Васильев Леонид Сергеевич

Конфуций

Леонид Сергеевич Васильев

КОНФУЦИЙ

Имя Конфуция принадлежит к числу тех, которые известны едва ли не каждому образованному человеку со школьной скамьи. И не случайно. Конфуций (Кун Фу-цзы, "учитель Кун") не просто один из великих мудрецов древности. Среди них он занимает особое место, являясь своего рода символом Китая, его культуры, глубокой мысли. Конфуций считается также великим первоучителем всех китайцев. На протяжении многих десятков поколений миллиарды жителей Китая (частично это касается и их соседей — японцев, корейцев, вьетнамцев) свято чтили его как учителя жизни. Большего авторитета дальневосточная цивилизация не знала. В ее рамках Конфуций примерно то же, что Иисус для христианина или Мухаммед для мусульманина. Однако с существенной поправкой: если Иисус и Мухаммед всегда считались обожествленными и уж, во всяком случае, облеченными сакральной святостью посредниками между человеком и богом (а Иисус — даже ипостасью бога), то Конфуций был человеком — мудрейшим из живших, но все же только человеком, причем простым и доступным в общении, каким и должен быть учитель. И это вполне соответствует той роли, которую в истории Китая играло конфуцианство как специфический эквивалент религии.

Вопросы о месте Конфуция и о конфуцианстве как системе идей и институтов, восходящей к нему, но сложившейся много позже (примерно через 500 лет после его смерти)[1], заслуживают специального внимания. Дело в том, что вся китайская цивилизация после Конфуция оказалась густо окрашенной в конфуцианские цвета. Культ нормативной этики (знаменитые "китайские церемонии"); культ предков и вообще уважение к старшим, крепость семейных уз; культ мудрости древних (знания, письменности, канонов); идея социальной справедливости, воплощенная в системе бюрократической администрации; принцип меритократии (власти достойных), подкрепленный хорошо продуманной системой конкурсных экзаменов на право занятия высших государственных должностей; вообще вся сугубо земная система социальных этических и духовных ценностей, да и многое другое так или иначе восходят именно к Конфуцию.

Это отнюдь не означает, что все упомянутое Конфуций придумал и внедрил сам[2]. Напротив, учитель любил подчеркнуть, что он в своих идеях опирался на мудрость старины: "Передаю, а не создаю. Верю в древность и люблю ее" (VII, 1). И это действительно было так, в этом была сила Конфуция. Вместе с тем совершенно очевидно, что Конфуций интерпретировал и тем более применял нормы древности творчески, весьма продуманно, с учетом реальности, что и сделало его великим, а его учение — живым на протяжении тысячелетий.

Хотя религиозные доктрины (даосизм и буддизм, позже также ислам и христианство) в истории Китая занимали второстепенное место по сравнению с конфуцианством и примерно то же место занимало в умах китайцев мифологическое мышление (по сравнению с рациональным, прагматическим, даже утилитарным), причем с глубокой древности, это в принципе никак не отразилось на уровне обыденного сознания рядового китайца. Во всяком случае, в том смысле, что суеверия и предрассудки, пусть не слишком отягощенные мифологическими ассоциациями и не имевшие глубоких именно религиозных корней, были распространены в Китае весьма широко, в том числе и во времена Конфуция. Сам Конфуций суеверий не любил, хотя и вынужден был их терпеть (X, 10). На вопрос ученика Цзи Лу, как следует служить духам, он строго ответил: "Мы еще не научились служить людям, так что нечего говорить о служении духам" (здесь имелись в виду как дух умершего человека, так и духи вообще — гуй-шэнь). Продолжая свою мысль, учитель на вопрос о смерти заметил: "Мы не знаем, что такое жизнь, что же можем мы знать о смерти?!" (XI, 11), Однако не случайно учитель относился к суевериям с терпением. Он хорошо понимал их силу и не хотел, вступив с ними в борьбу, потерпеть поражение. Сила суеверий и предрассудков действительно всегда была немалой, и, как это ни парадоксально, она проявилась по смерти философа во всем том, что касалось подробностей его биографии.

Жизнь Конфуция в общем известна хорошо. Однако многим из числа его последователей и тем более поклонников она казалась не соответствующей величию мудреца. И биографию философа вскоре после его смерти начали "делать" заново. Вообще в рамках сложившейся еще до Конфуция политической культуры чжоуского Китая перетолковывание фактов, разукрашивание их и даже фабрикация в наставительных целях были достаточно обычным явлением, о чем свидетельствуют, в частности, главы книги документов "Шуцзин" о мандате Неба (тянь-мин), который отбирается Небом у недобродетельного правителя и вручается другому, добродетельному (имеющему дэ — высокую степень добродетели), или о великих древних мудрецах Яо, Шуне и Юе. После Конфуция эта тенденция получила столь широкое распространение, что проблема истинности китайских источников стала острой. Это сказалось и на биографии Конфуция.

Сначала ее искажали оппоненты великого философа. Так, в трактате "Чжуан- цзы", где это проявилось, пожалуй, наиболее рельефно, Конфуций был сознательно оглуплен и превращен в послушного ученика великого даоса Лао- цзы. Позже поклонники и последователи Конфуция стали рисовать его такими красками, что мудрый учитель все явственнее превращался в грозного и практически всесильного администратора. Особенно выпукло это проявилось в специально написанной биографии Конфуция, помещенной в 47-й главе капитального труда "Шицзи" ("Исторические записки"), написанного знаменитым историком Сыма Цянем на рубеже II–I вв. до н. э. Сыма Цянь не выдумывал деталей биографии мудреца, он лишь некритически отбирал их. Но результат говорит за себя: по мнению китайского исследователя Цзуй Ши (1740 — 1816 гг.), которое, кстати, разделяется и современными специалистами, 47-я глава лжива на 70 — 80 %[3]. Даже если считать эту цифру преувеличением, она не может не насторожить, особенно если иметь в виду и более поздние издания, ставившие своей целью создать мифологизированный облик Конфуция.

Этому не следует удивляться. Любому обществу, особенно такому, где место господствующей религии заняла социо-этико-политическая доктрина типа конфуцианства, нужны мифологизированные герои, а Конфуций был кандидатом номер один на это место. Однако, отмечая это, не дадим все же увлечь себя в сторону от главного: несмотря на все мифологические наслоения вокруг его жизни и облика, Конфуций всегда оставался в глазах многих поколений китайцев именно таким, каким он был в реальности, т. е. великим мудрецом и учителем жизни.

Конфуций (551 — 479 гг.) принадлежал к захудалому аристократическому роду, предки которого возводили свою генеалогию к правящему дому династии Шан- Инь, управлявшей Китаем до XI в. до н. э. После гибели иньцев под ударами Чжоу (1027 г. до н. э.) один из потомков династии Шан-Инь получил от чжоусцев в управление удел Суп. Родственником сунского правителя был Кун, который в VIII в. до н. э. занимал влиятельную должность главнокомандующего войсками (сыма) удела, уже превратившегося в достаточно крупное царство. Всесильный министр-управитель царства Сун захотел, согласно преданию, отобрать у Куна его жену. Сложная любовно-политическая интрига, как она описана в хронике-летописи "Цзо-чжуань", Привела к тому, что был устранен с престола не одобривший намерений интригана правитель Сун, а при его преемнике всесильный министр добился своего: Кун был убит, а его жена с почестями приведена в дом министра, где добродетельная дама, однако, повесилась на своем поясе. Следствием интриги стало Вынужденное бегство уцелевших членов клана в царство Лу, где спустя некоторое время и родился Конфуций.

Его отец Шу-лян Хэ был бравым солдатом, впоследствии комендантом крепости Цзоу, причем предания, о реальной ценности которых уже шла речь, рисуют его человеком огромного роста и необычайной силы, прославившимся воинскими подвигами. Хэ имел жену и девять дочерей, но не имел сына. Правда, наложница родила ему сына, но тот оказался калекой. И тогда, уже на рубеже восьмого десятка, старый воин решил еще раз жениться. На сей раз он взял в жены молоденькую девушку из рода Янь. Предания повествуют о том, что отец девушки предложил своим трем дочерям этого жениха, расписав его как весьма выгодную партию, и только младшая, покорная воле отца, скромно заметила, что отец не должен просить своих дочерей — его воля приказать им. Она и вышла замуж, и вскоре на свет появился мальчик, которому были даны имена Цю и Чжунни[4].

Типично конфуцианская, т. е. более поздняя, окраска этой истории бросается в глаза, но альтернативного варианта нет. О ранних годах Конфуция известно очень мало. Его мать овдовела, когда ему было три года. Рассказывают (опять- таки предания), что в детстве он любил играть с ритуальными сосудами и повторять увиденные им церемониальные обряды. Неясно, где и сколько он учился, если учился вообще (речь идет о школах для молодых аристократов), но несомненно, что мальчик обладал любознательностью и способностями, умел быстро схватывать суть дела и всегда стремился к знаниям. Сам о себе он как-то в старости заметил: "В 15 лет я ощутил потребность учиться" (II, 4). Из контекста не вполне ясно, о чем идет речь: "В 30 лет уже стоял твердо, в 40 не имел сомнений, в 50 познал волю Неба, в 60 следил чутким ухом за истиной, а в 70 мог следовать желаниям сердца, не боясь отклониться". Фраза в целом — явно символический итог жизни, этапы созревания интеллекта. Поэтому вполне возможно, как предлагают некоторые авторы, видеть в первой цифре не сколько указание на начало образования, сколько свидетельство того, что к 15 годам потребность учиться, приобретать знания стала осознанной доминантой личности и что здесь имеется в виду не просто учение, но достаточно глубокое познание сути социально-политических и этических проблем[5].

В 19 лет Конфуций женился на девушке из царства Сун, и вскоре у него родился сын Ли, он же Боюй. Была у Конфуция также по меньшей мере одна дочь, о которой упомянуто в трактате (V, 1). Однако в семейной жизни мудрец — как и Сократ — счастлив не был. Есть сведения, что он развелся. Вообще отношение Конфуция к женщинам достаточно наглядно показано и практически исчерпывается в следующей сентенции: "Всего трудней иметь дело с женщинами и сяо-жэнь (мелкие людишки. — Л. В.): приблизишь их — становятся строптивыми, отдалишь — ропщут" (XVII, 25). Да и вся его не прикрашенная поздними преданиями жизнь, как она предстает со страниц трактата "Луньюй", была жизнью одинокого и не избалованного успехами учителя, окруженного лишь преданными ему учениками.

Вначале Конфуций, обремененный семьей, занимал мелкие общественные должности — был хранителем амбаров, заведовал полями и фермами[6]. Позже, похоронив мать и справив по ней трехлетний траур, Конфуций начал усиленно изучать исторические документы, церемониальные обряды, древние песни, музыку, предания и, преуспев в этом, стал известен в качестве знатока традиций. Есть сведения, что в 518 г. до н. э., когда Конфуцию было уже за тридцать, один из луских сановников перед смертью порекомендовал своим сыновьям поучиться у Конфуция правилам — ли — этому древнейшему своду норм и ритуального церемониала[7]. Это уже означало признание. Вскоре у Конфуция появились ученики, он начал давать полезные советы власть имущим и постепенно приобрел весьма специфический статус независимого частного учителя, уважаемого, хотя и несколько чудаковатого эрудита и, главное, оригинального мыслителя, чьи взгляды подчас разительно отличались от общепринятых. Существует традиция, восходящая к крупнейшим древним конфуцианцам Мэн-цзы и Сюнь-цзы и приписывающая Конфуцию влиятельные должности в Лу[8]. Эта традиция справедливо подвергается сомнению[9]. Одно ясно: даже если Конфуций действительно занимал должность при дворе Лу, эта должность была не более чем синекурой, что вскоре понял и сам учитель, решительно подавший в отставку при первом удобном случае[10].

Заметим, что внутриполитическая ситуация в царстве Лу была весьма сложной. Власть была захвачена влиятельным кланом Цзи, представители которого практически целиком отстранили от дел правителя царства. Такое положение не только делало должность при дворе синекурой, но и не давало никаких шансов для применения учения Конфуция, для претворения его в жизнь, что и было главной причиной отставки — если всю историю о влиятельной должности вообще принимать всерьез. К своей доктрине Конфуций всегда относился с величайшей серьезностью, что станет вполне понятным после детального знакомства с нею. Поэтому неудивительно, что он хотел изменить существующий порядок, стремился улучшить мир, для чего ему нужна была как минимум реально влиятельная должность. В поисках своего шанса Конфуций посетил ряд других царств — Ци, Вэй, Чэнь, Цзай и др., но не преуспел в своей миссии. Разочарованный, он возвратился в Лу. Единственным его утешением были его ученики, а главным делом жизни стало приведение в порядок основ созданного им учения и передача этого учения ученикам и последователям.

Социально-политическая реальность времен Конфуция была достаточно сложной и весьма нерадостной. Распавшаяся на крупные царства страна, некогда завоеванная чжоусцами (чжоуский ван формально оставался сыном Неба, обладавшим мандатом на высшую власть, но фактически его власть не распространялась за пределы его домена), находилась в состоянии непрекращавшихся междоусобных войн. На фоне войн и внутренних интриг в борьбе за власть в царствах и княжествах отступила далеко на задний план та цивилизованность, культура (вэнь), которая была создана в результате усилий иньцев и чжоусцев на протяжении тысячелетия и которая формально была призвана резко отличать китайцев (хуася), жителей Срединных государств (Чжун-го), от их соседей-варваров.

Одним из важнейших отличий китайцев от варваров считалась основанная на строгой этической норме упорядоченность их социальной и политической структуры — та самая, что была воспета в ранних главах книги документов "Шуцзин" и приписана великим мудрым легендарным правителям Яо, Шуню и Юю. Упорядоченность, гармония в отношениях между близкими и далекими, низшими и высшими, забота о благе народа и умело налаженная администрация приписывались мудрым правителям как некая этическая норма, благодаря наличию которой они и были удостоены благосклонности Неба, стали обладателями небесного мандата, властителями Поднебесной. Увы! Норма уже давно не существовала в реальности. Более того, ее, видимо, вообще никогда не было — вспомним об уже упоминавшейся практике фабрикации фактов в дидактических целях. Зато существовали восходившие к глубокой древности смутные представления о социальной справедливости, гармоничном бытии небольшого родственного коллектива, о мудрых предводителях, чей престиж был тем выше, чем более заботились они о своем небольшом коллективе. Все эти и им подобные предания материализовались в легендах, были символизированы в именах и деяниях мудрых древних правителей. И Конфуций знал и помнил эти предания лучше других. Не просто помнил, но считал образцом для подражания, особенно в условиях, когда древние нормы были нарушены, а на передний план выдвинулись корысть и стяжательство, измена и интрига, коварство, предательство, убийство, постоянные войны.

Конечно, в годы жизни Конфуция корысть и коварство, интриги и убийства прикрывались словами о преданности и патриотизме. Существовали даже своеобразная аристократическая этика, культ рыцарского поведения на поле боя и многие другие аналогичные явления, весьма напоминавшие нормы европейского феодализма, складывавшиеся, кстати, на сходной социально- политической основе раздробленности, междоусобиц и борьбы за власть. Но все это было искажением древних норм, как их понимал и пропагандировал Конфуций. Вот почему целью своей жизни и сущностью своего учения он сделал стремление возобновить утраченное и создать такую систему отношений, такие господствующие ценностные ориентации, которые дали бы возможность если не возродить древние идеалы, то хотя бы максимально приблизиться к ним. На первый взгляд может показаться, что речь идет об утопии безнадежного доктринера. Но Конфуций не являлся ни доктринером, ни даже максималистом, хотя и был бескомпромиссным человеком в своих представлениях о должном. Больше того, несмотря на то, что он втайне всю жизнь надеялся, что Небо обратит на него внимание — ведь не Зря же оно даровало ему высокую степень добродетели-дэ и вложило в него высочайший комплекс цивилизованности-вэнь (VII, 22; IX, 5), — он, будучи трезвым политиком, сознавал, что его мечтам не суждено осуществиться. Поэтому-то он "редко говорил" о судьбе (IX, 1), резонно считая, что "если будет на то воля [Неба], [мое] дао будет реализовано; если будет судьба [такова], дао пропадет" (XIV, 38). Оставалось одно — побудить, заставить других понять и попытаться реализовать дао Конфуция. Неудивительно, что всю свою энергию он направил именно на это.

Учение о дао стало в доктрине Конфуция альтернативой воли Неба, которое почему-то молчит и не высказывает своей воли, хотя порядка в Поднебесной давно нет, а чжоуский правитель-ван явно не обладает необходимым для него дэ. Дао — это великий путь, высший Принцип Достойного поведения, воплощение истины и справедливости, символ должного и благородного, предельная норма добродетеля-дэ. Дао есть и у Неба, но о небесном дао Конфуций предпочитал не распространяться (V, 12). Для него дао — прежде всего человеческое, дао в людях и для людей[11]. Человеческое дао, т. е. в конечной счете то самое дао Конфуция, которое он сам не имел возможности реализовать, — это прежде всего мудрый и справедливый порядок, соблюдение образцовой нормы с ориентацией на идеализированную древность. "Когда в государстве нет дао, стыдно быть богатым и знатным" (VIII, 13). Тот, "кто утром познал дао, может вечером умереть" (IV, 8), т. е. спокойно и без сожалений уйти из жизни, зная, что главное в ней он понял. А тех, кто лишен дао, следует учить ему (но не наказывать, не убивать! — XII, 19).

Переориентация на человеческое дао была не просто" данью времени, естественным откликом на вызов новой эпохи — это была коренная, революционная по своей сути ломка привычных стереотипов сознания. Не Небо, но сам человек выдвигался на передний план в качестве созидателя порядка и ответственного за него. конечно, свято чтя традицию, Конфуций не забывал, что Поднебесная — единая политический структура, которой в древности, согласно преданиям, управляли мудрые. Но такой Поднебесной больше нет, на смену ей пришел конгломерат царств и княжеств, что не соответствует ни воле Неба, ни дао: "Если в Поднебесной царит Дао, то ритуал с сопровождающей его музыкой и военные походы осуществляются сыном Неба; если в Поднебесной нет дао, ритуал с музыкой и военные походы осуществляются князьями" (XVI, 2). А раз традиция нарушена, вершат делами князья и великое Небо, несмотря на это, молчит, — значит, надо брать дело в свои руки.

Пусть нет достойного правителя. Но в Поднебесной всегда были достойные люди, чьи способности и заслуги высоко ценились мудрыми правителями, бравшими их себе в помощники, как это было с Гао Яо при Шуне или с И Инем при Чэн Тане (XII, 22). Нужно только найти таких людей, обучить их мудрости древних, помочь им обрести дао и тем самым подготовить к выполнению обязанностей достойных управителей, умелых помощников современных правителей, которым великое Небо не ниспослало достаточного количества добродетели-дэ. Соответственно Конфуций перетолковал и раннечжоуское представление о дэ, которое в применений к древним мудрым Правителям всегда имело оттенок небесной благодати. Не лишая это понятие вовсе сакральности (сам Конфуций считал, что его дэ — как и вэнь — ему дало Небо, о чем упоминалось), он придал ему смысл критерия этической нормы, сделал дэ знаком наличия должного этического содержания практически у любого, кто склонен внимать реформатору. Накопив необходимый запас дэ, обретя истинное дао, достойный человек окажется тем самым подготовленным к тому, чтобы разумно управлять государством и привести в состояние гармонии запутавшееся в противоречиях и явно идущее к гибели современное Конфуцию китайское общество. Такова была генеральная программа. Дело было теперь лишь за тем, чтобы тщательно ее продумать и реализовать. И Конфуций энергично принялся за это.

Исходя из уже сформулированного тезиса, что государством должны управлять Лучшие, наиболее добродетельные и способные мужи, учитель детально разработал модель благородного, высокоморального и совершенного Цзюнь- цзы (буквально "сын правителя", по сути — "благородный"). Цзюнь-цзы — это святой бессребреник, рыцарь высшей морали и долга, Человек с большой буквы и вместе с тем абстрактный назидательный эталон, образец для подражания. Он думает о дэ и постоянно культивирует его в себе (IV, 11; XIV, 6), всегда следует дао, причем заботится именно об этом, а не о таких житейских мелочах, как еда или жизненные удобства (XV, 31). Он суров, но справедлив, беспристрастен и требователен к себе (II, 14; IV, 10; XV, 20). Доброжелателен и помогает другим стать лучше, заботится о нуждающихся и в то же время не настолько мягок, чтобы Давать водить себя за нос (VI, 3 и 24; XII, 16). Цзюнь-цзы выдержан; прежде думает, йотом говорит; ценит дело выше слова (II, 13; XIV, 29). Он постоянно старается постичь главное, смотрит в корень, что позволяет ему утвердиться в его дао (I, 2); ничего не боится и никогда не становится приспособленцем (XII, 4; XIII, 23). Цзюнь-цаы уважителен к людям, гуманен и мудр; он всегда стремится к самоусовершенствованию (XII, 5; XIV, 30 и 45). Его культура помогает ему приобретать друзей-единомышленников и идти вместе с ними по пути гуманности-жэнь (XII, 24), но достаточно сделать что- либо, что не соответствует дао, и он будет недоволен (XIII, 25). Цзюнь-цзы умеет использовать людей в соответствии с их возможностями и, даже оказавшись среди варваров, способен изменить их нравы (IX, 13).

Если учесть, что Данная модель создавалась практически на пустом месте, нельзя не оценить интеллектуальный потенциал ее автора. И этот потенциал был потрачен не зря. Ведь речь шла о воспитании и ориентации тех, кому завтра предстояло, по мысли Конфуция, управлять Поднебесной. Завтра и всегда, во веки веков. А от того, каковы управители, зависело все остальное: куда ветер дует, туда и трава клонится (XII, 19). Важен вопрос, откуда, из каких социальных слоев следует черпать кадры будущих управителей. Конфуций и здесь резко выступил против существующих норм — в эпоху явного и полного господства кланово-аристократических связей при назначении на должности он решительно высказался за принцип меритократии: "В обучении нет [социальных] различий" (XV, 38), "я не отказывал никому, вплоть до тех, кто мог принести лишь связку сушеного мяса" (VII, 7). Единственное, но существенное условие — способности, сообразительность, т. е. своего рода профпригодность, которой очень отличался, в частности, любимый ученик Конфуция и его родственник по матери Янь Хуэй: скажешь ему только об одном из десяти, а он уже понял все десять, т. е. все (V, 8).

Традиция приписывает Конфуцию 72 ученика, хотя в трактате их названо по именам лишь 22. О том, сколь успешно реализовал учитель свои намерения, свидетельствует статистика: из 22 учеников девять со временем получили влиятельную должность, а еще один от нее отказался[12]. Что обусловило такой успех? Конечно, немалую роль сыграло здоровое честолюбие: ученики откровенно мечтали о том, чтобы получить высокую должность и стать у руля правления царства или хотя бы удела, к чему их, собственно, и готовил Конфуций. Но ведь мечтать могли многие. Успех выпал на долю учеников Конфуция потому, что они получали хорошую, целенаправленную подготовку, а также вследствие того, что учитель, помимо прямых моральных установок, давал им немало ценных советов и рекомендаций.

Смысл умелой администрации, учил Конфуций, в том, чтобы хорошо знать людей и их стремления: "Богатство и престиж — вот к чему стремятся люди,, бедность и убожество — то, что они ненавидят" (IV, 5). Нужно заботиться о людях, вести их за собой, заслужить их доверие. Когда ученик Цзы Лу спросил об искусстве администрации, учитель ответил: "Иди впереди людей, трудись для них!" (XIII, 1). Важная задача администрации — воспитать людей, сделать их лучше. Как-то, направляясь в Вэй, Конфуций заметил сопровождавшему его ученику: "Как много здесь людей!". Ученик спросил, что следовало бы сделать для них. "Обогатить их!" — "А потом?" — "Обучить!" Продолжая свою мысль, Конфуций добавил: "Роли бы меня взяли на службу, в течение 12 месяцев я навел бы порядок, а за три года все было бы в совершенстве… Если бы мудрые управляли страной на протяжении ста лет, можно было бы одолеть все зло, забыть об убийствах" (XIII, 9 — 11).

В диалогах трактата "Луньюй" часто заходит речь об искусстве администрации, причем каждый раз дается разный ответ учителя, что подчеркивает как многогранность процесса управления, так и индивидуальные возможности и особенности спрашивающего. Так, на вопрос Цзи Кан-цзы, фактически узурпировавшего власть в Лу, было не без ехидства сказано: "Управлять — значит поступать правильно!" (XII, 17). На аналогичный вопрос Шэ Гуна из Чу философ заметил: "Это когда ближние довольны, а дальних влечет [к вам]" (XIII, 16). На вопрос ученика Цзы Гуна был дан развернутый ответ: важно обеспечить людей пищей, вооружить их и завоевать их доверие, причем доверие — главное, ибо без него нет основы для государства (XII, 7). На вопрос Чжун Гуна, управлявшего Лу от имени клана Цзи, были даны практические рекомендации: "Опирайтесь на помощников, прощайте им мелкие провинности, привлекайте к службе добродетельных и способных", — а на уточняющий вопрос, как этих последних выявить, было сказано, что "искать следует среди тех, кто тебе известен" (XIII, 2). Ученику Цзы Ся, когда он получил должность, учитель посоветовал: "Не спеши [с решениями], не перегружайся мелочами, утонешь в мелочах — не сумеешь решить крупные проблемы" (XIII, 17).

Конфуций мечтал о должности и сам, как видно из его диалога по пути в Вэй или ответа Чжун Гуну. Но, несмотря на незаурядный ум и огромный престиж, на все старания и стремления, должности он так и не получил. Этому мешала бескомпромиссность учителя, сурово осуждавшего вынужденных считаться с реальностью его учеников, занявших должности (XI, 16). Вот почему Конфуций вопреки собственным установкам ("Не будучи на службе, не рассуждай о политике!" — VIII, 14) считал себя вправе не только давать советы власть имущим, но и порой предъявлять им явно невыполнимые требования. "В Поднебесной давно уже нет дао. Небо использует [вашего] учителя в качестве колокола!" — говаривал он ученикам (III, 24). И надо сказать, колокол Конфуция почти не умолкал, а порой его звучание перерастало в тревожный набат, который невозможно было не услышать. К чему же звал Конфуций власть имущих?

Прежде всего к возвращению на высокую стезю добродетели, что должно было стать основой справедливого социального порядка: "Пусть государь будет государем, подданный — подданным, отец — отцом, сын — сыном" (XII, 11). Пусть общество будет в состоянии гармонии, т. е. низы будут трудиться и содержать верхи, которые, в свою очередь, станут заботиться о низах, как отец о своих детях. Народ трудится, платит налоги, исполняет повинности, и это справедливо, ибо за счет налогов существует вся структура, в первую очередь управляющие верхи и обслуживающая их система. Но налоги должны быть умеренными, справедливыми, строго фиксированными. Когда луский правитель Ай Гун спросил ученика Конфуция Ю Жо, что же делать, если случился неурожай, не повысить ли налоги, тот ответил: "Если народ в достатке, как может недоставать правителю? Если же людям не хватает, то как может хватать правителю?" (XII, 9).

Ответ в типично конфуцианском духе: государство — это большая семья, основой которой является клановая структура с естественным и неоспоримым правом старших (по возрасту, поколению, положению, заслугам, способностям) распоряжаться, руководить младшими, заботясь при этом об их благосостоянии, ибо в нем — процветание общества и государства. Для успешной администрации государь обязан опираться на умелых и способных помощников, причем от него зависит не ошибиться в выборе, взять тех, кто более других пригоден. Здесь Конфуций опять-таки был бескомпромиссен: "Цзан Вэнь-чжун не украл ли [чужое] место? Знал ведь о добродетелях Хуэя из Люся, но не предложил его [кандидатуру на свою] должность" (XV, 13). Позиция предельно ясна: только лучшие обязаны занимать высшие места.

Государство и общество, а точнее, государство и семья (ибо общество для Конфуция и его современников логично выглядело как совокупность больших и малых семей и кланов), — это два основных столпа. Выправить их, установить прочно и твердо, подвести под них незыблемый фундамент — и дело будет сделано. Но именно для этого и нужны те необходимые средства, крепкие социальные связи, выявлением и упрочением которых Конфуций неустанно занимался. Это и умелая администрация, и разумная экономическая политика, и распространение необходимых знаний, и воспитание людей, включая соблюдение норм и ритуалов. Но важнее всего — этика, строгая мораль.

В историю Китая, да и всей мировой культуры Конфуций справедливо вошел прежде всего как великий моралист, хотя всегда следует помнить, что высшей целью его этического стандарта было укрепление справедливой социально- политической структуры. Правила — ли были не только заново изложены Конфуцием и провозглашены им основой социального порядка, важнейшим условием достижения гармонии в обществе (I, 12), но и стали со временем реальной основой существования конфуцианского Китая, фундаментом тех самых "китайских церемоний", которые дожили до XX века. И в этом был большой этико-воспитательный смысл. Именно это, с легкой руки Конфуция, сыграло колоссальную роль в воспитании и ориентации народа на протяжении многих десятков поколений.

Конфуций небезосновательно полагал, что правила — ли — важнейший организующий, дисциплинирующий, объединяющий и в то же время разделяющий людей по рангам фактор. Кто понял это, тому управлять Поднебесной так же легко, как показать ладонь (III, 11). "Без ли почтительность превращается в утомительность, осторожность — в трусость, смелость — в смуту, прямота — в грубость" (VIII, 2). Соблюдение ли — важнейшая заповедь того, кто заправляет людьми. Правитель обязан использовать чиновников в соответствии с ли (III, 19), но и чиновник, как бы ни был он всесилен, обязан строго держаться нормы, следовать ли (XII, 5). Ли — это объективная норма, противостоящая как угодничеству, так и произволу, позволяющая сохранить достоинство (I, 13). Без ли все рушится, извращается, порой становится собственной противоположностью. Поэтому на то, что не соответствует ли, не следовало бы и смотреть; то, что против ли, нельзя слушать или делать, о не соответствующем ли не стоит говорить (XII, 1). Знать и строго соблюдать ли необходимо всем, но особенно важно это для социальных верхов (I, 15). Культура- вэнь обогащает человека, а правила-ли сдерживают его (IX, 10). Словом, не зная ли и не руководствуясь ими, невозможно достойно утвердиться в жизни (XX, 3).

В чем же конкретно проявляли себя правила — ли? На уровне семьи, родственных связей и взаимоотношений — во всем том, что Конфуций обозначил емким термином "сяо" (сыновняя почтительность). Разъясняя ученикам, что такое сяо, Конфуций говорил, что мало просто хорошо кормить и содержать старших — кормят ведь и собак, и лошадей. Мало даже выполнять за них трудную работу. Главное — почитать их и соблюдать по отношению к ним должный пиетет. "Служить родителям при их жизни по правилам — ли, захоронить их после смерти по правилам — ли и приносить им жертвы по правилам — ли" (II, 5) — вот квинтэссенция сяо. Служа родителям, почтительный сын не должен покидать их, а если уж пришлось — обязан сообщить, где он будет находиться (IV, 19). Служить он обязан верно и преданно, осмеливаясь лишь почтительно советовать. Если окажется, что они не внемлют его добродетельным советам, ему не следует раздражаться и обижаться; напротив, он должен лишь усилить почтительность и мягко настаивать на своем, не более (IV, 18). Почтительный сын всегда помнит о возрасте родителей, дабы радоваться, что они еще не слишком стары, или опасаться, если больны и стары (IV, 21). Он не должен по меньшей мере три года после их смерти менять заведенные ими порядки, и все это время он обязан быть в трауре — ведь в свое время родители три года в его младенчестве не спускали его с рук (IV, 20; VII, 21).

Нормы сяо были значительно шире и касались не только отношений детей с родителями. Они включали всю совокупность отношений в семье и клане, между родственниками и свойственниками разных степеней. И будучи детально разработанными усилиями Конфуция (хотя и восходили, естественно, к принципам семейно-клановой этики прошлого), стали играть огромную роль в жизни Китая, подняв на еще большую, невиданную прежде и не встречаемую нигде более высоту культ предков. В сяо Конфуций видел важный элемент управления людьми — и не ошибался в этом. "Некто спросил Конфуция: "Почему вы не принимаете участия в администрации?" Учитель сказал: "Что в Шу сказано о сяо? Проявляй сяо и ди (братские чувства. — Л. В.) — это и есть управление" (II, 21). Продолжая ту же мысль в другом контексте, он говорил: "Проявляйте сяо и цы (заботу о младших. — Л. В), и все будут преданы вам; выдвигайте лучших и наставляйте остальных, и все будут стараться" (II, 20).

Семья, по Конфуцию, — это общество и государство в миниатюре. В основе ее лежат те же отношения между людьми. Главное — подобрать правильный ключ к этим отношениям, и тогда они будут развиваться гармонично. Ключ же, о котором идет речь, — это и есть сяо, а также все связанные с сяо отношения в семье: между старшими и младшими, мужчиной и женщиной, даже между друзьями, т. е. в конечном счете между близкими людьми. Только если правильно наладить отношения между близкими, можно рассчитывать на то, что будут налажены правильные отношения в обществе и государстве[13].

Правила — ли и нормы сяо касались всех. Но отработкой и пропагандой их Конфуций отнюдь не ограничился. Величие его как апостола высшей морали, поставленной на службу обществу и рождавшей гармонию (как он ее понимал), было в обращении к чувству гуманности и долга тех, кто в рамках его учения, во многом исходившего из трезвой оценки реалий, призван был управлять другими и вести их за собой, а следовательно, и отвечать за все. Речь в первую очередь все о тех же цзюнь-цзы, противопоставленных в доктрине Конфуция сяо-жень[14]. Важнейшим свойством цзюнь-цзы было обладание жэнь — гуманностью, человечностью. Имеются в виду не просто доброта и нравственность как свойства натуры, а именно должное отношение к людям как едва ли не решающий критерий в оценке цзюнь-цзы.

Так что же такое жэнь? Для обладающего им это качество дороже жизни (XV, 8). Будучи чем-то глубоко личным, оно нисходит на него как благодать (XV, 34), и в то же время оно тяжелое бремя, ко многому обязывающее (VIII, 7). Правда, это бремя радостное, ибо оно открывает перед человеком новые горизонты, позволяя ему взглянуть на все иными глазами, постичь красоту окружающего мира. Достичь жэнь непросто, это требует преодоления немалых трудностей (VI, 20). Можно обладать многими высокими качествами и достоинствами, но не иметь жэнь (XIV, 2), причем это касается и весьма достойных, честных, способных людей, не исключая и учеников Конфуция (V, 7 и 18; XIX, 15). В лучшем случае обладание некоторыми качествами — твердостью, невозмутимостью, сдержанностью — помогает приблизиться к жэнь (XIII, 27). "Если вы учтивы, к вам не будут обращаться неуважительно; если честны, вам будут верить; если серьезны, преуспеете; если добры, сможете использовать услуги других", причем обладание всеми этими качествами и постоянная реализация их — это и есть жэнь или почти жэнь (XVII, 6).

Итак, учтивость, честность, серьезность, доброта, искренность, великодушие. Но и это еще далеко не все. Важнейшее условие жэнь — строгое соблюдение принципов сяо и ди. Сумей жить, как надо. Веди себя, как положено. Выработай в себе многие качества и достоинства — и вот оно, жэнь. Оно близко, рядом. Только захоти — и обретешь его (VII, 29). Особенно если ты уже знаком с культурой — вэнь и имеешь соответствующих друзей, которые могут помочь тебе в обретении жэнь (XII, 24). И в то же время жэнь практически неуловимо, недостижимо, несмотря на то, что все достойные цзюнь-цзы стремятся и должны стремиться к жэнь с юных лет, ибо без этого они не будут иметь основы в жизни (IV, 2). Но уж у кого заведомо нет жэнь и кто не стремится обладать им, так это сяо-жэнь (XIV, 7). Цзюнь-цзы тем и силен (в противоположность сяо-жэнь), что обладает жэнь и стремится распространить его среди других, т. е. воздействовать силой примера. Так, если он предан сяо и ди, имеет жэнь, то и весь народ обращается к жэнь (VIII, 2). И если бы власть попала в руки истинно добродетельного правителя, то сердца всех на протяжении одного поколения обратились бы к жэнь (XIII, 12).

На европейские языки жэнь обычно переводится как гуманность, человеколюбие, человечность. Но, как и в случае с другими терминами классической китайской философии, которые я предпочитаю давать без перевода, эти переводы лишь приблизительно передают смысл понятия, содержание которого много шире, а глубинный смысл неимоверно сложнее, практически но может быть исчерпан, ибо включает в себя слишком многое. В сочетании с обостренным чувством долга и чутким представлением о справедливости (оба эти понятия в конфуцианской мысли слиты в едином термине "и") жэнь — главное, что необходимо, дабы стать истинным цзюнь-цзы. Все остальное — верность и преданность (чжун), искренность (синь), уважение и благоговение (цзин), мягкость и уступчивость (жан), любомудрие (чжи), равно как и золотое правило этики (не делай другим того, чего не хочешь себе, — этот тезис в разных вариантах Конфуций повторял неоднократно: V, 11; XII, 2; XV, 23), суть лишь добавления к жэнь, а то и просто проявления его.

Итак, наряду с правилами — ли и семейной этикой сяо, которые предназначались для всех (но более всего должны были соблюдаться верхами, т. е. кандидатами в цзюнь-цзы), Конфуций создал предназначавшуюся именно и только для цзюнь- цзы систему этического воспитания, в центре которой стояла задача осознанной и целенаправленной выработки высоконравственных качеств и достоинств, без обладания коими философ считал невозможным ни для кого претендовать на управление другими. Собственно, уже в одном этом наборе почти не достижимых совершенств можно видеть зародыш будущей системы конкурсных экзаменов на право стать чиновником в китайской империи, хотя сам механизм экзаменов был создан впоследствии не столько конфуцианцами, сколько их соперниками — легистами, не говоря уже о том, что после этого механизм еще отрабатывался временем.

Конфуций мечтал изменить мир, сделать его гармоничным, этически безупречным, максимально справедливым в плане социальном. Собственно, в этом он не был оригинальным. О подобном мечтали многие. Однако мечты эти, как правило, оказывались утопиями. Почему же в случае с конфуцианством оказалось иначе? Что способствовало реализации идей великого учителя? Конечно, имело значение то, что Конфуций сумел облачить свои нововведения в привычные одежды традиции: это отвечало его собственным убеждениям и в то же время выдавало в нем тонкого психолога, хорошо знающего натуру человека, его привычную тысячелетиями отработанную тягу к консервативной стабильности. Важ ной была также откровенная ставка на честолюбивого индивида, который, однако, при всем здоровом честолюбии не только не превращался в приспособленца, но, напротив, был ориентирован на строгий внутренний самоконтроль, жесткие материальные ограничения при бесспорном преобладании морального долга и обостренном чувстве социальной справедливости. Еще одним очень существенным обстоятельством, весьма способствовавшим в конечном счете реализации конфуцианства, было то, что Конфуций и его ученики оказались выдающимися мастерами педагогики и дидактики, апологетами и пропагандистами знания, причем не просто знания, но знания гуманитарного, социально-этически ориентированного, практически и политически полезного.

Знание — это основа всего: "Любить жизнь и не любить учиться — это ведет к глупости; любить мудрость и не любить учиться — к отклонениям; любить искренность и не любить учиться — к нарушениям; любить прямоту и не любить учиться — к грубости; любить мужество и не любить учиться — к смуте; любить строгость и не любить учиться — к неуравновешенности" (XVII, 8). Учиться должны все. Только самые умные и самые глупые "не в состоянии измениться" (XVII, 3), причем к первым Конфуций не относил никого из своих современников, включая и себя. И это при всем том, что стремление к знаниям и к изменениям в связи с овладением ими он считал едва ли не важнейшим из своих достоинств: "Я не родился с знаниями; я из тех, кто любит древность и старательно ищет их в ней" (VII, 19); "в деревушке из 10 дворов можно найти столь же преданного и искреннего, как я, но нет таких, кто так же любил бы учиться" (V, 27).

Что же такое знание? "Ю! (имя Цзы Лу. — Л. В.). Я научу тебя, что такое знание. Когда знаешь, считай, что знаешь; если не знаешь, считай, что не знаешь, — это и есть знание" (II, 17). Этот тезис, в чем-то перекликающийся со знаменитым сократовским "Я знаю, что я ничего не знаю", не был кокетством. Конфуций действительно исходил из того, что он не так уж много знает (это он- то, кто всю жизнь стремился познавать и тем, по его собственным словам, отличался от других!): "Считаю ли я себя всезнающим? Отнюдь нет. Но если кто-нибудь спросит меня о том, чего я не знаю, я все равно сумею рассмотреть этот вопрос с разных точек зрения" (IX, 7). Иными словами, важно не столько знать все, это невозможно, сколько знать главное, накапливать знания, уметь размышлять и рассуждать: "Многое слушаю, отбираю то, что годится, и следую этому; много наблюдаю, держу все в памяти" (VII, 27).

Конфуций призывал своих учеников любить знания, наслаждаться приобщением к ним, т. е. любить сам процесс познания и постоянно восхищаться его плодами (VI, 18); "Безмолвно поглощать и накоплять знания, без устали учиться и неустанно учить других, передавая им накопленное, — вот чего я хотел бы" (VII, 2). Для этого важно овладеть определенной методикой, понимать основные принципы того этического знания, которое прежде всего имел в виду учитель: "Сы! (Цзы Гун. — Л. В.) Ты думаешь, я из тех, кто многое изучил и все держит в памяти?" — "Да, а разве не так?" — "Нет. Просто я знаю то, с помощью чего можно постичь все" (XV, 2). Что же это? Вот еще диалог: "Шэнь! (Цзэн-цзы. — Л. В.) Мое дао — с помощью одного постигать все". Цзэн-цзы подтвердил: "Да, это так!". Когда учитель ушел, остальные ученики спросили, что означают эти слева. Цзэн-цзы ответил: "Дао учителя в том, чтобы быть верным и основываться на взаимности" (IV, 15). Текст не очень ясен и вызывает разнотолки. На мой взгляд, суть его в том, чтобы быть верным самому себе, т. е. быть самим собой и того же требовать от других. Конечно, при этом имеется в виду соответствие конфуцианскому стандарту.

В знании учитель всегда ценил его точность и истинность: "Я мог бы рассказать о правилах ли в Ся, но в Ци недостаточно данных об этом[15]; я мог бы рассказать о правилах-ли в Инь, те в Сун нет достаточных материалов. Не хватает документов и людей [хранящих в памяти мудрость древних]. Если бы их было достаточно, я мог бы опереться на них" (III, 9). Документов во времена Конфуция было действительно не так уж много, но они все-таки существовали, причем учитель велел своим ученикам, включая и сына, тщательно изучать их (XVI, 13). Очень важно также правильно пользоваться древними текстами, т. е. умело интерпретировать их: "Кто, оживляя старое, познает новое, тот может быть наставником" (II, 11). И это очень существенный пункт в дидактической и педагогической практике Конфуция, ибо знание при всем благоговения к нему все же не самоцель, но лишь средство улучшения жизни, гармонизации ее. "Учиться и время от времени реализовывать узнанное — разве это не приятно?!" — сказано в первой фразе трактата. И многие десятки поколений китайцев, с детства учившие "Луньюй" наизусть, видели в первом его афоризме ключ ко всему тексту.

Итак, знание не самоцель, а средство создания гармоничного государства и общества. Ценность истинного знания состоит в том, что сила слова огромна, от него порой зависит благополучие страны (XIII, 15). Вот почему сказать верное слово в нужную минуту — святая обязанность преданного чиновника. Этот принцип вошел затем в политическую культуру империи и считался нормой добродетельного поведения хорошего служащего, обязанного наставлять правителя при необходимости. "Не обманывайте его! Возражайте ему!" — сказано в заповедях Конфуция (XIV, 23).

Конфуций умер, оплакиваемый учениками. Мало кто, кроме них, понимал в то время силу и значимость его учения. Однако со временем, и прежде всего стараниями учеников и их учеников, а также из-за менявшейся обстановки в самом Китае ситуация становилась иной. Отредактированные и интерпретированные вновь в конфуцианском духе древние сочинения, равно как и заповеди самого учителя, превращались в освященные традицией каноны, знание которых и уважение к которым впитывались с молоком матери. Удачно сочетавшееся с преданиями старины, нормами почитаемой древности учение Конфуция завоевывало все новые и новые позиции в древнекитайском обществе. Оно постепенно превращалось в главное содержание образования подрастающего поколения, ему все более благосклонно внимали и власть имущие.

Путь конфуцианства к положению господствующей в стране доктрины не был легким. Соперниками этой доктрины были представители альтернативных идейных течений — монеты, даосы, легисты. Понадобились усилия таких гигантов древнекитайской мысли, как Мэн-цзы и Сюнь-цзы, живших полтора- два века спустя после Конфуция, чтобы несколько видоизмененное и заново приспособленное их усилиями к новым условиям конфуцианство не только выдержало все нападки соперников, но и окрепло в этой борьбе, став учением номер один. И, наконец, уже после крушения гигантского легистского эксперимента с династией Цинь, когда на рубеже II в. до н. э. к власти пришла династия Хань и со всей остротой встал вопрос о государственной идеологии новой империи, настал час триумфа. С именем советника наиболее известного ханьского императора Уди — Дун Чжуншу — связано превращение конфуцианства в официальную государственную доктрину, дожившую практически до XX века. Вместе с трансформацией конфуцианства возвеличивался и образ великого учителя, со временем — и небезосновательно — начавшего восприниматься в качестве некоронованного духовного властителя Китая.

Учение Конфуция, конфуцианство, на протяжении веков заметно преобразило Китай, во многом изменило облик страны и народа, а это выпадает на долю далеко не каждой доктрины. Но важно четко представлять, что начиная с Хань пути учения Конфуция и официального конфуцианства уже достаточно заметно расходились, а все расширявшуюся пропасть между ними заполняли не вписывавшиеся в идеалы учителя, но приспособившиеся к ним реалии. Конечно, Конфуций оставался Конфуцием, имя его было знаменем, слово — законом, мнение — истиной, не требующей доказательств. Но высоким знаменем все чаще прикрывались умелые приспособленцы, каждое слово подвергалось подходящей к данному случаю интерпретации (в этом деле конфуцианские начетчики достигли недосягаемых высот), а высказанные великим учителем суждения порой превращались в пустую форму с выхолощенным содержанием (хотя при этом нельзя недооценивать того, что и в таком виде конфуцианская форма значила немало и делала свое дело).

Следует ли из всего этого, что нужно решительно отделить Конфуция от конфуцианства я говорить только о самом философе и его учении в чистом виде? И да, и нет. Да — потому, что важно показать, кем же был все-таки сам Конфуций и чему он учил. Нет — ибо без оценки роли учения Конфуция, то есть конфуцианства, в истории Китая говорить об учителе и его доктрине практически невозможно, бессмысленно. Видимо, следует в данном случае выбрать компромиссный путь и, противопоставив Конфуция более позднему официальному конфуцианству, подчеркнуть тем не менее все то, что осталось от доктрины учителя в официальной идеологии и что при этом сыграло важную, а порой решающую роль в жизни страны и народа на протяжении тысячелетий.

Прежде всего это основа основ его учения, социально-семейная этика. Культ сяо с четко и в деталях расписанной нормой поведения младших и старших в семье и обществе в сочетании с культом предков и невиданными в других обществах по длительности и широте охвата родственников разных категорий правилами траура оказали огромное регулирующее и дисциплинирующее воздействие на каждого китайца. Если добавить к этому остальные правила — ли, четко фиксировавшие варианты поведения достойного человека едва ли не в любой мыслимой житейской ситуации и впитывавшиеся миллионами жителей Поднебесной чуть ли не с молоком матери, то ситуация станет еще яснее. Уже с Хань и особенно после распространения свода китайского церемониала, канонической книги "Лицзи", составленной в начале нашей эры, все слои китайского населения, но в наибольшей степени социальные верхи, не просто жили по правилам — ли, но вынуждены были тщательно соблюдать диктуемые ими нормы внешней учтивости — те самые китайские церемонии, которые дожили до наших дней и сыграли огромную роль в формировании национального характера и поведения китайцев.

От Конфуция во многом берет свои истоки сложившаяся в Китае система социально-политических идей и институтов. Правда, здесь было немало и от легистов, соперников конфуцианства. Но в конечном синтезе идеи великого учителя сыграли первостепенную роль. Принцип меритократии на тысячелетия определил характер формирования в Китае правящей элиты. Рекрутируясь посредством тщательного отбора, а позже — максимально объективного конкурсного экзамена в несколько туров, правящая элита набиралась из числа наиболее преуспевших в изучении конфуцианской мудрости и в преданности идеалам учителя способных людей, невзирая на их происхождение. Составлявшие основу хорошо организованной бюрократической администрации ученые-чиновники далеко не всегда были близки по своим качествам к идеалу цзюнь-цзы, а порой и разительно отличались от него. Но, сохраняя нормы внешней учтивости и благопристойности и внешне всячески декларируя свою органическую близость к конфуцианскому эталону, ученые- чиновники тем самым вынуждены были действовать в определенных рамках и избегать откровенного произвола. В целом это оказывало заметное дисциплинирующее воздействие на них, не говоря уже о том, что в системе администрации существовал основанный также на соблюдении заповедей учителя независимый инспекторский надзор с правом подачи жалобы на любого чиновника самому императору (в число инспекторов-прокуроров обычно входили безукоризненно честные и наиболее соответствовавшие эталону цзюнь- цзы заслуженные чиновники).

Завещанный Конфуцием принцип формирования администрации из числа знающих и способных был основой культа знаний и учения в Китае, где все высоко ценили книги и свитки, любые записи, вообще иероглифы, где каждый стремился дать образование сыну в надежде, что знания (разумеется, только в пределах конфуцианских) и способности выведут его в люди, помогут сделать карьеру, жить в богатстве и славе, отблеск которой обязательно коснется не только всей многочисленной родни, но также и друзей, знакомых, соседей. Но существенно учесть, что не только выгода как таковая двигала способными и честолюбивыми, домогавшимися карьеры, должности, власти, богатства. В полном соответствии с учением Конфуция о долге цзюнь-цзы, достигшие высокого положения призваны были брать на себя ответственность за добродетельное управление, за благо народа и процветание страны.

Это касается не всех. Было и в истории Китая немало проходимцев, заботившихся лишь о себе и презиравших народ, стремившихся выжать из него максимум. Люди с психологией временщиков нередко оказывались и на троне либо возле него. Однако — и в этом сила, жизненность основанной на конфуцианстве системы — всегда находились достойные и честные чиновники, которые вначале, следуя заповедям учителя, почтительно наставляли старших, включая императора, вернуться на стезю добродетели, а затем все более настойчиво осыпали его докладами и жалобами, не останавливаясь при этом перед страхом репрессий, будучи готовы при случае по приказу сверху даже покончить с собой. Такого рода учет интересов государства и народа перед лицом произвола и вопреки психологии временщиков в конечном счете оказывал свое воздействие. А верность бюрократической структуры не каждому слову тирана-правителя, но принципам издревле заложенных в нее фундаментальных основ способствовала консервативной стабильности страны, выживанию и регенерации всей структуры после спорадически сокрушавших ее гигантских катаклизмов (завоеваний, мощных восстаний).

Итак, кем же был Конфуций и как следует оценивать его учение? В самом Китае такой вопрос на протяжении веков не возникал: споры на эту тему начались лишь в революционном XX веке, причем именно в связи с пересмотром традиции и попытками решительно преодолеть прошлое. Так как символом традиции и всего многотысячелетнего прошлого Китая был именно Конфуций, неудивительно, что в центре споров оказались как идейное наследие философа, так и связанный с ним образ жизни страны и народа. Конфуция обвиняли в консерватизме — и это, в общем, соответствовало истине, ибо принцип консервативной стабильности, высшего порядка лежал в фундаменте конфуцианства. В приверженности к конфуцианству подчас видели причину медленного поступательного развития страны, столь очевидного при сравнении с Японией. Большинством голосов — правда, минимальным — китайский парламент после Синьхайской революции высказался за то, чтобы не считать конфуцианство официальной государственной идеологией.

После победы народной революции 1949 г. конфуцианство как доктрина и Конфуций как ее олицетворение и вовсе отступили на задний план. Мао Цзэдун относился к фигуре Конфуция отрицательно, что особенно проявилось в последние годы его жизни, в ходе "великой пролетарской культурной революции" и связанной с нею кампании "критики Конфуция и Линь Бяо". Кампания шла под знаменем ниспровержения Конфуция как реакционера и сторонника "аристократов" и "рабовладельцев", будто бы рвавшегося к тиранической власти. На деле, как это было очевидно для любого непредвзятого наблюдателя, обличая Конфуция, Мао и его подручные старались дискредитировать ту самую китайскую интеллигенцию, которая в 70-х годах нашего века не торопилась с отрицанием всего прошлого и стала поэтому главной мишенью хунвейбинов в дни "культурной революции".

Как известно, после смерти Мао Китай преобразился, что, в частности, нашло свое отражение и в отношении к Конфуцию, который ныне занимает заслуженное им почетное место в истории страны. Многое из того, что происходит в Китае в наши дни, невозможно понять без учета наследия конфуцианства с его культом сознательной дисциплины, труда, тяги к знаниям и самоусовершенствованию. Пусть Конфуций консервативен и останется таковым в истории, его консерватизм оказался надежной опорой для тех, кто благодаря не в последнюю очередь и этому обстоятельству не просто пережил радикальные конвульсии маоизма, но и вышел из связанного с ними кризиса с минимальными потерями.

Как оценивает Конфуция мировая наука? Первые сведения о конфуцианстве, достигшие Европы примерно в XVII в., произвели немалое впечатление на европейцев и сыграли свою роль в формировании мировоззрения мыслителей эпохи Просвещения, в частности Лейбница и Вольтера[16]. Правда, эти сведения были восприняты чересчур восторженно, без учета реалий китайской империи, отнюдь не адекватных идеалам Конфуция. Так что неудивительно и появление резко критической струи в оценке конфуцианства[17]. Позже споры перешли в академическое русло и были заменены тщательным анализом фактов в трудах многочисленного отряда синологов. Г. Крил, один из наиболее серьезных исследователей доктрины Конфуция, подвергнув жесткой критико разросшиеся вокруг имени философа легенды, обратил внимание на то, что Конфуций велик прежде всего как человек, что он скорее даже революционер, нежели реакционер, каковым его подчас считают из-за постоянных апелляций к древности. Будучи бескомпромиссным критиком властей, просветителем и реформатором, Конфуций выдвинул на авансцену политической жизни Китая принцип меритократии, ратовал за нравственную безупречность и постоянное самоусовершенствование. Д. Мунро видит достоинства учителя в том, что для него все люди были равны, хотя и не одинаковы, что правильное воспитание на высоконравственной основе он считал ключом к решению сложных социально- политических проблем. Использование правил — ли в качестве "социальной смазки" помогло Конфуцию создать "искусство жить", в целом воспринятое китайцами. Конфуций перенес акценты с Неба на Землю, сделав источником этического самого человека, причем этика для него была тесно связана с политикой, была основой социального порядка, мудрого правления, цель которого — благо народа[18].

Оценки такого рода можно было бы продолжить, и в целом они справедливы. При всем своем внешне выраженном консерватизме Конфуций действительно был реформатором. Он создал учение, по многим основным параметрам равное великим мировым религиям (христианству, исламу, буддизму) и столь же открытое для других народов (к числу народов, причастных к конфуцианской цивилизации, следует отнести, в частности, корейцев, вьетнамцев и японцев). Можно сказать и больше. То обстоятельство, что в современном мире именно страны конфуцианской культуры с их социо-этико-политической посюсторонней ориентацией, высокой культурой труда, большой ролью социально-семейных связей и патриархальных традиций, с ярко выраженным стремлением и умением заимствовать полезные новации ради усовершенствования собственной структуры достигают одна за другой столь поразительных успехов в своем развитии (Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг), не может не обратить взоры исследователей к Конфуцию и конфуцианству.

Конфуций и конфуцианство сыграли важную роль в социокультурной и этико- психологической ориентации ряда страд и народов, их традиционной структуре и культуре, И хотя в истории самого Китая этот факт в силу ряда причин[19] сказался в прошлом менее всего, сегодняшние быстрые успехи великой страны в немалой степени объясняются продолжающимся воздействием соответствующего идеологического фундамента. Ведь миллиардный Китай и поныне остается, несмотря на все революции XX в., потрясавшие эту страну, в основе своей конфуцианским. Конфуцианским по ценностным ориентация, привычным стереотипам культуры, образу жизни, характеру взаимоотношений в обществе. В этом и состоит историческое значение конфуцианства.

Примечания

1

1 Существует огромная и разноречивая литература по конфуцианству. В отечественной историографии самых последних лет см.: Переломов Л. С. Конфуцианство и легизм в политической истории Китая. М. 1981; Конфуцианство в Китае. Проблемы теории и практики. М. 1982; Семененко И. И. Афоризмы Конфуция. М. 1988.

2

2 Основные сведения о жизни Конфуция содержатся в трактате "Луньюй", сборнике изречений и диалогов Конфуция и его учеников. Разбивка по главам и параграфам дана по: Legge J, The Chinese Classics, Vol. 1, Hongkong. 1861.

3

3 Creel H. G. Confucius: the Man and the Myth. Lnd. 1951, p. 9; LauD. C, Confucius: the Analects (Lun yii). Harmondsworth. 1984, pp. 181 — 162.

4

4 Legge J. Op. cit., pp. 58 — 59.

5

5 Чжан Хэн-шоу, Кун Цю. Биографии знаменитых древнекитайских философов. Т. 1. Пекин. 1980, с. 6 — 7 (на кит. яз.).

6

6 Собрание сочинений философов. Тт. I–II. Пекин, 1956; т. I, ч. 2, с. 418 (на кит. яз.).

7

7 Цзо-чжуань, 7-й год Чжао-гуна. Т. XXXI. Пекин. 1957, с. 1781 — 1782 (на кит. яз.); Lau D. C. Op. cit., p. 165.

8

8 Собрание сочинений философов. Т. I, ч. 2, с. 492. В "Сюнь- цзы" эта должность воспринимается как одна из министерских, влиятельнейших в Лу, причем Конфуцию приписано не только преследование инакомыслящих, но и право выносить смертный приговор (Собрание сочинений философов. Т. II, с. 341 — 342). Впоследствии на этой основе сложилась легенда о Конфуции как суровом администраторе.

9

9 Creel H. G. Op. cit., p. 44.

10

10 Ibid., pp. 46 — 47. Что касается отставки, то здесь также не обошлось без легенд. В трактате "Луньюй" описан эпизод, как из Ци прислала в Лу красивых певиц и танцовщиц. Цзи Хуань-цзы увлекся ими и три дня не занимался делами, вследствие чего Конфуций подал в отставку. В "Мэн-цзы" поводом назван тот факт, что как-то при жертвоприношении Конфуций не получил полагавшегося ему куска жертвенного мяса (Собрание сочинений философов. Т. I, ч. 2, с. 492).

11

11 Tong P. Understanding Confucianism. -Interuatipnal Philosophical Quarterly 1969, vol. IX, N 4, pp. 522 — 523.

12

12 Creel H. G. Op. cit., p. 37.

13

13 Этот главный тезис конфуцианства впоследствии был четко изложен в трактате "Да-сюэ", вошедшем в качестве одного из канонов в конфуцианское "Сы-шу" (Четырехкнижие).

14

14 Сяо-жень — символический антипод цзюнь-цзы. В антиномии цзюнь- цзы — сяо-жень есть моменты социальный (благородный — простолюдин), экономический (богатый — бедный) и политический (управитель — управляемый), но главное состоит в моральном превосходстве первого над вторым.

15

15 Ся — легендарная династия, предшествовавшая Инь; Ци (не путать с царством Ци) — княжество, правители которого возводили свой род к Ся.

16

16 Фишман О. Л. Китайский сатирический роман. М. 1966, с. 144 — 147.

17

17 Весьма едко порядки в конфуцианском имперском Китае были высмеяны английским романистом Д. Дефо.

18

18 Подробнее см.: Creel H. G. Op. cit., pp. 7, 11, 35 — 39, 85, 101 — 105; Lin Mousheng. Men and Ideas. N. Y. 1942, pp. 40 — 42; Herztler. T. О. The Social Thought of the Ancient Civilization. N. Y. 1961, pp. 227 — 230; Munro D. J. The Concept of Man in Early China. Stanford. 1969, pp. 48, 82; Schwartz B. I. Transcendence in Ancient China. - Daedalus, 1975, vol. 104, N 2, p. 63.

19

19 Подробнее см.: Индия и Китай: две цивилизации — две модели развития. — Мировая экономика и международные отношения, 1988, NN 4, 6, 8.

Content

Васильев Леонид Сергеевич Конфуций

Леонид Сергеевич Васильев КОНФУЦИЙ

Примечания