я нашла. Покажу.

— А мешок твой тут оставить? — крикнул я.

— Нет, с собой захвати... Только осторожно. В нем змеи.

Сообщение насчет змей я, конечно, принял за шутку, но все же мешок не вскинул на спину, как она, а держал в руке, пока долго и не совсем уверенно спускался по травянистому, мягкому, однако ж довольно крутому склону.

— Глянь-ка, какой тюльпан, такой нечасто и сыщешь, — сказала Гюрза.

В руке она держала нож довольно устрашающей формы и размера, которым окапывала цветок. Цветок был бледно-лимонный, почти белый, и крупный, по крайней мере его чашечка заметно возвышалась над другими.

Закончив работу, Гюрза старательно вытерла лезвие о траву, нажала какую-то кнопку на пластмассовом блестящем черенке, отчего сам клинок сразу же куда-то спрятался, потом проделала еще какую-то манипуляцию, после чего клинок мгновенно появился снова. Так она баловалась ножом несколько раз, по всей вероятности для того, чтобы похвастаться передо мной своим хитрым инструментом.

— Из контрабанды... Английский, — сказала она как бы между прочим, а сама блеснула, стрельнула в меня восхищенными и озорными глазами.

— Таким ножом человека убить можно.

— А зачем человека убивать? Пускай живет... Мешок-то поклади, чего держишь?

Спохватившись, я опустил мешок на землю и вдруг к немалому своему ужасу заметил, что внутри что-то пошевелилось.

— Так что, там действительно змеи? — спросил я испуганно.

— А то нет... Я ж кричала тебе, чтоб ты осторожнее нес. А то попортишь мне добычу... Проверить надо.

Она подошла к мешку, склонилась над ним и стала раскручивать веревку, которой он был завязан. Движения ее рук, такие быстрые вначале, постепенно становились осторожнее и медленнее.

— Отойди-ка ты немножко, — сказала она мне, не спуская глаз с мешка.

Я поспешно отодвинулся на шаг, продолжая с любопытством и беспокойством наблюдать за ее руками.

Послышалось злое и долгое шипение, будто выпускали воздух из велосипедной камеры, бок мешка зашевелился сильнее, и не успел я опомниться, как из образовавшегося отверстия высунулась блестящая узкая змеиная голова. Но тут отпущенная было веревка слегка затянулась снова, сдавив шею змеи, которая теперь не могла ни просунуться вперед на волю, ни уползти назад в мешок. Единственное, что она делал, это шипела, вращала головой, пытаясь дотянуться до рук Гюрзы, и высовывала свой красный, горящий, как пламя, язычок.

— Потерпи, ну потерпи, глупенькая... — послышался ласковый голосок Гюрзы. — Убивать я тебя не собираюсь, это только плохие люди змей губят...

Несмотря на ласковые слова, она все сильнее затягивала веревку, и движения змеи становились все более вялыми и сонными.

Гюрза, очевидно, ждала какого-то момента. Лицо ее раскраснелось, глаза блестели, рот чуть-чуть приоткрылся, обнажив мелкие влажные зубы, все в ней было напряжено, собрано, словно перед броском, наконец ожидаемый момент наступил — правая рука Гюрзы метнулась в сторону, затем вверх и через секунду длинная, почти полутораметровая плеть змеи оказалась в воздухе: Гюрза ловко и крепко держала ее за шею у самой головы.

— Завяжи бечевку, а то другие выползут, — крикнула она мне, и я, преодолевая слепой страх, поспешно и, наверно, бестолково сделал несколько узлов.

— Без меня тебе б кто мешок завязывал? — спросил я, чувствуя себя немножко героем.

— Сама б справилась. Не первый раз, однако.

Тем временем змея немного ожила и начала извиваться своим черным блестящим телом.

— Хочешь ядовитые зубы посмотреть? — спросила Гюрза и, не дожидаясь моего ответа, проделала что-то такое, что заставило змею открыть широко рот. — Гляди!

Я осторожно подошел и увидел красную слизистую оболочку, похожую на обыкновенное человеческое небо, и какие-то белые бугорки на нем.

— И ты не боишься? — спросил я. Очевидно, в моем голосе были достаточно слышны почтительные нотки, потому что Гюрза весело улыбнулась.

— А чего бояться! — ответила она. — Кобра—змея благородная, никогда первая на человека не нападает.

— Так я тебе и поверил!

Мое возражение, наверно, задело Гюрзу: она как-то странно посмотрела на меня и вдруг то ли нечаянно, то ли нарочно выпустила кобру из рук. Я тихонько вскрикнул, отпрянул на шаг, Гюрза же расхохоталась, и было в ее звонком смехе что-то первобытное, дикое, сродни той змее, с которой она только что играла.

Первые секунды кобра лежала неподвижно, очевидно отдыхая от немалых испытаний, выпавших на ее долю, а затем, как бы вновь увидев людей и опомнившись, зашипела и поднялась, выгнулась, став чем-то похожей на шею черного лебедя.

— Видишь, — сказала Гюрза, — это она тебя предупреждает, говорит, чтобы ты не подходил к ней близко.

— А я и так не пойду, без предупреждения, — пробормотал я.

В руке Гюрзы появился белый платочек, который она поднесла к змеиной голове. Кобра сделала резкий мгновенный выпад, но Гюрза отдернула руку еще быстрее. Так повторялось несколько раз, несколько раз жало проносилось в двух-трех миллиметрах от смуглой руки Гюрзы.

— Да хватит тебе! — крикнул я.

Но Гюрза уже явно вошла в роль. Сейчас она смотрела только на змею, стараясь охватить взглядом ее всю, чтобы предупредить малейшее движение, любое поползновение кобры. Две трети змеиного тела было свернуто в спираль и лежало на траве неподвижно, третья же часть, увенчанная раздувшимся мешком и головой, стояла в воздухе. И в это время, когда все внимание змеи было направлено на платок, Гюрза стала гладить ее сзади свободной рукой.

— Ах ты глупенькая... Ах ты моя хорошая, — в ее голосе слышалась неподдельная ласка, даже умиление. — Можешь и ты погладить, если хочешь, она не укусит...

— Да ну тебя!

— Да ты, оказывается, трусишка, — сказала Гюрза насмешливо.

— Я не трусишка, но гладить змею по голове не имею ни малейшего желания... Ты что ее теперь на волю выпустишь? — спросил я, чтобы замять неприятный разговор о моей предполагаемой трусости.

— Как бы не так! За змею двадцать рублей заповедник платит.

— Ого, как дорого!

— Дорого?! — в ее голосе снова прозвучала насмешка, а раскосые глаза блеснули. — Ты сам сперва попробуй словить, а потом говори, дорого или дешево. А до той поры молчи... Лучше помоги мне ее назад в мешок запрятать.

Я деликатно промолчал, а она снова начала двигать перед змеей высунутым вперед кончиком платка. Вторая рука ее, продолжавшая поглаживать кобру, опускалась все ниже.

«Что еще затеяла эта девчонка?» — подумал я. Гюрза была по-прежнему сосредоточена, собрана и смотрела только на змею. Мне даже показалось со стороны, что взгляд ее был направлен одновременно в две точки: один глаз — на голову змеи, а другой — куда-то в землю, где лежало завитое в спираль тело кобры. Туда, книзу и двигалась осторожно, медленно свободная рука Гюрзы, пока не достигла живой спирали и не нащупала в ней самый ее конец. Тут Гюрза сделал еще один эффектный взмах рукой, быстрый бросок в сторону, но тут же выпрямилась, и я увидел, что кобра уже не лежит на земле, а висит в воздухе: Гюрза снова держала ее, но на этот раз не за шею, а за хвост.

Ошалевшая и рассерженная бесцеремонным обращением кобра попыталась было поднять голову, но Гюрза тут же сильно встряхнула змею, и голова бессильно повисла. Теперь кобра напоминала мне толстый и неживой резиновый жгут.

— Как тебе не противно змею в руки брать! — сказал я, брезгливо морщась.

— Сейчас и ты возьмешь...

— Ну, знаешь ли, это еще как сказать — возьму или не возьму!

— Разве ты мне помочь не хочешь? — спросила она и впервые с тех пор, как занялась змеей, посмотрела на меня.

— Ладно... Что надо делать?

— Взять у меня змейку и подержать, пока я развяжу мешок.

— Может все же лучше я развяжу мешок?

— Как хочешь, — она пожала узкими плечиками.— Я думала, что тебе интересно подержать змею в руке.

— Нет, мне гораздо интереснее развязать мешок.

— Дело твое... Только осторожно с мешком, как бы змей не потревожил.

Я нервно пожал плечами.

— Как вам это нравится! Она беспокоится о змеях, а не о человеке!

— Ты о себе и сам побеспокоишься, а если змеи пропадут, мы денег лишимся.

— Кто это мы?

— Я с дедушкой... Тебе и про дедушку ничего на заставе не рассказывали? Странно. Он за свою жизнь двадцать одного нарушителя задержал! — сказала она гордо.

Не спуская глаз с висящей змеи, она все же умудрилась наблюдать за моей работой и, когда я не без труда распутал узел вверху, который сам же недавно затягивал, сказала строго.

— А теперь отойди от греха, а то цапнет тебя коброчка, что я с тобой буду делать?

Она свободно, будто в руке у нее был резиновый шланг, а не живая ядовитая тварь, подошла к мешку, опустила туда совсем не сопротивлявшуюся змею, потом сняла нижнюю веревку, встряхнула мешок, чтобы сбросить вниз злополучную кобру, а затем окончательно завязала веревку.

— Ну вот, можно и дальше идти, — сказала Гюрза весело. — Ты на Зеленую падь собрался?

Я удивился.

— Откуда ты знаешь?

— Гюрза все знает, — ответила она лукаво и почему-то называя себя в третьем лице.

— Имя у тебя какое-то странное — Гюрза, — сказал я. — Такая змея есть, правда?

— Правда... Гюрзы тут обильно... Славная, однако, змея, разумная. Яду много дает.

Мы шли вместе. Я взял у нее охапку тюльпанов, действительно редкостных и по величине их, и по расцветке. Гюрза небрежно закинула за спину свой страшный мешок, и мне все время казалось, что оттуда вот- вот высунется шипящая змеиная голова.

Время приближалось к полудню, и солнце уже жгло просто невыносимо.

Ветра не было, и я тщетно ловил малейшее движение воздуха, чтобы охладить лицо, и все вокруг было так плотно пропитано солнцем, что сама духота, жара этого весеннего апрельского дня как бы приобрела плоть, и ее, эту жару, можно было не только ощущать, но и видеть.

На ногах у Гюрзы были легенькие резиновые тапочки, а не армейские сапоги, как у меня, и она шла легко, свободно, быстро, так что я едва поспевал за ней. С сопок она больше не скатывалась, но, как мне кажется, не потому, что стеснялась меня, а просто из- за мешка, с которым проделывать подобную операцию было, конечно, трудновато.

Вода у меня в фляге окончилась еще до встречи с Гюрзой, и мне безумно хотелось пить.

— Куда мы идем? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Не знаю, куда ты идешь, а я домой тороплюсь. Дедушка заждался небось, пока я тут с тобой возилась.

— Ты не со мной возилась, а с коброй.

— Странный ты какой-то. Так я ж для тебя ее показывала, кобру-то.

— Вот как?..

Сознаюсь, что мне стало приятно, что такая смелая девушка ради меня проделывала опасные опыты с коброй и даже, как мне казалось, рисковала жизнью.

— Пить очень хочется, — сказал я, облизывая запекшиеся губы.

— Идем, напою тебя немного, так и быть.

Она свернула с тропинки, и мы довольно долго и круто спускались в какой-то распадок. Я рассчитывал увидеть ручеек или родник, но ложе распадка было сухо и каменисто. Впрочем, мы до него и не дошли даже, а остановились возле крупных, выше человеческого роста растений с толстыми стеблями и рассеченными перистыми листьями, тоже толстыми и мясистыми на вид. Собственно, они-то и привлекли внимание Гюрзы.

— Булы-голова это, — сказала Гюрза.

Она достала из кармана свой шикарный контрабандный нож, все с тем же восхищением привела его в боевое состояние и срезала лист у самого стебля.

— Пей! — сказала Гюрза, подавая мне лист царственным жестом.

На дне листа, словно в горсти, скопилось немного воды, очевидно от дождя, который шел позапрошлой ночью. «Последний, — сказал тогда капитан Свиридов.— Теперь не будет до осени, до середины октября...»

Мы срезали еще немало листьев булы-головы, пока не напились вдосталь.

Идти нам пришлось еще порядочно. Я совершенно не знал, куда иду, куда меня ведет эта странная девчонка — не то змеелов, не то укротительница змей, эдакий факир в юбке, со змеиным именем-прозвищем и молниеносными движениями (я вспомнил, как она отдергивала руку от выброшенного коброй жала), быстроте которых позавидовала бы и змея... Я совершенно не знал, кто она, мне действительно ничего не говорили про нее на заставе, однако же я безропотно тащил ее диковинные тюльпаны и шел за ней, движимый не только любопытством, но и невольной симпатией, которую во мне вызвали ее необычное поведение и сам облик, так не похожий на облик других женщин, когда-нибудь встреченных мною.

— Скажи, пожалуйста, еще далеко до твоего дома? — спросил я, изнемогая от жары. На мой непросвещенный взгляд сейчас было не меньше тридцати градусов в тени. Впрочем, тени нигде не было, и мы все время шли по солнцу.

— А ты что, притомился? — спросила Гюрза с деланным лукавством в голосе.

— Нет, отдохнул и набрался сил, — ответил я не очень вежливо. — И вообще, ты мне можешь ответить, куда мы идем?

— Куда глаза глядят! — Гюрза рассмеялась. — Вот возьму да и заведу тебя в Афганистан. Ты и не заметишь! — сказала она задорно и даже обернулась, чтобы увидеть, какое это произвело на меня впечатление.

Перспектива нелегально перейти государственную границу меня не прельщала, и я решил прекратить разговор на эту скользкую тему, однако не удержался и спросил.

— А ты сама часом в Афганистан не наведывалась?

— Как тебе сказать, забредала иногда, когда змей ловила, — и она быстро залепетала что-то непонятное на чужом незнакомом языке.

Лишь через час мы дошли, наконец, до какого-то ущелья, до самого его устья. «Может быть это уже Афганистан?» — подумал я не то чтобы всерьез, но и не совсем в шутку и глянул на свою спутницу. Она по прежнему шла удивительно легко, грациозно, несмотря на свой довольно тяжелый мешок и нестерпимый зной, лившийся с ясного, без единого облачка, неба.

Я огляделся. С юга наступали невысокие скалистые горы. Я увидел две отвесные скалы, сложенные из коричневого пористого камня, стесненную этими стенами долину и буйные заросли диких плодовых деревьев по сторонам быстрого протекавшего по долине ручья.

В некотором отдалении от него, как бы на границе, где сходились два мира — жаркой всхолмленной степи без единого кустика и оазиса вдоль благодатного ручья, — одиноко стоял побеленный домик с плоской крышей и подслеповатыми окнами с железными решетками. Вокруг дома был глинобитный довольно высокий дувал.

— Дедушка, видать, не дождался меня, — сказала Гюрза разочарованно. — Но ты все равно заходи. Сейчас я тебя кормить буду.

— Спасибо. Я пить хочу.

— Ну и пей на здоровье. Водицы у нас не занимать, — она показала на ручей, который со звоном бежал с валуна на валун. — Только ты осторожно. Под ноги гляди, чтоб часом на змею не наступить, — она весело рассмеялась, заметив, что я замедлил шаги. — Иди, иди. Это я тебя напугать хотела.

Вода была удивительно чистая, вкусная и такая холодная, что от нее сразу же немели зубы и казалось странным, как это она не нагрелась в таком пекле. На заставе вода была солоноватая, ее доставали из очень глубокого колодца, который к тому ж иногда пересыхал, но капитан не уставал нахваливать заставскую воду, утверждая, что она целебна, а примесь соли лишь помогает лучше утолять жажду.

— Ты пополощись в ручье-то, — услышал я голос Гюрзы, — сразу легче станет.

Голос доносился совсем не из дома, куда она понесла своих змей несколько минут назад, а откуда-то слева, из кустов. Я глянул туда и увидел Гюрзу. Она стояла ко мне спиной и старательно натягивала свое платье на мокрое загорелое тело. В черных густых волосах блестели капли воды — волосы после купания она не вытирала, а лишь несколько раз тряхнула ими из стороны в сторону.

В домике, куда она меня привела, было прохладно и сумеречно. Пахло полынью, сеном и тем нерезким, почти незаметным запахом свежей травы, который издают тюльпаны. Я разглядел большой некрашеный стол с выскобленными добела досками, такую же чистую полку с посудой, охотничье ружье на стене, старомодную застеленную по спартански кровать с никелерованными шариками по углам и небольшой половичок, сшитый из разноцветных лоскутьев.

— А где ж ты своих змей держишь? — спросил я, боязливо заглядывая в разные подозрительные закутки.

— Комната для того у нас специальная сделана. Рядом. Хочешь посмотреть?

Отказываться было неудобно.

Дверь в специальную комнату была на массивном крючке и скрипела, когда ее открывали. Порог оказался очень высоким и, не подозревая об этом, я чуть было не растянулся, чем вызвал новый взрыв веселья у насмешливой хозяйки.

— Какой ты косолапый, однако, — сказала она сквозь смех. — Под ноги смотреть надо.

— А ты бы предупредить могла, что у вас тут такие пороги.

Здесь было гораздо светлее, чем в горнице, и я увидел у двери знакомый уже выпростанный мешок, стол, зачем-то покрытый толстым с отбитым краем стеклом, и змей. Змей было много, и все они, свернувшись в отвратительные клубки, лежали в застекленных клетках, занимавших всю левую стену — от пола и до потолка.

— Бр-р...

Я невольно поежился и глянул на Гюрзу. Вид у нее был мечтательный, задумчивый, будто она попала не к змеям, а по крайней мере в оранжерею.

— А они оттуда не выползут? — спросил я на всякий случай.

Вместо ответа Гюрза взяла похожую на кочергу металлическую палку и с ее помощью отбросила крючок на одной из верхних дверок. В клетке сразу раздалось шипение, только более грозное, чем я слышал раньше. Змеи тоже были другими, гораздо массивнее кобр и, по-видимому, длиннее.

Гюрза бесцеремонно пошевелила живой клубок и, зацепив одну из змей концом палки, ловко вытащила пленницу из клетки. Толстое, с руку у запястья, чудовище висело сложенное пополам на загнутом конце кочерги.

— Ты посмотри только, какая она у меня красавица! — сказала Гюрза, приподнимая повыше извивающуюся тварь.

Змея действительно не была лишена своеобразной красоты. Верх ее был темно-коричневым, в мелких, тесно прижатых друг к другу овальных пятнах, низ — светло-желтый, с поперечными пластинками, напоминающими рыбью чешую. На солнце змея влажно, масля- но блестела и оттого, что она все время шевелилась, светлые блики вспыхивали то тут, то там на ее теле. Даже в этой беспомощной позе она производила впечатление грозной и уверенной силы.

— Гюрза это...

— Ты — Гюрза. Она — гюрза... — я недовольно пожал плечами. — Скажи мне свое настоящее имя. Человеческое.

— А зачем тебе? Меня тут все Гюрзой кличут. И ты давай так.

— Ну что ж, дело хозяйское.

Гюрза тем временем пронесла свою опасную ношу по воздуху и опустила на покрытый стеклом стол. Почувствовав свободу, змея попыталась немедленно броситься на человека, но почему-то не смогла подняться.

— Скользко ей тут, — сказала Гюрза сочувственно, — ничего сделать не может.

В этом первобытном домике, нашпигованном змеями и пропахшем травами, оказался транзисторный приемник и переносная газовая плитка, на которую Гюрза поставила медный сосуд, напоминающий формой пузатый кувшин с узким и длинным горлышком. На столе появилась холодная баранина, хлеб, вяленый виноград и наколотый мелкими кусочками сахар.

— Есть просто ужас как хочется, — сказала Гюрза, ставя на стол три пиалы. — Это, если дедушка вернется, — объяснила она.

— Приемник работает? — спросил я, усаживаясь на табуретку. — Включи, может что интересное поймаешь.

Гюрза как-то загадочно посмотрела на меня своими узкими глазами, взяла «Спидолу» в руки и нажала на кнопку. Раздалась незнакомая, кажется, испанская речь, и Гюрза стала вращать колесико настройки, пока не послышалась музыка. Наверно, музыкальный вкус у нее был довольно своеобразный, потому что приятная на мой слух мелодия ее не устроила, и она еще долго крутила колесико и успокоилась, лишь поймав довольно заунывный восточный мотив.

И в тот же миг что-то зашелестело, словно зашуршало газетой под кроватью, и к моему немалому ужасу оттуда лениво выползла крупная отливающая чернью кобра.

Я невольно поднял ноги и проделал это столь стремительно, что Гюрза снова рассмеялась. Смех у нее был веселый, задорный, насмешливый, как и взгляд, который она на меня метнула: мол, сам просил включить приемник, теперь не обессудь, пеняй на себя.

Дальше произошло уже совсем непонятное: вместо того, чтобы немедленно загнать кобру в клетку, Гюрза выставила ей навстречу ногу, и змея, словно она только этого и ждала, проворно поползла вверх по ноге, добралась до плеч и, несколько раз обвив Гюрзу за шею, успокоилась, затихла.

— Ах ты моя хорошая, ах ты моя умница, — пролепетала Гюрза тем умильным, неестественным голосом, которым обычно взрослые разговаривают с маленькими детьми.

Я смотрел, не мигая, на охватившее ее шею зловещее темное ожерелье, заканчивающееся узкой головой с блестящими глазками-буравчиками и длинным раз* двоенным языком, которым змея иногда водила из стороны в сторону. Я, конечно, догадывался, что Гюрзе сейчас ничего плохого не угрожает, и все равно мне было страшно за нее и за себя: как-никак живая кобра рядом, и я на всякий случай немного отодвинулся от нее.

— Чего ты не ешь? — невинным голосом спросила Гюрза, пододвигая тарелку с бараниной.

— Аппетит что-то пропал, — ответил я скованно и не спуская глаз с кобры.

— Глупенький, у нее ядовитых зубов во рту нету,— сказала Гюрза. — Дедушка выломал. Да и ручная она, видишь?

— Тебе б только в цирке выступать. По-моему, такого номера еще не было, чтоб змею как ожерелье носить.

Гюрза оживилась.

— Ты правду говоришь? — она вздохнула. — Не довелось ни разу в цирке побывать. Дедушка обещал в Москву свозить, да все некогда ему, бедненькому.

— Поехали со мной, — предложил я. — Через месяц.

Она покачала головой из стороны в сторону.

— Что ты. А кто дедушке помогать будет? Летом нам никак нельзя, потому что самая у нас работа летом.

Несмотря на неприятное соседство — я имею в виду, конечно, кобру — я все же отдал должное холодной баранине, вяленому винограду, а когда вскипела на плитке вода, то и зеленому чаю, который, подражая Гюрзе, пил из пиалы вприкуску.

— Самый вкусный чай в тунчане получается, — пояснила Гюрза, держа в руке медный кувшин. — Дедушка в Марах на базаре купил, только там тунчаны делают.

Тугие кольца кобры по-прежнему лежали у нее на плечах.

— Твоя кобра танцевать не умеет? — спросил я, понемногу осваиваясь с необычной обстановкой.

— Эта не умеет. У меня другая еще есть, только она уползла куда-то. Наверно, в поддувале спит.

— Ну и домик! — я нервно пожал плечами, но Гюрза не обратила на это никакого внимания.

— Ту я научила танцевать под музыку. Просвищу ей вальс «Дунайские волны», она и раскачивается в такт... Ой, дедушка идет!

Я тоже увидел через окно, как быстрой легкой походкой шел к дому сухой, поджарый старик в туркменской папахе, горбоносый и с подстриженной черной бородой с проседью. Войдя в дом и нисколько не удивившись присутствию незнакомого человека, он с ходу протянул мне аскетическую сильную руку.

— Здравствуйте, Виктор Михайлович! — он снял папаху.

Деда я видел впервые и, конечно, поинтересовался, откуда он знает мое имя.

— Граница, однако, — ответил старик многозначительно. — Змеи-то на месте? — он повернул к Гюрзе волосатую седую голову.

Вид у него был озабоченный, и он, сделав знак внучке, вышел с ней во двор, там несколько минут шептался о чем-то, а воротясь, снял со стены ружье.

— Вас, Виктор Михайлович, капитан, между прочим, хотят поскорее на заставе видеть. Гюрза вас проводит.

Он наскоро выпил четыре пиалы чаю без сахара, снова протянул мне костлявую загорелую до черноты руку, вскинул на плечо ружье и ушел все тем же деловым легким шагом.

— Куда это твой дедушка так торопится? — спросил я.

Гюрза неопределенно хмыкнула.

— На охоту...

Я не стал надоедать расспросами: мне показалось, что Гюрза чем-то встревожена, хотя и старается не обнаружить этого. Она осторожно сняла с себя кобру, но не отпустила ее на волю, а положила в плетеную корзину с крышкой. Можно было подумать, что она собирается взять змею с собой.

— Ну ладно, пошли помалу, — сказала Гюрза. — Я б тебя провожать не стала, когда б дедушка не наказал. Своих дел хватает.

— Ну и не ходи, — я немного обиделся на нее.

— Да, не ходи! Ты ж тут как дитя малое заплутаешься среди сопок. Потом ищи тебя...

Она нарочито вздохнула, посмотрела на меня лукаво, весело, так что от моей обиды не осталось и следа, и взяла корзину с коброй.

Однако уйти из дому нам не удалось. Сначала послышались тяжелые осторожные шаги, которые на секунду-другую затихли, словно тот, кому они принадлежали, раздумывал — входить или не входить, потом дверь резко распахнулась и в комнату ввалился высокий крупный мужчина лет сорока на вид, в берете и расстегнутой куртке, из-под которой виднелась полосатая тельняшка. Расклешенные матросские брюки, запачканные внизу желтой глиной, были не по росту их обладателя, несколько длинны для него, а пряжка ремня с якорем тускла, должно быть давно не чищена.

— Здорово, люди добрые, — пробасил вошедший.— Гостей принимаете или гоните прочь?

— Кто ж это гостей прочь гонит? — ответила вопросом Гюрза, не выражая голосом ни удовольствия, ни досады. — Проходите!

— Это можно...

Человек быстро и внимательно осмотрел комнату, покосился на закрытую дверь в помещение, где были змеи, и сел на табуретку, которая протестующе скрипнула под его массивным телом.

— А где ж папаша? Или вы тут на пару прописаны?

— Папаша в город уехал, — ответила Гюрза, делая мне незаметный знак глазами. — Завтра обещался быть.

— Завтра, значит. Так-так... А я дружка своего разыскиваю, демобилизованного. В совхозе он тут, Курбан Бабаев, может слышала, а? С отарой ходит.

— Нет, не слышала, — ответила Гюрза.

— Взял пропуск в погранзону... — незнакомец полез в карман и вынул оттуда какую-то сложенную вчетверо бумажку, — да и махнул на границу. Думаю в совхозе осесть.

Вид у пришельца был очень усталый. Впрочем, такая жарища хоть кого вымотает, и этому я не удивлялся. Меня поражало другое: как по-звериному остро и подозрительно смотрели на нас его черные глубоко посаженные глаза. Скуластое лицо его обгорело, с крупного плоского носа слазила кожа, а щеки заросли по крайней мере трехдневной давности щетиной.

— Есть хотите? — спросила Гюрза.

— Хочу. И от чаю не откажусь.

Не дожидаясь приглашения, он схватил кусок мяса, и я увидел, как жадно задвигались его крупные челюсти с большими крепкими зубами. Кусок за куском быстро исчезали в пасти, казалось, он был поглощен только едой, и в то же время я постоянно ощущал его взгляд» от которого мне делалось почему-то не по себе.

Я хотел было сказать Гюрзе, чтобы она выставила этого нахала, напомнить, что меня ждут на заставе, но ничего не сказал, чутьем почувствовав, что говорить об этом сейчас нельзя.

— Теперь бы чайку попить, — сказал незнакомец, вытирая платком сальные губы.

Гюрза оживилась.

— Сейчас за водой схожу.

— Не, за водой не ходи! — неожиданно заявил незнакомец.

— Как это не ходи? — Гюрза подняла свои тонкие черные брови.

— А вот так, не ходи и все тут.

— А ты кто такой будешь, чтоб в чужом дому распоряжаться?

Она попробовала прошмыгнуть в дверь, но незнакомец ее опередил. Просто поразительно, как быстро кинулся он в сторону и загородил дверь своим огромным телом.

— Вот что, красотка, и ты, ухажер. Слухай меня внимательно, хорошо слухай, коли тебе жизнь дорога,— он вынул из кармана пистолет и в дальнейшем уже не выпускал его из рук. — Ежели придут сюда эти, сама знаешь, в зеленых фуражках, ты меня спрячешь... ну, хотя б туды, — он показал на полог, которым была завешена одежда в углу. — И скажешь, что никого в хате нема и, ты никого не видела... Не вздумай подмигивать солдатикам, убью! У меня глаз меткий, в тебя первую пулю всажу. И хахаля твоего убью. Мне, красотка, терять нечего: петелька на шею накинута, — он выразительно обвел своей лапищей вокруг бычьей шеи. — А теперича мне надо отдохнуть трохи, до ночи значитца. Понятно?

Да, положение у нас было не из веселых. Моя саксауловая палка и та лежала во дворе, шикарный нож Гюрзы, по-моему, остался в соседней комнате. Впрочем, и то и другое было слишком слабым оружием по сравнению с наведенным на нас дулом. В том, что этот тип выстрелит, у меня не было ни малейшего сомнения. Если ему действительно нечего терять, он пойдет на все.

Я глянул на Гюрзу. Она держалась молодцом, будто ничего особенного и не произошло, только сдвинула к переносице узкие брови да наморщила лоб, наверно, соображая, что же предпринять.

Непрошеный гость между тем успокоился, передвинул табуретку к стене, на которую и откинул свое усталое тело.

— Эх, покемарить бы сейчас, да нельзя. Сразу на заставу побегите, — он широко, с аппетитом зевнул. — А так посидеть можно, расслабиться... Говорят, что такое расслабление все одно, что сон. Правильно я болтаю?

Он говорил долго, наверно для того, чтобы не уснуть. Одно время мне показалось, что он задремал, и я попробовал незаметно пододвинуться к окну, но тут же раздался резкий повелительный оклик.

— Назад!.. Я вас, голубков, того не стреляю, что вы мне, как стемнеет, дорогу покажете. А то замотался я тут промеж сопок.

Очевидно, он думал, что я тоже местный и знаю, как пробраться к границе.

— Небось поджилки дрожмя дрожат, — продолжал он насмешливо. — Оно и понятно-ясно, каждому жить охота. И мне охота, и вам. Правду я балакаю?

В ответ Гюрза демонстративно отвернулась и засвистела.

— Ну, ну, посвисти, оно, може, полегчает. — Незнакомец противно усмехнулся.

Я вслушался. Гюрза насвистывала что-то очень знакомое, но что? И тут я вспомнил ее слова: «Ту я научила танцевать под музыку, просвищу ей вальс «Дунайские волны...». «Ну конечно же, это тот самый вальс!»— подумал я и закусил губу, чтобы не выдать своего волнения. Кажется, я понял, что затеяла Гюрза.

В комнате мы трое располагались так: он с пистолетом в руке сидел слева от входной двери, наблюдая одновременно за дверью и за единственным окном с железной решеткой. Напротив были мы: я стоял, Гюрза почему-то уселась на корточки, опершись спиной о стену. Комната была узкая, только три с половиной метра отделяли нас от негодяя, пытавшегося удрать за границу.

В правом углу находилась печь с поддувалом внизу.

Я боялся смотреть на это поддувало, в котором, как сказала Гюрза, спала змея. Кроме того, мне было непонятно, на что рассчитывала Гюрза: ведь кобра, услышав призывный свист своей хозяйки, поползет через всю комнату и каторжник (так я мысленно прозвал «гостя»), конечно, заметит ее и либо пристрелит, либо стукнет чем-нибудь, например табуреткой, на которой сидит. Может быть, Гюрза решила, что как раз в этот момент, пользуясь замешательством каторжника, мы бросимся на него и попробуем одолеть? Что ж, попытаемся, если так!

Змея появилась очень тихо, словно понимала, что ей нельзя шуметь. К моему удивлению, она поползла не напрямик к Гюрзе, а вдоль стены, медленно и бесшумно приближаясь к «гостю». Гюрза, конечно, заметила ее, однако продолжала свистеть как ни в чем не бывало. У меня мелькнула мысль, что она хочет, чтобы змея ужалила каторжника, но я ошибся. Когда кобра подползла почти вплотную к стоявшей на полу ноге в расклешенных брюках, Гюрза резко вскочила. Мгновенно вскочил и «гость». В тот же миг кобра зашипела и угрожающе поднялась. Гюрза закричала диким голосом: «Змея! Змея!», показывая рукой на кобру. Каторжник вздрогнул, скосил глаза вниз, к ноге, увидел стоящую перед ним змеиную голову с раздутой шеей и отпрянул в испуге. Дикий ужас мелькнул в его глазах. Раздался выстрел, другой, третий: «гость» палил в змею.

И тут я почувствовал, как крепко схватила меня за руку Гюрза, бросившись вперед — я внутренне был подготовлен к этому, — но не на «гостя», а к двери, которую мы проскочили так стремительно, как это могут сделать только люди, по пятам за которыми гонится сама смерть. Послышался глухой стук дерева по дереву, это Гюрза задвинула наружный засов и сразу же отпрянула в сторону. Это было сделано как раз вовремя: снова раздались выстрелы, и в толстых дубовых досках двери появились маленькие отверстия, проделанные пулями.

Все это, повторяю, произошло в таком молниеносном темпе, что мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы описать события, чем они заняли на самом деле.

— Открой двери, гадина! — донесся до нас хриплый взбешенный голос. — Застрелю!

— Бежим! — шепнула мне Гюрза.

— А он не выберется?

— Топора у него нету, а наш вон на дворе лежит.

Она все еще держала меня за руку, и мы, зачем-то пригнувшись, быстро побежали до зарослей дикой маслины на берегу ручья. Вдогонку нам неслись непристойные ругательства и яростные удары в дверь.

— Слушай меня, — сказала Гюрза. — Тебе надо до КСП добежать, понимаешь? Я б сама побежала, но, если он выберется, я его услежу, а ты не сумеешь.

Мне пришлось согласиться: она действительно знала местность как свои пять пальцев, чего никак нельзя было сказать обо мне.

— Беги по ручью, никуда не сворачивай, все вниз и вниз. Тропка в одном месте оборвется, по воде перейдешь на тот берег. А там и забор близко. Может, на счастье наряд встретишь, а если не встретишь, с минуту подержись за проволоку. Тревожная группа приедет. С собакой... Понял меня?..

Солнце уже садилось за сопки. Резко удлинились тени, стало прохладнее, темнело на глазах — ночь на юге приходит очень быстро, казалось, только что был яркий день, и вдруг сразу наступила темень.

Уже почти в полной темноте я скорее почувствовал, чем увидел, что тропинка исчезла, наверно, это и было то самое место, где мне следовало перейти на другую сторону. Значит, скоро и забор.

Я его увидел на фоне догорающего неба — проволочную ограду в два ряда, деревянные высокие столбы. Не раздумывая долго, я схватился руками за проволоку: этого было достаточно, чтобы на заставе в комнате связи вспыхнул на приборе сигнал тревоги.

За три недели, проведенные на границе, я несколько раз был свидетелем того, как заставу поднимали в ружье, и сейчас отчетливо представил себе, как щелкают затворы автоматов, бегут на площадку заспанные пограничники, бежит к вольеру за собакой Миртой старший сержант Бакулевский, заводит машину шофер Миша и, придерживая на ходу пистолет, прихрамывая, торопится, тоже бежит из своего домика капитан Иван Петрович Свиридов.

Первыми прибежали двое из дозора. Я услышал тяжелые быстрые шаги, увидел, как шарил по заборонованной полосе мощный луч следового фонаря.

— Стой! — раздался энергичный окрик. Он, безусловно, относился ко мне, хотя я не собирался никуда бежать.

Я торопливо рассказал ему о том, что случилось.

— Вон оно что... Понятно, — протянул Ивлев и распорядился: — Рядовой Петренко! Останетесь на месте до подхода тревожной группы. Доложите обстановку. Я ухожу с товарищем на Змеиный хутор.

Мы добрались до глинобитного домика на минуту позже тревожной группы, ехавшей на машине.

Начальник заставы уже все знал со слов оставленного у КСП Петренко, который тоже присоединился к тревожной группе.

— Он еще там? — спросил капитан у Гюрзы.

Гюрза кивнула.

— Сначала сильно буянил, потом затих. Не то притворяется, не то неживой лежит.

— Ладно, сейчас узнаем.

Пять пограничников стояли со взятыми наизготовку автоматами в то время, как капитан подошел к двери.

— Слушайте, там, в доме, — крикнул он. — Выбросьте в окно оружие!

Никто не отозвался, тогда капитан отодвинул засов и одновременно дернул на себя дверь.

В доме по-прежнему было тихо. Пограничники направили свет фонарей внутрь комнаты. На полу, раскинув руки, лежали «гость» и растоптанная кобра. Рядом валялся пистолет.

— А ведь это был опасный бандит, бежавший накануне расстрела, Федор Сапеженков, кличка Верзила, — сказал начальник заставы.

Капитан Свиридов повернулся к Гюрзе и тихонько привлек ее к себе.

— Спасибо, Фросенька! («Чудачка, неужели она стеснялась своего имени, что не сказала его мне?» — подумал я с нежностью).

— Это дедушку надо благодарить, он меня научил, как надо делать.

Когда унесли из комнаты бандита, она опустилась на колени перед мертвой змеей, и я увидел, как две слезы скатились по щекам Гюрзы. Я положил руку на ее худенькое плечо в знак того, что разделяю ее горе.

Сейчас я был очень рад, что выбрал для практики эту заставу, это место и эти дикие сопки, посередине которых стоял деревянный домик, населенный змеями.

Отец и сын

Старшина Григорий Федорович Дащенков вошел в канцелярию заставы, держа в руках листок бумаги.

— Вот телефонограмму от Ванюшки получил, товарищ капитан, — сказал он, не пытаясь скрыть радостной улыбки.

— Приезжает? — спросил начальник заставы.

— Так точно, Василий Петрович. Завтра шестнадцатичасовым. Хочу попросить вашего разрешения отлучиться на часок, чтоб встретить.

— Поезжайте, конечно. Только сено надо убрать, как бы опять не намокло.

— Не беспокойтесь, товарищ капитан. С утра все сделаем.

Старшина гордился сыном. Дома на стене рядом с портретом покойной жены висели цветные фотографии Ванюшки: на фоне Вестминстерского аббатства в Лондоне, собора Парижской Богоматери, памятника Гете в Веймаре. После окончания института младший Дащенков работал во внешторге и часто бывал за границей.

Всякий раз, придя со службы в свою опустевшую квартиру, старшина смотрел на эти фотографии сына. Он любовался ими и со своей старомодной двуспальной кровати перед сном и часто с радостным недоумением думал: неужели этот шикарный молодой человек— в модном костюме, в шляпе, с черным дипломатическим портфелем в руках — его Ванюшка, тот самый малыш, который родился и вырос на отцовской заставе, каждое утро ездил отсюда в школу, потом приезжал на летние студенческие каникулы, ловил рыбу в мутном Араксе и стрелял уток в непроходимых камышовых плавнях...

Правда, с тех пор, как сын стал работать во внешторге, визиты домой стали реже и короче. Он даже не приехал на похороны матери два года назад, в феврале, — был не то в Бразилии, не то в Аргентине, и ответил отцу телеграммой, что прилететь не может. С тех пор он пи разу не приезжал домой, старшина тоже не встречался с сыном в Москве, где тот жил — не совпадало время отпусков. Последние три месяца и того хуже; Иван не написал отцу ни одного письма. И вот эта неожиданная телефонограмма: «Буду во вторник московским. Встречай. Ваня».

Два года разлуки — срок немалый, и старшина думал, как теперь выглядит его сын, — раздобрел или, наоборот, похудел, мыкаясь по заграницам? В той ли должности или, может, повышен? Года три назад в одной из столичный газет его похвалили: «Знаток своего дела, И. Г. Дащенков достойно представляет за рубежом советскую страну». Прочитав эти строчки, старшина обрадовался больше, чем если бы написали о нем самом, берег газету и время от времени показывал ее кому-либо из солдат.

Вечером он прошелся по всей заставе, приказал подмести и без того чистый двор, в спальных комнатах придирчиво поводил пальцем по спинкам коек — нет ли пыли, зашел на кухню и проверил, чисто ли вымыты после обеда котлы. Ему хотелось, чтобы к приезду сына застава выглядела, как в праздник.

Домой старшине удалось прийти рано, сразу после боевого расчета, и он тут же, мурлыча себе под нос что-то веселое, стал наводить порядок — вымыл полы, перетер в буфете чайный сервиз, которым не пользовался после смерти жены, и вычистил кухонную посуду; с сыном они по возможности будут питаться дома, как при матери.

Спать старшина лег что-то около полуночи, заснул по привычке быстро, едва донес голову до подушки, а в половине пятого заговорил телефон, стоявший рядом на тумбочке. Дащенков мгновенно проснулся и взял трубку.

— Товарищ старшина, — донесся до него голос дежурного по заставе, — объявлен режим усиленной охраны.

— Сейчас иду, — ответил старшина и подумал: «Вот тебе и встретил Ванюшку».

Когда застава переходила на режим усиленной охраны, нечего было и думать об отпуске в город, разве что понадобится срочно отвезти секретный пакет в отряд, но на это было мало надежды: едва ли такое случится именно к тому времени, когда придет поезд, да и пошлют, конечно, не старшину, а сержанта Семенова, который помогает начальнику заставы читать шифровки.

Уже светало. Долина, в которой расположилась застава, еще была окутана мягкой тенью, но горел розово-белым огнем двуглавый снежный Арарат на фоне чистейшей синевы южного неба. Чуть тянуло сыростью с невидимого отсюда, но близкого Аракса, по которому проходила граница. Стояла настороженная предрассветная тишина, и, если прислушаться, то можно было услышать гортанные крики турецких часовых на той стороне реки.

В канцелярии сидели дежуривший ночью начальник заставы капитан Кобрин и его заместитель по политчасти лейтенант Симонян, тоже, как и старшина, поднятый с постели.

На столе у капитана лежал только что расшифрованный приказ, с которым он ознакомил старшину и зама. В ближайшие дни ожидались «гости» — особо важные преступники, числом до трех, которые, возможно, попытаются перейти границу на участке их заставы. Аналогичные приказы получили и другие, соседние заставы — справа и слева.

Общий план усиленной охраны границы был известен и утвержден давно, но всякий раз он требовал уточнения в связи с конкретно создавшейся обстановкой: сюда или отсюда ожидался нарушитель, опытный или новичок; намечался групповой или одиночный переход и многое другое, что требовалось учесть и составить оперативный план задержания нарушителей.

— Да, задал задачу товарищ полковник, — сказал начальник заставы, невесело хмыкнув.

— Не впервой нам, товарищ капитан, как-нибудь справимся.

— Что значит «как-нибудь», старшина! — воскликнул экспансивный лейтенант Симонян. — Отлично надо справиться, а не как-нибудь.

— Старшина именно это и имел в виду, Ким Аванесович, — сказал начальник заставы. — Конечно, все надо сделать на отлично.

— Может быть, моему Ивану это время переждать в городе? — осторожно спросил Дащенков.

— Думаю, что сын старшины не станет помехой в нашей работе.

До прихода московского поезда еще было далеко, и старшина занялся своими обычными делами. В восемь часов вместе с начальником заставы обошли двор, конюшню, помещения для собак, побывали в казарме, на кухне, сходили на луг, где на вешалах сушилось сено для ездовых и верховых лошадей. На охраняемом участке были места, по которым не могла проехать машина, и тогда выручали лошади.

— Без Кучеренко и Белых управитесь с сеном? — спросил капитан.

— Управимся, Василий Петрович. Я помогу.

Старшина вернулся на заставу, а капитан пошел к вышке, куда ночью послал наряд из самых опытных пограничников.

Обширное пространство вдоль границы поросло таким густым камышом, что только сверху удавалось охватить взглядом это зеленое море и учуять, увидеть натренированным глазом малейшее нарушение в буйном зеленом царстве — едва заметный след, который неизбежно оставлял за собой каждый, кто пробирался через камыши. Тут ходили и чувствовали себя как дома и дикий кабан, и шакал, и камышовый кот, и даже, правда очень редко, леопард, но опытный пограничник не только днем, но и при свете прожектора умел отличать их следы от следов, оставленных человеком.

К десяти часам поднялись сержанты и, пока начальник заставы проводил с ними занятия по строевой подготовке, все сено уже сложили в большую копну и укрыли полиэтиленовой пленкой. Дожди в это время года шли здесь часто. Около полудня на ясном небе показывались одиночные облака, они быстро разрастались, темнели и окутывали небо черным покрывалом. Из-за гор доносились первые удары грома и начинался ливень.

Убрав сено, старшина поторопился на склад, выдал повару мясо, отпустил продовольственный паек офицерским женам — еще молодящейся, но уже поблекшей Наталье Филипповне Кобриной и совсем юной Мариэтте Симонян, а заодно забрал и свой паек, чтобы приготовить что-либо вкусное к приезду сына.

— Слыхала, Ванюша сегодня приезжает, — сказала Кобрина. — Рада за вас.

— Да вроде бы должен к вечеру объявиться, — ответил старшина, пряча улыбку в пышные с проседью усы.

Седеть старшина начал после смерти жены, а до этого, до сорока восьми своих лет не знал, что такое седина, и тихо сочувствовал начальнику заставы, у которого шевелюра стала пегой, хотя он был лет на десять моложе старшины. Тревожная пограничная жизнь давала о себе знать.

Граница в этих местах считалась трудной. Короткая зима, близость южных городов и селений, куда все чаще стали приезжать отдыхающие и туристы, покрытые снегом горы, привлекавшие альпинистов и просто любителей покататься летом на лыжах, — все это затрудняло охрану границы и облегчало тайный ее переход. Как правило, нарушителей задерживали, но месяца два назад трое неизвестных сумели проникнуть до самого Аракса и попытались переплыть реку. Двоих в последние секунды остановили пули наших пограничников, а третий сумел добраться до той, чужой части Аракса, разделенного границей вдоль, по середине реки. Случай был из ряда вон выходящий, и капитану Кобрину пришлось пережить немало.

За обычными делами, которых на заставе всегда хватало, в напряженном ожидании, что заставу вот-вот могут поднять в ружье, время для старшины шло очень быстро. Он с трудом выкроил полчаса и дома замесил тесто на коржики, которыми всегда угощали сына дома, и отнес на кухню, чтобы повар довел дело до конца, достал из погреба бутылку тоже любимой сыном настойки из разных местных травок и кореньев, что-то вроде самодельного бальзама, и стал ждать, поглядывать на дорогу — не покажется ли на ближнем перевале какая-либо машина, из которой вылезет его Иван и пойдет дальше пешком с тяжелым заграничным чемоданом, оттягивающим руку. Там, на перевале, стоял пограничный пост, был шлагбаум, за который пускали только по пропускам.

Настенные часы в канцелярии уже давно пробили четыре раза, и сына можно было ждать с минуты на минуту.

Иван приехал в сумерках. После дневного ливня небо к вечеру снова очистилось, и еще сиял в лучах опустившегося за горы солнца сделавшийся золотистым Арарат. Перевал тоже еще был освещен, и старшина наконец увидел, как из светлой, наверно, «левой» «Волги» вышел какой-то человек. За дальностью расстояния разглядеть его было трудно, но старшина сразу особым отцовским чутьем определил, что эго его Иван.

— Чего ж вы сидите, Григорий Федорович, идите встречать сына, — сказал капитан, когда, выглянув в окно на дорогу, сам узнал Ивана.

Капитан помнил младшего Дащенкова еще мальчишкой. Когда пятнадцать лет назад Кобрин приехал сюда лейтенантом, заместителем начальника заставы, Иван еще бегал в третий класс школы в соседнем городке. Это был шустрый сорванец, которого любили и баловали все на заставе. Он прекрасно знал каждую звериную тропу в камышах, любил забираться в горы, состоял в обществе юных друзей пограничников и мечтал задержать настоящего нарушителя границы. Он быстро сошелся с лейтенантом, дядей Васей, и тот иногда брал мальчика с собой, уходя проверять наряды. Ивану разрешали забираться на дозорную вышку и давали посмотреть в бинокулярную трубу на тот, чужой берег...

Старшина сначала шел степенно, потом незаметно для себя ускорил шаг и, наконец, не выдержал и побежал легкой трусцой, как бегают хотя и тренированые, но уже немолодые люди. Иван, завидя отца, тоже пошел быстрее. Оба широко улыбались и, чуть не столкнувшись друг с другом, весело ударили по рукам.

— А поворотись-ка, сын!. Так, кажется, у Гоголя в «Тарасе Бульбе», — сказал старшина, с пристрастием оглядывая Ивана. — Да ты, вроде, осунулся малость.

— Это я с дороги, папаня, — ответил Иван.

— А может, от несчастной любви? — спросил отец. — Еще не завел подругу?

— Пока нет...

Перекидываясь фразами, они дошли до заставы, прошли мимо козырнувшего им часового и увидели капитана, который вышел на крыльцо казармы.

— Ну, здравствуй, Ванюша! — сказал начальник заставы. — С приездом тебя!

— Спасибо... Здравствуйте, Василий Петрович, — назвать капитана дядей Васей, как раньше, Иван не решился.

Он поинтересовался, как здоровье Натальи Филипповны, сообщил, что привез ей кое-что из «паршивой заграницы», и, кивнув, свернул на знакомую дорожку, которая вела к офицерскому дому.

— До двадцати одного, — начальник заставы посмотрел на Часы, — Можете быть свободны, Григорий Федорович. Если понадобитесь раньше, я позвоню.

Обычно к этому часу старшина освобождался, на границу он ходил нечасто, лишь когда на заставе оставался один офицер, и вечера почти всегда проводил дома.

— Ты сегодня вечером занят? — поинтересовался Иван.

— Со вчерашнего дня на режиме усиленной охраны, Ванюша.

— Вот оно что...

Иван с наслаждением сбросил б себя заграничный костюм, модную, в широкую полоску рубаху с этикеткой изнутри «Чистая хлопчатка» и умылся над тазом, фыркая от удовольствия и свежести родниковой воды, которую отец, не жалея, лил ему в сложенные ковшом ладони.

Лицом и статью Иван очень походил на мать — те же карие глаза, те же длинные ресницы, тот же овал лица. Старшина радовался этому, потому что сам, как любил повторять, «физией не вышел» — с неправильными чертами и какой-то нескладной верхней губой, которую, хочешь не хочешь, пришлось прикрывать усами. Единственное, что взял сын от отца — его низкий красивый голос, словно у диктора радио. Голоса их настолько были похожи, что даже Марья Ивановна, мать, последнее время не всегда разбирала кто говорит за стенкой — муж или сын.

— Ты что это так долго не писал мне? — спросил старшина, наливая в рюмку самодельный бальзам. — Был в таком месте, откуда и телеграмму послать нельзя?

Иван помолчал.

— Во Владивостоке сидел... Видишь ли, — он замялся. — Я готовился ехать в Японию, все было на мази, но в последнюю минуту задержали визу.

— Чего ж так, Иван? — отец озабоченно посмотрел на него.

Иван пожал плечами.

— Ты же не хуже меня понимаешь, что мне спрашивать о таких вещах было неудобно. Намекнули, что ничего особенного, дадут в августе. Вот я и приехал, так сказать, набраться сил, — он невесело улыбнулся и взял наполненную отцом рюмку. — За тебя, папаня!

Старшина плеснул из бутылки й свой стакан минеральной воды и чокнулся.

— За тебя, Иван!

— Ты чего ж это одну минералку?.. Ах да, забыл.

— Вот рыбку бери, твоя любимая. Сам коптил.

Иван стукнул себя пальцами по лбу.

— Вот голова садовая! У меня ж всякой этой закуси...

Он опрокинул рюмку в рот, и, не закусывая, бросился к своему шикарному чемодану со множеством наклеенных на нем этикеток отелей разных стран, и стал доставать пестрые, разных фасонов и размеров коробочки, пакеты, свертки.

— Вот икорка наша, но из-за границы... Камчатские крабы, тоже оттуда. А вот это ихнее, доморощенное — голландский сыр. Говорят, что может годами лежать и не терять свежести. Врут, наверно... Греческие маслины, ты их любишь... А это лично тебе, — продолжал Иван, извлекая две коробки, одну длинную, едва уместившуюся в чемодане, и другую совсем маленькую, не больше футляра для очков. Первой он открыл длинную коробку, и старшина увидел то, о чем мечтал много лет — великолепное английское ружье знаменитой фирмы. Оно было сложено пополам и покоилось в обитом материей углублении.

— Ну зачем ты? — сказал старшина. — Небось немалые деньги отдал.

— Подумаешь, деньги! — Иван хмыкнул. — Для тебя не жалко.

Он видел, как обрадовался его папаня ружью и как тщательно старался скрыть свои чувства, словно смущаясь их, и его вдруг охватила острая жалость к отцу, который ничего не видел на свете, кроме этой казармы, квартиры и камышей вдоль границы.

— Обожди, отец, это еще не все!

В маленькой коробочке лежал какой-то матово-черный предмет с панелью, испещренный цифрами и крохотными разноцветными кнопочками. Его нарядный вид портила небольшая царапина в правом углу.

— Хочешь узнать, сколько будет двести девяносто семь, помноженное на тридцать девять? — спросил Иван, задорно поглядывая на отца.

Старшина улыбнулся.

— А зачем мне это, Ванюша?

— Понятно! Забыл, как умножать большие числа и не сумеешь проверить. Ладно, давай возьмем задачку полегче: сколько будет семью девять, — он легонько дотронулся карандашом до двух кнопочек и в тот же миг на табло сбоку выскочило «63».

— Гм, занятно, однако. Вроде арифмометра...

— Сравнил! — Иван весело хмыкнул. — Тут, папаня, электроника высшего класса. А ты — арифмометр!.. Хочешь узнать, в какой день недели я родился?

— Я и так знаю. Во вторник, в пять часов утра.

— Отлично. Давай спросим прибор. Наберем год рождения... Месяц... Число... — Иван проделал все эти манипуляции и показал на загоревшуюся на табло цифру «2». — Второй день недели, то есть вторник.

— Ловко, ловко! — похвалил отец.

— Есть еще тут часы с годичным заводом, секундомер, будильник. И не обычный, а такой, что с одной команды может звенеть три раза, если тебе это необходимо. Прикажешь ему, например, позвонить сначала через семнадцать минут, потом через час, потом еще через три с четвертью, и все будет выполнено. Здорово, а?.. Да, чуть не забыл — еще играть может.

Иван нажал на кнопку и из черной коробочки послышались незнакомые мелодичные звуки.

— Да, мудреная игрушка, — промолвил старшина, втайне не зная, зачем она ему может пригодиться. — Спасибо, сынок...

— Я вижу, тебе сия штучка не очень понравилась?

— Ну, что ты, что ты... — пробормотал отец смущаясь.

— Тогда я этой игрушкой сам пока поиграюсь. Понимаешь, бессонница на меня последнее время напала. Так я включу эту музыку и под нее засыпаю. Она пятнадцать минут звучит.

— Плохо, что у тебя бессонница, — озабоченно сказал старшина. — Думаю, однако, что дома сон наладится.

— Конечно, отец.

— Наталье Филипповне что привез?

— Перстенек с хорошим камешком. В Индии покупал.

— Ах, Иван, Иван! — старшина покачал головой. — Не нравится мне это, сказать по правде.

— Но ведь я же не от нас везу, а к нам! — воскликнул Иван и натужно рассмеялся, чтобы скрыть смущение.

Кто знает, как бы дальше продолжался этот не очень приятный обоим разговор, если бы не раздался долгий телефонный звонок.

— Ясно, Беляев, — ответил старшина, быстро допил «Арзни» и надел фуражку.

— Я побежал, Иван... Боевая тревога.

— Ну вот, и поесть ничего не успел, — сказал сын. У двери он догнал отца, обнял его и грустно, просяще улыбнулся. — Не сердись! Я больше не буду, слышишь?

Оставшись один, он долго, не спеша осматривал комнату, — зал, как говорила мать, — фотографии родителей, себя, снятого в детстве, и эти заграничные цветные снимки. Порылся в книгах на этажерке и нашел свои школьные учебники. Увидел на тумбочке у отцовской кровати «Тараса Бульбу» и улыбнулся: сколько можно читать одно и то же!

Старшина вернулся домой поздно ночью. Он так и не смог позвонить на квартиру. Система сработала сразу на двух участках, и в одну из тревожных групп начальник заставы послал его. Старшина был гораздо опытнее молоденького лейтенанта, который на заставу попал совсем недавно.

Группа, возглавляемая капитаном, обнаружила на контрольно-следовой полосе следы шакала и быстро вернулась на заставу, а другая, во главе со старшиной, не нашла ничего подозрительного. Заборонованная после дневного дождя полоса оставалась чистой, никто за нее вроде бы не проник, но все же электрическая цепь системы замкнулась, и это внушало смутные подозрения и неудовлетворенность собой — причина замыкания осталась невыясненной.

Когда старшина, вымотанный лазаньем по камышам и плавням, вернулся домой, он застал сына спящим. Краешек чудодейственного приборчика выглядывал из-под подушки, очевидно, Ивану и дома не удалось заснуть без этого музыкального снотворного. На столе лежали приготовленные бутерброды с икрой, крабами, севрюгой и стоял новый термос, наверно, с горячим чаем. Старшина благодарно улыбнулся, но есть не стал, хотелось только спать.

Несмотря на трудную ночь, он проснулся в половине седьмого — сработала выработанная десятилетиями привычка. Иван уже не спал и, стараясь не шуметь, убирал койку.

— А по тебе, оказывается, можно проверять часы, как по Канту, — сказал он весело и показал отцу свой хитрый приборчик, на котором выскочили цифры «6—31». — Минута в минуту. Словно я никуда и не уезжал из дому...

— А ты как думал! — в тон ему ответил старшина. Он легко соскочил с кровати и принялся делать зарядку. — Давай, давай! Разленился, что ли? — шутливо прикрикнул он на сына.

Они занимались гимнастикой до усталости, до пота.

— Помнишь, папаня, как мы с тобой на речку бегали после зарядки?

— Намек понят. Только надо доложить капитану.

Начальник заставы, с которым старшина соединился по телефону, выкупаться в Араксе разрешил.

Река текла примерно в километре от заставы, и все это расстояние они пробежали легкой трусцой и остановились только у «забора» — проволочного заграждения на высоких столбах. Старшина вынул из кармана телефонную трубку, включился в сеть и доложил на заставу, что открывает ворота.

Вскоре камышовые заросли кончились и взору открылся широкий и быстрый Араке.

— Нырнем? — предложил Иван. В юности он часто соревновался с отцом, кто дольше продержится и дальше проплывет под водой.

— Нырнем! Только не забывай, что мне скоро полсотни.

— Ладно, не прибедняйся.

Они стали на то самое место, откуда всегда раньше бросались в воду, и по команде «Раз-два-три!» прыгнули. Первым вынырнул старшина и, не увидев сына, стал беспокоиться: не утонул ли? Наконец, метрах в десяти от него показалась над водой голова Ивана.

— Ты что, все эти два года тренировался? — спросил старшина.

Иван не ответил. Он с удовольствием, шумно отфыркивался и тряс головой.

— А здорово я тебя обскакал, папаня!

Потом они плавали наперегонки вдоль берега, и опять сын заметно обогнал отца.

— Я ж говорил, что мне скоро полвека, — промолвил старшина, словно оправдываясь. — Тяжело стал плавать.

— А я, вроде, в форме, — Иван пошевелил руками, спиной, играя мускулами. — Ты бы, папаня, Араке смог переплыть?

— Ты что это за чепуху спрашиваешь?

Иван весело рассмеялся.

— Ну я же не в виде предложения, чудак человек. Просто такой ширины реку...

— Да ну тебя!

Обратную дорогу старшина молчал, погруженный в думы, а сын, напротив, без устали болтал — про заграницу, про красоты, которые ему довелось повидать.

Из-за того, что на участке заставы был объявлен режим усиленной охраны, свободного времени у старшины оставалось совсем мало, и он не мог уделить сыну столько времени, сколько хотел. Иван целый лень пробездельничал — скучал, порылся в заставской библиотеке, уместившейся в одном шкафу, и выбрал растрепанную книжку про шпионов, но читать не стал, а лег во дворе в тени тамариска и, не меняя позы, долго лежал, глядя в глубокое голубое небо.

Потом зашел на квартиру к капитану и подарил его жене перстень. Наталья Филипповна отказывалась принять такой дорогой подарок, но Иван настоял на своем. сказал, что в противном случае обидится насмерть.

Отец пришел домой только к вечеру и застал сына за довольно неожиданным занятием: чтением писем, которые он присылал домой, когда учился в институте. Мать их все сберегла, и они лежали в шкатулке.

— Ох, и до чего же было хорошее время. — сказал Иван грустно. — Никаких тебе треволнений. Все ясно-понятно, и вся жизнь впереди.

Стапшина улыбнулся.

— Можно подумать, Ванюша, что ты старик и твоя жизнь уже заканчивается.

— Ну, не заканчивается, отец, но все же...

— Что все же, Иван?

— Да так... — он вяло махнул рукой.

— Что-то не нравится мне твое настроение, Ванюша, — сказал старшина, с тревогой поглядывая на сына. — Сходил бы к Кате, что ли.

— Она дома? — Иван оживился. — Замуж не вышла?

— Дома. И замуж еще не вышла. На прошлой неделе, когда я в отряде был, ее встретил. Про тебя расспрашивала.

— К Катьке обязательно надо съездить.

— Ну вот и съезди... Отпуск у тебя когда кончается?

— Через три недели. Времени еще вагон и маленькая тележка.

Старшина вздохнул.

— Это смотря для кого, Ванюша.

Дни стояли душные, тропические. Ртутный столбик термометра, висящего на крылечке заставы, в тени к полудню поднимался почти до сорока градусов и там застывал, как бы обессилев от духоты и зноя.

Душно было даже по утрам, когда старшина с сыном бегали купаться. Наскоро окунались, смывали пот и возвращавшиеся на заставу наряды. Капитан давно собирался устроить возле казармы бассейн и наполнить его водой горного ручья, но так пока и не собрался — не хватало ни времени, ни свободных от службы солдат.

— Может, я могу чем-нибудь быть полезным, Василий Петрович? — спросил Иван уже на третий день по приезде. — А то болтаюсь без дела. Чего доброго, растолстею.

— Спасибо, Иван, — ответил начальник заставы. — Но ты уж лучше отдыхай. — Он улыбнулся. — Ну, а ежели у тебя так руки чешутся, выкопай нам водохранилище.

— Шутите, дядя Вася!

— Конечно, шучу, Иван.

— А я вот возьму да и выкопаю!

В свои прошлые приезды домой Иван всегда принимал самое деятельное участие в жизни заставы. Конечно, он не нес пограничную службу, хотя не раз сопровождал начальника заставы, когда тот ночью уходил на Гранину, но с большим удовольствием косил траву, ловил рыбу, которая шла на кухню в добавление к солдатскому пайку, помогал отцу наводить порядок в казарме — белил, красил, столярничал. Руки у Ивана были золотые, с детства привыкшие к труду.

Минула неделя, а Иван так и не съездил в город к Кате, своей соученице. Копать котлован под бассейн тоже не начал, так ничем и не занялся.

— В горы схожу, что ли. Может, какого козла подстрелю, — сказал он утром.

— В такую-то жару?

— А. я по ручью пойду. Там прохладно.

— Ну что ж, иди, если тебе со мной надоело.

— Но ты же все время занят, папаня!

Горы были рядом, в тыловой стороне от заставы, старые, потресканные, поросшие лесом, со множеством родников с целебной водой.

Со двора хорошо виднелась тропинка, по которой шел Иван, и старшина через распахнутую дверь склада следил за ним. Иван то скрывался, то появлялся снова, и его фигура с каждым поворотом тропинки делалась все мельче и мельче, пока не растворилась совсем на фоне коричневатых скал.

И старшине показалось вдруг, что сын уходит от него навсегда. «Фу-ты, напасть какая!» Старшина попробовал отогнать от себя глупую мысль, но не смог.

Вообще в этот свой приезд Иван вел себя не так, как всегда — был задумчив, часто невпопад отвечал на вопросы, и старшине казалось, что его сын что-то скрывает от него, чем-то обеспокоен, встревожен, но сказать об этом отцу почему-то не решается.

Под вечер старшина забежал к себе на квартиру — может быть, уже вернулся Иван и теперь отдыхает на кушетке. Но сына не было.

Из висящего на дворе репродуктора прозвучал сигнал точного времени. «Сколько ж это — семь или уже восемь?» — подумал старшина, хотел было взглянуть на «хитрый приборчик», но его на месте не оказалось и старшина, испытывая смутную, все нарастающую тревогу, стал вглядываться в тускнеющие на глазах горы, тропинку, по которой утром ушел Иван.

Дома сидеть не хотелось и старшина опять отправился в казарму.

Иван вернулся домой уже в полной темноте, даже Арарат и тот погас к тому времени. В этом южном краю ночь наступала быстро, словно торопилась дать отдых раскаленной за день земле.

— Наконец-то! — старшина обрадовался. — Я уже, сказать по правде, беспокоиться начал: где мой сынок? Не случилось ли чего?.. Ты где пропадал?

— Да что со мной случится до самой смерти! — отмахнулся от вопроса Иван.

Выглядел он утомленным и расстроенным. Дичи не принес. «Хитрый приборчик» снова лежал на месте.

— А ты чем занимался, папаня? Все стерег границу? — Иван улыбнулся.

— Все стерег границу, — ответил старшина без улыбки.

— Никого не задержали?

— Пока никого не задержала.

— Зря, между прочим, всполошили заставу. И, навечно, не одну. Ну кто теперь, скажи на милость, переходит границу таким примитивным, дедовским способом? Те, кому это надо, спокойно едут в международных вагонах или на собственных машинах. А еще лучше — путешествуют самолетами и пересекают границу на высоте в девять тысяч метров.

— Того они и стараются перейти на другие методы, что мы хорошо работаем.

Иван примирительно улыбнулся.

— Это верно, отец... Ну, я, пожалуй, на боковую. А ты?

— Я сегодня дежурю, Ванюша.

Рано утром на заставу приехал из отряда майор Павленко. В канцелярии он застал старшину и велел срочно вызвать офицеров.

— И позвоните в поселок, старшина. Пригласите Таманяна.

Ованес Иванович Таманян работал председателем поселкового совета и одновременно возглавлял ДНД — добровольную народную дружину, помогавшую пограничникам задерживать нарушителей в тылу.

Когда все собрались, майор вынул из полевой сумки карту охраняемого участка.

— Такое дело, товарищи. По поступившим данным преступники, а их ожидается двое, сейчас подтягиваются к границе. Возможно, они приедут под видом туристов или горнолыжников. Примерно вот в этом районе, — майор обвел место на карте, — они будут отсиживаться и ждать третьего... Он наверняка здешний... Его функция — перевести этих двоих через Гранину и удрать самому.

— Кажется, примерно в тех местах твой сын вчера охотился. Он ничего не заметил? — спросил начальник заставы.

— Думаю, если бы что-либо заметил, то рассказал бы отцу. Или вам доложил, товарищ капитан.

— Это верно. Но ты все же спроси у него.

— Может, Ивана сюда пригласить?

— Не стоит, — сказал майор. — А к вам, Ованес Иванович, убедительная просьба — немедленно привести в готовность всю вашу дружину.

— Не беспокойтесь, товарищ майор, все сделаем, как положено, — ответил Таманян. — Не привыкать.

Павленко уже собрался уезжать, когда раздался телефонный звонок. Звонили из отряда майору. Переговорив, он некоторое время молчал, задумавшись и ожидая, когда выйдет Таманян.

— Сегодня в пятнадцать десять прилетает генерал Семериков. По этому же делу.

...Старшина увидел сына только в обед. Часовой сказал, что Иван еще часов в восемь пошел по дороге в поселок. «Наверно, к Катюше», — подумал старшина и обрадовался. Девушка ему нравилась и он хотел, чтобы она стала его невесткой.

— К Катюше наведывался? — спросил старшина сына, когда они сели за стол.

— Угу... Только не застал. Уехала она куда-то.

— Жаль, — старшина помолчал. — Послушай. Иван. Ты вчера, когда ходил на охоту, ничего подозрительного не заметил?

— Не заметил, отец... А что?

— Да просто так. Василий Петрович чего-то интересовался.

— Между прочим, дядя Вася и сам мог бы у меня спросить.

...Ночью опять заставу поднимали в ружье, и опять безрезультатно. Выкупаться тоже не удалось. Вместо купанья старшине пришлось поехать на базу за продуктами. Свободных солдат не было, и он вместе с шофером, перетаскав в машину много тяжелых ящиков, приехал на заставу только к восьми часам.

— Как сегодня водица, товарищ старшина? — спросил его дежурный по заставе.

— Какая еще водица? — Дащенков устало отмахнулся от вопроса. — Не купался я сегодня.

— Значит, не удалось. Зря, выходит, пробежечкой занимались.

— Ты что-то путаешь, Соколов.

— А зачем тогда по телефону докладывали, что за ворота выходите? Я думал, вы купаться с сыном пошли.

— Что? Что ты сказал? По телефону?

Лицо старшины стало серым. Он на минуту замолчал, потом через силу, вымученно улыбнулся и посмотрел на дежурного.

— Совсем память отшибло, Соколов. Не дошли ж мы тогда с Ванюшкой до реки. Показалось, что кто-то шарит в камышах, стали проверять. Наверно, кабан забрел сдуру... Так и не выкупались.

Первой мыслью старшины было броситься на квартиру и немедленно узнать у сына, что все это значит. Как он посмел? Он уже было направился к дому, как другая мысль, куда более страшная, чем эта, мелькнула в разгоряченном мозгу. Откуда Иван взял телефонную трубку? Трубки хранятся у дежурного, в канцелярии получить ее Иван не мог, значит, у него была своя. А для чего? Чтобы сказать голосом, неотличимым от голоса своего отца, что он выходит за ворота? Идет купаться? А если не только для этого? И не для этого вообще? Ведь за проволочным забором — граница!

Другие мысли, одна хуже, тревожнее другой, накатывались на старшину, как волны в шторм накатываются на берег моря, с каждым разом все больше и больше захлестывая его. Иван чем-то угнетен, взволнован, расстроен. Это было заметно с первого часа. Позавчера он ходил в тыл и как раз в то место, где, по утверждению майора Павленко, возможна встреча преступников. И эта странная игрушка, с которой сын не расстается, хотя и подарил ее отцу. Уж больно хитра, и не способна ли она не только на то, что показывал Иван, но и на что-то другое? И, наконец, этот сегодняшний случай с телефоном...

До своей квартиры старшина не дошел: он побоялся сейчас встретиться с сыном, разговора с ним, вопросов и ответов. Его вдруг охватила страшная слабость, и он малодушно отложил до вечера этот разговор, все еще не веря, не желая верить в свои предположения, еще надеясь на чудо, что все не так ужасно, не так страшно и не так безнадежно, как ему кажется.

За обычными хлопотами он немного успокоился, взял себя в руки, собрался с мыслями и сегодня вообще решил повременить с разговором, немного выждать и поискать доказательств более веских, чем его предположения. Если все, к несчастью, так, как он думает, то у Ивана должна быть где-то спрятана трубка, обычная телефонная трубка, которую можно купить в магазине и потом слегка переделать. А это ничего не стоит Ивану, который вырос на заставе.

Выбрав свободную минуту, он подошел к стоящему у ворота часовому.

— Мой Иван не проходил? — спросил Дащенков.

— Проходил, товарищ старшина. Ещё в семь часов. Я аккурат заступил на службу.

— Волосы у него были сухие или мокрые?.. Хочу узнать, успел ли выкупаться, — пояснил старшина.

— Точно не могу ответить, но по-моему, мокрые. На ветру не развевались.

Ответ немного успокоил старшину. Возможно, сын просто не дождался его и сходил сам покупаться. Только покупаться, и ничего больше! А трубка? Где он взял трубку? Эти вопросы снова отбросили старшину к его страшным догадкам. Пока никого нет дома, он должен все обшарить в квартире, порыться в вещах Ивана, все перевернуть вверх дном, лишь бы докопаться до истины.

Осмотр комнат ничего не дал. Старшина торопился, с минуты на минуту его могли вызвать в канцелярию. Он слазил в подвал, порылся в ящике с детскими игрушками маленького Ивана, которые мать берегла и не разрешала выбросить, заглянул в душник, под матрац коики, на которой спал Иван, — ничего похожего на трубку не было. Не было и «хитрого приборчика», но этому старшина не придал значения.

Осталось проверить чехмодан. Он тоже был «с сюрпризом»: как только опускалась крышка, чемодан сам собой запирался с легким приятным звоном. Открывал его Иван ключиком, постоянно торчавшим в замочной скважине. Сейчас ключ тоже был на месте.

Стыдясь того, что он делает, старшина повернул ключ, но замок не открылся. «И тут фокус», — нервно подумал он и стал вертеть ключ то вправо, то влево, вынимать, снова вставлять и снова вертеть, пока не измучился от нервного напряжения и не стукнул со злости кулаком по крышке. В этот момент что-то внутри чемодана щелкнуло, и крышка открылась сама собою.

Сверху среди белья и сорочек лежала телефонная трубка. Она отличалась от тех, которыми пользовались на заставе, — плоская, наверно, для того, чтобы ее можно было незаметно носить в кармане.

Старшина ни до чего не дотронулся и опустил крышку чемодана, которая захлопнулась с легким мелодичным звоном.

В канцелярию Дащенков пришел неестественно спокойный. О его переживаниях говорило только посеревшее лицо и рука, которая дрожала, когда он взялся за телефонную трубку.

Старшина Дащенков слушает.

— Майор Павленко. Капитан дома?

— Никак нет. На границе Василий Петрович.

— Срочно разыщите. Я буду у вас через полчаса.

Вид у майора, когда он зашел в канцелярию, был встревоженный и озабоченный.

— Двоих только что взяли. В горах.

— Наконец-то! — капитан облегченно вздохнул. Дружинники Таманяна постарались?

Майор кивнул.

— Однако, перестарались малость. Вместо того, чтобы не упускать из виду и вести до встречи с третьим, схватили и доставили в комендатуру. Теперь того третьего где искать?

— Этих издалека вели? — спросил начальник заставы.

— Генерал намекнул, будто от Урала.

— Обыск что дал?

— Ничего особенного, если не считать какого-то приборчика величиной с губную гармошку. Наверно, рация. Разноцветные кнопки, цифры. Что-то тикает внутри. На экспертизу отправили.

Старшина зажмурился, будто на него замахнулись. Он зримо представил себе Иванов подарок, который вдруг исчез, все эти разноцветные кнопки и выскакивающие цифры...

— Видать знатных птичек захватили, — сказал капитан.

— За мелочью начальство из Москвы не приезжает.

— Что им дадут? — старшина Не совладал с собой и задал этот вопрос.

— Полагаю, что расстреляют, — майор удивленно посмотрел на Дащенкова. — А почему, собственно, вас это интересует, старшина?

— Да просто так...

Из канцелярии он вышел шатаясь. Что делать? Мелькнула мысль немедленно предупредить сына. Больше того, самому помочь ему бежать за границу. Эта мысль назойливо лезла в голову и мучила своей реальностью, возможностью осуществления. Он с ожесточением отбрасывал ее прочь, прекрасно понимая, что никогда не решится на такое, потому что никогда, ни при каких обстоятельствах не станет предателем.

Все, что старшина делал дальше, он делал, словно во сне, вполне осмысленно, но как бы не своими, а чужими руками. Он оживился, лишь узнав, что капитан не сможет провести занятия по огневой подготовке: из отряда ему приказали оставаться на связи.

— Разрешите вместо вас, товарищ капитан? — старшина показал на стоящих в строю солдат.

Стрельбище находилось недалеко. Старшина подавал команды, вяло хвалил тех, кто стрелял метко, и так же вяло ругал отстающих, а потом неожиданно для всех отошел метров на пятьдесят от мишени и вынул из кобуры пистолет. Прозвучали подряд пять выстрелов, сопровождаемых общим восхищенным гулом. Все пять пуль старшина всадил в яблочко. К похвалам солдат он остался равнодушным, и на его лице вместо удовлетворения, удовольствия, отразилась такая боль, что стоявший рядом младшии сержант Козаченко испугался.

— Вам нехорошо, товарищ старшина?

— Нет, нет... Ничего, Козаченко... Сейчас пройдет.

когда старшина вернулся с полигона, то застал начальника заставы на том же месте — в комнате связи.

— Третьего еще не поймали? — хриплым голосом спросил старшина.

— Третий нам достанется, — ответил капитан, и старшине показалось, что начальник заставы знает все и лишь тщательно до поры до времени скрывает от него, не доверяя.

Мысль о недоверии старшина сразу же отогнал от себя, слишком долго и преданно служил он Родине всю свою сознательную жизнь, и его великая вина лишь в том, что он не уследил за своим сыном.

Тут же мелькнула и обожгла другая мысль: немедленно обо всем доложить начальнику заставы. Ивана сразу возьмут, и все будет кончено. Быстро, просто и надежно «А дальше что?» — спросил он сам себя. Он представил, что станет с его сыном, что будет потом, когда его заберут. Следствие. Дознание. Допросы. Суд. Обвинительная речь военного прокурора. Приговор. Ожидание конца и сам конец, когда Ивана поведут в его последний путь... Все это было настолько страшно, что старшина почувствовал, как у него шевелятся и поднимаются волосы.

— Нет, нет, только не это! — пробормотал он.

Оставалось одно — осуществить то, что он надумал во время разговора с майором. Приняв это решение, старшина понял, что медлить нельзя. Если Иван успел встретиться с теми, кого взяли, или ему уже известно об их провале, то он сейчас готовится к роковому прыжку через границу. Трубка ему теперь не нужна, и он дождется утра. Старшина точно знал, где и когда попытается совершить побег Иван: завтра около семи утра в том самом месте, где они купались. Они придут туда вдвоем. Иван, не дожидаясь отца, нырнет и пойдет под водой, но уже не вдоль берега, а поперек, к той воображаемой черте, которая разделяет два государства. Он вынырнет где-то вблизи этой черты, хватит ртом новую порцию воздуха и снова скроется под водой, чтобы через минуту очутиться уже по ту сторону границы. К этому участку берега наряд не будет особенно присматриваться, так как там в это время будут свои — старшина и его сын...

— Тут вашему Ивану телефонограмма была, товарищ старшина, — дежурный по заставе дважды повторил эту фразу, прежде чем ее услышал Дащенков.

— Телефонограмма, говоришь? — он встрепенулся. — Отнесли?

— Так точно. Коновалов лично вручил.

Сына он застал за укладкой чемодана.

— Получил телефонограмму, отец, — сказал Иван. Он тяжело вздохнул и протянул листок бумаги, на котором рукой дежурного было написано: «Визой Японию улажено. Немедленно выезжайте в Москву».

— «Хитрый прибор», как ты его называешь, оставляю, буду спать без него.

Старшина бросил взгляд на тумбочку и увидел этот «хитрый прибор».

На мгновение его охватила радость: значит, тот прибор, о котором говорил майор, не улика! Но вглядевшись, старшина понял, что перед ним другой прибор, точно такой же, как подаренный Иваном, но другой: на этом не было царапины.

«Ну, вот и все...» — подумал старшина.

Иван снимал с плечиков свои заграничные рубашки, но не складывал их, как учила мать, а беспорядочно бросал в чемодан. Туда же полетели галстуки, носки...

— Ты когда едешь? — спросил старшина. Он не сомневался в ответе, но все же задал вопрос.

— Завтра утром. Выкупаемся и поеду. Ты машину достанешь?

— Нет, не смогу. Да и зачем она тебе?

— И в самом деле, зачем? — Иван невесело усмехнулся. — Можно обойтись и без машины.

Они надолго замолчали. Отец сидел, ссутулясь и не сводя глаз с сына. Иван был бледен, на его красивое, такое похожее на материнское лицо иногда набегала болезненная гримаса, он на секунду закрывал глаза, а открыв их, взглядывал на отца и тотчас снова отводил взгляд.

— Очень плохо себя чувствую, отец... — Иван вздохнул.

— Вижу, что плохо... Может, отложишь отъезд?

Старшина подошел к сыну и положил ему на плечи руки.

— Скажи мне, Иван, совесть твоя чиста? Передо мной, перед Родиной, перед памятью твоей матери? — старшина не говорил, а выдавливал из себя слова. Он все еще надеялся на чудо.

Иван долго не отвечал. Он сидел, низко опустив голову на грудь и чувствуя на плечах теплые и сильные руки отца.

— Ну что ты такое выдумал, папаня, — наконец сказал он сдавленным голосом, так и не ответив на вопрос отца.

— Ну что ж, Иван...

— Папаня, можно я возьму с собой медальон? — он показал на фотографию молодых отца и матери, сделанную на маленьком фарфоровом диске.

— Возьми... — старшина не мог отказать сыну в просьбе, хотя и понимал, что навсегда теряет семейную реликвию.

— Спасибо, отец, — Иван снял со стены медальон, расстегнул цепочку и надел себе на шею. — Давай на боковую. А то тебя опять, чего доброго, поднимут по тревоге.

Старшина разделся и лег, но не заснул сразу, как это бывало всегда. Поворочавшись с боку на бок, он на ощупь взял с тумбочки книгу и лежа полистал ее, пока не нашел нужное место.

«Так продать? продать веру? продать своих? Стой же, слезай с коня!»

Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни жив ни мертв перед Тарасом.

«Стой и не шевелись!»

— Ты все своего «Бульбу» читаешь? — спросил сын.

Старшина не ответил, но положил на место книжку и выключил настольную лампу. Теперь комната освещалась только горевшим во дворе фонарем.

Сон пo-прежнему бежал от него. Старшина Незаметно приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на сына. Иван сидел на своей койке, упершись локтями в колени и положив голову на сцепленные пальцы рук. Потом встал, тихонько подошел к кровати отца и долго-долго смотрел на него...

Ночь прошла спокойно, хотя ни отец, ни сын не сомкнули глаз и лишь притворялись спящими. Старшина поднялся, как всегда, в половине шестого. Вскочил и сын.

— Зарядимся? — спросил Иван нарочито бодро.

— Само собой...

Все было, как обычно, с той лишь разницей, что старшина, закончив упражнения, не остался в тренинге, а надел форму, подпоясался и пристегнул к ремню кобуру.

— Капитан приказал наряд один утром проверить, — пояснил он. — Ну что, бегом марш!

— А ты не устанешь в своей амуниции? — спросил Иван.

— За нарушителем тоже не в одних трусиках бегают.

Подойдя к забору, старшина достал из кармана телефонную трубку и доложился дежурному.

— Тебе далеко идти к тому наряду? — спросил Иван.

— Далеко. На правый стык.

— Выходит, что ты меня и проводить не успеешь.

— Это точно, что не успею. Поезд ведь в восемь десять.

— В восемь десять, отец.

Они подошли к реке.

— Я по-быстрому окунусь сейчас и пойду. А ты не торопись. Вернешься с нарядом.

— Хорошо, папаня... Тогда простимся сейчас, что ли?

Иван болезненно улыбнулся и посмотрел на отца такими грустными глазами, что у старшины зашлось сердце и остановилось дыхание.

— Да, давай простимся сейчас, сынок.

Обычно, расставаясь надолго, они по-мужски хлопали друг друга по спинам, шутили, балагурили, без объятий и поцелуев, оставляя все эти нежности матери.

Это прощание получилось не таким.

Сначала они молча долго стояли, смотря один дру- тому в глаза, а потом, словно в отчаянии, обнялись. Сын прижался головой к плечу отца, сжав на его спине свои руки, и отец почувствовал, как судорожно вздрагивали они.

— Ну, ну, хватит, — пробормотал старшина, тоже едва удерживаясь, чтобы не показать свою слабость.

Он медленно оттолкнул от себя сына.

— Иди купайся, Ванюша...

Старшина неторопливо отстегнул ремень вместе с кобурой, положил на землю и стал стягивать гимнастерку.

— Я пошел, папаня... Пока! — крикнул Иван.

Он разогнался чуть быстрее обычного и нырнул в воду.

Старшина вынул из кобуры пистолет, взвел курок и стал смотреть на середину реки. Как он и предполагал, Иван вынырнул далеко, совсем близко от линии границы.

— Прости меня, папаня... — вдруг услышал старшина голос сына и вздрогнул от неожиданности, от безмерной любви к нему.

В этот момент надо было стрелять. Об этом старшина думал всю прошлую бессонную ночь, готовился, ждал и до смерти боялся этого мига, во время которого промелькнула перед ним вся жизнь Ивана — от той минуты, когда его вынесла из роддома покойная жена и до последнего страшного расставания только что.

Но выстрелить в сына у старшины не хватило сил и он вместо того, чтобы пустить пулю в подплывающего к границе Ивана, приставил дуло пистолета к своему виску и спустил курок.

Трудный солдат

С Валерием Костюковским начальник заставы впервые столкнулся несколько месяцев назад в отряде, где капитан вместе с другими офицерами занимался подготовкой новобранцев к несению пограничной службы. Среди солдат выделялся один — высокий, худой, с угрюмыми, чуть навыкате глазами, всегда глядевшими на него вызывающе и дерзко. Ходил этот солдат вразвалочку, с ленцой, распоряжения выполнял неохотно, будто оказывал одолжение. Это и был Валерий Костюковский, самый недисциплинированный, самый трудный изо всех солдат, которые были в роте. «Неподдающийся» — коротко и не очень лестно охарактеризовал его кто-то из офицеров.

Однажды Костюковский особенно старался довести капитана Березова до бешенства, но начальник заставы все же сумел взять себя в руки.

— Времени тут мало с тобой возиться, — сказал он. — А то бы сделал из тебя человека. Придется, пожалуй, тебя к себе на заставу забрать.

Костюковский волком посмотрел на него.

— Что ж, берите, капитан, только не пожалейте потом.

— Я вас накажу за то, как вы разговариваете со мной, — переходя на официальный тон сказал капитан.

Однако, сдержался и не наказал. Сейчас капитан Березов уже не помнил, что именно удержало его — то ли внезапно проснувшаяся жалость к этому «неподдающемуся», то ли нежелание связываться с ним, а может быть, просто неохота позорить перед начальством вверенную ему роту.

А Костюковский при первой же возможности явился к начальнику штаба просить, чтобы его направили на любую заставу, только бы не к капитану Березову. Начальник штаба отряда Кострюковскому в просьбе отказал.

На заставе Костюковский вел себя не лучше. Паясничал, старался выделиться среди других солдат, особенно новичков, но не отличной дисциплиной, не отличным несением службы, а развязностью, полнейшим равнодушием к тому, что происходило, чем жила пограничная застава. На политзанятиях демонстративно читал книжки, ходил небритый, опаздывал в строй и после отбоя включил радиоприемник в ленинской комнате.

— Ну что мне с тобой делать, Костюковский? — капитан вызвал его к себе в канцелярию после того, как заместитель начальника заставы по политчасти лейтенант Седых застал Костюковского спящим на вышке. — По-хорошему с тобой беседовал — не помогает. Взыскания накладывал — результат тот же.

— Не нравлюсь — отошлите на другую заставу. Я вам не навязывался. Сами взяли, — ответил Костюковский, ухмыляясь.

— Нет уж, извини. Обещал сделать из тебя человека, значит сделаю!

— Зря будете стараться, капитан.

Через несколько дней дозор, проверяя контрольно-следовую полосу, заметил какие-то подозрительные следы на ней, и заставу подняли в ружье.

Тревожную группу, в которую вошли три пограничника и в том числе Костюковский, возглавил сам начальник заставы. Погода, как на зло, выдалась жуткая. Море кипело, с грохотом наваливались на берег крутые волны, шел дождь со снегом, слепящий глаза, порывы ветра были так сильны, что чуть ли не валили с ног. Бежать было очень трудно.

Начальник заставы бежал последним, замыкающим. Он был уже немолод, на заставах прослужил около двадцати лет, сначала на Курильских островах, потом на восточном побережье Камчатки, потом в Арктике, и его сердце, в молодости работавшее как хороший хронометр, последнее время стало то отставать, то уходить вперед. «Чего доброго вот возьмут и уволят в запас, — подумал он вдруг, почувствовав одышку и усталость. — Что я тогда буду делать?»

Двое солдат с собакой Маратом ушли вперед. В сгустившихся сумерках на фоне серого неба начальник заставы с трудом различал их силуэты. Костюковский бежал далеко позади, хотя, если верить врачам из призывной комиссии, ничуть не был слабее тех двоих.

Начальник заставы нагнал его.

— Чего отстал? Быстрей!—крикнул капитан на бегу.

Костюковский вместо того, чтобы ускорить шаг, остановился и зло глянул на начальника заставы.

— Пускай патриоты бегут, а я... — процедил он сквозь зубы.

Наверно он тоже устал, потому что даже шум моря не мог заглушить его хриплого, с присвистом дыхания.

— Вперед! Догоняй! Ты на войне!

Солдат не сдвинулся с места.

— Марш! — крикнул начальник заставы.

Костюковский выругался и побежал вдогонку за товарищами.

Тревожная группа добралась до того места, где были замечены отпечатки пары грубых мужских ботинок. Луч следового фонаря осветил следы, дождь еще не успел окончательно размыть их.

— Сержант Антонов, ставьте собаку на след! — приказал капитан.

Началась погоня.

Собака повела в тыл. Относительно ровная полоса вдоль моря окончилась, и начались крутые песчаные увалы, в которых проваливались, по щиколотку уходили вглубь ноги. Набрякли шинели и бежать стало еще труднее. Начальник заставы не спускал глаз с Костюковского и бежал вслед за ним.

Погоня продолжалась больше часа. У ручья собака упустила след, потом снова нашла его на противоположном берегу, метрах в двухстах от того места, где след потерялся. Вскоре она резко натянула поводок, пошла крупными, сильными прыжками, и сержант едва поспевал за ней. Впереди показалась темная, едва различимая фигура. Сержант направил на нее луч фонаря.

— Стой!.. Стой, стрелять буду! — крикнул он, снимая на ходу автомат.

— Отставить! — раздался сзади голос начальника заставы. — Дайте сигнал прекратить поиск.

Тревога оказалась учебной.

На заставу возвращались не спеша, вместе с «нарушителем» — заместителем начальника заставы лейтенантом Седых. Костюковский по-прежнему плелся сзади, и капитан слышал его тяжелое, хриплое дыхание. Остальные солдаты тихонько переговаривались между собой, разочарованные тем, что им не удалось задержать настоящего нарушителя границы.

Капитан Березов шел молча, углубившись в свои невеселые думы. Как ему поступить с Костюковским? За грубость и пререкания ему полагалось немало. Капитану было неловко признаться себе в своей слабости, но он не хотел, не мог ставить последнюю точку на судьбе, на жизни этого «неподдающегося». За долгие годы службы на границе ему, Березову, не раз попадались похожие на Костюковского солдаты, и он делал из них людей. Приходили на заставу «неподдающимися», а уезжали с заставы отличниками. С некоторыми из них он переписывался и хранил их письма, поздравления с праздниками...

«Ладно, повременю последний раз», — сказал сам себе начальник заставы, думая о Костюковском.

Поздним вечером, придя, наконец, к себе на квартиру, к жене и детям, он достал из ящика стола те заветные письма и стал их перечитывать.

«Дорогой Владимир Александрович! Устроился я хорошо, работаю механиком в автопарке, и моя фотография висит на городской «Доске почета». Это от Недогонова Константина. «Ну до чего же был трудный солдат! — капитан даже нахмурился, вспоминая. — Воровал у своих же товарищей. Пьянствовал. Умудрился с прожекторной установки бутылку спирта стащить»...

«Многоуважаемый товарищ старший лейтенант! Мы с Наташей, моей невестой, приглашаем Вас к нам на свадьбу, которая состоится...» Это от Виктора Болотникова. С ним тоже пришлось немало повозиться.

«Поехал я в свой колхоз, а председатель глядеть на меня не хочет, думает, что я таким остался, как до армии. А теперь мне лучшую бригаду доверил... С уважением к Вам, Вере Петровне, Вале и Пете Степан Бережной, он же «Корыш» по старой воровской кличке».

Еще одно письмо, от бывшего детдомовца Соколова: «Поступил на литфак университета, как Вы и советовали»...

«А ведь Костюковский, кажется, тоже рос без матери», — подумал начальник заставы.

Он раскрыл общую тетрадь, в которую были занесены фамилии всех пограничников, служащих сейчас на заставе. Каждому капитан отвел лист, разделенный пополам, вдоль, жирной чертой. На левой половине он записывал положительные поступки, на правой — отрицательные. На листе с фамилией Костюковский левая половина была чиста, зато правая — изрядно исписана. К сожалению, сейчас ее тоже требовалось пополнить.

— Ты чего это вздыхаешь? — спросила жена Вера Петровна. — Опять твой подопечный что-нибудь натворил?

— Натворил, мать, — ответил капитан невесело.

Вера Петровна давно привыкла к этим заботам своего мужа и, как могла, помогала ему. Дочка Валя, восьмиклассница, которая ежедневно ездила в школу в город, сказала как-то, что такого хобби, как у ее папы, нет наверно ни у кого: собирать самых недисциплинированных.

Особых развлечений на заставе не было, и самым большим желанием каждого солдата было получить увольнительную и побывать в городе. Там у причалов торгового порта швартовались пароходы многих стран мира, по улицам гуляли подвыпившие иностранные матросы, яркие афиши звали в кино, а в Доме моряка по вечерам гремел духовой оркестр и были танцы.

Работы на заставе хватало, и в город, естественно, отпускали редко и только самых достойных — отличников и значкистов. Так было заведено еще прежним начальником заставы несколько лет назад, так оно выполнялось и сейчас, пока вчера капитан Березов не нарушил эту традицию самым неожиданным образом.

На заставе собирались организовать шахматный турнир, но дело поначалу не клеилось, желающих играть в шахматы почему-то не находилось, и капитан Березов объявил.

— Кто меня обыграет в шахматы, тот завтра получит увольнительную в город.

Желающие сыграть партию с начальником нашлись сразу.

— А мне и садиться за доску нечего, — сказал Костюковский. — Все равно не пустите, — на заставе он получал одни лишь взыскания и рассчитывать на увольнение в город, конечно, не мог.

— Я своих слов на ветер не бросаю, — ответил начальник заставы. — Выиграешь — пущу.

Капитан Березов имел по шахматам первый разряд, несколько раз выходил победителем на окружных соревнованиях — на Курилах и на Камчатке, и был уверен в успехе. И действительно, он легко обыграл двух солдат, которым все равно не дал бы увольнительной. Третьим сел за доску Костюковский.

Все, кто в это время были свободны от службы, уставились на шахматную доску. Начальник заставы зажал в кулаках две фигуры и протянул Костюковскому. Тот дотронулся до правой руки, в ней лежала белая пешка.

— Гроссмейстер пошел е-два — е-четыре, — сострил кто-то сзади, когда Костюковский сделал первый ход.

Начальник заставы ответил тоже ходом королевской пешки. Игра началась.

Капитан Березов неплохо знал теорию дебютов и с первых же ходов понял, что его соперник в теории смыслит немного. Это его обрадовало, потому что он должен был играть только на выигрыш.

Партия затянулась. Начальника заставы вызвали к телефону, и собравшиеся у доски стали вслух разбирать позицию и давать Костюковскому советы.

— Заткнитесь! — оборвал Костюковский и сделал совсем другой ход.

— Ну и продуешь за милую душу!

— Да пошли вы все подальше... — огрызнулся Костюковский.

Он выучился играть еще в одном не очень веселом заведении и там не было воспитанника, которого бы он не обыгрывал. Но затем ему стало не до шахмат, и это была первая партия, которую он играл после многолетнего перерыва.

Ехать в город Костюковскому не очень хотелось, хотелось только выиграть. Ему представлялось, как капитан, проиграв партию, начнет выкручиваться, искать повод, чтобы отказать ему в увольнительной, в конце концов откажет, и Костюковский наконец-то будет вознагражден за многое, что ему пришлось пережить по милости капитана.

Над ответным ходом начальник заставы думал долго. На доске создалось запутанное, напряженное положение, когда первый же правильный ход черных или белых мог привести к победе и тех, и других.

Сделали еще несколько ходов. Костюковский — решительно, быстро, начальник заставы — осторожно, после долгого раздумья. Сейчас капитану казалась, что ему удалось уравнять шансы, больше того, если противник не заметит ловко расставленную ловушку и пойдет слоном...

Ответного хода он ждал с нетерпением и надеждой.

Костюковский пошел конем. И тут же, словно гром среди ясного неба, прозвучал его торжествующий голос.

— Мат в три хода.

Обступившие игроков зрители весело рассмеялись, настолько нелепыми и хвастливыми показались им эти слова. Но начальник заставы играл достаточно хорошо, чтобы увидеть, что Костюковский не ошибся в расчетах. Он еще немного подумал над доской, а потом протянул сопернику своего короля.

— Ну что ж, Костюковский, завтра поедешь в город.

— Завтра ему в наряд идти, товарищ капитан, — сказал старшина. Он недавно подошел к доске и равнодушно наблюдал за игрой, мало в ней разбираясь.

— Придется заменить другим. Кто у нас завтра выходной? Иванов? Готовьте на службу Иванова.

...В город уезжали пять человек. Старшим группы начальник заставы назначил сержанта Антонова.

— За Костюковским присматривай, как бы сдуру чего не натворил, — сказал он, вызвав сержанта в канцелярию.

— Есть присматривать за Костюковским, товарищ капитан.

Впервые за несколько месяцев службы «трудный солдат» привел себя в порядок: тщательно выбрился, расчесал свои густые черные волосы и надраил до блеска сапоги в комнате быта.

— К двадцати трем всем возвратиться на заставу, — повторил провожавший группу старшина. — Костюковский! Это к тебе относится перво-наперво. Слышишь?

— Никак нет, товарищ старшина. Уши плотно закрыты шапкой.

— Отставить шуточки! А то как аннулирую твою увольнительную, будешь знать!

— Не имеете права приказ начальства отменять, — в голосе Костюковского слышались издевательские нотки.

День выдался ясным и морозным. Морозы в этом приморском краю бывали редко, зима обычно стояла гнилая, с частыми оттепелями, дождями и мокрым снегом, с порывистым ветром с моря, кoтopoe замерзало только у самых берегов и то не каждый год.

Ехали на открытой машине, сидя на откидных скамейках вдоль бортов. По обеим сторонам дороги стояли белые, опушенные инеем березы. По ухоженному асфальту машина шла быстро, и минут через двадцать вдали показался город — острые черепичные крыши, портальные краны, высокие заводские трубы.

— Ну, куда пойдем, ребята? — спросил Антонов, когда нашли место, чтобы поставить машину.

— К бабам, — не задумываясь ответил Костюковский.

— Ты мне брось эти штучки! Я серьезно спрашиваю.

— Тогда в музей. Или в картинную галерею, если она тут есть. Там тоже можно посмотреть на баб, правда нарисованных, зато в соблазнительных позах.

Идти в музей никому не хотелось, но сержант помнил наставление начальника заставы — не упускать из виду Костюковского, и согласился.

В музее было тесно и душно. Откуда-то приехали сразу несколько экскурсий, и пожилая, неинтересная женщина заученно рассказывала о том, что было в этих местах несколько миллионов лет назад, подводила к витринам, в которых лежали каменные топоры, наконечники для стрел и просто камешки с дыркой, которые первобытные люди носили на шее в качестве амулетов.

Сержант старался не упустить из виду долговязую фигуру Костюковского, но когда в зал ввалилась еще одна группа экскурсантов-школьников, потерял его. Он пробежал по всем залам, потом спустился в раздевалку и там узнал от гардеробщицы, что «товарищ пограничник минут десять назад оделся и вышел». На душе у сержанта было неспокойно, он боялся, что ему попадет от капитана.

Тем временем Костюковский бесцельно шагал по главной улице, от нечего делать заходил в магазины, главным образом в продовольственные, смотрел на выложенные в витринах сладости, до которых был охотник, но ничего не покупал — было не на что. Те несколько рублей, полагавшиеся ему в виде денежного довольствия, он давно истратил на сигареты, которые продавались в изредка приезжавшей на заставу автолавке.

Почти все солдаты получали из дома посылки, деньги, а Костюковскому за все время службы никто не прислал даже письма.

Конечно, не представляло большого труда незаметно запустить два пальца в сумку какой-либо рассеянной дамочки и вытащить оттуда кошелек, но Костюковский решил не испытывать судьбу. «С чего бы это?» — подумал он и вдруг понял: он не может рисковать, потому что в случае провала доставит еще одну, и немалую, неприятность капитану, который не побоялся отпустить его в город.

Эта мысль показалась ему настолько неожиданной, непривычной, нелепой, что он удивленно пожал плечами. Вместо того, чтобы, как всегда, при любом удобном случае чем-либо досадить капитану, он сейчас думал о том, как бы этого не сделать.

В конце главной улицы он увидел кинотеатр. Билет на дневной сеанс стоил десять копеек, Костюковский нащупал в кармане завалявшиеся три медяка — не хватило одной копейки, — но кассирша, улыбнувшись, сказала, что это пустяки, «занесете должок в следующий раз», и он, зайдя в полупустой зал, посмотрел документальную картину о невероятно далеком времени, когда советские моряки и пилоты спасали итальянскую экспедицию генерала Нобиле, отважившегося долететь до Северного полюса на дирижабле «Италия».

Сеанс окончился в четыре часа дня. Костюковский почувствовал голод и решил вернуться к машине. Там в кабине лежал его сухой паек — два яйца, кусок колбасы и несколько крупно нарезанных ломтей хлеба.

Место, где осталась машина, он вроде бы запомнил хорошо и, решив для быстроты сократить путь, свернул в первый попавшийся переулок. Центр города уцелел во время войны. Его каменные двух- трехэтажные дома были похожи друг на друга. Похожи были и улицы, мощенные булыжником.

В путанице кварталов Костюковский заблудился: потерял ориентировку, упирался в какие-то тупики, кружил, возвращался на то самое место, с которого ушел минут пятнадцать назад, и никак не мог найти свою машину. Он даже немного испугался, и не потому, что он может опоздать вернуться на заставу к двадцати трем, а потому, что не придя туда вовремя, он опять же подведет капитана, который, конечно же, подумает о нем черт знает что.

Тогда он решил не искать больше машину, а выйти на шоссе. Там наверняка попадется какой-либо попутный грузовик, который и подбросит его до заставы.

Городские часы на башне гулко пробили шесть раз. В распоряжении Костюковского оставалось еще пять часов — вполне достаточно, чтобы не опоздать к назначенному сроку. Он спросил у первого встречного, как добраться до Приморского шоссе, сел в автобус и без билета доехал до конечной остановки.

— Шуруй по этой дороге, солдат, никуда не сворачивая, — сказал ему шофер автобуса.

— Понятно... Сколько сейчас времени?

— Без двадцати семь.

«Успею», — подумал Костюковский и быстро зашагал по правой стороне дороги.

День прибавился еще ненамного, и скоро стало смеркаться. К тому же небо нахмурилось, подул ветер и через дорогу понеслись тоненькие струйки снега. Ветер дул в лицо, и идти становилось все труднее. «Хотя бы машина какая попалась», — подумал Костюковский, прислушиваясь. На четвертом километре дороги он наконец услышал шум мотора, поднял руку, но черная «Волга» промчалась мимо, даже не притормозив. «Ну и бес с тобой», — выругался он, имея в виду единственного пассажира, сидевшего рядом с водителем. Больше машин не было, и тишину нарушал только все усиливающийся вой ветра.

В медленно сгущавшихся сумерках он вдруг заметил черный комочек, который барахтался в глубоком снегу в нескольких шагах от дороги и услышал жалобный кошачий писк, взывавший о помощи. Ему стало жалко это беззащитное, гибнущее существо, бог знает как очутившееся вдали от дома, и он свернул с шоссе, чтобы подобрать котенка. И в этот миг мимо пронесся грузовик с сержантом Антоновым и солдатами. Костюковский запоздало закричал им вслед, но грузовик уже был далеко. Тогда он все же добрался до котенка, спрятал его себе за пазуху и, выбравшись на шоссе, зашагал дальше, уже больше не надеясь ни на какую машину. Неподалеку светилось окошко одинокого хутора, откуда, наверно, и выбросили котенка.

Костюковский подумал, что минут через пятнадцать на заставе узнают, что он исчез, начнут звонить в комендатуру, в отряд, капитан подумает невесть что, может быть даже зажмурится от обиды, а старшина ему скажет вроде бы по-дружески, с этакой укоризной, что он же предупреждал вчера, что таким разгильдяям, как этот Костюковский, нечего догонять и всякое такое прочее.

Это мысль заставила его ускорить шаг, хотя в борьбе с ветром и снегом он порядком устал, если не сказать измучился. Котенок лежал спокойно, может быть, даже уснул в тепле после всего пережитого.

Костюковский потерял всякое представление о времени и ориентировался только по километровым столбам: дойдя, стряхивал с металлической дощечки снег и наощупь, по выпуклостям, оставленным краской, определял цифру. Недавно он дошел до двенадцатого столба. Значит, километра через полтора надо будет свернуть вправо, к морю, на узкую дорогу, наверно сплошь занесенную снегом. Но оттуда уже будут видны огни заставы — фонари над воротами, над складом, над входом в казарму.

Последние полтора километра он шел очень медленно, едва переставляя ноги, местами увязавшие в снегу чуть ли не до колена. Но огни заставы уже были видны, и это прибавляло ему силы.

Часовым у ворот стоял рядовой Кадзюлис, в тулупе и валенках. Завидя едва плетущегося Костюковского, он тут же набросился на него.

— Ты что, напился? Старшина знаешь, что про тебя болтает?

— Знаю, — ответил Костюковский. — Который час?

Кадзюлис взглянул на часы.

— Без малого двадцать три.

— Успел все-таки...

На крыльце он отряхнул шинель, шапку, обмел веником сапоги и вошел в казарму.

— А, явился, гуляка! — старшина сразу набросился на Костюковского. — А ну дыхни!

Костюковский в ответ ухмыльнулся и вынул из-за пазухи котенка. Котенок открыл глаза, потянулся и зевнул, показывая розовый рот с острыми белыми зубками.

— А это еще что такое? — крикнул старшина, увидев котенка.

— Гиппопотам, — ответил Костюковский вежливо.— Вы, наверное, никогда не видели такого страшного зверя, товарищ старшина?

— Как ты со мной разговариваешь! А ну дыхни!.. Сколько раз я тебе должон приказывать?

— Приказывают, товарищ старшина, вежливо, на «вы», а на «ты» гавкают. Вроде гиппопотамов.

— Ах так! Вот сейчас я твого гипотама, или как его там... — старшина попытался схватить котенка, но Костюковский увернулся.

— Не трогайте! — в его голосе послышалась угроза.

— А вот и трону! Вышибу из тебя дурь... А ну-ка марш к капитану! Он тебя быстро в чувство приведет.

В этот момент открылась дверь канцелярии и показался начальник заставы. Костюковский вытянулся и, держа в левой руке котенка, правой отдал честь.

— Товарищ капитан, рядовой Костюковский явился из увольнения в город.

— Вольно.

— Товарищ капитан, он со мной в пререкания вступил, — начал было старшина, но начальник заставы прервал его.

— Я все слышал.

— Так он же, товарищ капитан...

— Повторяю, я все слышал... Вы свободны, старшина.

...Прошло несколько дней. Костюковский исправно нес службу, не выкидывал никаких фокусов, и начальник заставы подумал, что человек начал исправляться, что произошел какой-то душевный перелом и дальше все пойдет хорошо.

И вдруг...

В канцелярию вбежал испуганный дежурный по заставе.

— Товарищ капитан! Костюковский по двору за старшиной с колом гоняется. Сержант Петраускас с солдатами пытались его утихомирить, так он на них тоже... Около стога.

Начальник заставы схватил шапку и без шинели выбежал из казармы.

Стог сена стоял в дальнем углу двора и предназначался для двух лошадей и коровы, которые были на заставе. Внезапно налетевший ночью шквальный ветер изрядно потрепал стог и теперь его увязывали веревками.

Завидя начальника заставы, старшина трусцой побежал ему навстречу.

— Товарищ капитан! Так дальше не можёт продолжаться. Этот бандит на меня с колом бросился.

— Причина? — спросил начальник заставы.

— Да какая там причина! — старшина махнул рукой. — Вы что, не знаете Костюковского?

— Знаю. И все же, что вызвало у него такую реакцию?

— Работал спустя рукава. Ну, я на него и цикнул... По-мужски. Послал его, куда следует.

— Ладно. Сейчас разберусь.

Стог уже привели в порядок, увязали. Несколько солдат сгребали граблями остатки сена. Начальник заставы поискал глазами Костюковского, не нашел и спросил.

— Где он?

— За стогом сидит.

— Осторожней, товарищ капитан, а то он еще и на вас кинется, — предупредил старшина. Он был малого роста, крепкий, собраный, смотрел на людей исподлобья и почти всегда подозрительно. В личной жизни ему не повезло, жена от него сбежала с демобилизованным солдатом, с той поры он ожесточился и стал грозой для всех, кто был ниже его чином.

Костюковский лежал около стога на припорошенном сеном снегу, уткнувшись лицом в землю. Плечи его конвульсивно вздрагивали. Рядом валялась шапка и кол, очевидно тот, с которым он гонялся за старшиной.

— Встать! — приказал начальник заставы.

Костюковский не изменил позы. Подошли солдаты и остановились в некотором отдалении.

— Встать, тебе говорят, — повторил начальник заставы. — Ну, чего нюни распустил? — сказал он уже помягче.

— Я его убью... — повышалось в ответ.

— Не говори глупостей. Вставай! Еще простудишься.

Костюковский поднял голову и искоса, снизу вверх посмотрел на начальника заставы. На его лице не было привычной маски деланного равнодушия, нахальства, высокомерия, сейчас оно выглядело только жалким.

— Поднимайся и пойдем ко мне. Только сначала приведи себя в порядок. Вера Петровна не любит плаксунов.

Старшина недовольно хмыкнул.

— Напрасно вы с ним цацкаетесь, товарищ капитан, — сказал он хмуро.

Костюковский поднялся, отряхнул шинель и надел шапку.

— На расправу поведете? — спросил он.

— Пошли, пошли. Там видно будет.

В голосе начальника заставы Костюковский не уловил ни угрозы, ни насмешки и покорно пошел за капитаном к стоявшему чуть в сторонке от казармы дому, где жили офицеры и старшина.

— Привел гостя, Вера Петровна, — сказал начальник заставы жене, пропуская вперед Костюковского.

— Это хорошо. Я гостей люблю... Раздевайся, проходи, — обратилась она к солдату.

Тут полагалось что-либо ответить, сказать хотя бы «спасибо», но Костюковский ничего не сказал и понуро вошел в комнату. В доме было тепло и уютно. На подоконниках цвела герань, в углу висела клетка с канарейкой, на стенах — семейные фотографии и какая-то старинная, возможно трофейная, картина в тяжелой раме.

— Ну, Костюковский, садись и рассказывай. Только начистоту. Хватит тебе притворяться, строить из себя этакого сверхчеловека. Старо и неумно... Так что у тебя вышло со старшиной?

Костюковский долго молчал, опустив лохматую голову на грудь.

— Он меня обложил... Тут ваша жена, а то я бы сказал как. А я своей матери не знал. Она под поезд попала, когда мне два года было.

Начальник заставы вздохнул.

— Понятно, Костюковский... Старшина, конечно, неправ. Но и ты хорош! Погнаться с колом!

«Трудный солдат» невесело улыбнулся.

— Счастье его, что он бегать быстро умеет. А то б...

— Это, скорей, твое счастье.

— А что мое? — он нервно пожал плечами. — Все равно моя жизнь уже пропащая.

— Опять глупости говоришь, Валерий, — начальник заставы впервые назвал его неофициально, по имени. — Расскажи о себе.

Вера Петровна тихонько поставила на стол два стакана с чаем, конфеты, вазочку с домашним печеньем. Но ни Костюковский, ни капитан не притронулись ни к чему этому. Костюковский рассказывал, капитан слушал... Когда не стало матери, он попал в дом ребенка в маленьком городке Брянской области. Потом в детдом, откуда сбежал вместе с троими такими же, как и он, шкетами. Начались скитания по стране, площадки товарных вагонов, песни тоненьким голоском в переполненных электричках, кражи, чтоб как-нибудь прокормиться. Наконец, колония для малолетних преступников, откуда его выпустили досрочно за примерное поведение и отличные успехи в школе. Затем завод — один, другой, пятый, десятый... Его либо увольняли за хулиганство, прогулы, пьянки, либо давали возможность уйти самому «по собственному желанию». Два года проработал в геологической партии на Тазовском полуострове, в тундре, где чуть было не образумился, если бы не несчастная любовь к одной геологине — жене начальника отряда, молодой, красивой до ослепления. С ее мужем он подрался, после чего его, естественно, отправили на материк первым же самолетом. Тут и подошел призывной возраст...

— Вся моя жизнь шла как-то шиворот навыворот, не той дорожкой, что надо...

— Что да, то да, — согласился начальник заставы. — Но, как говорит моя Вера Петровна, у тебя еще все впереди.

— Где уж там все впереди. Третий десяток отсчитываю.

Капитан улыбнулся.

— В общем, — старик. И жизнь подходит к концу. Так, что ли?

Костюковский согласно кивнул в ответ.

— Не могу себя переломить, товарищ капитан. Чуть что не по мне, словно вожжа под хвост попадает. Верховодить привык на гражданке. А тут все на подчинении держится. «Разрешите, пройти?», «Разрешите встать?», «Разрешите чихнуть?»

— Чего это вы чай не пьете, совсем остыл, — сказала Вера Петровна. — Сейчас я сменю на горячий.

С этих пор Костюковский стал наведываться на квартиру начальника заставы: то притащит Вере Петровне вязанку дров, то воды из колодца, то заведет домой вывалявшегося в снегу шестилетнего Петьку или принесет ему котенка.

Котенок остался на заставе. Старшина требовал, чтобы его утопили («Будет гадить, где попало»), но капитан распорядился иначе.

— Раз принес человек из такой дали, пускай котенок живет.

На других заставах, где работал Березов, всегда жили коты и не только ловили мышей, но и служили утехой для солдат. Так получилось и здесь. Теперь начальник заставы частенько видел, как Костюковский, едва выдавалась у него свободная минута, играл с котенком, приговаривая при этом что-то ласковое, и его грубое, насупленное лицо светлело. В заветной тетради, которую вел капитан, появилась еще одна запись на левой половине листа, отведенного Костюковскому.

Несколько дней спустя начальник заставы вместе со старшиной составлял план охраны границы на следующие сутки.

— А Костюковского куда денем? — спросил старшина. — Дадим выходной, чтобы с котеночком поигрался?

Капитан поморщился.

— Костюковского назначим дежурным по заставе.

— Дежурным? Костюковского? — мохнатые брови старшины поползли кверху. — Ох, и лихо, Владимир Александрович!.. Он нам с вами знаете что натворит?

— Ладно, старшина. Попытка — не пытка, — капитан взглянул на часы. — Однако пора проводить боевой расчет.

Начальник заставы мог не прислушиваться к раздавшемуся за дверьми топоту ног, негромким голосам, отрывистым словам команды. Чутьем, выработанным за долгие годы службы, он безошибочно определил, когда закончилось построение, вышел в коридор, выслушал рапорт дежурного по заставе и привычно, как это проделывал тысячи раз, стал подводить итоги работы за прошедшие сутки нарушений государственной границы на охраняемом участке зафиксировано не было службу все наряды несли в основном правильно, за исключением рядового Иванова, который плохо маскировался, и ефрейтора Кадзюлиса, который вел по телефону разговоры неслужебного характера.

До последнего времени в этом перечне неизменно фигурировала фамилия рядового Костюковского, но вот уже больше недели капитану не было необходимости ее называть. «Трудный солдат» стоял правофланговым, деревянно вытянувшись, с отсутствующим выражением на лице.

Начальник заставы раскрыл план охраны границы и объявил, кто когда заступает в наряд.

— Дежурный по заставе — рядовой Костюковский, — закончил капитан.

Костюковский вздрогнул, и капитан встретился с его растерянным недоумевающим взглядом. В строю тоже произошло едва уловимое движение. Стараясь это сделать незаметно, многие скосили глаза в сторону, где стоял правофланговый. Дежурных по заставе обычно назначали из сержантского состава или же из самых дисциплинированных солдат.

— Вопросы есть? — спросил капитан. — Нету? Вольно! Разойдись...

Через некоторое время в канцелярию вошли Костюковский и ефрейтор Царев с широкой красной повязкой на рукаве.

Начальник заставы встал.

— Товарищ капитан! Ефрейтор Царев дежурство по заставе сдал.

— Товарищ капитан! Рядовой Костюковский дежурство по заставе принял.

— Разрешите идти?

Царев вышел, а Костюковский задержался. Он хотел сказать капитану, что не подведет, будет стараться, но раздумал и только благодарно посмотрел на него.

Если бы капитан Березов служил «на гражданке» или даже в каких-либо других войсках, он мог бы сейчас, справив все дела, спокойно уйти домой к жене и детям. Но на заставе это не получалось. Наступала ночь — самое тревожное на границе время суток. И к тому же сегодня по заставе дежурил «трудный солдат».

Комната дежурного находилась рядом с канцелярией, и начальник заставы через приоткрытую дверь слышал, как Костюковский отвечал по телефону «соседу справа», принимал сигнал о штормовом предупреждении и передавал его на границу. Видел, как он провожал и встречал наряды. И уже под утро, возвращаясь с проверки службы пограничников и услышав четкий доклад Костюковского, спросил его.

— Как дежурится?

— Нормально, товарищ капитан, — улыбнулся тот в ответ.

Наступила весна. Отговорили ручьи. Просохли пограничные тропы.

За это время заметно подрос котенок, которого на заставе не мудрствуя лукаво назвали Васькой. Среди пограничников не было, пожалуй, ни одного (за исключением старшины), кто бы при всяком удобном случае не ласкал Ваську. Кот тоже был ласков со всеми, терся головой о сапоги и мурлыкал, когда его гладили.

Но больше всех Васька привязался к Костюковскому. Если «трудный солдат» стоял в строю — во время боевого расчета, когда заставу поднимали «в ружье», или когда Костюковский уходил в наряд и возвращался с границы, кот Васька обязательно появлялся в коридоре и, усевшись в сторонке перед строем, смотрел на него круглыми желтыми глазами. Если же «трудного солдата» в строю не было, кот Васька лениво проходил мимо. Он хорошо знал койку Костюковского и, обнаружив там ее хозяина, прыгал к нему на одеяло или же становился на задние лапы и заглядывал в лицо.

И что, наконец, было самым удивительным, кот Васька угадывал, когда Костюковский должен вернуться с наряда.

Первый раз это случилось ранним апрельским утром. Капитан ночью проверял, как несут службу наряды на границе, и с одним из нарядов вместе с Костюковским, Ивановым и ефрейтором Царевым возвращался домой, на заставу.

Когда наряд миновал рощицу, откуда уже рукой подать до заставы, капитан посмотрел вперед (он всегда любовался с этого места открывшимся видом на море) и увидел, что на пригретом солнцем валуне сидит кот Васька и смотрит в их сторону.

Васька тоже заметил наряд, спрыгнул с валуна и весело бросился навстречу людям, безошибочно нашел среди них Костюковского и потерся головой о его сапоги.

— Ай да Васька! Во дает! — радостно воскликнул Царев.

Начальник заставы посмотрел на Костюковского и увидел на его лице широченную, от уха до уха, улыбку.

«А старшина все мне бубнит, что из этого парня ни в какую не сделать человека. Вот чудак!» — подумал капитан и тоже улыбнулся.

Особенный народ

За день до того, как пойти на призывной пункт, Николай Афанасьев подал районному военкому заявление — просил направить его служить в пограничные войска. Военком сказал, что следовало бы писать по военному — не заявление, а рапорт, но это не имеет значения и просьбу допризывника Афанасьева он постарается удовлетворить.

Начитавшись книг про диверсантов, Николай мечтал о заставе, лучше именной, а не обычной, и расположенной не в городе, а где-нибудь далеко в горах, например на «крыше мира». Контрольно-следовая полоса. Пограничные столбы с гербами двух государств... В мечтах он уже видел себя героем, задержавшим нарушителя, который пробирался к нам из-за кордона, как он, рядовой Афанасьев (нет, уже сержант Афанасьев), первым обнаружил след и как потом бежал, задыхаясь, за человеком, пытавшимся уйти в тыл, как остановил его грозным окриком «Стой! Стрелять буду!», как первым все же выстрелил тот, но промахнулся... Быть убитым в схватке Николаю, понятно, не хотелось.

На деле все оказалось другим. Команду, куда он попал, повезли не на «крышу мира», а на восток через всю страну. Поезд шел долго, больше недели, пока не уперся в океан. На привокзальной площади стоял закрытый брезентовым тентом грузовик, и Николай сел на последнюю скамейку, чтобы лучше видеть новые места. Был ранний темный вечер с полной луной на чистом высоком небе.

Часа через четыре на горизонте показался город. Машина шла по краю бухты, обрамленной серебряной подковой городских фонарей и прожекторами, освещающими пакгаузы и причалы. Внутри этой подковы, отражаясь в дрожащей, как бы лакированной воде, стояли, сияя иллюминаторами, огромные океанские суда, оранжевые буксиры, катера. К бухте амфитеатром сбегали скалистые серые сопки, чуть припорошенные легким снежком, в узкие промежутки между ними чуть кверху взбегали дома, и вся эта картина напоминала формой полумесяц с отходящими от него лучиками коротких улиц.

Машина остановилась на окраине города у железных ворот с двумя пятиконечными красными звездами на створках.

— Вот мы и прибыли на свой КПП, — сказал сопровождавший команду капитан Кучеренко, выходя из кабины.

КПП означало — контрольно-пропускной пункт.

С того дня минул почти год. Николай давно свыкся с тем, что ему не пришлось служить на заставе, о чем он мечтал дома. Он привык к своей роте, к своим командирам и к своим обязанностям, службе, как говорили пограничники, — встречать из рейса и провожать в рейс наши и чужие пароходы.

Он вырос вдали от моря, в небольшом рабочем поселке, и здесь, в портовом городе с огромной гаванью, где у пирсов и на рейде стояли суда под флагами разных государств, все ему было внове и все интересно. И уже перестало казаться странным, что вот тут, на том причале, где он нес службу, у трапов, спущенных с иностранных пароходов, тоже проходила государственная граница Советского Союза и что эту границу, как и всякую другую, отделяющую нашу страну от соседней, надо охранять не менее тщательно, чем на суше.

...Сейчас он готовился идти в наряд и в комнате быта приводил себя в порядок: надраил щеткой и без того блестящие ботинки, снял какую-то соринку с гимнастерки, побрился и, прежде чем надеть свою зеленую фуражку, тщательно причесался перед зеркалом. Рядом с зеркалом висел красочный плакат, озаглавленный «Образцы фасонов коротких причесок», и Николай лишний раз убедился, что ни в чем не нарушает норму.

Все на нем сидело ладно, сам он был строен, плечист, и командир роты лейтенант Петровский не раз ставил в пример выправку младшего сержанта Афанасьева. Недавно Николай уже третий раз за лето сфотографировался в городском ателье, вот такой же бравый, в парадной форме, со знаком «Отличный пограничник» на груди, и отослал в свой родной поселок одной девушке, по которой тосковал.

Свободного времени было мало. Кроме собственно службы, когда он проверял пароходы, или стоял у трапа судна, или вел наблюдения с вышки КПП, еще было множество других дел стрельбы, политинформация, физкультура, строевая подготовка, а кроме них, еще и разные хозяйственные работы — то надо было убирать казарму, то подметать дорожки во дворе, то разгружать машину с продуктами... Старшина Суровцев сам никогда не сидел без дела и всегда находил работу солдатам.

Из окна комнаты быта виднелось море. Сегодня оно выглядело неправдоподобно синим и ласковым. Стоял сентябрь, лучший месяц года в этих краях. Кроны уже тронутых осенью деревьев были облиты спокойным солнечным светом и сами светились, придавая городу нарядный вид. Из окна они казались такими воздушными, невесомыми, что Николаю подумалось: дунь посильней на них ветерок с моря, и они все, не по листику, а всей своей куполообразной массой взметнутся в небо и улетят в сопки...

— Афанасьев, на службу! — прервал его размышления громкий голос дежурного по роте сержанта Тихомирова.

— Есть на службу!

Дальше все было, как заведено. Тихомиров объявил состав наряда, дежурный по оформлению капитан Кучеренко спросил у Николая и его напарника рядового Петра Якимовича, могут ли они нести службу, и приказал выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик.

— Вид наряда — осмотр транспортных средств и грузов заграничного следования на торговом судне «Эдельвейс»...

Все трое вышли за ворота контрольно-пропускного пункта и пошли по нагретой солнцем тенистой улице — Афанасьев и Якимович друг за другом, а капитан Кучеренко — рядом, как и положено главному этого маленького отряда. Идти было недалеко, торопиться некуда, и они тихонько переговаривались между собой.

— К нам этот пароход, кажется, первый раз идет?— спросил Афанасьев.

— Первый, — ответил капитан Кучеренко.

— А что яны везти к нам могут... из запретного?— задал вопрос Якимович. Был он родом из белорусского села, на КПП пришел недавно и еще многого не знал.

— Разное могут. Антисоветские журналы, порнографические открытки.

— Разом и то и другое? — Якимович спросил с усмешкой.

— Да, одновременно.

— Опять в вентиляционную трубу напихают этого "добра, — сказал Николай. — Как тогда, на западном германце.

Капитан усмехнулся.

— Здорово мы их тогда накрыли!

— Или в румпельной... Помните, товарищ капитан, как у японца ящик для инструмента с двойным дном был?

— Как не помнить?

Они прошли через проходную порта, все трое козырнули пожилой вахтерше в темно-синей форме с пистолетом у пояса и направились в здание, где помещалось агентство Инфлота.

Там за большим письменным столом сидел представительный мужчина средних лет, который первым приветствовал вошедших.

— Здравствуйте, Владимир Иванович! Здравствуйте, товарищи!

— Здравия желаю, Сергей Митрофанович... Мы что, раньше всех?

— Как видите. Остальные вот-вот должны подойти.

— Добро... — капитан взял телефонную трубку и набрал номер. — Диспетчер? Доброе утро. Кучеренко... Что ожидаете на сегодня?

— На сегодня, Владимир Иванович, ожидаем «Камчатку» и «Николая Миронова», — донеслось из трубки. — Оба из Японии идут.

— Спасибо... А что, «Эдельвейс» еще не пришвартовался? Я как-то не заметил его у пирса.

— Некуда ставить пока. На рейде придется оформлять.

— Понятно...

Через несколько минут пришли пожилой таможенник, карантинный инспектор и девушка-врач — члены комиссии по оформлению транспортных средств, которую здесь для краткости называли «власти».

— Ну что ж, двинулись помаленьку, — сказал представитель Инфлота, грузно поднимаясь из-за стола.

Афанасьев и Якимович вышли последними. Катерок, на котором должны были повезти комиссию на «Эдельвейс», стоял на другом конце порта. Порт работал. Мотали стальными шеями краны, вытаскивая из трюмов грузы, тоненько свистел маневровый паровоз, толкая перед собой несколько рефрижераторных вагонов, позванивали, сигналя, электрокары.

Николаю нравилось бывать в порту, слушать его нестройные голоса, смотреть на флаги и читать названия судов, порты их приписки... На каждом иностранном судне развевался красный советский флаг, который поднимали, входя в наш порт; свой национальный флаг висел лишь над кормой, а на других мачтах красовались затейливого рисунка флаги торговых фирм, которым принадлежали суда.

Маленький торговый катерок, бойко тарахтя мотором, в несколько минут доставил их к борту огромного океанского теплохода. С судна спустили штормтрап, и Николай залюбовался, как ловко и быстро взобралась по нему молоденькая докторша.

Афанасьев поднялся на судно последним. Под его ногами была палуба чужой страны.

Последовал традиционный обмен приветствиями... Быстрые привычные вопросы, задаваемые по-английски, вежливая улыбка на лице капитана судна, заученным жестом хозяина пригласившего прибывших в кают-компанию... Громко заговорил невидимый репродуктор, передавший приказ по команде — всем, не занятым на вахте, выстроиться на верхней палубе для проверки документов, и сразу же послышался ленивый топот ног по металлическим ступеням трапов, голоса.

Для всех, кроме, может быть, Якимовича, это была хотя и ответственная, но в общем-то будничная работа, к которой давно привыкли и которая повторится и завтра, и через неделю, и через год. Афанасьев и Якимович перекрыли выходы из отсеков и стояли там, пока капитан Кучеренко проверял паспорта.

После этого надо было начинать досмотр.

— Младший сержант Афанасьев, — тихонько отдал приказ капитан, — проверьте жилые помещения надстройки с целью обнаружения посторонних лиц, предметов контрабанды и материалов, запрещенных для ввоза в СССР... Рядовому Якнмовичу — проверить машинное отделение...

Все с той же ленцой матросы спускались в свои каюты, и Николай некоторое время выжидал.

— Виски? Джин? Коньяк? Кофе? — услышал он голос капитана судна, доносившийся из кают-компании. Там за длинным столом друг против друга сидели «власти» и представители судна. От угощения, судя по всему, «власти» отказались, потому что тут же начался обычный опрос: «Откуда пришли?», «Когда?», «Цель прихода?», «Будете ли брать воду? Продовольствие?»

В каютах было тесно, накурено, не прибрано. Сопровождающие Афанасьева старшие кают открывали двери, пропуская его вперед. Афанасьев здоровался и быстрым, натренированным взглядом осматривал помещение. Некоторые матросы вставали при появлении советского пограничника, приветливо улыбались ему, другие — смотрели исподлобья, недружелюбно, некоторые заговаривали с ним на ломаном русском языке. Вообще, Николай заметил, что теперь все больше матросов с иностранных судов умеют объясняться по-русски; это радовало его, и он гордился этим, будто тут была и его заслуга. Сам он в свободное время занимался английским, который учил в школе, и теперь понимал почти все, о чем расспрашивал инспектор таможни, прекрасно владевший несколькими языками.

...Афанасьев уже заканчивал досмотр, когда его внимание привлекла ухмылка одного парня. Матрос сидел на верхней полке, спустив босые ноги. Был он в рубашке, сплошь разрисованной голыми женщинами. Порнографические снимки висели на стенах, занимая все свободное место.

Матрос достал из-под одеяла пачку такого же рода цветных фотографий и небрежным жестом бросил их на столик, так, что они рассыпались веером.

Афанасьев не был ханжой, но ему стало противно и стыдно: он подумал, что за каждой из этих фотографий стоит чья-то жизнь, живой человек, либо погрязший в разврате, либо, что более вероятно, в отчаянии продавший себя за деньги.

— Ха-ха-ха!.. У нас это свободно, — сказал матрос по-русски, кивая на снимки. — Бери, сделаешь бизнес!

Лицо Николая оставалось внешне спокойным, только побледнели губы и белые пятна выступили на скулах. Хотелось возмутиться, закричать и, чего греха таить, просто съездить по наглой физиономии этого типа. Но Афанасьев не мог, не имел права выражать сейчас личные эмоции, потому что с той минуты, когда он ступил на палубу иностранного судна, он уже стал не просто Николаем Афанасьевым, а полномочным представителем — полпредом Советской страны в том государстве, под чьим флагом шел этот теплоход.

Старший каюты сердито прикрикнул на матросов и повернулся к пограничнику.

— Этот дурак приносит свои извинения, сержант, — сказал он по-русски.

Афанасьев молча кивнул и продолжил досмотр. Нет, не так-то просто его унизить, как думает тот матросик в срамной рубашке...

Он осмотрел еще одну, последнюю каюту, попросил открыть душевую, столовую, бар и поднялся в кают-компанию, где уже собрались все члены комиссии.

— Все в порядке? — спросил его капитан Кучеренко.

— Так точно, товарищ капитан.

— Ну и хорошо...

— Может быть, ваш подчиненный выпьет виски? — предложил капитан «Эдельвейса», но, встретившись с укоризненным взглядом Кучеренко, комично поднял руки кверху. — Знаю, знаю, что русские пограничники — народ особенный.

— Да, особенный, господин капитан, — ответил Кучеренко, сделав вид, что не замечает насмешливой интонации в голосе капитана судна.

Со стороны отсека, где только что проводил досмотр Афанасьев, донеслась песня, которую кто-то пел отнюдь не трезвым голосом.

— Гм, да... — усмехнулся капитан судна, прислушиваясь. — Но ведь у нас в стране нет сухого закона...

— И у нас тоже, кэп, — заметил инспектор таможни, завязывая папку с документами.

Тем временем в порту освободилось место у причала, и «Эдельвейс» тихо двинулся к берегу. Через полчаса «власти» покинули судно. Их рабочие сутки только начались; впрочем, для тех, кто входил в комиссию, они вроде бы никогда и не заканчивались: в любое время дня и ночи надо было оформлять суда, иностранные и наши, их приход в порт и уход в море. Порт жил круглые сутки, без праздников и выходных, и так же круглые сутки работали таможенники, карантинные и санитарные инспектора, пограничники.

Когда «власти» возвратились в таможню, капитан Кучеренко сразу же доложил по телефону начальству. Потом несколько минут слушал, ограничиваясь короткими: «Есть, товарищ подполковник», «Понял вас, товарищ подполковник»...

— С шестнадцати часов несем усиленную службу, — сказал капитан, закончив разговор.

— Есть какие-нибудь предположения? — спросил таможенный инспектор.

Капитан Кучеренко кивнул.

— «Бремен Остен».

Все, кто был в кабинете, невольно посмотрели в широкое окно. У крайнего причала, загроможденного ящиками и бочками, грузился теплоход с этим названием на борту. Он уже сильно осел под тяжестью груза, но краны все еще продолжали опускать тяжеленные ящики в его бездонное нутро.

— Посмотрим, на какое время назначен отход «Бремен Остена», — сказал таможенный инспектор, поднося к близоруким глазам бумагу с суточным графиком. — На двадцать два... Уже будет совсем темно.

— Вот именно, — подтвердил капитан Кучеренко.

— И его борта опустятся почти до уровня причала...

— Думаю, что да.

— Понятно...

До отхода «Бремен Остена» еще оставалось много времени, и «власти» успели оформить прибывший из Иокогаммы наш теплоход «Николай Миронов» с оборудованием для крупного нефтехимического комплекса.

— А теперь отдыхай, — сказал капитан Афанасьеву. Они стояли возле дежурной машины, которую Кучеренко вызвал из КПП. — Когда понадобишься, тебя разбудят. И хорошенько выспись, понял?

— Понял, товарищ капитан!

Понять было нетрудно. Так получалось уже не раз: стоило пограничникам КПП перейти на режим усиленной службы, как капитан обязательно назначал в первый наряд младшего сержанта Афанасьева. Николай привык здесь засыпать быстро и в любое время суток. К этому его приучила сама пограничная жизнь, которая порой не укладывалась в составленный начальством график. Пароходы приходили и уходили, не считаясь с тем, спал младший сержант Афанасьев или бодрствовал, обедал или не успел поесть в срок, сидел на политзанятиях или в свое свободное время учил английский язык.

...На этот раз Николай уснул не сразу. Окна в спальном помещении были задернуты шторами, стоял полумрак, на соседних койках посапывали вернувшиеся из наряда товарищи, а он лежал с закрытыми глазами и думал, что за неполный год службы в пограничных войсках он повзрослел не на год, а лет на пять. В чем же это выразилось? В появившемся чувстве большой ответственности? Возможно... Но разве только в этом? В дисциплинированности? Профессиональном мастерстве? Выдержке? Тоже верно, но и это, пожалуй, не было главным. Тогда что же? Может быть, законная гордость за себя, за такого, каким он стал? И не просто за себя, Николая Афанасьева, а как за человека, живущего на своей огромной советской земле... Это уже было ближе к цели, к ответу на поставленный вопрос. И вот тут он, кажется, ощутил, наконец, нащупал в себе то главное, что произошло с ним за этот неполный год: он обрел чувство большой Родины. Не той, своей, что осталась в рабочем поселке и которую он по-прежнему считает лучшим уголком на свете, с ромашковым лугом на окраине, тихой речкой и березами вдоль старого шляха, а другой, которая пишется с большой буквы и для которой его рабочий поселок лишь крохотная частица огромного целого.

Это было сложное, трудно объяснимое словами чувство. Конечно же, он подспудно ощущал его в себе и раньше — в школе, в профессионально-техническом училище, но то было еще не до конца осознанное чувство, словно размытое изображение на матовом стекле фотоаппарата, когда кадр не наведен на фокус. Но пришло время и наступила минута, когда кто-то чуть- чуть повернул объектив и вдруг все стало видно удивительно отчетливо и ярко.

Теперь можно было заснуть и спать без сновидений, пока дежурный по роте тихонько не тронет тебя за плечо: «Афанасьев! На службу!»

— Афанасьев, на службу! — услышал он тихий голос сержанта Новохатько и мгновенно проснулся.

— Спасибо, Гриша...

Через пятнадцать минут он уже стоял в строю уходящих в наряд и слушал приказ командира роты.

— ...младшему сержанту Афанасьеву заступить на службу дежурным по двенадцатому причалу порта с целью не допустить нарушения государственной границы Союза Советских Социалистических Республик...

Причал был дальний. Здесь стояли последние пакгаузы, заканчивались рельсовые пути портальных кранов, бетонка, и за всем этим начинался обычный, покрытый шуршащей галькой берег, перегороженный уходящим на несколько метров в море проволочным забором. За ним, вдали, начинался другой, тоже огромный рыбный порт.

Как и предполагал таможенный инспектор, «Бремен Остен» сильно осел, и теперь к нему на борт можно было запросто взобраться, подпрыгнув и ухватившись руками за перила.

На судне заканчивали последние приготовления перед отправкой в рейс. Афанасьев, как обычно, спокойно прохаживался по причалу, наблюдая за берегом и водой. На верхней площадке пароходного трапа стоял Семен Куденко и проверял пропуска. На судно возвращались матросы, некоторые из них плохо держались на ногах и горланили песни. Покидали судно наши грузчики и стивидоры, члены ДНД — добровольной народной дружины, помогавшей пограничникам.

В те редкие минуты, когда возле часового на трапе не было людей, Афанасьев без слов разговаривал с ним — взглядом, едва заметным поворотом головы.

Прибыли «власти». Заметив издали пограничный наряд, Афанасьев сделал несколько шагов навстречу и, взяв под козырек, тихонько доложил офицеру обстановку. Все было как обычно и ничто внешне не напоминало о том, что охрана границы усилена, а нервы пограничников напряжены до предела.

Шумы и голоса порта досюда доносились приглушеннее, слабее, однако ж не столь тихо, чтобы можно было без труда уловить любой подозрительный шорох. Быстро стемнело, похолодало, над морем погасла оранжевая полоска зари, высыпали звезды, но вскоре скрылись под волнистыми облаками. До восхода луны еще было далеко.

Иногда наступившую темноту нарушал прожектор с соседней заставы, бил лучом в пустоту ночного воздуха, насыщенного клубами поднимающегося с воды пара. На несколько секунд становились отчетливо видны рыбацкие суда, гребешки волн, береговая галька, заборы....

Афанасьев продолжал медленно ходить взад-вперед по причалу. Дойдя до одного конца, он останавливался и внимательно смотрел на воду, скупо освещенную береговыми огнями и совсем темную вдали. Но больше всего его беспокоил берег, сам причал, о который терся кранцами пароход «Бремен Остен». Не так уж и трудно разбить фонарь и, пользуясь возникшей суматохой и темнотой, незамеченным перемахнуть на чужое судно. Это может случиться в любую минуту, но не раньше, чем «власти» покинут пароход. Хотя, кто его знает...

Афанасьев посмотрел на часы. Судя по времени, оформление уже скоро должно закончиться... Да так оно и было. К трапу подошли члены комиссии и вместе с часовым стали спускаться. Высыпавшие на палубу матросы, провожавший комиссию капитан парохода дружно выкрикивали последние приветствия и махали руками.

И в этот момент Афанасьев уловил едва заметный всплеск воды. И до этого неумолчно плескалось море, лениво набегало на берег, на борт судна, щемилось между корпусом и пирсом, вздыхало, но то, что услышал Афанасьев, не походило ни на один из этих привычных звуков.

Не мешкая ни секунды, он бросился к корме, из- за которой донесся всплеск. Там было темно — на воду падала огромная тень от судна, но мощный луч следового фонаря, который на ходу включил Афанасьев, сразу же отыскал плывущего к «Бремен Остену» человека в маске от акваланга.

— К берегу! .Стрелять буду! — крикнул Афанасьев, рывком снимая с плеча автомат, но в это мгновение пловец нырнул под воду.

— Отставить стрелять! — вдруг раздался требовательный голос капитана Кучеренко.

Николай недоуменно взглянул на него, но тотчас же перевел взгляд на море. Там мчалась наперехват пограничная шлюпка.

— Вон он, вон! Правей держи! — снова крикнул Афанасьев, заметив торчавшую из воды трубку акваланга.

Несколько взмахов весел оказалось достаточным, чтобы настигнуть неизвестного. Сидевший на корме пограничник дернул к себе трубку, и через секунду- другую над водой появилась крупная лысая голова.

Когда шлюпка подошла к берегу, Афанасьев увидел искаженное страхом лицо.

Тем временем на «Бремен Остен» торопливо выбирали якорную цепь и поднимали трап. Рядом тарахтел крохотный ярко-желтый буксир, готовый повести за собой океанскую громадину.

— Благодарю за службу! — сказал капитан Кучеренко, протягивая Афанасьеву руку.

Дежурить на двенадцатом причале уже не было необходимости и, когда «Бремен Остен» отвалил от стенки, Кучеренко отправил Афанасьева в казарму.

Спал Николай хорошо, спокойно.

А утром после зарядки и завтрака раздалось привычное.

— Младший сержант Афанасьев, на службу!

Он получил приказ и вместе с рядовым Петровским и лейтенантом Черных пошел по тенистой, освещенной осенним солнцем улице в заставленный судами, громыхающий железом торговый порт. Там их уже поджидали другие члены комиссии, чтобы оформить приход английского парохода «Ливерпуль».

Вместе с «властями» Афанасьев поднялся по качающемуся узкому трапу и ступил на территорию чужой страны.

Случай на границе

Корреспондент республиканской газеты Николай Иванович Зернов ехал на одну из южных пограничных застав.

Путь был длинный: сначала самолетом до Москвы, потом до Ашхабада, потом поездом с пересадкой, снова поездом до маленькой железнодорожной станции, где его ждал пограничный газик с сержантом и солдатом, сидевшим за рулем.

В этих местах Николай Иванович был впервые и жадно оглядывал рыжие склоны Гиндукуша с покрытыми снегом вершинами, верблюдов и осликов, на которых, едва не задевая ногами за землю, сидели верхом то седобородые старцы, то веселые молодые люди, напоминавшие Ходжу Насреддина.

До заставы ехали больше часа, и чем дальше, тем менее людной и более трудной делалась дорога. Из-под колес выскакивали острые камни и гулко били в дно кузова. Очень крутой подъем сменялся такой же крутизны спуском, и Николаю Ивановичу казалось, что они падают в быструю горную речку, которая, гремя, бежала с валуна на валун. По ее берегам ярко зеленела молодая трава. Сияло полуденное солнце, и через приоткрытое ветровое стекло врывался в машину теплый ветер.

Застава показалась неожиданно, как только выехали из ущелья: два деревянных дома, большой и маленький, стоявшие в огороженном саду, и железные зеленые ворота с красными пятиугольными звездами на створках. Возле прохаживался часовой, который, завидя машину, неторопливо открыл ворота.

Во двор въехали по широкой посыпанной песком дороге, огражденной с обеих сторон побеленными мелом валунами.

На крыльце казармы стоял немолодой человек в зеленой фуражке, аккуратно заправленном кителе.

Из кабины, рывком распахнув переднюю дверцу, вышел сержант и, лихо вытянувшись перед начальством, стал докладывать.

— Товарищ подполковник, по вашему приказанию...

Но тот, не дослушав, махнул на сержанта рукой и подождал, пока выберется из машины Николай Иванович.

— С благополучным прибытием!.. Начальник заставы подполковник Речкин Иван Константинович.

— Зернов... — ответил приезжий несколько оробело и полез в карман за документами.

— Не надо, Николай Иванович. О вас уже доложили.

Обедали они вдвоем в пустой столовой. Николай Иванович вспомнил разговор в Москве с полковником из Главного управления погранвойск, который между прочим упомянул, что утро на заставах начинается в два часа дня. Сейчас было только начало второго, и пограничники, должно быть, отдыхали.

Повар-узбек в коротенькой белой курточке подал щи и плов. В пластмассовой вазе на столе лежали свежие яблоки и кисти крупного вяленого винограда.

— Угощайтесь. Свои... — сказал начальник заставы. — Вы уже бывали на границе?

— Нет, никогда, — ответил Николай Иванович. — Сегодня — первый день.

— А я вот служу тридцать четыре года. И все на заставах. На этой уже тринадцатый год.

Николай Иванович незаметно взглянул на подполковника и еще раз убедился, что тот уже немолод.

— Расскажите о себе, — попросил Николай Иванович.

Начальник заставы покачал седеющей головой.

— Как-нибудь после... Идемте-ка лучше на воздух, я вам наше хозяйство покажу, — сказал он, вставая.

Сначала он показывал сад. На черной земле с кое- где пробивавшейся травкой свободно стояли раскидистые деревья с побеленными стволами и окопанные.

— Яблони, персики, абрикосы, айва, — называл подполковник. — В первый же год, когда я заставу принял, садили. Фруктов столько — девать некуда.

— Бассейн тоже сами соорудили, — продолжал начальник заставы. — Сейчас, правда, лишь отдельные смельчаки купаются, а летом вернутся с наряда бойцы, вымотаются до отказа, все на них мокрое от пота, вот тут и освежаются. Летом-то у нас за сорок в тени... Воду из горного озера провели. Проточная. Соревнования по плаванию устраиваем... А наши розы! Видели бы вы их в цвету! Глаз не оторвешь. Яркие, сочные, крупные — по кулаку...

Николай Иванович то и дело поглядывал на начальника заставы, на его помолодевшее лицо, слушал и думал, как здорово ему повезло, что он попал именно на эту заставу, к этому человеку. Больше всего он боялся встретить на границе какого-либо сухаря, службиста.

...Застава ожила как-то мгновенно. Только что было тихо, а сейчас доносился из казармы дробный и громкий стук обутых в сапоги ног, голоса, и через минуту на спортивную площадку выбежали оголенные до пояса солдаты, и тот самый сержант, который привез Николая Ивановича, стал проводить с ними утреннюю зарядку. Завидя приближающегося начальника заставы, он все с той же лихостью вытянулся перед ним. Подполковник сказал: «Продолжайте!» и вместе с Николаем Ивановичем вернулся в казарму, в комнату с табличкой «Канцелярия».

— Садитесь, — начальник заставы показал на стул. — Сейчас отправлю наряд и снова буду в вашем распоряжении.

Он уселся за письменный стол и стал просматривать толстую конторскую книгу. Николай Иванович молчал, чтобы не мешать, и невольно прислушивался к голосам, доносившимся через неплотно закрытые двери.

«Мухамедов! Заправиться как следует!.. Трубку взяли?.. Покажите индивидуальный пакет...»

Начальник заставы отложил книгу, вынул из тумбочки письменного стола щетку и обтер ею сапоги. В этот момент в дверь постучали, и в канцелярию вошел сержант с красной повязкой на рукаве.

— Товарищ подполковник, наряд построен...

— Хорошо. Сейчас иду.

— Мне надо выйти? — спросил Николай Иванович, поспешно вскакивая со стула.

— Зачем же? Можете оставаться.

Начальник заставы отсутствовал недолго, а Николай Иванович все это время напряженно сидел на одном месте в одной и той же позе. В поле его зрения был письменный стол, сейф и портрет Дзержинского на гладкой белой стене.

— Ну вот, теперь у нас есть немного свободного времени, — весело сказал начальник заставы, воротись. — Сейчас разбужу заместителя, а мы с вами пойдем на границу. Небось, хочется посмотреть на пограничный столб? — он улыбнулся.

— Еще как хочется! — ответил Николай Иванович и тоже улыбнулся.

Пальто и чемодан он оставил в комнате для приезжих и теперь шел налегке, даже без шапки. Тесно прижавшись к земле цвели маленькие желтые цветы. Дул теплый ветер. Не верилось, что на календаре январь, в Москве стоят рождественские морозы и скрипит под ногами снег.

Тропа, по которой они шли, была тверда как камень. Шелестели на ветру высокие сухие стебли каких-то растений, напоминавшие неубранную кукурузу. Вдалеке на пологом, рыжем от выгоревшей прошлогодней травы склоне привольно стояли приземистые раскидистые деревья, напоминавшие огромные кусты.

— Фисташки, — пояснил начальник заставы. — Их тут много, целые рощи...

Они пошли к видневшейся далеко впереди высокой пограничной вышке с застекленной будкой на самом верху.

— Сейчас покажу вам сопредельное государство, — сказал подполковник. — По крутым лестницам лазить не боитесь? Голова не кружится?

— Ну что вы, Иван Константинович!

Зернову показалось немного смешным, что начальник заставы не сказал просто — Афганистан, а упомянул туманное «сопредельное государство», будто он, Зернов, не знал, что за страна находится по ту сторону границы.

Они еще только подходили к вышке, как оттуда спустился солдат и, одернув гимнастерку, побежал навстречу.

— Товарищ подполковник, пограничный наряд в составе...

— Все в порядке? — прервал его начальник заставы, — Отар не видно?

— Так точно, товарищ подполковник. Отар с их стороны покуда не обнаружено.

— Афганцы норовят свой скот на нашей стороне пасти, — начальник заставы повернулся к Зернову.— У них там все голо, мертво, вот и гонят к нам.

Лестница была крутая, железная, без перил, и Николай Иванович облегченно вздохнул, когда добрался до будки. Она немного покачивалась от ветра.

— Сапаров, покажи товарищу кишлак, — сказал начальник заставы, обращаясь к остававшемуся в будке солдату.

Солдат припал глазами к окулярам стоявшей на треноге трубы и стал слегка передвигать ее, держась за черные ручки.

— Можно смотреть! — сказал он, уступая Николаю Ивановичу место.

Видно было отчетливо. В лощине на желтой каменистой земле стояли такого же цвета глинобитные домики с дувалами вокруг, мечеть с минаретом и единственный на всю деревушку каменный европейского образца дом под железной крышей. На площадке перед мечетью копошились люди в белых шароварах и белых рубахах, поверх которых были надеты темные пиджаки. Какой-то крестьянин в чалме пахал, налегая грудью на деревянную соху, помогая тащившим ее двум тощим быкам. К ручью шла женщина с закрытым паранджой лицом и несла на голове кувшин...

— А если вы повернете бинокулярную трубу чуть вправо, то увидите пограничный столб, — сказал начальник заставы.

— А разве мы к нему не подойдем?

— Можем и подойти. Дорога, правда, туда не самая легкая.

Кое-где пришлось карабкаться по осыпям. Плоские острые камни противно шевелились под ногами, вот- вот готовые сдвинуться с места и поползти, увлекая за собой тех, кто отважился ступить на них. Но вот осыпь кончилась, и началась едва заметная тропинка, по которой было легко и спокойно идти. У Николая Ивановича гулко билось сердце и слегка дрожали ноги, а начальник заставы будто и вовсе не устал.

— Нравится мне паша пограничная жизнь, — сказал он. — И эти места нравятся. Вся служба прошла в Туркестане. Вот так иду по границе и радуюсь. Пройдешь от одного стыка до другого, наряд проверишь, на вышку слазаешь, а самому легко. А если повезет и весной соловья услышишь, совсем хорошо. Стою и слушаю, и домой идти не хочется.

— Да вы, я вижу, мечтатель, Иван Константинович, — сказал Зернов, поглядывая на шагающего рядом начальника заставы.

— А вы думаете, что среди пограничников нет мечтателей? Им только стрелять да нарушителей задерживать? Одно другому не мешает, Николай Иванович. Не должно мешать, по крайней мере. Какая ж это жизнь — без мечты.

— И о чем же вы мечтаете чаще всего, если, конечно, не секрет?

— Чтобы не было границ между государствами, между народами. Чтобы вся наша труднейшая служба в один прекрасный день оказалась ненужной. И стала бы открыта, доступна каждому человеку вся планета Земля, каждый ее уголок... Вот я тридцать пятый год охраняю границу, сначала с Персией, теперь вот эту, с Афганистаном, а за все время нигде дальше пограничного столба не был.

Пограничный столб красовался на холме — новенький, красно-зеленый, с номером и гербом, обращенным в ту, чужую сторону. В некотором отдалении, как бы глядя на него, стоял афганский столб, серый, с белым гербом, а между этими двумя столбами был вкопан межевой знак, похожий на столбик, которым отмечают каждую сотню метров вдоль железнодорожного полотна. Через этот столбик и проходила государственная граница.

— Вот она какая... — промолвил тихонько Николай Иванович.

Возвращались другим путем, удобной пограничной тропой, по которой ходят на службу наряды, и начальник заставы мимоходом рассказывал, как надо читать звериные следы.

— У дикобраза ножка, как у маленького ребенка. Когда бежит, шорох слышен, это трутся друг о друга его сухие иголки, — он тут же поднял с земли одну из них и отдал Николаю Ивановичу: половина ее была черная, половина белая. — Возьмите на память... Черепаха за собой сплошную полосу оставляет, а по краям — отпечатки коготков. У волка следы крупные, уверенные.

— А змеи? Тут ведь их полно, если судить по литературе.

— Змей действительно много. Кобра, гюрза, эфа...

Закончить фразу начальнику заставы не удалось.

Словно из-под земли вырос пограничник в маскировочном халате и, приложив руку к околышку фуражки, доложил, что за время несения службы признаков нарушения государственной границы не обнаружено.

— Прямо напугал меня, так внезапно он появился, — простодушно признался Николай Иванович, а начальник заставы лишь улыбнулся в ответ, мол такова наша служба: пограничник видит всех, а его никто не видит.

Вечером Николай Иванович снова сидел в канцелярии, на этот раз с раскрытым блокнотом, надеясь услышать что-либо интересное и о самой заставе, и о ее начальнике. Второй письменный стол пустовал; заместитель Речкина, молоденький лейтенант, ушел на границу проверять наряды, старшина отдыхал дома. Свободные от службы пограничники смотрели в ленинской комнате какую-то старую киноленту. Окно в сад было открыто. На столе стояла ваза с яблоками и виноградом.

— Так о чем вы мне расскажете, Иван Константинович? — спросил Зернов, просяще глядя на начальника заставы.

— Вас, конечно, прежде всего интересуют случаи задержания нарушителей границы, — сказал подполковник. — Было, понятно, и такое, и не раз было. Но хочу заметить, Николай Иванович, что чем лучше организовано дело на заставе, тем меньше там тревог я имею в виду не ложных, а настоящих, боевых, а значит, меньше и задержаний. Противник ведь теперь умный пошел, нутром чует, где хорошо охраняется граница, а где похуже.

— И все-таки...

— Ну, раз вы настаиваете... Давненько уже это было. Служил я тогда на иранской границе. Дикие горы. Сушь. Ураганные знойные ветры. Воды совсем мало. И вот приезжает на заставу туркмен. «Где начальник, большое дело есть. Шесть нехороших человека из Персии пришли. Яшики несли». И он назвал урочище, где поиметил этих неизвестных... Ну, дальше все было, как положено. Заставу в ружье! Назначаю две группы. Ставлю задачу. Выезжаем рысью. Жара дикая, градусов за сорок. А ехать далеко. Час едем. Два едем. Оглядываюсь. Вижу, у коня, что сзади идет, язык потрескался, кровоточит. Остановились. Открутил свою флягу, а конь язык подставляет. Всю воду выпил.

Николай Иванович попробовал представить эту картину: палящий зной, осыпи, каменная пустыня без кустика и деревца, измученные лошади с потрескавшимися от зноя языками, бульканье выливаемой из фляжки воды...

— Уследили мы их среди скал. Стоят все шестеро, прижавшись к стене, халаты на них серые, под цвет камня. А между нами ущелье. Они стоят и мы стоим, делаем вид, что не замечаем их вовсе. Спешились, вроде бы отдыхаем. А я тем временем двоих солдат в обход ущелья послал, границу перекрыть. Пешком. Кони на виду остались. В общем, задержали мы их. Почти сто килограммов опиума тогда взяли. Шесть цинковых ящиков... Вот и вся история.

— Да, негусто для очерка, — признался Николай Иванович.

Начальник заставы вздохнул.

— Я же говорил вам, что не умею красиво рассказывать. Да и забылось многое.

— Многое, да не все. Вот про то, как языки у коней от жары потрескались, не забылось. Вспомните еще что-либо. Ну, пожалуйста...

— Ох, и задали вы мне работу! О чем же еще? Разве о том, как в сентябре сорок первого иранские заставы снимали. По договору наши войска в Иран вошли...

Тут постучали в дверь, и вошел дежурный.

— Товарищ подполковник. Только что принял радиограмму для вас. Личную.

— От Веры Сергеевны?

— Никак нет. От какой-то Олечки, — дежурный смутился, а начальник заставы радостно заулыбался и поспешно взял протянутый листок.

— Разрешите идти? — спросил дежурный.

— Иди, иди, Осадчук, — машинально ответил начальника заставы, читая радиограмму.

Дежурный, козырнув, вышел, а подполковник все еще не выпускал из рук листок. Некоторое время он молчал, словно собираясь с мыслями или вспоминая что-то, а потом ухмыльнулся и посмотрел на Николая Ивановича.

— Вот историю с Олей я, пожалуй, могу рассказать вам более подробно. Хотите? — он откинулся на спинку стула и прочитал вслух: «ДОРОГОЙ ПАПА ВАНЯ ВСК ПЯТНАДЦАТОГО ЯНВАРЯ ПРИГЛАШАЮ ВАС НА КРЕСТИНЫ ЗПТ ОЧЕНЬ ЖДУ ЦЕЛУЮ ОЛЕЧКА ТЧК».

— Олечка... — повторил начальник заставы, и лицо его стало отрешенным и добрым.

— Началось это, как сейчас помню, двадцать первого декабря сорок восьмого года в двадцать часов с минутами. Жена моя Вера Сергеевна была в Термезе, мой зам Кудинов Сергей Павлович подменял начальника другой заставы, километрах в сорока от меня. На заставе оставалась его жена Светлана Васильевна, Светочка, как за глаза все звали ее на заставе по молодости, девятнадцать лет ей тогда было. А мне двадцать пять.

Очень трудные выдались дни. Старшина, как на грех, захворал, вся застава на моих плечах. А тут еще погода — не дай аллах. Шквальный ветер афганец несет такой снег с песком, что чуть высунешь нос из казармы, сразу глаза слепнут. Да и темень к тому же. По Аму-Дарье шуга третий день идет, только шелест слышен — и от этой шуги, и от сухих камышей на нашем берегу. Дорогу в комендатуру, по которой в добрую погоду с трудом ездили, вовсе занесло. Как подумаешь о нарядах, как они там, страшно становится. А тут еще ветер воет да песок об оконные стекла стучит...

Смотрю на часы, аккурат восемь вечера показывают. Наряд в это время должен возвратиться с границы, а его нету. Волнуюсь, понятно... И вот в это самое время входит в канцелярию Светлана Васильевна. Взглянув на нее — а на ней лица нет, глаза полны слез, губы белые, бескровные.

— Иван Константинович, — говорит еле слышно, — начинается у меня.

И тут же упала. А падать, скажу вам, в ее положении никак нельзя. Я бросился к ней, дежурного крикнул. Подняли. А она идти не может, висит у нас на руках.

— Вы не волнуйтесь, Светлана Васильевна. Сейчас мы врача вызовем. Все будет хорошо, — утешаю ее, а сам смотрю в окно и думаю, что никакой врач не приедет по такой погоде, и придется ей одной рожать.

Отвел я ее в их комнату, хорошо хоть близко, рядом с канцелярией, за стеной. На койку положил. Стал раздевать, а она стесняется. Покраснела. Молоденькая ведь еще. Первые роды. Да и я молодой.

— Вам она нравилась? — неожиданно спросил Николай Иванович.

Начальник заставы задумался.

— Очень! Чего от вас скрывать? Завидовал я тогда Сергею, мужу ее... Ну, положил я Свету, как положено лежать при родах, а сам в канцелярию бегом — звонить насчет врача. Комендант майор Фролов ответил. Объяснил ему, в чем дело, а он мне и говорит.

— Вы что это, старший лейтенант! Не видите, какая кутерьма в природе творится? В такую погоду хороший хозяин собаку в дом загоняет.

— Дело очень серьезное, товарищ майор. О двух жизнях речь идет.

Комендант помолчал, и голос его стал помягче.

— Ну, женщина у вас хоть какая на заставе есть?— спросил.

— Никак нет, товарищ майор. Ни одной нету.

— Тогда давай сам готовься. Ты мужик боевой, как-нибудь выкрутишься, — и положил трубку.

«Да, выкрутишься тут», — думаю... А за стеной, слышу, Света стоном стонет.

— Сейчас, сейчас, Светлана Васильевна, — кричу ей в ответ. А сам звоню ее мужу на ту заставу.

— Сергей Павлович, твоя жена рожает. Приезжай, я тебя подменю. Ты слышишь меня? Светлана, говорю, рожает, — не то онемел мой Сергей Павлович от страха, не то что еще с ним случилось, только трубка долго молчала.

— Понял вас, — слышу наконец. — Сейчас разрешения у майора спрошу.

Я трубку не кладу, чтобы скорей узнать, что ответит комендант, а комендант отвечает коротко и ясно: «Не разрешаю! Вы оба потеряетесь в дороге. Кто расплачиваться будет?»

Ну, все, думаю. Больше надеяться не на кого. Только на себя.

И бегу к Светке. А она от боли кричит. Живот свой круглый обеими руками гладит.

— Светлана Васильевна, миленькая, — бормочу, — потерпите маленько, доктор уже выехал. — А сам пот полотенцем с ее лица вытираю, и сердце у меня разрывается от жалости к ней.

Она немного успокоилась, должно быть отпустило ее чуть, а я бегом опять в канцелярию — звонить в отряд насчет доктора. Тут мне повезло, сразу дали самого главного.

— Простите, что беспокою, товарищ полковник. Но дело очень срочное. Жена Кудинова рожает. Прошу у коменданта врача, а мне его не дают.

Голос у меня, чувствую, рассерженный, совсем не такой, каким полагается разговаривать с начальством. Ну, думаю, сейчас будет разнос. Но вместо разноса слышу.

— Как тебя звать, Речкин, по имени-отчеству?

— Иван Константинович, — отвечаю с опаской.

— Так вот, Иван Константинович, давай рассуждать вместе. Как ты думаешь, катер по Аму-Дарье сейчас пройдет?

— Никак нет, товарищ полковник.

— Самолет полетит?

— Никак нет, товарищ полковник. Да у нас и посадочной площадки не имеется.

— Машина пройдет?

— Застрянет в сугробах, товарищ полковник.

— Ну вот, видишь сам. И в медчасти у нас сейчяс тоже хоть шаром покати, в Ашхабад вчера все уехали. Так что придется, Иван Константинович, тебе самому принимать ребеночка. Ножницы не забудь продезинфицировать. Кипяченой воды приготовь. йод, спирт, индивидуальный пакет, смотри, чтоб все под руками было... Ну, желаю удачи!...

Рассказ часто прерывался. Попискивал зуммер. Подполковник брал трубку, слушал, отдавал короткие распоряжения. Несколько раз он выходил из казармы на плац — встречал и провожал наряды. Тогда Николай Иванович смотрел в окно на видневшийся вдали старинный полуразрушенный минарет. Мимо окна пробежал солдат с фанерной, в точках от пуль, мишенью. Сухо щелкали разряжаемые автоматы...

— Вы уж извините, — сказал начальник заставы, воротясь. — Так на чем это мы с вами остановились?

— Полковник вам пожелал удачи...

— Мне все тогда желали удачи. Вся застава переполошилась; сочувствовали. То один, то другой с вопросом: «Ну как? Может, чем помочь?» С той заставы, где Светкин муж остался, тоже без конца звонили. Не спят, переживают, спрашивают, А что я им отвечу?

Успокаиваю Сергея, как могу, мол, все иде'1 своим чередом, не волнуйся.

...Забыл вам сказать, что моя жена, которая, как я вам говорил, находилась в то время в Термезе, медсестра по специальности, так что каких-то медицинских азов я от нее малость нахватался.

Заскочил к себе на квартиру, стал в аптечке рыться. Нашел спирт, продезинфицировал шелковую нитку, я ее из жениной кофточки выдернул, это, чтобы пуповину перевязать. Ножницы на спиртовке прокалил. Индивидуальный пакет взял, флакон с йодом, нашатырь, чтоб, в случае чего, в чувство привести. Распорядился, чтобы повар бачок воды вскипятил...

Только забегу в канцелярию, а Света уже в стенку линейкой стучит, меня зовет.

— Иду, иду, Светлана Васильевна...

Вожусь с ней, а у самого на душе кошки скребут, тревожусь, что там с нарядами, где они? Погода-то не улучшилась, еще хуже стала. Метет. Темно, хоть глаз выколи. А кругом ущелья, скалы, пропасти. Тропы, понятно, обледенели...

— Нарядов не слыхать? — спрашиваю у дежурного.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант.

— Ракеты давали?

— Так точно.

— Продолжайте через каждые десять минут... И вот еще что: зажгите костры на Шакальей горке.

— Сделаем, товарищ старший лейтенант, не беспокойтесь... Ну как там Светлана Васильевна? Товарищ лейтенант каждые пять минут звонит.

В таком напряжении проходит час, за ним другой. Наряды на заставу не возвращаются. Света по-прежнему мучается.

Я стараюсь не показать вида, что в родах ничего не. смыслю, утешаю ее, мол, не волнуйся, все идет, как надо, да и доктор вот-вот должен появиться.

— Не успеет, наверно...

— Что ж, не успеет, так не успеет. Мы и без доктора справимся. Только вы так не напрягайтесь, Светлана Васильевна. Спокойнее, спокойнее. Все у вас получится...

Получилось у нее ровно в час ночи. Сделал я, что надо, взял ребеночка. А у самого руки трясутся.

— С доченькой вас поздравляю, Светлана Васильевна.

Она радостно так посмотрела на девочку, потом на меня.

— Думала, что страшней будет... Не знаю, чем и отблагодарю вас, Иван Константинович...

— Ну что вы, Светлана Васильевна, — я даже смутился. — Где тут у вас распашонки, пеленки и все прочее?

— Нету, Иван Константинович... Мы еще не готовились.

— «Не готовились, не готовились», — передразнил ее шутливо. — Придется простыню разорвать.

Отдал я матери девочку, а сам побежал на кухню за кипяченой водой, чтобы малышку выкупать. По дороге кричу дежурному.

— Позвони лейтенанту, скажи дочка родилась.

Тут не только дежурный, вся застава облегченно вздохнула. Все улыбаются, шепчутся, должно быть про меня: не каждый день начальники застав новорожденных принимают.

За водой я, понятно, мог любого солдата послать, но зачем-то сам пошел; а кухня у нас во дворе была, иду с полным тазом, споткнулся о сугроб, упал, все на себя вылил. Опять вернулся. Как во сне. В общем, выкупал я ребеночка, в пеленку завернул.

— Получайте свое сокровище, мамаша!

У них в комнате зеркало висело. Посмотрел на себя — не поседел ли за эти пять часов? Гляжу, вроде бы нет. Только пот с лица в три ручья льет.

А тут и наряды подошли... По кострам сориентировались.

— Девочку Олей назвали? — догадался Николай Иванович.

— Да, Олечкой, — ответил начальник заставы. — Мать ее, Света, долго меня стеснялась, потом привыкла. А Олечка, когда чуток подросла, папой стала звать. Кто ее научил, понятия не имею. Настоящего отца — дядя Сережа, а меня — папа... Мы с Сергеем Павловичем двенадцать лет на одной заставе прослужили. Олечка на моих глазах росла. Любил я ее очень, без меры. Баловал, конечно... Своих детей у меня не было...

Начальник заставы незаметно вздохнул и замолчал.

— Значит, Светлана Васильевна стала бабушкой, если судить по радиограмме? — спросил Николай Иванович.

— Выходит, что так, раз Олечка приглашает на крестины... Жизнь идет, Николай Иванович. И очень, очень быстро. Вот я тридцать пятый год на заставах, и все они прошли, промелькнули, ну, не скажу, что как один день, но все же недопустимо быстро. Словно все эти годы я по боевой тревоге за нарушителем гнался.

В этот момент вновь запищал зуммер телефона.

— Товарищ подполковник! Сработал шестнадцатый участок.

— Поднимайте заставу в ружье!

— Застава, в ружье! Застава, в ружье! — в ту же минуту донеслось из коридора.

Захлопали двери, загрохотали по гулкому деревянному полу солдатские сапоги. Горохом посыпались с разных сторон пограничники.

Минуты через три все смолкло, и начальник заставы, извинившись перед Николаем Ивановичем, вышел во двор. Плац был хорошо виден из окна канцелярии. Там уже стояла в строю вся застава, с автоматами и штыками, даже повар, который в обед кормил Николая Ивановича пловом. Собака туго натягивала поводок. Урчала заведенным мотором машина.

Через несколько минут она умчалась, увозя с собой троих пограничников и собаку, которая привычно и ловко прыгнула в кузов.

Подполковник вернулся в канцелярию.

— Что-нибудь серьезное? — спросил Николай Иванович. Ему, конечно, хотелось, чтобы сейчас поймали нарушителя границы и тогда было бы о чем интересно написать.

— Пока не знаю. Надеюсь, что нет. Но если будешь думать, что замкнул систему дикобраз или какой-нибудь архар, то настоящего нарушителя обязательно прозеваешь. Всегда надо быть готовым к худшему... Минут через пятнадцать-двадцать все выяснится. А пока, если не возражаете, давайте выйдем в сад.

Стемнело. На чистом небе сияли крупные яркие звезды. Упал ветер, и уже не было слышно, как шуршала сухая прошлогодняя трава на склонах окружавших заставу холмов. Заметно похолодало. Несколько солдат сидели в беседке и разговаривали вполголоса.

— Если тревога окажется ложной, дадут вверх красную ракету, — сказал начальник заставы.

— Поедете на крестины? — спросил Николай Иванович. Он все еще находился под впечатлением услышанного рассказа.

— Обязательно... Конечно, если отпустит начальство... Увижу Свету...

— Вы все еще не можете забыть Светлану Васильевну? — Николай Иванович посмотрел на начальника заставы, но в темноте так и не увидел его лица.

— Что вам ответить?.. Время, как известно, великолепный лекарь. А с тех пор, как мы расстались, прошло уже... — начальник заставы задумался, — ...прошло уже семь лет, три месяца и восемнадцать дней... Смешно, правда, что я с такой точностью?

— Нет, не смешно, Иван Константинович.

— Олечка недавно писала, что если родится сын, то назовут его в честь меня редким именем Иван, — он включил электрический фонарик и посмотрел на часы. — Что-то не дают ракету...

В этот момент она взвилась в черном безоблачном небе, выпустив несколько красных шариков, которые, плавно опускаясь, угасали где-то на половине пути к земле.

— Все в порядке, — сказал начальник заставы, облегченно вздыхая.

Вскоре вернулась машина с тревожной группой и старший группы, подбежав к начальнику заставы, доложил, что на шестнадцатом участке прошла в сторону тыла крупная лиса. Ее следы четко отпечатались на контрольно-следовой полосе.

— Благодарю за службу! — сказал начальник заставы и вернулся к Николаю Ивановичу.

— Наверно, отдыхать хотите после дороги? — спросил он. — В комнате для приезжих все приготовлено.

— Пожалуй, надо поспать маленько, — ответил Николай Иванович. — А вы?

Подполковник улыбнулся.

— Ну кто же из начальников застав спит ночью?

Content

Метельский Георгий Васильевич Тайфун над пограничной заставой

Тайфун над пограничной заставой

Бедные вы мои

В отрогах Гиндукуша

Отец и сын

Трудный солдат

Особенный народ

Случай на границе