Катерина Кириченко Отстегните ремни

Большое спасибо всем, кто мне помогал.

И всем остальным — тоже.

С Россией всегда так — любуешься и плачешь, а присмотришься к тому, чем любуешься, так и вырвать может.

Виктор Пелевин

А если б не было в нашей жизни горя, то лучше б не было, хуже было бы. Потому что тогда и… счастья бы тоже не было, и не было бы надежды. Вот.

Братья Стругацкие

День первый

Самолет взревел моторами и пошел на снижение. В иллюминаторе появились сначала густые облака, а когда мы из них вынырнули — потянулся грустный и пасмурный пейзаж из выстриженных лесов, грязновато-бурых озер и дачных поселков. В поселках удивляли две вещи: во-первых, почему при таком количестве лесов и вообще пространства, дачным поселкам отводится так мало места? Дома стоят просто друг у друга на голове, почти не имея участков (дом — вокруг забор, дом — опять вокруг забор…) Во-вторых, откуда в России в двадцать первом веке вдруг взялся этот странный нерусский тип архитектуры? Все домики, как один, были не деревянные, а кирпичные, большинство — из противного ярко-рыжего кирпича, эдакие мини-замки этажа по три, а то и по четыре, и почти все украшены какими-то башенками и полукруглыми арками в псевдоготическом стиле… Какая вообще безвкусица и отсутствие индивидуализма!

Пока я рассматривала открывшуюся мне печальную картину Подмосковья, пилот объявил по радио «пристегните ремни и выключите телефоны». Я пристегнулась, а телефон я никогда и не включаю при полете. Сидевшие передо мной мужчины с заметно покрасневшими за время полета лысинами, все время распивавшие коньяк и закусывавшие чипсами, и только полчаса назад, наконец, задремавшие, проснулись и, наоборот, оба немедленно включили свои телефоны. Я стала подсматривать, — просто стало интересно, — чем вызвано такое чувство противоречия, может, у них дела неотложные какие? Но нет, дел не оказалось. Один из них просто заиграл во что-то типа «тетриса» на своем мобильнике, второй же пищал кнопками и что-то там смотрел, может, эсэмэску кому решил послать? Да-а-а, подумала я, русский народ никогда не понимал порядка и дисциплины, а слушаться готов был лишь под кнутом. И как их только отучили курить в туалетах самолета? Били, что ли? А что ждет Россию, когда и до нее докатится мировое поветрие полного запрета курения во всех общественных местах, включая рестораны и бары?!

Самолет тем временем удачно приземлился, все дружно похлопали пилоту и, немедленно повскакивав со своих мест, потянулись по салону к выходу. Выход, понятное дело, еще был закрыт. Толкая друг дружку объемной ручной кладью, народ ужался, чтобы хоть куда-то продвинуться. В затылок задышали перегаром. Мне кажется, в России всегда так было: если вперед идти уже больше некуда, то для видимости некого движения народ просто начинает утрамбовываться плотнее. Поддавшись общему настроению, я тоже зачем-то вылезла в проход, — дурной пример заразителен. Ну и духотища! Подачу кислорода уже отключили, экономит «Аэрофлот» родимый. Эх, надо было, конечно, лететь KLM, и что меня потянуло на экзотику? Мне в спину довольно больно уперлось что-то жесткое и угловатое. Где-то сзади истошно заорал ребенок. Вперед было не пройти, к тому же у меня возник какой-то внутренний протест: утрамбовываться принципиально не хотелось, хотелось держать нормальную цивилизованную дистанцию, чего бы это ни стоило, а стоило это того, что приходилось сдерживать спиной напирающую толпу, которая видя, что я недостаточно прилегла грудью к спине впереди стоящего, давила еще сильнее. Убирали пробелы, уравнивали очередь. И зачем они так давят? Все равно никого не оставят в самолете, всех выпустят, а не выйдешь сам — выгонят, ведь обратный рейс тоже денег стоит! Да и в город мы выйдем не в том порядке, в каком покинули салон, а в лотерейной последовательности: чей багаж приедет первым на ленте.

Меня охватили Тоска и Сомнения. Стоило ли мне, после всех этих лет, приезжать в Россию? Сидела бы в своей Голландии и дальше… Куда я еду? Сколько я здесь не была? Выходило, что с момента, что я, как потом оказалось, навсегда покинула родину, прошло ровно четырнадцать лет. Как быстро куда-то спешит по своим космическим делам время, безжалостно увлекая нас за собою! Половина пути уже пройдена, а к чему все это было и о чем? Кто я вообще такая: та девочка в узких джинсах, с дешевым чемоданом, садящаяся в увозящий ее в неизвестность международный автобус, или уже сложившийся взрослый человек, успевший немало увидеть и пережить? Я попыталась увидеть себя со стороны, стоящей в душном салоне самолета, посреди напирающей толпы бывших соотечественников, и с замиранием сердца готовящейся впервые за многие годы окунуться в страну, которую я совсем почти уже забыла, и весьма противоречивую информацию о которой я давно уже получала в основном из западных СМИ да из нечасто доходивших и еще более запутывавших меня телесериалов типа «Бригада» или циничных книг вроде «Духлесс».

Слишком худая для своего высокого роста, с копной вечно растрепанных длинных вьющихся волос соломенного цвета, я все еще выглядела лет на двадцать пять. Слегка выдавали меня только недавно появившиеся морщины, расходящиеся лучиками от внешних уголков глаз, и взгляд, уже лишенный наивной молодежной эйфории. Одевалась я по-европейски небрежно и расслабленно, беззаботно комбинируя протертые джинсы с изящными приталенными пиджачками голландских и бельгийских дизайнеров, обувь предпочитала удобную, а аксессуары — недешевые. Косметикой же и вовсе пользовалась редко. Недавно мне стукнуло тридцать четыре, и, почему-то впервые не обрадовавшись своему дню рождения, я улетела в гордом одиночестве туда, где заведомо не могла встретить ни одного знакомого лица (выбор наобум пал на Исландию). Бесцельно пробродив весь день по улицам и забившись, усталая, в уютный ресторан, я заказала отличнейший ужин, позволив себе роскошь запить его арманьяком моего года рождения. Голландские друзья покрутили пальцем у виска, найдя мою выходку излишне эксцентричной, но мне (что тоже приятно) наконец-то было наплевать, кто и что обо мне думает.

Причиной моего приезда в Москву был Макс. Потратив годы на то, чтобы свить себе приличное гнездо в маленькой, но гордой европейской державе, открыть и наладить собственный бизнес, завести новые привычки и друзей, я как-то совершенно безысходно никак не могла там устроить свою личную жизнь. От прилизанных и насмерть перепуганных десятилетиями женской эмансипации голландских ухажеров мне совершенно не пахло мужчинами, к тому же в них мучительно недоставало чего-то «настоящего», хотя определить, чего именно, я так никогда и не могла. Русских же в Голландии жило совсем немного, и в массе своей они прозябали, коротая однообразную жизнь на социальные пособия, постоянно жалуясь на все вокруг, выливая ушатами грязь на дождливый климат и действительно неблагозвучный голландский язык, охотно впадая в столь модные в Европе депрессии и не вызывая во мне никакого интереса. Годы проходили мимо в коротких и не оставляющих никакого послевкусья романах, и я уже начала было подумывать завести собаку (говорят, они скрашивают одиночество совсем не хуже, а порой — гораздо лучше людей), как вдруг, совершенно неожиданно для себя, кажется, сильно влюбилась.

Старательно и с любовью свитый по веточкам, а позже набравший уверенности и хорошо вставший на ноги, мой маленький, но удивительно стабильный бизнес занимался тем, что помогал «состоятельным господам» из России обзавестись «элитной» недвижимостью в Европе (идиотская, не помню откуда почерпнутая фраза, произносящаяся мной обычно исключительно в ироничном тоне). У меня был снят небольшой, но симпатичный офис, расположенный на первом этаже старинного дома в тихом старом центре Амстердама в Иордане, где на меня работали четыре человека. Я же взяла на себя работу с русскими клиентами, а в их отсутствие заезжала в офис на несколько часов в день, в основном устраиваясь с чашкой мятного чая в тихом внутреннем дворике, чтобы проверить бумаги и отдать какие-то распоряжения, а остальное время проводила как хотела. Денег я зарабатывала не много и не мало, в основном, можно сказать, мне на все хватало. Ну, конечно, если судить по скромным европейским стандартам, лишенным великорусского размаха.

На дворе стоял необычно теплый март. Сквозь распахнутые окна моего офиса в комнаты проникали уже слегка припекающие солнечные лучи, нос щекотал вкусный, как обычно, влажный голландский воздух, настроение было по-весеннему романтичным, и, получив из Москвы очередной заказ на модную в этом сезоне Италию, я решила устроить себе небольшие каникулы и самой слетать на показ дома. Так мы и познакомились с Максом.

Посмотрев на парочку домов в западной Лигурии, он пригласил меня на ланч, затянувшийся на три часа, за которые я неожиданно, против всякого обыкновения, выпила почти графин домашнего вина и, слегка захмелев то ли от итальянского солнца, то ли от блестящих карих глаз своего московского клиента, болтала без умолку всякие глупости, начисто забыв о бизнесе.

После ланча Макс сразу же улетел по неотложным делам в Россию, но вскоре переговоры о покупке дома возобновились. Отпуская сотрудников по домам, я засиживалась допоздна в офисе, часами болтая с Москвой. Сначала наши разговоры носили невинный характер и крутились все больше вокруг недвижимости, но потом как-то незаметно мы перешли и на более личные темы, и уже через месяц я поймала себя на том, что если Макс не звонил один вечер, то я начинала грустить. Когда же вечернего общения стало не хватать, Макс добавил к нему и дневные эсэмэски с ничего не значащими фразочками типа «Как поживаешь?» или «Привет из Москвы!», написанные наспех в залах ожидания аэропортов или в перерывах между постоянными переговорами и разъездами, из которых состоял его бизнес, и, читая эти короткие послания, я замечала, как стало замирать мое сердце. В мае Макс предложил мне приехать к нему в Москву. Посомневавшись пару дней, я метнулась по магазинам, освежила гардероб, провела полдня у парикмахера и, огорошив родителей сообщением о своем внезапном приезде, страшно нервничая, села в самолет.

Нервничала я в основном из-за того, что совершенно не знала, как себя с ним вести. Макс притягивал меня своей почти магической уверенностью в себе, бархатистым низким голосом, множеством нежных словечек и каким-то непонятно откуда моментально родившимся покровительственным ко мне отношением, из-за которого я чувствовала себя рядом с ним почти маленькой девочкой. С Максом я вспомнила совершенно забытое с голландскими моими ухажерами слово мужественность. Пугала же меня больше всего — обратная сторона той же медали, а именно эта столь большая его в себе уверенность, корни которой я усматривала в огромном бизнесе, которым ворочал в России мой новый знакомый. Очень смущало и другое: судя по всему, Макс был слишком уж богат, а следовательно, относился к типу людей, сформировавшихся в России уже после моего отъезда. Я о них совершенно ничего не знала. Новомодные словечки, быстро проникшие на Запад, вроде «новый русский», «нувориш» и «олигарх» всегда вызывали у меня только снисходительную улыбку, к эксцентричному и часто откровенно бескультурному поведению своих состоятельных русских клиентов я относилась в глубине души с презрением, а после просмотра «Бригады» стала подозревать, что у всех этих состояний и вовсе растут бандитские ноги.

Начав с сети аптек, со временем Макс приобрел и собственную фармацевтическую фабрику, а сейчас увлеченно и с полной самоотдачей занимался строительством больниц по всей России. Знакомых, имеющих свои собственные аптеки и больницы, у меня никогда не было, и что надо сделать в жизни и каким вообще быть, чтобы к тридцати пяти годам (а выглядевший сильно старше своего возраста Макс на поверку оказался почти моим ровесником) добиться такого, я никак не могла себе представить. Может, он просто очень умный? Судя по тому, что писали о русских миллионерах в нашей западной прессе, ум здесь не являлся обязательным условием. Им просто повезло: страна лопнула, треснула по швам, распалась на куски, и куски разобрали по рукам. Но ведь в России живут миллионы человек… Или даже миллиарды? Нет, это китайцев миллиарды, а русских — миллионы… Я не знала точно. Но выходило по-любому: если русских много, а миллионеров куда меньше, значит, эти миллионеры все-таки не обычные русские, а очень умные? Все куски ведь именно им достались! Скоро я это узнаю. А пока мне требовалось успокоиться. И двигаться к выходу. Выход, кстати, уже открыли, и мы поползли к нему по узкому проходу между сиденьями.

Народ уже подрасслабился и толкаться перестал. Я же — все больше напрягалась. Мне захотелось немедленно доплатить наличными стюардессе и остаться в самолете. Вспомнилось, как я четырнадцать лет назад впервые приехала в Амстердам. Ехала я тогда, для экономии моих студенческих средств, на автобусе, сорок восемь часов без остановки, на сломанном каком-то, дешевом автобусе, через Польшу и Германию, и чем дальше ехала, тем больше мне хотелось повернуть… А когда доехала, и водитель объявил, что вот, конечная станция, Амстердам, выходим, я села на корточки под сиденье и спряталась, чтобы меня не заметили и отвезли обратно в Москву. Мне было жутко страшно: куда я приехала, к кому? Я же почти не знала этого парня, с которым познакомилась в свою предыдущую туристическую поездку в Амстердам, и видела я его всего две недели… Как я могу к нему сейчас выйти? А если я его просто не узнаю? В Москве — работа, квартира, вся жизнь… А здесь что? Сейчас же, в салоне самолета, чувство было почти такое же, — спрятаться и полететь назад, туда, где квартира, работа, вся жизнь, — в Амстердам. Может, я авантюристка? Почему я вечно еду не туда, где квартира и работа, а, наоборот, оттуда? Или это какой-то внутренний протест? Такая специальная программа саморазрушения?

Выйдя из самолета, мы потянулись каким-то пластмассовым коридором, по лестнице, на паспортный контроль. За стеклом была Москва. Ну, может, не сама Москва, город-герой, а теперь еще и один из самых дорогих мегаполисов мира, а всего-то аэропорт, но ясно — не западный. Асфальт треснувший, люди двигаются как-то не отлаженно, тележки с багажом — обшарпанные, и главное — цвет! Все было слегка в серой гамме. И небо, и одежда на людях, и даже воздух. Молчу уже о самом аэропорте — прямо декорация из фильма ужасов: все облезлое, советское, и кругом сплошные очереди. И куда вообще Лужков смотрит? «Шереметьево-2» — лицо страны, а тут кругом такое откровенное убожество и грязь. Приезжают иностранцы, еще в гламурной Москве не были, судят по первому впечатлению, а оно просто омерзительное. Хотя уж не равняю ли я себя с иностранцами? И это в городе, в котором родилась и выросла? Решив, что во всем виноваты мои нервы, я запретила себе делать преждевременные выводы.

На паспортном контроле порядка тоже не оказалось. Самая короткая очередь — к стойке с надписью «дипломаты». Вся очередь при этом состояла из каких-то теток с авоськами. Слегка посомневавшись, я примостилась за ними и робко спросила у впереди стоящей девицы, явно не дипломатического вида:

— Простите, пожалуйста. А не дипломатам тоже сюда можно?

Девица удивилась вопросу, она, кажется, вообще не видела, в какой очереди стоит. Потом поняла меня через полминуты:

— Да, ясный пень, можно. Ну, я так думаю, что можно.

«Ясный пень»… Этимология некоторых выражений порой не поддается никакой логике. Вспомнила, как однажды на вечеринке в Амстердаме пыталась перевести голландцам фразу-анекдот: «Воды по колено, а рыбы до хуя».

Достоялась наконец. Мама милая, минут двадцать простояла на паспортный контроль, как в бомбейском аэропорту. Виза у меня была в порядке, не буду даже вспоминать очередь у российского посольства в Гааге, где я стояла с другими голландцами три дня подряд с девяти до двенадцати прямо на улице под дождем и быстро научилась по новой, потому что новое, как говорят, — хорошо забытое старое, писать номерочки шариковой ручкой на тыльной стороне ладони! У нас там и перекличка была, на голландском языке. Какой-то больше всех доведенный беспорядком до бешенства Ханс вызвался быть добровольцем-организатором:

— Nummer eenendertig!

— Ja!

— Nummer tweeendertig!

— Hier!

Как на войне прямо, господи! Устроит же российское правительство даже за границей свой мини-совок! Стыдно просто за страну, в конце концов! Особняк себе купить в центре Гааги — денег у них хватило, а поставить в холле цивилизованные кресла для ожидания и как-то оптимизировать запись в консульство, чтобы народ по три дня там не толпился, — это уже непосильная задача. Понятно, что про народ в России традиционно никто не думает, но думали бы хоть о своем международном имидже, что ли… Хотя после того, как Путин в лучших хрущевских традициях стучит кулачком (хорошо, не ботинком!) на международных мероприятиях, что, мол, уважать себя заставим, на черта еще нужны эти креслица в Гааге? И так, по-моему, всем очень ясно, как Россия себя в последнее время позиционирует на международной политической арене.

Вещи приехали на удивление быстро. Ничего не украли, мелькнула мысль. Проверила замок на чемодане. Все в порядке. Откуда такой страх, будто что-то должны были украсть? Опять новое — хорошо забытое старое? Определенно, у меня просто нервы не в порядке. Зашла в туалет, расположенный в зале багажа. Заглянула в кабинку, поозиралась в поисках туалетной бумаги. Ни бумаги, ни мыла в пустом контейнере над раковиной, ни бумажных или иных полотенец не обнаружилось. Решив, что до дома уже недолго, я еще раз строго-настрого запретила себе делать какие бы то ни было преждевременные выводы и, посмотрев в пыльное зеркало, подбодрила себя улыбкой. Улыбка вышла кривоватая. Ничего, завтра будет другой день, я высплюсь и нервы восстановятся, подумала я и вышла обратно в зал багажа.

Чемодан за мое отсутствие никто не украл, и на том спасибо!

В такси случился настоящий прикол. Меня это даже развеселило. Поторговавшись о цене, села в «Волгу», с таким шофером за рулем! Ну прямо девяностые годы. Спортивные штаны и куртка типа «Адидас». И это после голландских-то таксистов в хороших костюмах, глаженных рубашках, а часто — и в запонках! Попыталась сесть на заднее сиденье, услышала: «Да садись сюда, там грязно». Села на переднее, автоматически пристегнула ремень. И сразу получила: «Ты что, мне не доверяешь?» Аж дар речи потеряла. Как ответить на такой вопрос? Да я и не думала «не доверять», я вообще о нем не думала как о человеке, просто пристегнулась. Оказалось — не надо, обидела человека. Отстегнулась и поняла в ту же секунду: я в таком специальном мире, где гарантий больше не будет, где все произойдет так, как произойдет, и пристегиваться здесь — не работает, не спасет, на все ВОЛЯ БОЖЬЯ и СУДЬБА. Шофер же добил меня окончательно: «Да я шучу. Ты че, не местная? Штрафы ж теперь дикие. Пристегивайся!» Все это почему-то меня слегка расслабило, я улыбнулась и подумала, что в таком такси, наверное, можно и курить. Спросила и узнала, что да, можно, «только бычки — в форточку». Ну, супер, рассмеялась вслух.

Пристегиваться — обидишь шофера, сидеть сзади — испачкаешься, зато курить можно, но при условии, что окурок лучше пусть засорит окружающую среду, но не пепельницу в салоне разваливающейся «Волги»!

Настроение вдруг резко поднялось, прямо подскочило, и мы понеслись в город-герой Москву!

* * *

— Ма-ам!

— Мусечка!

Мама вылетела отпирать какую-то хлипкую застекленную дверь у лифта, которая, судя по ее внешнему виду, все равно не смогла бы остановить грабителей, если бы им пришло в голову залезть в этот пыльный и облезлый коридор нашей шестнадцатиэтажки.

Мама была красивая. Толстая и красивая. Нарядная, в кружевной блузке, не по-домашнему. У меня немедленно потекли слезы. У нее тоже. Я прислонилась к стене. Сколько мы не виделись? Года три, наверное, с ее последнего приезда в Амстердам, когда она приехала в смешном, длинном таком пальто и нелепо смотрелась на улице. У нас все в куртках, длинное пальто — нигде не купить в принципе. Хотя нет, я видела их однажды в продаже, «Мax Marа», по тысяче двести евро, и они даже мне понравились, но я решила, что они меня состарят, и не купила. Да и куда в нем ходить в нашем демократичном городе? В машине оно мешает, на велосипеде — просто не представить, куда его девать…

— Ну как ты, Мусик, добралась? Все такая же худая! — У мамы слегка потекла тушь. Она виновато улыбнулась и потащила меня по коридору в квартиру.

Сказать, что это была моя квартира — не сказать ничего. Да, моя. Я, собственно, тут выросла, научилась пить и курить, а до этого — читать и писать. А до этого — ходить. И мама меня учила. Я помню, как держу ее за палец, а батарея надо мной — огромная, выше меня, и я отпускаю палец и берусь за нее, и боль! Ужасно горячо. Но какая же она другая, квартира эта! Ужасная. Маленькая, тесная, очень перегруженная всем, особенно цветовыми пятнами. Одни обои чего стоят — в нагруженный такой цветочек, и на их фоне мебель, в свою очередь нагруженная вещами. Слезы, уже почти подсохшие, от вида обоев потекли вновь, да с тройной силой.

У нас почему-то все общение за эти годы сводилось к переписке по имэйлу с сестрой, звонкам по телефону маме раз в месяц, и еще они приезжали ко мне, раза четыре за все эти годы, и были сначала страшно родные, но на третий день уже очень мешали жить и раздражали постоянными дурацкими вопросами. Я же — никогда не приезжала домой… Сначала долгие годы на это не было денег. Потом не хватало времени. А потом, наверное, появился какой-то страх. Мне стало удобнее встречаться на нейтральной территории, мы прилетали, каждая из своей страны, в Париж, например, и проводили там неделю. Маму это тоже устраивало, она иначе вряд ли бы попала во Францию. А так — все в одном флаконе.

— Мамулечка, я умираю с голода, пошли на кухню. — Вышло ненатурально, натянуто. Ничего, сейчас пройдет.

— Конечно, котик, все давно готово, я не знала, когда ты точно приедешь, и все приготовила еще с обеда, только разогреть осталось, — суетилась мама, перекладывая из руки в руку клетчатое кухонное полотенце.

Я сейчас умру? Господи… Я и рада вроде, и в то же время нестерпимо хочется немедленно уехать домой. Слишком много эмоций, сердце отказывается все это принять, защищается. Вызвать бы такси, и все это разом прекратить…

Выбежала моя родная сестра Машка из комнаты, моей бывшей комнаты, вернее, нашей с ней бывшей комнаты, с мобильником в руке, договаривая на ходу кому-то: «Да… Я перезвоню. Ксюха приехала!» Кинулась мне на шею. Дышать стало почти невозможно, воздух — густой и душный — не шел в горло. Я закопала лицо в ее волосы и закусила губу. Чувствовала себя предательницей. Живу где-то, бог знает где, бросила всех, а они такие щемяще родные! Я тут же дала себе обещание, что отныне буду приезжать минимум два раза в год.

Машка у меня — просто красавица! Как выражалась одна моя старая приятельница: «Молодость не пропьешь». Длиннющие блондинистые волосы, высокая, такая ухоженная вся и видная, — настоящая современная москвичка. Она тоже зарылась в меня всю и заорала:

— Ксенька!

— А папа приедет? — спросила я, высвобождаясь. Просто чтобы о чем-то спросить. Я знала, что не приедет. Они не сильно ладили после развода.

— Сказал, что позвонит в восемь. Пошли на кухню. Я купила вино. — Машка хотела выпить не меньше меня. Мне же без стакана вина наша встреча представлялась дальше просто невозможной.

Вообще-то у меня спокойно с алкоголем, да нервы не выдерживали, хотелось выпить, закурить. Сделать что-то привычное, чтобы сразу не сойти с ума от нахлынувших на меня чувств.

Вино оказалось белым и теплым. И почему-то сладким. Портвейн? Да нет вроде, но гадость редкая. Из полуторалитрового пакета с пластмассовым краником, производства Испания, на пакете написано — Шардоне. Разве Шардоне такое на вкус? Но это сейчас неважно. Сейчас главное, что его полтора литра.

День второй

Ну и когда вы встречаетесь? — Машка собиралась на работу и звучала бодро и деловито. — А он знает уже, что ты приехала?

— Ясное дело, знает. Я писала. Он даже спросил, выслать ли машину. Да ну, на фиг мне его машина? Я и на такси прекрасно добралась. Потом мне ж надо было отдышаться, прийти в себя?

— А ты уже ему звонила как приехала?

— Да не, все собираюсь… Маш, я не знаю… я его боюсь, кажется. Он слишком деловой и крутой какой-то.

— Дура, что ли? Это же классно, наоборот! В ресторан пойдете хороший, наверное, раз он такой крутой. — Машка укладывала волосы и курила одновременно. В ванной прямо на раковине стояла пепельница из ракушки. Там же приютилась и Машкина чашка кофе.

Я обвела глазами потрескавшуюся и местами отстающую от стены голубую кафельную плитку, старый коврик на полу, который давно пора было выбросить, полинявшие полотенца, висящие неопрятной горой.

— Мне бы карточку для мобилки купить, чтобы по нашей не звонить. Дорого же… Где б это сделать? — Я тоже пила кофе, сидя тут же, на полу в ванной, чтобы говорить с Машкой.

Она положила расческу:

— А-а-а, это фигня. У любого метро купишь. Ну позвони сейчас с домашнего.

Звонить почему-то не хотелось. Конечно, мы друг другу уже сто раз звонили, собственно, мы провели два последних месяца, ежевечерне не слезая с телефона, и голоса и интонации друг друга отлично знали… Но когда между нами тянулись две тысячи километров, это все было проще, словно не по-настоящему. А сейчас Макс был где-то тут, рядом, может, в моем районе… Слишком близко. И от этого звонить стало страшно, и хотелось придумать дела для отсрочки. Например, купить сначала карточку, или допить кофе.

— Дурочка! Ну позвони ему, — настаивала Машка.

Откладывать было действительно бессмысленно. Я понимала, что раз я впервые за все эти годы все-таки приехала в Москву, и сделала это ради встречи с ним, то не звонить сейчас — просто глупо. И чем дольше тянуть — тем хуже мне будет.

Я набрала номер. Послышались гудки, и потом резкий непривычный голос сказал: «Слушаю». Такой мужской голос и ужасно деловой. Я ни разу не звонила ему с утра. Обычно мы говорили вечерами, и звонил, как правило, он. И голос у него тогда был мягче и медленнее, он даже слегка так приятно растягивал слова, как бы задерживая их во рту и смакуя, как хороший коньяк.

Я испугалась, что отвлекаю его от чего-то важного и крупного, от его больниц и аптек.

— Макс? — Я постаралась придать вдруг ослабевшему голосу веселую непринужденность. — Это Ксения. Я в Москве.

Его голос поменялся, но все равно остался деловым и далеким.

— Приехала? Вот умничка! Вечером увидимся? — И, не дожидаясь ответа: — Давай после восьми, а лучше, девяти. Грузинскую кухню любишь?

Я не была уверена, что хорошо представляю себе, что такое грузинская кухня, но была согласна на любую, подумав, что все равно на первом свидании мне от волнения много съесть не удастся. Представился почему-то огромный кусок мяса и хачапури. Ни того, ни другого уже заранее не хотелось, но я бодро объявила, что мне все равно, какая кухня.

— Вот и отлично. Тогда я еще позвоню ближе к вечеру, у меня сегодня, как обычно, напряженный день, и я пока не могу сказать точно, во сколько. Рад был услышать, чертовски рад! До вечера. — И в телефоне немедленно послышались гудки.

Я слегка растерялась. Куда он будет звонить? Он же не знает моего московского номера.

— Ну твой голландский же мобильник он знает? — подсказала Машка. — Ну и не меняй «симку». Куда ты звонить-то сама собираешься? Иди лучше погуляй по городу, время хоть убьешь. Не интересно разве посмотреть, как у нас тут все теперь?

Машка допила кофе и, кинув мне на прощанье вульгарное «Чао, крошка!», укатила на работу. Работала моя московская сестрица в каком-то крупном банке, и опаздывать ей категорически запрещалось. Я осталась одна в квартире. Мама ушла на работу еще час назад. Делать было абсолютно нечего, и я решила и вправду пойти пройтись по улицам.

* * *

Возможно, я действительно излишне впечатлительная? Или это нормально для человека в моей ситуации? У меня начиналось полное расслоение личности. С одной стороны, я все узнавала: и улицы, и дома, и даже многие детали, например, булочной, где бабушка покупала мне бублики с маком за шесть копеек, и у которой за все эти годы не только не поменялся адрес, но даже осталась старая вывеска. С другой стороны, у меня было ощущение сна, потому что все было такое же, но все-таки очень не такое. Или это я была — не такая? Город вокруг казался и реальным, и нереальным одновременно.

Первое, что я заметила, — это как сильно, почти болезненно я реагирую на русскую речь. Все кругом говорили по-русски, и отдельные громкие обрывки фраз, долетавшие до меня, каждый раз заставляли меня вздрагивать и оборачиваться.

«Да не дергайся ты, говорю, дай сюда руку!»

«Миш! Ну куда ты пошел, автобус же!»

«А вот и не говорите, раз не знаете!»

«… и да, главное же, что они ничего в этом не понимают!»

«Иди, иди, бабушка, что ты здесь встала?»

Я решила, что надо срочно сделать что-то привычное, очень обычное, например, иметь какой-то план, хоть небольшой, но он бы держал меня хоть на чем-то сосредоточенной. Я задумалась: что я, собственно, делаю на улице Амстердама, если вышла бесцельно побродить? Но случая, когда я вышла бесцельно побродить, не припомнилось. Тогда я напряглась и предположила: пойду найду симпатичное кафе и выпью кофе на террасе. Я никогда не курю на ходу, а курить хотелось все утро. Наверное, от нервов. Супер. План был готов: ищу кафе. Я оглянулась. Но кафе вот как раз тут и не было. Все было: суета, множество идущих куда-то людей, остановок автобусов, куча машин, широченные улицы, дома, вереница уродливых торговых палаток, но уютной террасы со столиками в поле зрения не попадалось. Я внезапно почувствовала себя совсем потерянной.

Сделав глубокий вдох-выдох, я заставила себя сосредоточиться на кафе. Как оно должно тут выглядеть? И моментально увидела сразу две вывески. Одна — «Кофе-Хаус», другая гласила просто «Пигмалион», но через стекло просматривались столики и сидящие за ними люди. Впечатления и мысли сменялись в моей голове с такой скоростью, что я не успевала их переваривать. Мозг без остановки что-то комментировал. «Кофе-Хаус». Почему хаус, а не что-то по-русски? Хотя как бы я это назвала? «Дом кофе»? «Кофейный дом»? Не звучит… А все русские теперь знают основы английского и понимают слово «хаус»? Наверное, все. Хотя погодите… А старушки?

Воображение немедленно подкинуло образ: я — такая вся старенькая, слабенькая, иду медленно по улице, на которой живу последние лет двадцать, в городе, где пережила войну, бомбежки, вырастила детей, и читаю вывески, и мне совершенно ничего не понятно, «хаус» какой-то… Пришло в голову: не «хаус», а хаос. Название же «Пигмалион» мне вообще не понравилось. Разве хоть у кого-то оно может ассоциироваться с дымящейся чашкой кофе, завтраком, едой вообще? Даже слово «кафе» не написано вовсе, то есть я разве обязана знать, что «Пигмалион» — это кафе? Я попыталась вспомнить, кто вообще такой этот Пигмалион. Вспомнилось что-то из греческой мифологии, кажется, это был какой-то царь, который убил кого-то, чтобы завладеть деньгами. Точно, убил мужа Элиссы, основательницы Карфагена. Не зря, оказывается, папа так надрывался над моим образованием, — что-то даже еще осталось в памяти. Название кафе после этого не понравилось мне еще больше. Откуда-то из недр моего излишне богатого воображения возникла ассоциация: это кафе, где маленькие пигмалионы, по-русски — пигалицы, в белых фартучках, травят посетителей кофе с ядом и забирают их деньги. А, интересно, какой смысл вкладывали в название сами владельцы кафе? И почему вообще название такое сложное?

Опять подумалось про старушку. Вот она идет и что обо всем этом думает? Я сразу нашла ее глазами. Судя по всему, такие проблемы ее не волновали. Она не читала вывесок и вообще не смотрела по сторонам, а вся сосредоточилась на процессе передвижения. Шла с палочкой, очень осторожно, и глядя только себе под ноги. Подумалось, что у нас таким старушкам бесплатно выдают по маленькой машинке на одного человека, которая ездит по велосипедным дорожкам. И еще подумалось, что у моей московской старушки, скорее всего, и денег-то нет на всякие кафе. Хотя, наверное, я все преувеличиваю, и «Пигмалион» — вполне нормальное название. А раздражает не название, а собственная неуверенность, которую я чувствовала, стоя посреди обычного московского перекрестка.

После появления в голове слова «неуверенность» сама неуверенность немедленно высунула голову и, показав мне язык, подкинула озабоченную мысль. А принимают ли они там кредитные карточки? Русских денег у меня пока не было. Из старого опыта следовало, что надо пойти в обменник и поменять валюту. Я оглянулась. Пунктов обмена валюты нашлось сразу два, причем курсы рубля к евро у них заметно отличались. Оба просматривались с моей точки одновременно. Думаю, что с любого места этого перекрестка, где я стояла, они также просматривались одновременно. Ну и зачем ставить на одном перекрестке два обменника, да еще с разными курсами? Какой идиот пойдет в тот, где тебе дают меньше денег, если рядом есть лучше? И как тогда второй вообще тут выживает? В полное опровержение моих мыслей, к обменнику с менее выгодным курсом тут же подъехала машина и припарковалась прямо на тротуаре. Из нее быстро вышел мужчина в костюме и, на ходу разговаривая по телефону и доставая кошелек из кармана, вошел внутрь. Мне стало понятно. Людей здесь такие мелочи не парят. Все спешат. Время — деньги. Америка прямо какая-то.

Я все же выбрала обменник с лучшим курсом и направилась к нему. Я никуда не спешила. Надо представлять себя туристом, тогда нервам будет спокойнее. Образ туриста был мне хорошо знаком. Полмира объездила. Не волновало ведь меня отсутствие логики где-нибудь на острове Бали? И названия кафе там тоже меня совершенно не трогали. Я слегка расслабилась, найдя себе понятный образ, хотя представлять себя туристом в городе, где ты родилась и выросла, намного труднее, чем на Бали. Но в этом было даже что-то интересное. Перспектива, что через минуту в кармане у меня окажутся совершенно нормальные русские деньги, и я смогу выпить кофе, меня успокоила и придала уверенности.

Но не тут-то было! Выяснилось, что полученные мной в банкомате Амстердама стоевровые купюры — не настоящие, и принять их девушка не сможет! Господи боже! На вид купюры были ну абсолютно такие, как надо. Что за дикий бред?! Я попыталась объяснить, что полностью уверена в подлинности моих купюр, что я лично их снимала в амстердамском банкомате за день до приезда в Москву. Но девушка выглядела уверенно: принять их она не сможет и даже сочувствует.

— А других денег у вас нет?

Других у меня не было. Я не таскаю обычно при себе наличные. Была кредитка.

— А банкомата неподалеку тут нет?

Оказалось, что есть, очень даже — выбор из двух, оба на этом же перекрестке. Ну вот, опять расслабилась я, — все вышло не так страшно, нормальная цивилизованная страна.

Кофе в «Пигмалионе» — а я выбрала почему-то именно его — оказался вполне сносный. Пенка на каппучино, правда, пожалуй чуть слишком быстро осела, но это было неважно. Я по туристической привычке подсчитала, сколько он стоил. Вышло, что около четырех с половиной евро. Дороговатое кафе. Окинула его взглядом. Да нет, вроде бы везде сидели обычные люди, никаких признаков дорогого заведения я не заметила. Даже скорее наоборот, в безвкусном интерьере угадывалось, что кафе самое обычное, не модное. То, что Москва — дорогой город, я знала. Интересно было другое — откуда здесь у всех вдруг появились такие деньги? В Амстердаме пришлось бы долго раскручивать имидж заведения, чтобы заставить голландцев пить каппучино по четыре евро. Но, списав все на местную специфику, я закурила и посмотрела в окно. Какая все-таки прелесть, что здесь можно курить в кафе! И к черту этих европейских официантов! Не могут дышать табаком, пусть не работают, где накурено.

Куда мне сейчас пойти? Можно было поехать в центр. Раньше, до отъезда, я передвигалась по Москве в основном на частниках. Наверное, и сейчас надо сделать так же. Единственное, что я совершенно не знала, сколько это может сейчас стоить. Но, наверное, по-прежнему недорого.

Вообще-то бедной я уже давно не была. То есть, когда я приехала в Голландию, и меня, разумеется, нашли под тем сиденьем в автобусе и выдали на руки парню, ради которого меня туда и понесло, то выяснилось, что мы очень бедные. Мы жили в снятой квартире с ярко-зелеными крашеными стенами, где почти не было никакой мебели, кроме той, что мы подобрали на улице. Дом выстроили, кажется, в восемнадцатом веке, и все в нем было старое и не работало. Холодными и ветреными голландскими зимами я отчаянно мучилась с газовым каминчиком, чтобы как-то обогреть нашу сырую трехкомнатную квартиру. Каминчик был, как и все в том ужасном доме, сломан, и работал или на максимум, или на минимум. Регулировать температуру между этими крайностями оказалось невозможно. Починить его тоже почему-то было невозможно. Но главная неприятность заключалась в том, что стоял он в гостиной, и из нее нагретый воздух должен был сам переместиться по остальной квартире, для чего температуру в гостиной приходилось доводить до максимума, так, что невозможно становилось дышать, а в других комнатах по-прежнему было холодно. Самая комфортная температура получалась на стыке гостиной и комнат, а именно в коридоре, где я со временем установила себе стул и столик и проводила почти все время.

Я выросла при комнатной температуре в двадцать три градуса. Советская норма, рекомендованная врачами для общественных учреждений, садиков, школ и больниц. В Голландии же меня поставили перед фактом, что нормальной комнатной температурой считается днем восемнадцать градусов, а ночью четырнадцать. Я нещадно везде мерзла. Я была худая. Я куталась в оренбургскую шаль, которую привезла с собой, и выглядела очень русской. Я напоминала себе жен декабристов или Анну Каренину, в голове крутился какой-то очень русский образ, или жену Набокова в эмиграции, если у него таковая была. Папа в моей голове тотчас подсказал, что была. Кажется, Вера…

О папе я всегда думала с грустью. Он так занимался моим образованием, аж службу поменял на плохую, лишь бы работать недалеко от моей престижной школы на «Арбатской» и возить меня после нее на многочисленные кружки и курсы. А что из всего этого вышло? Живу, как отрезанный ломоть, — черт знает где, не видимся годами, да и весь вложенный в меня Набоков вылился лишь в агентство по недвижимости. Подумалось, что надо бы позвонить папе. Рука потянулась к телефону, но я сразу вспомнила, что у меня в мобильнике нет русской карточки. А я жду звонка от Макса и не могу пока вынуть голландскую «симку». Звонка от Макса… Мне внезапно стало тревожно. Что-то я слишком его боюсь, или встречи с ним, или не знаю чего еще… Меня мучило какое-то плохое предчувствие, связанное с ним.

Пора было пройтись, разогнать тучи, неожиданно сгустившиеся надо мной при воспоминании о Максе и нашей предстоящей встрече сегодня вечером.

— Девушка, можно мне счет? — Настроение стремительно падало. — И еще, на будущее: не надо каждую минуту менять пепельницу, это раздражает! Кто вас научил такой глупости? В Европе, если вы под нее косите, так никто не делает.

* * *

Время тихонько близилось к девяти вечера.

Балконная дверь на маминой кухне была открыта, и с улицы на кухню лилась приятная прохлада. По-вечернему квакали лягушки из оврага неподалеку. Мы с Машкой пытались мирно и по-семейному выпить чаю, но ни уютно расставленные на блюдцах красные чашки, ни домашнего приготовления сливовое варенье, ни ароматный торт на большом серебряном блюде не могли замаскировать напряженной атмосферы, повисшей над столом и столь явно исходившей от мамы. Поджав губы, она задалась благородной материнской целью всерьез выяснить все детали про мои отношения с Максом.

— Разведен, значит? А давно? И почему? Рассказывай все нормально, а то будто клещами тянешь из тебя, какая-то ты слишком скрытная там у себя стала.

Машку тоже разбирало любопытство. Устроившись с ногами на стуле в предвкушении интересного рассказа, она положила себе второй кусок сметанного торта с названием, ничуть не менее странным, чем у давешнего кафе, — торт «Панчо». У русских, при всем воспетом в литературе богатстве языка, явно хромала тема с названиями, и, вдобавок, в них просматривался очевидный иноязычный уклон.

— Толстая будешь — никакие красивые шмотки не помогут, — сказала я Машке. — Да вовсе я не скрытная. Просто пока и рассказывать толком нечего. Почему разведен — понятия не имею. Не спрашивала. Знаю, что с женой общается мало и, в основном, из-за ребенка. Девочка у них. Пять лет. Могу вот фото показать.

— Девочки?

— Да нет. При чем тут девочка? Макса, конечно!

— Тащи.

Я достала из сумки фотографии. Вообще-то у меня их было несколько, но нравилась мне больше всего одна. На других Макс был или в шикарном офисе, в костюме и (о боже!) в розовой рубашке, или где-то на заднем плане виднелись его катер или дорогая машина. От всего этого попахивало дурным тоном. Неужели нельзя сняться без всей этой атрибутики? Здесь же он был снят крупно, по пояс, и одет был спокойно, в простую серую рубашку. У него, наверное, было хорошее настроение в тот день, карие глаза улыбались со снимка, и в них играли беспечные чертики. Кадр был сделан где-то на улице, за Максом угадывались деревья, светило солнце, и он чуть щурился, из-за чего от глаз разбегались милые морщинки. Темные короткие волосы слегка растрепаны ветром, загорелое лицо, широкие скулы, нос чуть с горбинкой.

— Он хоть не еврей? — спросила мама.

— Нет, ну мам! Он — Аганов. Чисто русская фамилия. И отчество — Сергеевич. Коренной москвич, между прочим. А нос просто перебит в драке, поэтому такой формы вышел. Ты что-то против него заранее настроена, кажется?

— Да нет… — мама сняла очки и покачала головой, и я не услышала искренности в голосе. — А почему в драке? Он что, бандит?

— Господи, мам! Ну почему сразу бандит?

— Ну, ты сама сказала, что он богатый бизнесмен у тебя. И нос вот сломан.

— И что? Все бизнесмены, по-твоему, бандиты?

— По-моему, если уж ты спросила, то — да, — выдала мама тоном, не терпящим возражений.

Приехали! Я медленно и очень медитативно, чтобы выждать паузу и не начать раздражаться, положила себе второй кусок торта.

— А ты сама толстая не будешь? — подколола меня сестра.

— Я — нет. Я, в отличие от некоторых, три раза в неделю играю в теннис и ежедневно делаю йогу. И торты такие ем раз в год, и то, только если нервничаю.

— Ну вот она сразу и разнервничалась, — примирительно сказала мама. — Ладно, пускай он будет не бандит. Больше у него ничего не перебито?

— Перебито. Шея, — сказала я почти с вызовом.

— Отлично! — мама аж обрадовалась. — Тоже в драке?

— Тоже. Но не из-за бизнеса, а еще в последнем классе школы. Он за слабых заступался. И, между прочим, от перебитого кадыка у него теперь очень сексуальный голос.

Я в упор посмотрела на маму, и она, как я и рассчитывала, смутилась при слове «сексуальный» и отвела глаза.

— Расскажи лучше, где вы познакомились?

Я расплылась в невольной улыбке, то ли от воспоминаний об Италии, то ли о нашей с Максом единственной встрече.

— В Италии на просмотре дома… Я говорила, что он мой клиент?

— Ты ничего еще не говорила. И?..

— Ну, и… Дом он пытался купить, для дочки, чтобы она там с мамашей летом сидела. В марте дело было. А Лигурия в марте — просто прелесть, мы с тобой как-нибудь непременно поедем. Я решила сама показать дом. Да моих сотрудниц и не заставить с клиентами поработать. Посмотрели мы дом, потом пообедали пару часов, и все, собственно… Разлетелись по своим странам. Дом он в результате не купил, затеяли переписку, чтобы найти другой. Ну и пошло-поехало… Дальше сама понимаешь.

— А дом-то он почему не купил? — приставала мама.

Я пожала плечами.

— А фиг его знает? Русские вообще любят походить, посмотреть, все понюхать, а потом выясняется, что у них и намерений никаких толком не было. Вся Европа уже воет от русских клиентов. Вот поэтому такие, как я, и выживают на рынке. У меня знание русского менталитета, отсюда куча терпения. Хотя из моего офиса, если честно, ни один сотрудник к общению с русскими клиентами не рвется. Пару раз заставила Саскию поработать с англоговорящими покупателями, из Сибири откуда-то, нефтяники вроде, так она потом неделю еще ходила вся зеленая. И жаловалась, что ей в ресторане с ними стыдно было. Один из них официантку подзывает и чуть ли не по жопе гладит, сделай мне, darling, салатик, говорит, ну огурчики там, помидорчики… прикинь? Официантка ему: у нас вот из крабов салат, из горячего козьего сыра с грушами и беконом, из утиной печенки, карпаччо из теленка и так далее, а из огурчиков нету, сорри, мол. А он настойчивый попался, так иди, говорит, и скажи повару, что не хочу я крабов и печенки, а пускай нарежет огурчиков, да со сметанкой. Приперло ему огурчиков, мам! И бах, официантку по жопе хлоп, чтобы поторапливалась! Закончилось вызовом менеджера, скандал был, нефтяник зубы стиснул, но за шлепок таки извинился, даже официантке пытался сто евро сунуть, да та не взяла. Саския теперь этот ресторан по другой стороне улицы обходит и вообще ушла у меня в рекламный отдел, чтобы живых клиентов не касаться. Но к Максу все это не относится, — спохватилась я. — Он ведет себя идеально! Манеры — ну просто ни в жизни не скажешь, что русский.

— А русский — это что, плохо? — спросила мама, подняв брови.

Ох, ну что я несу при матери!

— Нет, русский — это нормально. Просто про огурчики слышала? Вот так они себя обычно за границей и ведут. А плохо ли то, что теперь Саския переходит на другую сторону улицы, проходя мимо того ресторана, — сама суди. А дом Макс еще купит. Он влюблен в дочку, и если это для нее, то расшибется, но сделает. Я просто, если честно, ему хороших домов тогда не нашла. И вообще, мам, ну правда, он хороший!

— Пока спит зубами к стенке, — покивала мама. — А где он сейчас? Хороший твой?

Хороший мой Макс, кстати о девочках, мне сегодня так и не перезвонил. Машка считала, что это нормально. Я, с одной стороны, даже была рада — это давало мне повод все отложить на завтра, но, с другой стороны, чувствовала себя обманутой дурой из кино. Я протаскалась весь день — идиотка! — с включенным голландским мобильником по городу, устала, как собака, скорее, даже не от города, а от своих впечатлений, купила себе второй мобильный с русским номером, дважды посидела в кафе, пообедала в каком-то сомнительном пластмассовом заведении, выпила два бокала вина за обедом, что для меня более чем необычно, проверила, что почем в магазинах, чуть не приобрела себе от нечего делать совершенно ненужный мне свитер, но звонка так и не дождалась. В конце концов я купила этот дурацкий и невероятно жирный торт и притащилась обратно домой, и вот теперь мы пили чай, и мама меня не понимала!

— Да ладно тебе париться. Они всегда так делают. Это даже ничего пока не значит. Это нормально, — как смогла утешила меня Машка.

Вообще моя младшая сестра в любовных делах была довольно сведущая, и ее мнению стоило доверять. Машку и ее подружек бросали или динамили столько раз, что выходило, будто надеяться на другой исход в наше время в таком городе, как Москва, — то же самое, что надеяться на чудо.

Что в этом такого «нормального», мне было не понять. Но звонить сама я совершенно не хотела. Мама была на моей стороне, но по совершенно другим соображениям:

— Ну не звонит, и слава богу! Я искренне рада! Нашла себе тоже… В Голландии мало приличных мужиков, что ли? А у нас, наоборот, их нет, особенно среди этих бизнесменов ваших с перебитыми шеями. Маша вот тоже только за миллионера хочет, как с ума все посходили. У нас на работе все молодые дев чонки живут спокойно с приличными мужьями, — мама подчеркнула слово «приличными». — Получают свои… ну кто сколько, скажем… тысячу долларов, а кто даже, может, и больше в месяц. Плюс добавки за госслужбу регулярные, тринадцатая зарплата, путевки со скидками в Подмосковье… И живут счастливо. А вам лишь бы миллионера подавай.

Мы с Манькой переглянулись, и я не выдержала:

— Блин, ну мам! О чем ты говоришь? Ты будто не меня все это время слушала! Я не ЗА то, что он миллионер, а как раз ПРОТИВ! Господи, ну не «против», а как тебе объяснить? Сама не понимаешь? Я не рвусь сознательно за нищего, чтобы себе на шею его посадить, но и за деньгами чужими никогда не бегала! У меня и свои есть, и весьма нормальные, кстати. А то, что Макс слишком богат, так это, на мой взгляд, его самый большой недостаток! Я бы как раз предпочла нормальный среднеевропейский доход, а не миллионы эти, от которых не знаешь чего ожидать, особенно в совке!

Машка выпучила глаза от моего предательства и запротестовала:

— Что значит не знаешь, чего ожидать?! Нормального уровня жизни, известно чего.

— Ой, Мань, а ты помолчи вообще. На «нормальный» уровень таких денег не надо. В России представления о нормальном просто свернуты набок, — я начинала раздражаться уже на обеих.

— Да?! — Машка тоже завелась. — А ты тут поживи вот и с бедными пообщайся, а потом поговорим! У них крыша-то тоже поехала давно, да еще хуже, чем у богатых! Они от зависти все уже сморщились и ходят желчные! И на бабах все это вымещают!

— Слышала, как у нас Машуля считает? — мама настолько воодушевилась, что аж выключила и без того никому не мешавший в углу телевизор. — И замуж она никогда не выйдет с такими идеями! Никогда! Потому что за миллионерами все бегает! А от них подальше держаться надо!

Ситуация на кухне накалялась.

— Да ты во мне поддержки, мам, тоже зря ищешь! Я ни с Машкой, ни с тобой тут не в одном лагере. И вообще, бросай ты это слово дурацкое «миллионер», слушать противно! Прямо классовой ненавистью от тебя попахивает! Давай пошли их раскулачим, как у нас принято, бабки поделим и пропьем. Так, да?

Господи, ну почему тема денег в России всегда, исторически носила такой больной характер? Зациклено на них было сплошняком все население страны, только половина за ними откровенно и неприкрыто гонялась, а вторая, якобы более интеллигентная, к которой принадлежала и моя мама, их напрочь отрицала. Разницы между этими группами я не видела никакой: обе помешаны на деньгах, но с противоположным знаком, одни с плюсом, другие с минусом, но у обеих групп денежный фактор все равно являлся прямо каким-то определяющим. А дело в общем-то совсем не в этом, вздохнула я, а в любви.

Мне стало откровенно грустно.

На самом деле я прекрасно отдавала себе отчет, почему мне, несмотря на довольно привлекательную внешность и прочие достоинства, так сложно было найти себе в Голландии пару. Дело в том, что я давно перестала быть русской, так и не став при этом голландкой. Я была уже сама по себе, — ни рыба, ни мясо, ни с теми, ни с этими. Я давно уже запуталась, кто я такая, — ошибка переходного периода, помноженного на эмиграцию. В России меня перестройкой по голове шарахнули, между прочим в самые нежные годы! Я школу окончила, и что дальше? Социализма с его равенством больше нет, кругом коммерческие палатки, в них за день можно больше заработать, чем в НИИ за два месяца. Капитализма развитого тоже не было, непонятно даже, на какой факультет поступать. Как раньше: философский или филологический в МГУ, или бежать в институт нефти и газа? А потом и вовсе все запуталось… Да я еще и на две страны разорвалась… Воспитывали на русских идеалах, а там, где мне за квартиру платить и жить, — совсем другие правила игры. И никому там русская журналистка не нужна. На Западе вообще никто никому не нужен. Там всего хватает с избытком. Это в России все недоразвито, а в Европе наоборот — переразвито. И даже неизвестно, по большому счету, что хуже. И я сначала на долгие годы себя потеряла, а когда, наконец, нашла, то оказалось, что я — это уже просто «я», — не русская, не голландская, — человек без национальности, и для меня в одинаковой степени что «русские» чужие, что «голландцы». Вот и влюбляйся! И в кого, если кругом одни чужаки?

Все встреченные мной раньше русские — это касалось не только несчастных эмигрантов, но и моих богатых нефтяных клиентов из России — были откровенно отсталыми, какой-то пройденный этап. Голландцы тоже мне ничуть не ближе, — очень голландцы, никакой фантазии или полета! У себя на родине они начисто лишены необходимости что-либо сравнивать или переосмысливать, а, учитывая политическую и экономическую стабильность Западной Европы, пути их оказались как бы заранее запрограммированы: кругом полная ясность и безопасность, думай не думай, а все получится приблизительно одинаково. И взаимопонимание у меня с ними выходило какое-то вялое, слишком все на другой энергетической волне у них происходит. К тому же до какой тоскливой степени они предсказуемы! Мне было с ними откровенно скучно. Они казались мне напрочь давно и навеки заснувшими, и моего жизненного опыта, со всеми этими перестройками и переворотами в судьбе, выборами и осмыслениями — никак не понимали, да к тому же, и побаивались. И правильно в общем-то делали, что побаивались.

Я грустно усмехнулась, вспомнив Барта и наш нелепый роман. Барт работал в банке лет двадцать, в должности кого-то там по обслуживанию электронных баз данных, и ассоциировался у меня исключительно с этими базами. Даже думал как база данных: в одной колонке мозгов у него стояли удовольствия, то есть я, в другой — расходы на бензин. Других связанных со мной расходов у него не было, я патологически везде и всегда за себя платила.

Я пришла к выводу, что чем-то необъяснимым, какой-то своей «мужско-половой» энергетикой меня все-таки привлекали именно русские мужики, причем не из эмигрантских кругов, а те, настоящие, живущие в России, прошедшие там все сумасшедшие перемены, за которыми я наблюдала лишь со стороны. Я подозревала, что годы перестройки просто обязаны были родить в России какой-то новый, не известный мне сорт людей, — почувствовавших неистовство свалившейся прямо на голову свободы, готовых бросить вызов жадной и удушливой власти, людей умных и сильных, и не просто выживших, а ставших кем-то и чего-то достигших. И привлекали меня в них вовсе не их деньги, которые, как я надеялась, даже для них не были конечной целью, а именно те черты характера, благодаря которым они стали теми, кем стали. Но как же я боялась теперь, познакомившись с Максом, что, сидя в своей эмиграции, я все просто излишне романтизировала, напридумывала, и на поверку Макс окажется таким же, как и другие мои клиенты — упертым и самовлюбленным самодуром, помешанным на власти и деньгах до полной потери каких-либо нормальных человеческих ценностей.

Разволновавшись, я уже не могла сидеть и рассекала восьмиметровую кухню по диагонали между холодильником и накрытым к чаю столом: по два шага в каждую сторону. Я прекрасно понимала, что ничего этого не сумею связно объяснить маме, но, остановившись, решилась все-таки сделать последнюю попытку.

— Мам! Во-первых, ты уже замучила этим словом — «миллионер». Просила ведь я относиться к его деньгам спокойнее! А во-вторых, ну как мне тебе доказать, что я не искала специально миллионера-то?! Это случайность, причем скорее неприятная, создающая какое-то неравенство между нами, а я терпеть этого не могу!

— Ну смотри. Тебе жить. Я свое мнение высказала. Связавшись с нашим российским бизнесменом, ты в самую грязь полезла! И помяни мое слово, ты еще не раз об этом пожалеешь! — сказала мама с горечью. — Воры они, и все тут. Вовремя оказались там, где нужно. Ты ничего про них не знаешь, не ведаешь, что тут творилось, пока ты жила вдалеке. Ладно, твой герой там защищал кого-то в школе до сексуального голоса, но нос-то у него перебит все-таки позже, и что ты об этом в конце концов знаешь? И где твой герой сейчас? Ты из-за него приехала, а он тебе даже не звонит!

Мама с привычной материнской жестокостью просто била под дых. Я умоляюще посмотрела на Машку.

— Ну ладно вам! Расскажи лучше, как там твой бизнес поживает, — сказала она.

Бизнес мой чувствовал себя распрекрасно, и это обычно очень радовало маму, но сбить ее сейчас оказалось не так-то просто.

— Да что вы мне про бизнес?! С ним все понятно, хоть что-то должно у тебя быть путево в жизни! Но вот то, что ты никого никогда в грош не ставила, во всем опиралась только на свое мнение, в жизни еще меня не послушала…

Она не успела закончить, потому что тут, слава богу, наконец, зазвонил мой голландский телефон. От неожиданности я почти вздрогнула и, чуть не опрокинув на себя чашку с горячим чаем, схватилась за трубку. Это было очень вовремя, потому что иначе бы мы с мамой просто поссорились.

Голос у Макса звучал устало и менее деловито, чем утром. Вечерний его голос, подумала я. Выяснилось, что день оказался для него еще хуже, чем он предполагал, и он освободится не раньше, чем к половине одиннадцатого вечера. Мы помогли друг другу прийти к общему мнению, что это, наверное, уже «немного поздновато для встречи», и решили все перенести на завтра.

— Извини меня, солнышко, — сказал он на прощанье. — Я очень хотел тебя увидеть. Просто не вышло сегодня. Завтра — точно! Заметано?

В моей груди немедленно расцвели розы, даже не розы, а неизвестные науке огромные тропические цветы, с большими розовыми покачивающимися лепестками и сладким-сладким запахом.

Я выключила телефон с таким видом, что мама только молча вздохнула. Мне вдруг ужасно захотелось остаться одной, и я вышла покурить на балкон.

Опершись о перила, я слушала, как лягушки старательно провожали день серенадами, и поглядывала на багровое солнце, стоявшее почти у самого горизонта и уже едва заметное из-за шестнадцатиэтажек за оврагом. На улице мигали, пытаясь заступить на вечернюю вахту, оранжевые фонари. Было тихо и спокойно, и в окнах домов уютно горел свет.

Я вспомнила весь свой день, в течение которого меня так пугала перспектива встречи с Максом, и почувствовала себя глупой маленькой девочкой. О чем я вообще сегодня думала? Меня пугало все: и то, что я себе не представляла ресторан, куда он ходит, и в чем я должна туда прийти… (вот так вот начитаешься Оксаны Робски в эмиграции и вообще не знаешь уже, что носить в Москве), надо ли мне за себя заплатить или при нашей разнице в доходах мое предложение будет выглядеть просто нелепо? Но больше всего, как я понимала сейчас, меня волновало, понравлюсь ли я ему, а он мне. Все-таки первая встреча была чересчур короткой и так давно. Считай, ее не существовало вовсе. А потом был только виртуальный роман по телефону, а это, как ни крути, не одно и то же, что свидания. Значит, после такого перерыва я собиралась на первое свидание!

Но сейчас, когда вибрации его голоса еще звучали где-то внутри меня, все мои недавние страхи показались мне полным бредом. Внезапно, впервые за два месяца нашего знакомства, я осознала, что, кажется, безнадежно, по уши влюблена.

День третий

Макс ждал меня в машине у подъезда, — в большой, блестящей, нарядной машине. Да, русские мужики всегда умели извлекать удовольствие из своих денег! Я подумала, что даже несмотря на то, что он, наверное, уже лет десять ездит на машинах такого класса, это до сих пор ему приятно. Ведь окружающим фоном выступает вся остальная страна, в своем подавляющем большинстве еще находящаяся на стадии мечтаний о покупке первого комплекта мебели из «Икеи».

Уже вечерело, но я, секунду поколебавшись — не будет ли это совсем глупо? — все-таки решила нацепить на нос темные очки в стиле Софи Лорен. Они прикрывали не только глаза, но и половину лица, и могли пригодиться, если меня вдруг захлестнут слишком сильные эмоции. Очки я купила специально для Москвы и именно с этой целью — прятать глаза и лишние чувства под огромными круглыми темными стеклами. Я была от природы излишне застенчивой, и, как с этим ни билась годами, до конца искоренить в себе мне это так и не удалось.

Я скользнула на светлое кожаное сиденье и захлопнула дверку. Звук был массивный и глухой, — как на подводной лодке, почему-то подумала я. Хотя там вроде люки завинчиваются? Но это было все равно, я чувствовала себя как под водой. Звуки города тотчас прекратились. Я распрямила спину, пристроилась поудобнее, пристегнулась, и только после этого решилась посмотреть на Макса. Он все это время молча ждал, пока я закончу свои приготовления, смотрел на меня и улыбался.

— Ну здравствуй, солнышко!

На Максе была черная рубашка, расстегнутая на три верхних пуговицы, и светло-голубые джинсы. Он сидел, откинувшись назад и прислонясь затылком к стеклу, чтобы быть ко мне вполоборота. Не потянулся меня поцеловать, вообще не шевельнулся, просто сидел, рассматривал меня и улыбался.

— Ну привет! — улыбнулась я в ответ.

— Суперзамечательно выглядишь!

— Ты тоже.

— Ты уже голодная? Я забронировал нам столик в очень приятном местечке, надеюсь, тебе понравится.

Макс вел машину медленно и уверенно. Я смотрела на дорогу. Проехав по Мосфильмовской, мы выехали на Ленинские горы. Было около восьми часов вечера, машин на дороге осталось мало, наверное, необычная для начала июня жара разогнала всех по дачам и курортам. Солнце уже вошло в ту предзакатную стадию, когда все цвета становятся слегка золотистыми и более яркими. Дневная жара спала, и воздух был приятный и тоже расслабленный, как Макс. Мне стало уютно и спокойно.

— Ну рассказывай, солнышко, как ты доехала? Как тебе у нас в Москве показалось?

— Да нормально доехала. В «Шереметьево» взяла такси. Только ехали мы почему-то больше двух часов, пробки в Москве, скажу я тебе! И загазованность та еще! Кондиционера в «Волге» нет, окно закроешь — жить неохота от духоты, откроешь — думаешь, что охота, но долго с такими газами просто не выживешь. Надышалась на Ленинградке так, потом весь вечер кашляла, как после поездки в рикше по Бомбею! У вас что, техосмотр не принято делать? Такое ощущение, что половина машин его бы не прошла.

— Техосмотр? — Макс покосился на меня и улыбнулся, как улыбаются детям. — Ксюшенька, зайка, у нас многим машинам дешевле раз в три года заплатить штраф за его отсутствие, чем пойти в салон и его на самом деле пройти! Но сейчас у нас полно и хороших машин, и их становится все больше и больше.

— Это я уже заметила. Вчера гуляла в центре, так мне за один день попалось четыре «мэйбаха»! У нас я ни одного вообще не видела, наверное, за все годы, что там живу. И «хаммеры» у вас популярная машина?

— Да не-е, это лохи напокупали еще несколько лет назад. Модно было. Сейчас уже нет.

Мы замолчали. Я смотрела по сторонам.

— А знаешь, так странно… — сказала я через несколько минут, — я выросла в этом районе, через день гуляла на Ленинских горах, а зимой еще и на лыжах каталась. А теперь здесь все вроде бы такое же, как и было, но смотрится чужим. И университет какой-то красивый стал, вы его покрасили, что ли?

— Помыли. У нас сейчас вообще все высотки отмывают, да и в целом город стал почище.

Мне показалось, что Макс сказал это чуть ли не с гордостью за Москву. Я удивилась. Ему, кажется, тут нравится? Хотя с чего я взяла, что ему должно тут не нравиться? Пристальнее посмотрела по сторонам, пытаясь заметить чистоту. Газоны были довольно ухоженного зеленого цвета, и мусора действительно нигде нет. Интересно, а куда теперь выбрасывают бутылки из-под пива и прочую гадость выпивающие тут вечерами студенты? Или они не пьют тут больше? В мои времена по вечерам все Ленинские горы превращались в тусовку эмгеушников, и все жестяные пивные банки и обертки из-под орешков и чипсов выбрасывались, разумеется, прямо на землю.

Мимо проезжали почти сплошь иномарки, никакой загазованности в воздухе тоже не было. Черт его поймешь, может, надо знать места, где ездить? Ленинградка позавчера мне очень не понравилась, а Ленинские сегодня и правда были просто хороши. Или это потому, что я смотрела на все уже Максовскими глазами?

— Тебе нравится Москва? — спросила я.

— Да. Чистый, красивый, светлый город. А тебе нет?

Я удивилась такой характеристике еще больше, но промолчала. Когда я уезжала четырнадцать лет назад, Москву чистым светлым городом назвать было определенно невозможно. Я помню, как, приехав в Амстердам, вышла первый раз в город, в центр, и меня до боли в глазах поразила его яркость и чистота. Даже воздух будто другой. Вымытый, прозрачный, и все совершенно как на открытке. А вечером город загорелся всеми возможными огнями и стал еще красивее, прямо каким-то глянцево-журнальным, словно отпечатанным в хорошей типографии на дорогой бумаге, и очень западным. Контраст после Москвы был потрясающим. Москва вечерами стояла освещенная тусклыми фонарями, вывески безвкусные, дурацких цветов, то тут, то там не работали несколько букв из освещенных надписей, и в целом во всем — ощущение грязи, запущенности и смутной опасности. Может быть, все уже изменилось? Вчерашний вечер я провела с мамой на кухне, так что вечерней современной Москвы еще не видела. Хотя погуляв вчера по этой «чистой Москве», обнаружила на джинсах жирное пятно непонятного происхождения, а от замшевых мокасин вообще решила временно отказаться. Было понятно, что если их таскать здесь каждый день, то через две недели, вернувшись домой, я их просто выброшу.

— Мы в центр едем? — спросила я.

— Да. А что?

— Хочу посмотреть Москву вечером.

— А вот мы пока поедим, как раз стемнеет, и я тебя покатаю, если хочешь.

Было что-то ужасно приятное и уютное в этом его «покатаю». Меня сто лет уже никто не катал. Я давно ездила на своей машине, а если и ехала с кем-то как пассажир, то меня везли, а не катали. А в устах Макса это прозвучало как-то очень из детства, когда управление любым транспортным средством, от мотоцикла до машины — было чисто мужским делом, и мальчики, ухаживая, девочек именно катали.

Минут через десять Макс припарковался у ресторана. У входа нас встретил какой-то мужичина вроде лакея в ливрее, только с абсолютно не подходящим костюму, как топором вырубленным лицом. Интересно, сколько этот в ливрее пролучает и насколько хороши дела у ресторана, если хозяева могут позволить себе специального амбала, открывающего клиентам дверь? — подумала я.

Дела у ресторана шли очень хорошо, я поняла это, едва вошла, моментально оценив царившее вокруг оживление и полностью занятые столики. А позже, испытав шок от цен в меню, поняла, и как можно позволить себе иметь лакея.

Мы прошли через довольно симпатичный зал с мягким желтым освещением в дальний угол, где нас ждал уютный столик в нише с аквариумом. Интересно, Макс специально его забронировал или нам просто повезло? Пока мы шли, на нас почему-то все посмотрели. Макс, казалось, этого вообще не заметил, я же — немного смутилась. В Европе принято не обращать друг на друга внимания, а рассматривать людей в упор — вообще считается недопустимым неприличием. Да и дело не в приличиях, просто каждый действительно занят собой и своей жизнью и не особо смотрит на других. Здесь же меня довольно откровенно и с интересом оглядели человек пятнадцать, и это за те пару десятков метров, что мы прошли от входа до нашего столика. У меня сразу начались сомнения: может, я как-то не так выгляжу? Смотрели не только мужчины, это бы ладно, допустим, я им понравилась, но смотрели и женщины тоже. Причем каким-то совершенно непонятным взглядом.

Я привыкла к тому, что уж если люди посмотрели на тебя и столкнулись с твоим взглядом, то они должны приветливо улыбнуться и отвести глаза. Здесь же все было наоборот: смотрящие не улыбались, даже не отвечали на мою улыбку, и глаза тоже отводили далеко не сразу. Я была почти уверена, что мне не показался в их взглядах дух какого-то соперничества, будто у нас тут социальное соревнование на тему, кто ты и кто я. Люди, особенно женщины, как бы меня оценивали, пробовали на вкус. Причем, судя по всему, делали это совершенно автоматически, по привычке. А рассмотрев тебя и сделав свою оценку, не улыбались и отворачивались. Сеанс окончен. Атмосфера сразу из-за этого становилась напряженная, хотя, кажется, никого из присутствующих в зале, кроме меня, она не напрягала.

Я продолжала сомневаться: а как я вообще тут выгляжу? Вопрос, как надо сегодня одеться, волновал меня с самого утра. Прежде чем остановиться на дорогущей шелковой тунике с голыми плечами и голубых узких джинсах, я перемерила, пожалуй, полчемодана. Да иди пойми, в чем тут надо идти в ресторан, когда на улицах сплошная безвкусица из молодых девиц, сплошь одетых почти как проститутки? А если полистать русские глянцевые журналы, которые, конечно, мне попадались в Амстердаме, то здесь, наоборот все было круче, чем в Сан-Тропе.

У Макса зазвонил мобильник. Я села за столик, и пока Макс говорил по телефону, закурила и исподтишка изучила одежду других женщин. В джинсах, как выяснилось, кроме меня почти никого не оказалось. Одеты дамы были почти все в платья, что почему-то их старило и делало немного глупыми. Хотя нет, не платья делали их старше, а какое-то чересчур специальное выражение лиц. Полное отсутствие искренности и наивности, какая-то умудренность опытом и прожженность в глазах — именно так сформулировала я себе. Правда, вывод очень поспешный, надо будет потом еще подумать об этом. У меня тоже в чемодане имелось сногсшибательное по нашим меркам шелковое платье, которое я купила за бешеные деньги специально для поездки в Москву, и прежде чем купить, полчаса сомневалась, найду ли я вообще, куда в таком пойти. Но сейчас оно уже не казалось мне таким сногсшибательным, а то, что его есть куда тут надеть — стало совершенно очевидным.

Макс закончил разговор по телефону и посмотрел мне прямо в глаза. Глаза у него были темно-карие, почти черные, очень большие, и взгляд — как рентгеновский, немигающий и слишком пристальный. И почему-то вдруг очень серьезный. Я сразу съежилась.

— Макс! Не смотри так! Моргай!

— Как так?

— Не знаю, ты как-то так смотришь…

— Как? Как… насквозь?

Насквозь было не то слово, неподходящее, но, не придумав более подходящего, я нехотя согласилась:

— Да… как насквозь.

Он моргнул и отвел глаза. Мне опять захотелось надеть темные очки, которые я сняла при входе в ресторан. Загородиться ими и от странного, пронзительного Максовского взгляда, и от всех этих соревнующихся людей, сидящих в зале. Я не привыкла к такому пристальному вниманию к моей персоне. Все вокруг было слишком личным для ресторана, а с людьми за соседними столиками будто уже начинали складываться какие-то отношения. Некоторые из них еще раз посмотрели на меня, уже после того, как мы сели за наш столик, повторно, а одна противная девица с соседнего столика просто сканировала меня уже минут пять, наверное, все никак не могла определиться, что я за тип такой? Я прикинула, со мной ей действительно было не просто: шмотки у меня дорогие, лицо при этом наивное, московской акульей хватки не видно, но и на приезжую не похожа, сижу с, кажется, по русским меркам, завидным мужиком, но держусь с ним спокойно и на равных… Когда мне удалось перехватить ее взгляд, я ей сочувственно улыбнулась. Она не улыбнулась мне в ответ (черт, в России просто кошмарно плохо с улыбками!), но зато хоть отвернулась. Как же здесь все наворочено, господи! Или у меня просто шалят нервы, и мне все мерещится?

За невозможностью надеть темные очки я спряталась в меню. И там меня ждал очередной шок. Боже, мама милая! Что это за цены? Я аж наморщила лоб от такой наглости! Закуски начинались от двадцати-тридцати евро, горячие в среднем шли по пятьдесят-сто двадцать! Я совершенно комфортно себя чувствовала в Амстердаме в любом ресторане и никогда не смотрела на колоночку цен, выбирая, что заказать. Но тут я поймала себя на изучении того, что подешевле. Макс выбрал тем временем какое-то сухое белое вино. Спросил меня, не возражаю ли я. Я не возражала. Мне хотелось одного: чтобы его побыстрее принесли. Я, кажется, все-таки начинала нервничать.

— Я отменил тот грузинский ресторан, который забронировал вчера, — сказал Макс. — Подумал, что для такой жары, как сегодня, лучше подойдет что-нибудь легкое и французское. Ты согласна?

— Да? — я себя чувствовала слегка несфокусированно и рассеянно. — Отлично. Мне в принципе все равно…

— Тебе все равно?

Он опять посмотрел мне в глаза. Господи! Меня, кажется, уже накрыло Россией, и я тоже забываю улыбаться и очень напряжена. Он примет это за неблагодарность или холодность, а мне вовсе не хотелось его обидеть. Я улыбнулась ему и довольно быстро выбрала салат из руколы и краба, и рыбу на горячее. Они стоили как-то умеренно, на фоне медведей (ничего себе французская кухня!) и прочей экзотики в меню. Я не экономила деньги, я просто в принципе не люблю переплачивать. Мне всегда казалось, что некая умеренность в обращении с деньгами — это признак общей адекватности. Макс тоже выбрал что-то обычное, не экзотическое. Принесли наконец вино.

* * *

Через полчаса мне все-таки удалось расслабиться, и мы болтали и смеялись, как будто знали друг друга сто лет. С Максом было очень легко. Он рассказывал мне снова о своем бизнесе, причем выходило у него все это просто и с юмором, словно это норма жизни — в тридцать пять лет быть владельцем самой крупной в Москве сети аптек, энного числа больниц, раскиданных по всей стране, и даже завод он свой на днях купил, чтобы самому производить лекарства. «Заводишко», как он его называл, находился где-то в Подмосковье, и Макс ржал, что к такому подарку судьбы неплохо бы выдавать бесплатный внедорожник, потому что на его машине туда осенью будет не проехать. Ага, отметила я, чистый красивый Максовский город… Или Подмосковье — это как другая страна?

Начало наших биографий у нас почти полностью совпадало. Мы получались без малого ровесники, хотя меня не покидало чувство, что он намного меня старше. Оба коренные москвичи, оба выросли в хороших районах и ходили в приличные школы, оба из семей, где кто-то работал «там наверху». Только в моем случае это был дед, который, попав в Москву в военные годы, сумел честно пробить свой путь от летчика-испытателя в замминистра, а у Макса — его отец.

Мы заканчивали последние классы школы как раз под самое начало перестройки, в конце восьмидесятых. Забавно, мы сравнили наши воспоминания о том времени и обрадовались, что оба чувствовали одно и то же. Серая и запыленная страна, раскрашенная блеклыми красителями исключительно советского производства, вдруг загорелась неоновыми вывесками валютных ресторанов и магазинов, к которым подъезжали первые тогда предприимчивые молодые мальчики в голубых, наконец-то «родных» уже, «501 levis» и на своих первых иномарках — сильно подержанных, купленных у щедрых немцев, которым уже было западло ездить на таком старье. Продвинутые старшеклассники начали курить «Rothmans» и «Marlboro», а продвинутые девочки даже изыскивали возможность раздобыть зеленое «Marlboro» с ментолом или завораживающее взгляд своей роскошью разноцветное «Sobranie»! Все еще продавалось на доллары, но они уже не были такими недоступными, как раньше. Изголодавшаяся за семьдесят лет по ярким цветам и фирменным товарам страна жадно поглощала все, что ей могла предоставить перестройка. То тут, то там открывались все новые рестораны и кафе, в страну хлынули иностранные туристы, которые радостно меняли свои фирменные шмотки фарцовщикам на русские часы или матрешки, ввозя в страну долгожданную валюту. Вдруг стало понятно, зачем надо было учить иностранные языки. Немного поздновато, все школьные уроки мы уже к этому времени прогуляли, и пришлось идти на платные курсы!

Вместо уроков заучивались впервые появившиеся тогда новые слова: «каппучино», «пинта Гиннеса», нет-нет, не пол-литра, а именно пинта (нельзя ошибаться!), «антипаста», и не «буфет», а именно «салат-бар», а в сетевые итальянские едальни стояли двухчасовые очереди за чесночными гренками! Вот западный тогда еще менеджмент, наверное, балдел от такой массовой советской потребительской истерии!

Мы сравнивали, как оба научились проходить мимо очереди в первый тогда «Макдоналдс» на Пушкинской площади, где тоже надо было заучивать новые слова и не путать старорежимное «мороженое» со столь возбуждающим юношеское наше воображение «сандеем»! Для этого приходилось разыгрывать спектакль из двух человек, которые, извиняясь и мягко раздвигая огибающую всю площадь полукилометровую очередь, громко обсуждают, показывая пальцем куда-то вперед: «Да вон он, в зеленой шапке стоит, Вовка наш, вон, не туда смотришь, впереди в очереди… Товарищи, разрешите пройти, отходили позвонить, отстали от друга!» Проблемы обычно уже начинались у стеклянных дверей в рай фаст-фуда (тогда еще никто и не догадывался, что он смертельно вреден для здоровья), где простоявшая два с половиной часа и уже изрядно озверевшая очередь не хотела никого пропускать, и надо было применять все артистические таланты, убеждая, что «Вовка уже возле кассы стоит, вон он, товарищи, ну вон он, в зеленой шапке, не видите сами, что ли?! Пустите, мужчина! Что вы меня за локоть держите? Я тоже вас не помню!»

Надо ли повторять, что школьные уроки прогуливались нещадно, не уроками даже, а целыми днями! И если умолить школьных учителей поставить тебе тройку, вымыв в конце четверти все парты, — задача еще хоть как-то разрешимая, то вот поступить в приличный институт без репетиторов уже было совершенно невозможно. Все знания по химии и физике напрочь заместились внезапно появившимися и, как тогда казалось, гораздо более важными знаниями о новой жизни. Приличные родители, оказавшиеся морально устойчивее к происходящему в стране и полагавшие, что без высшего образования все равно не обойтись, давали нам денег на репетиторов. Но тех мы прогуливали не с меньшим энтузиазмом, покупая на эти деньги фирменные джинсы и импортное пиво, тогда еще только в жестяных банках. А мальчики еще должны были и одаривать девочек, для чего пытались уже в старших классах как-то зарабатывать. Макс, с детства ловкий и предприимчивый, пел и играл на гитаре на Арбате и подфарцовывал чем попало.

Понятно, что после школы мы оба с треском провалили вступительные экзамены в институт. Но почему-то совершенно не расстроились. В институт пошли те наши одноклассники, которые были начисто лишены амбиций и воображения. Нет, ну на самом деле, если задуматься… Своих мозгов в таком нежном возрасте ни у кого еще и быть не могло, и не отвлекались на эту разноцветную, блестящую всеми огнями новой жизни и новых возможностей перестройку только те, кто просто прозаически не сумел этого сделать. Лучше всех поступали в институты некрасивые девочки — они не то что не хотели попасть в ресторан, а просто их никто туда не приглашал, и они ходили к репетиторам, поскольку не знали, что еще делать после школы — и неловкие, угловатые мальчики, мечтающие раздобыть где-то долларов и пригласить куда-нибудь красивых девочек, но, к сожалению, не одаренные для этого ни воображением, ни энергией.

К тому же большая проблема возникла и с выбором — куда теперь поступать? Престижные в совет ские времена гуманитарные психологические, социологические, филологические и исторические факультеты больше не выглядели перспективными. Профессии учителей, врачей, инженеров и экономистов, то есть наших родителей, сидящих на зарплатах, больше не казались нам интересным будущим. Расцветали все виды торговли, кругом появлялись жуткие пластмассовые коммерческие палатки, где за день можно было заработать три родительских зарплаты. А объявления о найме на работу в западные компании в англоязычной «Moscow Times», распространявшейся исключительно по холлам таких заведений, куда без денег и не попадешь, предлагала колоссальную зарплату в долларах исключительно «молодым и предприимчивым, со знанием языка», без упоминания уровня образования вообще.

Не поступив в художественную академию и самозабвенно отпраздновав это, отгуляв сумасшедшее лето 1990 года, я, молниеносно выучившая за одно лето английский язык, нашла, сидя с сильного похмелья в гостинице «Славянская» за чашкой эспрессо (никогда не пытаться произносить эКспрессо, дело не в быстроте приготовления, хотя она тоже поражала, а в методе приготовления под прессом!) все в той же «Moscow Times» объявление и устроилась в «Carrefour» кем-то вроде стендиста на постоянно действующей выставке-продаже товаров народного потребления.

Работа была не пыльная. Едва тогда приватизированные сибирские заводы вдруг получили в свое распоряжение заработанные доллары и совершенно не знали, что с ними делать. Такие делегации, состоявшие обычно из двух испуганных теток и одного мужчины средних лет, выданного им в качестве охраны для столь опасного предприятия, как поездка в Москву, доезжали до нашей выставки-продажи, где в мои обязанности входил выбор всего, что им требовалось. А требовалось им все! У них разбегались глаза при виде импортных косметических средств, кофеварок, двухкамерных холодильников и нервущихся колготок. Я оформляла пару заказов в день и с обеда уже переходила к своим основным обязанностям, а именно — организовать своему отрывающемуся в России на полную катушку западному начальству достойный вечер.

Я быстро разобралась, в каких ресторанах и отелях им было веселее, и вторую половину дня проводила, бронируя театральные билеты и групповые столики во всех видах ресторанов и клубов. Также, с гордостью привлекая к себе взгляды красивых мальчиков, ездила на нашей фирменной глянцево-обложечной новенькой с иголочки «Volvo» с шофером на закупки коробок и упаковок алкоголя и импортных деликатесов в доживающие свои последние дни продуктовые «Березки». Специально нанятая повариха, молодая шустрая девочка с журналистским образованием, накрывала нам из продуктов, привезенных мной и шофером, поздний ланч в офисе, после чего все плавно и ненавязчиво переходило в ранний вечер. Я должна была рассадить всех по такси, проследить, чтобы иностранцы в полном составе доехали до ресторана, побыть там администратором-организатором, рассадить их всех до последнего по такси в три часа ночи и удостовериться, что они без приключений разъехались, наконец, по своим отелям.

Учитывая вредность моей работы, а также все пьяные разгулы, свидетелем которых я становилась такими вечерами, начальство относилось ко мне просто отлично. Мне разрешалось начинать рабочий день в полдень, брать любые наши товары со склада в неограниченных количествах, получать у кухарки все продукты и напитки, которые я только могла пожелать, и блоками таскать любые сигареты со склада. Зарплату мне платили в конверте долларами, и когда я туда первый раз заглянула, то там оказалось ровно в пять раз больше, чем зарабатывал тогда мой дедушка-замминистра. К началу 1991 я уже ездила только на такси, одета была по-королев ски, бегло болтала по-английски и курила исключительно «Trussardi» (причем не дай бог не черные «Trussardi», а исключительно белые!). Дела у «Carrefour» шли, видать, настолько хорошо, что на мой день рождения мне выкатили с барского плеча не много, не мало — кожаную сумочку от «Chanel».

Мои родители, мама-экономист и папа-учитель физики, ничего не могли противопоставить этому сумасшедшему празднику, в который превратилась моя жизнь. На поступивших в институт подруг, ездивших туда на троллейбусах и одетых по-прежнему в серые вещи из прошлой жизни, я смотрела, как на неудачниц. Справедливости ради надо сказать, что, как много позже выяснилось на гениальном проекте сайта «одноклассники. ру», почти все они стали хорошими экономистами или другими специалистами и нормально сейчас зарабатывают в крупных фирмах. Но эйфория начала девяностых не давала мне думать о будущем. Да и кто тогда знал вообще, какое нас всех ждет будущее? Я думаю, не то что я, даже правительственные аналитики не могли сделать более-менее реального прогноза, во что все это выльется. Я смертельно хотела жить сейчас, не в будущем, а немедленно, и жить на полную катушку!

Макс, по тем же причинам тоже никуда не поступив после школы, занялся предпринимательством. Он рассказал мне длинную и почти веселую историю, во многом похожую на мою, как от пункта обмена валюты перешел к овощной палатке, потом к сети не овощных палаток, потом открыл один за другим несколько кооперативов и зарегистрировал малое совместное предприятие, а позже — и фирму по недвижимости. Как год провалялся в больницах после очередной «разборки», как бесшабашно бухалось все, что попадалось под руку, какие яркие короткие романы он крутил с красивыми девочками, являясь их начальством, как разочаровался в нем его отец, и как это никого тогда не трогало!

Так прошел не один яркий год. Но потом вдруг неожиданно выяснилось, что мы маленькие. Взрослые дяди из провинции, не так быстро адаптировавшиеся к новой ситуации, как московская молодежь, наприватизировав себе полстраны с ее богатыми природными ресурсами, прибрали все, наконец к своим рукам, поделили власть между собой, и неожиданно все стало очень жестко. Да и мы изменились. Слегка попривыкнув к первому блеску, мы задумались о том, что делать дальше. Провести всю жизнь, продавая надоевшие мне уже до чертиков товары народного потребления и развозя пьяное начальство по отелям, я не хотела. Макс тоже уперся в определенный потолок в своей коммерческой деятельности.

И тут сказалась, наконец, разница в наших родителях. Мой дед-замминистра, который мог бы помочь раньше, если бы я к нему обратилась, вышел на пенсию. Вернее, это так называлось прилично — пенсия, а на самом деле в новой стране никому не нужны были старые замминистры. А у Макса был не дед, а отец вполне работоспособного возраста, и как выяснилось, тоже по-своему адаптировавшийся к новым обстоятельствам. Короче, устав от внешнего блеска и полной пустоты внутри, я поступила, наконец, на журфак на вечернее отделение, а днем работала в «Останкино». А после, влюбившись в молодого питерского романтика, встреченного мной в одной из турпоездок в Европу, и вовсе уехала к нему в Голландию. Макс же поступил в какой-то экономический институт, пошел к отцу мириться, и на папиных связях начал уже другой, серьезный бизнес, который и вылился со временем в самую крупную аптечную сеть, многочисленные больницы, а теперь еще и заводишко.

* * *

Было уже совсем поздно, наверное, около часа ночи. Макс, как и обещал перед ужином, повез меня кататься по Москве. Я хотела посмотреть подсвеченную гламурными огнями тусовку в центре города, о которой столько читала и слышала от приезжающих из России знакомых, но Макс неожиданно оказался не тусовщик, интересных комментариев подкинуть моему туристическому любопытству не смог и, быстро провезя меня по двум-трем главным улицам, как-то незаметно и с явным удовольствием свернул на почти неосвещенную набережную Нескучного сада.

Москва летом действительно была хороша. Хотя летом вообще почти все в жизни кажется хорошим, и жить дальше хочется, и все проблемы, убивающие своей бесперспективностью в долгие зимние вечера, летом кажутся надуманными и ничего не значащими.

Было тепло, на набережной никого, огни фонарей романтично поблескивали в спокойной и почти величественной в своей равнинной неподвижности Москве-реке. Мне захотелось пройтись пешком. Мы оставили машину и пошли вдоль реки. Макс, наболтавшись и насмеявшись за ужином, вдруг стал молчалив, а я не знала, как прервать молчание.

После ужина в ресторане у нас произошел небольшой инцидент, по сути ничего важного, но у меня сильно изменилось настроение после этого. Когда принесли счет, то я первая, пока Макс отвлекся на очередной телефонный звонок, положила на блюдечко со счетом свою золотую кредитку. Когда Макс закончил разговор, он воззрился на нее таким удивленным взглядом, будто я положила не карточку, а живого ежа, а потом поднял на меня черные немигающие глаза. Что это был за взгляд — я не знала, но я от него вся внутренне съежилась, и мне почему-то стало еще вдобавок ко всему и стыдно. Я попыталась как-то оправдаться:

— Здесь дорого. Могу я заплатить свою половину? Я прилично зарабатываю.

Макс не удостоил меня ответом и продолжал молча внимательно смотреть мне в глаза. Мне ничего не оставалось, как протянуть руку и молча забрать свою кредитку.

— Вот и умница, — резюмировал Макс и положил в блюдечко свою карточку.

Инцидент вроде был исчерпан. Но странно, такая мелкая, казалось бы, и ничего не значащая сценка заставила нас обоих примолкнуть. Не знаю, что думал или чувствовал Макс, а меня мучил стыд. За что? Сложно было определить, но, наверное, точнее всего — за свой страх.

Платя за себя в ресторане, ты как бы подчеркиваешь свою независимость и обеспечиваешь себе алиби: ты тут просто ел, как человек с человеком, с другом или партнером. А во взгляде, который я получила от Макса, сквозил упрек или обида, за то, что я его боюсь, не доверяю ему, защищаюсь от него, оплачивая счет, пытаюсь превратить наш ужин в ужин просто друзей. Забрав свою карточку, я будто вошла на территорию, где Макс — мужчина, а я — женщина, причем на какой-то дикий азиатский манер, и в этом было что-то очень волнующее и опасное одновременно.

Я вовсе не хочу сказать, что за меня никогда не платили в ресторанах западные мужчины в Амстердаме. Но они никогда не смотрели на меня так, как посмотрел Макс. В Голландии даже оплата ими счета — акт дружеской договоренности, демонстрация равноправия и независимости, и в этом нет ничего сексуального. А здесь, парализованная Максовым взглядом, я поняла, что никакие игры в независимость и западную демократию, а именно полное западное лицемерие в отношениях полов, с которым мы умудряемся там влюбляться и даже жениться, в Москве никому не нужны. Я нравлюсь Максу как женщина, он позвал меня в Москву, пригласил в этот дорогущий ресторан, и моя попытка заплатить — демонстрация недоверия и страха, и я просто его обидела, словно попыталась оттолкнуть, не принять как мужчину…

Возможно, дело было в чем-то другом, и Макс думал об этом как-то иначе, но после этой сценки между нами пролегла невидимая трещина, а близость и родство душ, возникшие за часы ужина, когда мы сравнивали наши послешкольные годы, находили кучу совпадений и много и шумно смеялись, куда-то ушли. И теперь все серьезно.

Мне стало неуютно и одиноко, и смертельно захотелось, чтобы он меня немедленно обнял. И тотчас пришла мысль: если он меня сегодня позовет к себе, то я не поеду! Я абсолютно не готова начинать роман с русским мужчиной, на его территории и по его правилам. Какое-то чувство внутреннего самосохранения подсказывало мне, что это может быть слишком сильным для меня или даже опасным приключением. И, то ли от всех этих сумбурных мыслей, то ли оттого, что Макс шел очень близко и продолжал молчать, и не обнял меня — меня потянуло к нему еще сильнее. Мне стоило жутких усилий не дотронуться до его руки. Еще романтичность пустой ночной набережной, и эти бликующие в воде огни, и теплый ветер на моих голых плечах…

Через час Макс привез меня к моему дому, проводил до лифта, подождал, пока я в него войду, и ушел. Он не позвал меня к себе и не поцеловал на прощанье. Я чувствовала себя полной идиоткой.

День четвертый

Несмотря на сильную усталость, я всю ночь проворочалась на мамином раскладном диване, выделенном мне в гостиной, так и не заснув толком, от чего наутро у меня была тяжелая голова и синие круги под глазами. Этот диван… Поколения моей бабушки, такой раньше стоял в каждой квартире. Со временем их стали изживать, но вещи порой удивительно устойчивы ко времени. Матрас уже местами свалялся буграми, впивающимися в ребра, и к тому же нещадно скрипел старыми пружинами.

Всю ночь у меня в голове мелькали кусочки вчерашних впечатлений, какие-то лица людей из ресторана, амбал в ливрее, московские улицы, и, конечно же, немигающие глаза Макса. Причем картинки прокручивались по замкнутому кругу и обязательно заканчивались тем, что Макс или обнимал меня на набережной, или заходил со мной в лифт и целовал меня, прижав спиной к стене, от чего нажимались кнопки, и лифт начинал подниматься, или опять целовал меня, но уже в его машине, и я все время, как заклинание, повторяла его имя: М-А-К-С. Имя его мне нравилось просто до мурашек. В нем были и звонкая такая и одновременно твердая и упрямая «М», и открытая, честная и приятная «А», а «К» и «С» я воспринимала на английский манер одной буквой «КС» («Х»), и от нее отдавало чем-то очень сексуальным, как звук «кссс», которым мы приманиваем кошек, а также там слышалось английское kiss.

Проснувшись окончательно, я понуро побрела на кухню, полностью убедившись, что все-таки заболела любовной горячкой. То ли от бессонной ночи, то ли потому, что вчера на нервах я все-таки выпила больше своей нормы, но видок у меня оказался неважнецкий, и в виске что-то колотилось.

Мама с Машкой уже ушли работать, и я осталась в квартире одна. День опять обещал быть очень солнечным. Несмотря на полдесятого утра, воздух, попадая на кухню через распахнутую балконную дверь, уже был жарким.

Я сварила себе кофе в турке (отличная манера варить его в турке, а то все кофеварок понакупали в вечной погоне за экономией пяти минут. Надо мне купить себе в Голландию такую же) и села за кухонный стол, не зная, чем бы заняться.

Макс вчера сказал, что освободится сегодня опять не раньше семи вечера, так что мне предстояло придумать себе программу почти на весь день.

Бесцельно таскаться по раскаленному центру душного летнего города третий день подряд мне совершенно не хотелось. Я вспомнила, что Москва — город абсолютно не туристический ни своими непешеходными размерами, ни своей нецентрализованностью. Все здесь находится разбросанными пятнами, и передвигаться от одного пятна к другому без своей машины крайне неудобно. Моим излюбленным европейским способом передвижения, а именно — пешком, в Москве никуда не дойти, слишком огромная. Лезть в общественный транспорт не хотелось, там, кажется, теперь сконцентрировалась никем больше не разбавленная самая озлобленная часть населения, причем озлобленная в том числе именно тем, что жизнь вынуждает ездить на общественном транспорте. С машинами частников у меня вообще не складывалось. Во-первых, все они в основном были приезжие, причем часто — нелюбимые мной с давних пор хачики, с которыми я себя чувствовала небезопасно. Во-вторых, машины у них были такие, что уже в первый же день я сломала себе два ногтя, пытаясь открыть заклинившую заднюю дверку, и посадила мазутное неотмывающееся пятно на джинсы. Третья причина — сочетание отсутствия кондиционера и невозможности открыть окна и дышать жарким и напрочь загазованным воздухом раскаленной летней столицы. К тому же выяснилось, что ни они, ни я, не знаем, как куда проехать: я забыла Москву даже больше, чем предполагала, а они — никогда ее и не знали. И последнее препятствие, если не считать невероятнейших пробок на дорогах, — мы совершенно друг друга не понимали: они помнили только новые названия улиц, а я — только старые. Так что, отказавшись от прогулочной поездки в центр города, я решила поехать, наконец, к папе. Хоть отношения у нас были после развода родителей более чем прохладные, но не нанести ему визита, раз уж приехала, я не могла.

Папа у меня был консерватором и, полностью проигнорировав российский капитализм, продолжал, даже с какой-то внутренней гордостью, работать школьным учителем («Кто-то ведь должен, несмотря на мизерную зарплату, и в постперестроечные времена нести детям доброе, светлое, вечное?» — вопрошал он с улыбкой, подкручивая усы на манер д’Артаньяна). Выиграв какой-то крупный соросовский конкурс и получив вдобавок к довольно приличной сумме денег звание «Лучший учитель года» и предложение поехать преподавать в Америку, — от работы отказался, а деньги отдал школе, на закупку новейшего компьютерного зала, себе же попросив всего лишь новый кабинет, из тех, к которым прилагаются такие маленькие задние комнатки.

Папина комнатка оказалась вовсе не маленькой. Немного фантазии, и из нее получился настоящий кабинет с большим письменным столом, компьютером, полным набором оргтехники, маленькой кухонькой, где имелось все самое необходимое для легкого обеда или дружеского чаепития, а главное — (и надо думать, тут не обошлось без помощи любивших его старшеклассников) он умудрился втащить туда диван, мягкие кресла и даже постелить на полу ковер, так что лучшего места для встречи не придумать.

Папа для меня последние годы был темой очень сложной.

Двадцатидвухлетний студент, он чуть не сошел с ума от радости, когда я родилась. Он стал одним из тех отцов, которые точно знают в миллилитрах, сколько ребенок съел молочной смеси и не запаздывают ли с прибавкой положенные граммы. Щекоча меня усами и постоянно шутя, он окутал меня, как одеялом, сказочным миром, пропитанным его заботой и любовью. В том мире висящая над моей кроватью плюшевая утка с пришитым карманом ежевечерне приносила мне маленькую шоколадку, и всегда, годами, папа придумывал мне новую историю о том, где сегодня утке удалось ее найти и с какими приключения пришлось столкнуться. Он приносил мне в кровать стакан молока из холодильника, мы ели шоколадку и смотрели диафильмы. Я помню, как сидела в темноте на кровати, а он крутил ручку проектора, и на белой крашеной двери моей спальни мелькали цветные картинки, и папа на разные голоса читал мне титры, прибавляя всегда что-то от себя. Он проводил все свое время со мной в зоопарках и детских театрах, читал мне миллионы книг и учил меня рисовать. А летом на даче играл с соседом в шахматы, а я пока длилась игра, иногда по два долгих часа, сидела у него на коленях и желала ему выиграть. Все мое детство у нас с папой была невероятно сильная связь, я его просто боготворила, и их с мамой развод стал для меня шоком.

Но не развод осложнил наши отношения. Развод сам по себе ни на чем не сказался. Уехав жить в другую квартиру, папа поменял работу поближе к нам, и мы продолжали видеться каждый день. Если бы не его героические вставания в пять утра, чтобы доехать до нашего с мамой дома, отвезти меня в школу на метро, а самому успеть потом на службу, не учиться бы мне в одной из самых лучших школ Москвы. Но и этого ему показалось мало. После уроков он возил меня на все виды кружков и курсов, выходные проводил со мной на выставках и в музеях и по праву считал, что вложил в меня все, что мог.

До какого-то момента я полностью оправдывала его ожидания, везде успевала, учителя были счастливы, обсуждали мои таланты и то, как быстро из меня сложилась «личность». Но после моего непоступления в институт возникла первая трещина. Папа не одобрял моей работы на «Carrefour», его совсем не впечатляла моя непомерно огромная зарплата, и мы стали часто ссориться. Он считал, что я должна вернуться в лоно интеллектуального труда, а от всей этой коммерции «несет грязью».

Наши отношения немного выровнялись, когда я, пропустив после школы два года, все-таки пошла на журфак и устроилась корреспондентом в программу «Время». Когда мое лицо, хоть и всего на пару секунд в день, но все-таки замелькало в вечерних новостях, папа накопил денег на видеомагнитофон и записывал все мои репортажи и интервью на кассету. Но, не проработав в «Останкино» и трех лет, я внезапно и без каких бы то ни было предпосылок уехала жить в Голландию. Прощай родной язык, а, следовательно, и журналистика.

Мой новый, голландский образ жизни не радовал отца совершенно. Прибившись поначалу к университету, я ненадолго увлеклась учебой, но как-то непоследовательно, переходя с языкового факультета на искусствоведческий, пока и вовсе не забросила занятия. А позже, поработав официанткой в каждом втором кафе города (потому что меня ото всюду выгоняли через три дня), я и вовсе ушла в коммерцию, и открыла сначала одну фирму, потом вторую, пока не остановилась наконец на агентстве по недвижимости. Все это папа называл одним словом: торговля, письма его с каждым годом становились все грустнее и грустнее, а надежд вернуть меня в лоно интеллектуальных профессий — все меньше и меньше.

Очень к нему привязанная и, честно говоря, привыкшая к его постоянным похвалам, я сильно переживала, что нам не удалось прийти к взаимопониманию, и он во мне разочарован. Наша переписка становилась все менее регулярной, а темы — все поверхностнее.

Вздохнув и ткнув окурком в пепельницу, я пошла одеваться. Собираясь выйти из дома, я решила, наконец, проявить осмотрительность и воспользоваться нажитым за три дня опытом, и выбрала все самое немаркое: темно-синие джинсы, синюю же маечку (жара стояла невероятная) и белые кеды. На белых кедах я решила поставить крест и выкинуть их после поездки, поэтому носила их теперь спокойно, и что забавно: как по закону подлости с ними ничего не происходило, ни одного пятна, ну никто пока даже не наступил на ногу. Волосы я смотала в лохматый пучок с торчащими прядями, из чувства противоречия ухоженным и уложенным прическам москвичек, а краситься по поводу жары не стала вовсе. Завершали мой вид те самые пресловутые огромные солнцезащитные очки в стиле Софи Лорен. Оглядевшись в зеркале и придя к выводу, что выгляжу как турист в странах третьего мира, я удовлетворилась сборами и отправилась искать счастья с хачиками (на общественный транспорт я так и не решилась). Улицу, на которой находилась папина школа, конечно же, переименовали, и на какую — я забыла у него спросить, но вечным и нерушимым ориентиром служил магазин ЦУМ, располагавшийся почти в соседнем доме, так что на этот раз я была уверена, что смогу объясниться в машине.

* * *

Зрительная память — моя отличительная черта, меня не подвела, и нашлась я довольно быстро. Войдя на школьный двор, осмотрелась. Кругом сновали школьники, но как они были не похожи на нас в их возрасте! Набившую нам оскомину ужасную синюю форму, по всей видимости, уже отменили. Все дети — в одежде ярких цветов, у каждого — предмет зависти моего детства — импортный рюкзак, под мышкой — красивая папка, и вообще выглядело все очень по-западному. Наверное, уроки в младших классах уже закончились, на улице стояли машины встречающих родителей, детей разбирали и увозили домой. Тоже непривычно, нас забирали бабушки и вели за руку к метро. Старшеклассники же вообще поразили мое воображение, я с трудом могла отличить молодых учительниц от учениц, и уж точно большинство из них выглядело явно старше меня. Девицы были все огромного роста, грудастые, фигуристые, многие довольно сильно накрашены, одеты по-взрослому, парочка даже в чем-то вроде деловых костюмов, у многих на плечах лаптопы. В холле школы дежурил охранник в форме и стоял компьютер с камерами. Боже, это чтобы детей не украли? Неужели их тут крадут?!

Пройдя мимо охранника, я отметила, что он даже не оглянулся в мою сторону, я, по всей видимости, в его глазах полностью сливалась с массой старшеклассниц. Это было и приятно, и неприятно одновременно. Приятно, что, несмотря на то, что я ровно вдвое их старше, выгляжу их ровесницей. Чем неприятно — непонятно, наверное, мне в глубине души все-таки не нравилось до такой степени быть похожей на простую московскую школьницу.

Посмотревшись в зеркало (да нет, я вроде очень прилично выгляжу, а мент, наверное, просто ленивый балбес), я поднялась на четвертый этаж по широкой гранитной лестнице с затертыми скругленными ступенями и заглянула в папин кабинет. Урок был в полном разгаре. Размахивая руками, папа убеждал школьников в каких-то законах физики, школьники же — откровенно скучали, в тихой тоске глазея в открытые окна, из которых текла необычная жара, и ждали звонка. Я вспомнила, как себя чувствуешь в последнюю учебную неделю перед летними каникулами, и очень им посочувствовала.

Заглянув в приоткрытую мной дверь чуть поглубже, я тихонько постучалась. Папа повернулся на стук, увидел меня и расцвел в улыбке. Школьники тоже уставились на меня, без особого интереса, но, кажется, с надеждой, что мое появление внесет некоторое разнообразие в унылость происходящего, а может, если очень повезет, их даже отпустят.

Надежды их оправдались полностью. Папа с шутливой безнадежностью махнул детям рукой, как будто говоря: «Бог с вами, олухи», и всех отпустил, а меня подтолкнул за локоть к заветной задней комнатке.

— Устраивайся поудобнее, сейчас я всех вытолкаю, закрою дверь и приду, — бросил он на ходу.

Войдя, я огляделась, выбрала себе диван, скинула кеды, устроилась с ногами по-турецки и закурила.

Через полминуты появился папа, с всклокоченными, как обычно, на манер Эйнштейна черными с проседью жесткими волосами, торчащими рыжеватыми усами и в смешных круглых очках. Очки были новые, с тонкой золотой оправой, я таких не помнила, но по форме они в точности напоминали его старые очки, которые он не снимал все мое детство, а я любила сидеть у него коленях и разматывать маленькими пальцами прозрачный скотч, державший давно сломавшуюся дужку.

Сварив нам по чашечке турецкого кофе на имевшейся здесь же электроплитке, папа сел в кресло напротив меня, и я отметила, что, как и раньше, брючины серого в полоску костюма ему коротковаты.

— Ксюшка, ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть, — улыбнулся он еще раз, затягиваясь трубкой.

Папа откинулся в своем, хоть и линялом, но удобном гобеленовом кресле, и, заложив ногу на ногу, приготовился к долгому и приятному разговору. Я подсчитала, что мы не виделись уже года два, с момента его последнего ко мне визита. «Что я там у вас не видел?» — отмахивался обычно он, когда я спрашивала его о следующем приезде.

— Я тоже очень рада тебя видеть, — искренне сказала я.

— Какими такими судьбами тебя занесло, наконец, в наши края? Хорошо, ты хоть летом приехала, а то в другие времена года у нас здесь такая, знаешь, мерзость. А сейчас, — он махнул рукой в сторону окна, — просто рай!

— Ну надо ж было когда-то мне уже и приехать! Не видела давно Москвы, ну и стало интересно, как тут все теперь выглядит.

— Просто наконец «стало интересно»? Ты ничего не темнишь? — прищурился папа с шутливым подозрением.

Папа знал меня как облупленную, и даже то, что мы давно жили в разных странах, не мешало ему читать меня словно открытую книгу. Я решила, что ни к чему от него скрывать…

— Ну, есть вообще-то одно маленькое дельце, по которому я приехала, — призналась я.

— Ага, я так и думал! Рассказывай, если не секрет.

— Ну, дельце это — даже и не дельце, а так… Короче, я случайно познакомилась в Амстере с… мужчиной, моим клиентом, он живет в Москве, ну и, в общем… я к нему приехала… м-м-м… поближе познакомиться…

Папа моментально помрачнел. Отвел глаза, пытаясь скрыть пробежавшую по его лицу тень, начал слишком старательно вытряхивать трубку.

— Я еще ничего не знаю, мы виделись вчера первый раз. Может, ничего еще и не выйдет. Что ты так распереживался? — попыталась я как-то смягчить эффект сказанного.

Папа медленно выбил трубку, набил ее заново и поднял на меня серьезные глаза:

— Послушай меня, Ксения! Ты помнишь, что я тебе сказал, когда ты написала о своем решении остаться жить в Голландии?

— Помню.

— Ксения, дорогая… Ты знаешь, как я тебя люблю! Как я по тебе скучаю… Но жить в этой стране стало невозможно! И я был очень-очень рад, что хоть у тебя жизнь пройдет в нормальной обстановке! Ты помнишь, что как бы трудно тебе там поначалу ни приходилось, я всегда тебе говорил одно и то же: забудь дорогу обратно! Живи там и радуйся, что дешево отделалась! А теперь что ты удумала? Какой такой «мужчина»? У тебя, насколько мне помнится, в клиентах ходят одни эти «состоятельные господа», тьфу, гадость какая, которые от дури и свалившихся на них денег не знают уже, что бы им еще купить в Европе! И тебе из этих понравился мужчина? И как ты себе это представляешь, если, по твоему определению, у вас «что-то выйдет»? Он к тебе туда жить поедет? Или ты ПРИЕДЕШЬ ЖИТЬ СЮДА ОБРАТНО?!

— Па, ну мы пока ничего не загадывали. Да что ты, ради бога, так вообще разнервничался? Еще может ничего у нас и не будет! Хотя мне, если честно, хочется, чтобы было, потому что он мне реально нравится! И не за деньги его, а просто нравится, понимаешь? И вообще, ты хочешь, чтобы я одна всю жизнь прожила? Как ты? Как мама?

— А в Голландии тебе никто не понравился? Во Франции? В Америке, черт ее раздери? Только вот наш этот русский тебе один понравился, который к тому же живет в Москве?!

— Па, сердцу не прикажешь. Я не выбирала его как русского, я тоже, между прочим, не в восторге от того, что он живет в Москве. Это создаст проблемы, если мы решим вместе жить. Ты считаешь, я об этом не думала?

— Интересно знать, что ты придумала?

— Да ничего я не придумала. Буду решать проблемы по мере их поступления.

— Тогда жди их, обязательно получишь, сама напрашиваешься! Не живется тебе спокойно! И будешь решать их «по мере поступления», которое не за горами. Помяни мое слово!

Папа выглядел совсем расстроенным. Я пожалела, что меня так повело на откровенность, не могла будто прикинуться просто западным любопытным туристом!

— Мы вроде пришли с тобой к полному взаимопониманию насчет России? — потерянно спросил он.

На улице тем временем собралась духотища, солнце затянуло тяжелыми серо-желтыми тучами, поднялся неожиданный ветер, и, вероятно, собиралась гроза. Открытую нараспашку створку окна кинуло об стену так, что стекло чуть не разбилось. Папа встал, закрыл окно и принялся молча варить вторую турку кофе.

Да, мы действительно давно пришли с ним к полному взаимопониманию по поводу России. Папа считал и приложил все усилия к тому, чтобы я считала так же, что Россия — несчастная страна, где никогда ничего нормально не было, и, по всей видимости, уже и не будет. Народ русский исторически был жлобоват, труслив и одновременно наивен. Его всегда легко обмануть или запугать. Папа с прискорбием считал, что революция недаром случилась именно у нас, другие страны в нее поиграли-поиграли да и бросили, и только наши дуралеи довели дело до конца. А годы сразу после революции, а весь этот вопиющий в своей беспрецедентной жестокости сталинизм? Что же это за народ, позволивший такому случиться, к тому же не просто случиться, а просуществовать так долго?

Жлобство, по папиному мнению, проявляло себя в России буквально во всем. Да взять хотя бы пьянство. Всегда, исторически, русские пили много больше других, и ладно бы, становились от выпитого добрее, песни бы пели… Ан нет, одурев, они подсаживались, как на наркотик, на вторую свою отличительную черту — удивительную, редкую агрессию и озлобленность. А что еще может развиться в подавленном народе, прошедшем через все ужасы хотя бы одного отдельно взятого ХХ века? Преступления, до сих пор совершающиеся россиянами, просто леденили душу своей бессмысленной жестокостью. Даже не надо изучать историю, достаточно просто почитать заголовки газетных новостей («Муж убил жену диваном!», «Сосед расчленил соседа на тридцать частей за то, что тот затопил его квартиру!», «Ребенка задушили занавеской собственные родители!», «Рядовой убил семь человек и застрелился сам!»…)

А пресловутое русское воровство? Вся страна разворована начисто, каждый прет на своем уровне, что может, кто — нефть, кто — канцелярские скрепки из родного НИИ. В конце концов, как это несовременно, не в духе того, чем занимается последние десятилетия весь цивилизованный мир. Весь мир, например, сажает леса. И только русские их вырубают, причем каждый норовит украсть из заповедника себе на забор, и тем более противно, что забор все равно выходит уродливый — вкуса не хватило. Тут кроме денег надо еще иметь и вкус! А он — фрукт элитный, произрастает исключительно на почве спокойной и расслабленной жизни.

А коррупция и взяточничество? Для них, и папа нисколько не сомневался, что не по глупости, а специально, были созданы в стране все условия, потому что «рыба гниет с головы». Ни один же сантехник без взятки не поставит новой прокладки в кран! А потом эта русская совесть заедает поедом, и идут опять бухать, чтобы забыться, и снова по кругу: напились, пошли воровать.

Также одной из редких черт, на папин взгляд, было врожденное холопство. Перед вышестоящими русский человек готов унижаться и выслуживаться бесконечно, без намека на гордость и собственное достоинство, зато уж если попадается кто пониже…

И такое отсутствие индивидуализма, как в России, редко где встретишь. Отсюда и постоянные оглядки на соседа, и наш коммунальный образ жизни, вечное сравнивание себя и других, зависть, желание пустить пыль в глаза, выставить напоказ все самое лучшее. Исключительно на этой почве так хорошо прижилось в России идиотское понятие гламура, скопированное изначально вроде бы с запада, но только в России достигнувшего столь потрясающего размаха!

Все это к тому же щедро сдобрено соусом, замешанным на шовинизме, — прекрасная база для жлобоватой и озлобленной толпы. Бей немцев, бей французов, бей жидов!.. Да какая разница, кого бить, лишь бы выпустить пар и набить морду, в конце концов! Русские почему-то всегда свято и абсолютно безосновательно были уверены в своей исключительности, превосходстве своей нации над другими. Даже в последние годы все эти ново-русские миллионеры, выезжая на запад, вовсе не старались копировать европейскую культуру поведения, манеры и общественные установки. Нет, они будто специально работали над своим и без того исторически испорченным имиджем, противопоставляя себя западу, даже чуть ли не с гордостью, во всем своем бескультурье, и, в конце концов, просто бесстыдстве! Ну кто им, скажите на милость, сказал, что просто на основании того, что они наворовали денег (а никто на западе не сомневается в происхождении этих миллионов, там же не дураки живут, что бы русские о них ни думали), у них есть право так по-хамски себя вести за границей?

Недавно я столкнулась в Голландии еще и с таким определением, как «Russian-free hotel». Оказывается, настрадавшиеся от русского поведения на международных курортах западники стали массово требовать у турфирм отелей гарантий, что там не будет русских туристов! Не японцев, которые так ни на кого не похожи в поведении, не китайцев, даже не негров, в конце концов, а именно русских! Голландские туристические рекламные проспекты запестрели объявлениями: «Tailand without Russians!», «Russians-free Egypt!» Как же надо задолбать в конце концов голландцев, чтобы они, будучи довольно прижимистым народом, согласились даже переплачивать, лишь бы отдыхать «Russians-free!»

Как-то я стала свидетелем такой сцены: в маленький и тихий отельчик на одном из таиландских островов, где я жила до этого почти месяц, почти как «у бабушки на даче» (до того там было все тихо и по-домашнему) вдруг приехала компания российских туристов. На этом спокойствию пришел конец, в чем, переглянувшись с пониманием, сошлись во мнениях все отдыхающие. Первым же утром, выйдя на пляж, мы обнаружили там следующую картину: все лежаки были сдвинуты в кучу и заняты разбросанными вещами, прямо на пляж вынесены почти все столики из нашего небольшого отельного ресторанчика, на них был накрыт «завтрак» из лобстеров и прочих морепродуктов, стояло с дюжину бутылок шампанского, и что хуже всего — орала музыка из принесенного русскими туристами магнитофона, причем музыка убийственная, что-то из современной российской эстрады. Во круг всего этого с томным видом возлежала прибывшая вчера на арендованной яхте компания, состоявшая из непомерно толстых, хоть и молодых мужиков довольно неинтеллигентного вида, и их девиц в переливающихся какими-то блестками купальниках, принимающих на редкость открыточные позы. Как там развивались события дальше, я не знаю, так как на третий день, устав от российской попсы, переехала на соседний остров.

По работе имея дело исключительно с русскими «состоятельными господами», я научилась игнорировать подобное поведение, хотя сказать, что у меня росла гордость за то, что я русская, было нельзя.

Даже если я и забывала, откуда родом, то всегда находились желающие мне об этом напомнить. Жить на западе русской становилось все труднее. То тут, то там я постоянно сталкивалась с унизительными вопросами и нетактичными взглядами со стороны аборигенов и просто уже устала оправдываться. В итоге я гениально придумала себе защитную реакцию и теперь всегда на вопрос: «Are you Russian?» отвечала сразу с долей агрессии: «Yes. So what?» Вопросы после этого обычно заканчивались, но симпатии и сближению наций такое мое вынужденное поведение не способствовало. По степенно я начала скрывать, что я русская.

— Ты же была со всем этим согласна? — вернулся к разговору папа.

— Была… Но Макс не такой. И потом, возможно, он переедет жить ко мне. В смысле, я пока не знаю, чем это закончится. Может, вообще ничем. У нас пока ничего и не начиналось.

— Ну, раз ты приехала, то значит, что-то у вас, скорее всего, начнется. Так бы просто, если бы не сильно влюбилась, ты бы не приехала. Я прав?

Я только вздохнула.

— Пап, мне уже пора. Я позвоню еще, я тут две недели буду.

— Ты-то будешь. А вот я уеду послезавтра, — папа посмотрел на меня с сожалением. — В поход, на Алтай, на месяц. Ты ведь никого не предупреждаешь о своих планах, чтобы люди могли спланировать время, поездки, наконец! Свалилась, как снег на голову, без предупреждения. А теперь что я должен, по-твоему? У меня школьники. Группа. Я им с зимы поход обещал. Вечно ты так! И очень жаль, что не смогли поговорить о чем-нибудь более приятном, чем этот твой «не такой»… Как его зовут, говоришь?

— Максим.

— Значит, Максим… Ладно. Напиши мне, пожалуйста, подробное письмо, как вернешься домой. Обещаешь?

— Угу.

Мне внезапно захотелось побыстрее уйти. Я тоже не была удовлетворена тем, как прошел наш разговор. Чмокнув папу в щеку, вышла в коридор. Оглянулась. Папа стоял у двери и провожал меня умными, всепонимающими и от этого еще более грустными глазами.

На душе стало тяжело, но я отвлекла себя мыслями, что скоро опять увижу Макса, и пошла ловить хачиков, чтобы успеть домой к семи. На улице уже громыхал гром, резкие порывы ветра швыряли в глаза пыль с мостовых и гоняли по школьному двору оброненную кем-то газету, и, глянув на затянутое низкими грозовыми тучами небо, я поняла, что до ожидавшего Москву жуткого ливня остались считанные минуты. Успею поймать машину? На лицо мне упали первые крупные капли. Нет, пожалуй, уже не успею. Бай-бай все-таки, мои белые кеды…

* * *

Макс опять заехал за мной домой. Это было немного странно и непривычно: зачем делать такие петли по городу, если можно назначить встречу сразу в ресторане? Но было в этом и что-то приятное, он, кажется, за мной ухаживал. Или в Москве просто так принято? Я не знала, как и что сейчас делается в Москве на тему ухаживаний и свиданий, а поэтому не могла быть уверена в своей трактовке Максовского поведения и чувствовала себя очень неопытной, как в семнадцать лет. По голландским правилам, если тебя забирают на машине из дома, то нравишься ты, видать, уже очень. Нравиться ему мне очень хотелось.

Я провела непростые полчаса над своим чемоданом, выбирая, что бы сегодня надеть. Первый наш поход в ресторан оставил у меня впечатление, что одеться слишком нарядно в Москве невозможно. В Голландии все было наоборот, всегда была опасность оказаться overdressed. Я немножко поразмышляла, должна ли я на российской территории вести себя по местным правилам или считаться с ними мне вовсе необязательно. Но, вспомнив неприятный осадок, возникший у меня утром, когда я поняла, что школьный охранник искренне принимает меня за старшеклассницу, решила все-таки не рисковать и соблюсти московские условности, а именно — одеться подороже и поприличнее.

«Подороже и поприличнее» через полчаса примерок, трех выкуренных сигарет и бокала вина вылилось в шоколадного цвета шелковые турецкие шаровары на завязках и тунику с голыми плечами и спиной. На ногах — (вот черт, наверное, придется все-таки помучиться) высокие каблуки.

Максу результаты моих невероятных стараний, кажется, понравились, по крайней мере, когда я села в машину, он прицокнул на грузинский лад языком и расплылся в улыбке:

— Вах-вах-вах! Солнышко, ты выглядишь просто потрясающе!

Я присмотрелась к Максу. Похоже, что его вчерашнее молчаливое настроение полностью улетучилось. Черные его глаза блестели, темные волосы чуть растрепаны, выглядел он веселым, и хотя под глазами я разглядела следы усталости, в целом он был ужасно хорош. Никаких цепочек, браслетов, кулонов или перстней — одет изящно и просто, белая льняная рубашка, чуть больше, чем надо, расстегнутая на загорелой груди, и синие джинсы, ничего лишнего.

— А я начинаю в Москве стараться, — улыбнулась я в ответ.

— Я тоже. Вот собрался сегодня заехать за тобой на мотоцикле по приколу, да дождь помешал… — мобильник Макса заиграл мелодией Эннио Морриконе. — Блин, достанут же, погоди минутку, солнышко, — бросил он мне и гаркнул в трубку: — Я! — И потом после паузы, резким, изменившимся голосом: — Этот кегель конкретно мутит! Ты с губером договорился? Вот и ху… — оглянулся на меня и осекся, — делай, короче, че договорились. Ты доки подготовил? Шли и не ссы, — покосился на меня еще раз. — Что значит не наш тендер? А чей? Давай-давай, узнай у Дмитрича и засылай доки. Наш тендер будет, чей же еще? И больничка наша будет к июлю, я же сказал. Чао.

Повесил трубку и пожаловался:

— Ни черта не могут по-нормальному чтоб сделать! Одни накладки. Так о чем мы тут? Да, на мотике тебя хотел покатать, да дождь не в тему пошел. Голодная?

Я кивнула.

От его резкой телефонной интонации и упоминания слов типа «губер» и «тендер» я почему-то притихла. Машина мягко тронулась, я расположилась удобнее и закурила, порадовавшись про себя, что дождь избавил меня от радости ехать сейчас на «мотике».

Макс вел по-кошачьи, откинувшись далеко назад на спинке сиденья, одной вытянутой рукой слегка придерживал руль, ехал не быстро и плавно, не как хачики, и от него исходили уверенность и благополучие.

Опять заиграла музыка его мобильного.

— Да, — сказал Макс на этот раз совсем другим тоном. — Светлана Васильевна, дорогая, вы мне второй раз уже файлы отправляете, которые у меня на мобильнике не открываются. Пожалуйста, отправьте снова в другом формате. Я все посмотрю и обязательно подпишу завтра. У Саши с утра в офисе получите копии… До свидания… да… и вам… вам также непременно всего хорошего.

Ну воспитанный такой приличный мальчик из хорошей семьи. Да, подумалось, русский бизнес требует от человека умения общаться во всех жанрах.

Макс прервал мои мысли, посчитав, наверное, что должен мне какие-то объяснения:

— Мы тут с Сашей, моим партнером, решили еще пару новых больничек построить. То, что у нас уже есть — это, конечно, замечательно, но новые тоже не помешают, да? — он подмигнул. Настроение у него и правда было сегодня отличное. — Вот к июлю, наверное, начинаем строиться, к сожалению, обе опять не в Москве. Мне в связи с этим приходится много ездить по стране, так что как ты смотришь на то, чтоб я взял тебя с собой? С гостиницей вопрос решим.

Мысли завертелись в моей голове каруселью. Что значит с гостиницей вопрос решим? В смысле, что у меня будет свой номер? Зачем мне с ним ездить? Он что, надолго уезжает? Я чувствовала себя комфортно с Максом только на расстоянии, когда же он оказывался в непосредственной близости, то умудрялся парой фраз, интонацией и своим сумасшедшим пристальным взглядом моментально выбить из меня всю уверенность в себе и запутать все мои мысли и планы.

— У меня вообще-то обратный билет через две недели, — попыталась я внести ясность в мои планы.

Макс даже удивился:

— Ну и что? Какой такой шашлык-машлык? На когда он у тебя?

Я порылась в сумочке и вытащила сложенный вдвое и уже изрядно помявшийся билет.

— Осталось двенадцать дней.

— Можно мне посмотреть?

Не дожидаясь ответа, Макс взял у меня билет и небрежным жестом выкинул его в окошко. Вывернувшись назад, я в полном шоке пронаблюдала, как, покрутившись в воздушном потоке, билет спланировал прямо в лужу, где был тотчас раздавлен проехавшей машиной.

— Ты что сделал?! — выдохнула я в ужасе.

— Ай! Упал, — весело хохотнул Макс. — На когда, значит, ты говоришь, у тебя был билет?

— Впереди двенадцать дней, — сказала я растерянно. — Зачем ты так сделал? Он же денег стоил.

— Чего-чего он стоил? А мои чувства, по-твоему, ничего не стоят? Солнышко, расслабься. Ты остаешься тут, и мы на следующей неделе вылетаем с тобой в Нижний. Паспорт у тебя с собой? Можно мне его тоже посмотреть?

— Нельзя!

Не хватало только, чтобы вслед за билетом на московских мостовых очутился и мой голландский паспорт. Макс прочел мои мысли.

— Да не буду я выкидывать твой паспорт… нажитый непосильным трудом, — заверил меня он. — Хотел просто глянуть, до которого у тебя виза.

Зарывшись с головой в сумочку, я нащупала там паспорт и, на всякий случай все-таки не доставая его, проверила даты визы.

— Виза тоже заканчивается через две недели.

— Ну тогда оставишь паспорт мне. Придется вопрос этот супер сложный решать. Открываешь бардачок, — командовал Макс тоном, не привыкшим к возражениям. — Там желтенький блокнотик видишь? Вырываешь листочек, пишешь на нем свой московский адрес… Что там еще может понадобиться? Я позвоню друзьям в министерство и все узнаю, короче.

Как зомби, плохо соображая, что делаю, я написала мамин адрес на вырванном листочке и вложила в паспорт. Покрутила паспорт в руках и засунула обратно в сумку.

— Макс, ты не понимаешь. У меня там бизнес. Я и так его бросила на девочек… А они даже по-русски не говорят, всех клиентов упустят.

— Бизнес? — протянул Макс и присвистнул. — Это тот, который я уже видел? Девочка моя, ты вообще не создана для бизнеса, я тебе не говорил? Дома твои ни к черту не годятся. Я вообще удивляюсь, как ты там концы с концами сводила раньше. Забудь ты. У нас теперь совершенно другой будет бизнес. Будешь со мной строить больницы. Хочешь? Или ничего делать не будешь вообще. Как тебе нравится.

Я не понимала. Таким своеобразным образом он мне делает предложение остаться с ним в Москве?!

— На следующей неделе вылетаем в Нижний, — как ни в чем не бывало продолжал тем временем развивать свою мысль довольный собой Макс. — Там три дня, потом в Пензу, еще пару дней… Извини, что не Париж, да только что мы с тобой в Париже не видели? А больницы — это здорово! Ты увидишь. У нас тут, правда, все через одно место пропихивать приходится, но зато когда смотришь, как сотни пациентов, совершенно бесплатно проходят курсы лечения на потрясающем диализном оборудовании… Реально ничего же такого раньше не было. Раньше почечники, например, в очередях по полгода записывались на один имеющийся в области агрегат, или в Москву ездили, кто мог как-то себе это пробить. А теперь все на местах, бесплатно, по страховой карте. Доступно, удобно, красиво, без очередей…

Макс говорил, словно описывал свою мечту. Глаза его блестели, а рука поглаживала полированный деревянный руль.

— А как так, что это выходит людям бесплатно?

— Да так. За деньги предоставить сервис — ума много не надо. А мы делаем так, что из бюджета идет проплата за лечение. И нам хорошо, и людям, наконец, что-то достанется. Я тебе объясню схему, если интересно…

Но объяснить он ничего не успел. Запев мелодией из «Однажды в Америке», у Макса опять оживился телефон. Послушав минуту молча, Макс неожиданно сильно ударил по глянцевой приборной панели ребром ладони, чертыхнулся и остановился на обочине.

— Мне тут надо поговорить с нехорошими людьми на понятном им языке, — обратился он ко мне, зажимая ладонью трубку. — Ты посиди минутку, я выйду из машины, мне перед тобой неудобно ругаться.

И действительно вышел из машины. Дверь за ним закрылась и полностью звукоизолировала меня от внешнего мира. О чем он говорил, было не слышно, но то, что он сильно ругался, было очевидно и по его жестикуляции, и по тому, как нервно он расхаживал туда-сюда вдоль машины, рассекая ладонью воздух.

— Может, ты сегодня занят, и бог с ним, с ужином? — спросила я робко, когда он сел обратно за руль.

— Дарлинг, я всегда буду занят. Что ж мне теперь, отказать себе в удовольствии провести вечер в обществе такой красивой женщины? Поэтому я и говорю, ты полетишь со мной, иначе нам вообще некогда будет общаться. Знаешь, чего мне стоит второй день подряд освобождаться к семи? Долго я так не смогу, а видеть тебя мне очень приятно.

Говоря это, он слегка дотронулся до моего запястья и чуть задержал свою руку. По мне прошла волна мурашек — то ли от его прикосновения, то ли от жесткости и ледяной определенности этого его «всегда буду занят». Что я делаю в его жизни, в Москве? — подумала я, впервые осознав, насколько различны наши миры. Может быть, папа с мамой и правы: я уже настолько принадлежу тихому и размеренному европейскому образу жизни, что зря связалась с русским бизнесменом. Моя закаленная когда-то русская нервная система уже совершенно атрофировалась от расслабленной жизни в городе, где рабочий день заканчивается к пяти, ну максимум шести вечера. И вовсе не потому, что у нас в офисах вырубают электричество после шести часов, а просто всей стране мучительно жалко отдавать работе слишком много времени, есть и другие вещи, которыми мы хотим успеть насладиться в этом, лишенном какого бы то ни было другого смысла, кроме получения удовольствия, проекте под названием «Ну вот я и родился. И что мне теперь с этим делать?»

Голландская социальная реклама надрывалась не одно десятилетие, пытаясь бескорыстно втолковать толпе вечные ценности. Я вспомнила, как напротив моего дома несколько месяцев (и причем полностью за счет государства) висел рекламный щит: на фоне яркого неба на качелях нам навстречу летит маленькая девочка, ветер развевает волосы, в глазах солнечные зайчики. Подпись внизу гласила: «There is also a life besides your job!» Или вот телевизионный ролик: мужик в галстуке, в полосатой офисной рубашке с закатанными по локоть рукавами и с шахтерским фонариком на лбу, истекая потом, роет огромной лопатой подземный ход. Через полминуты мы видим конечную цель его трудов: перепачканный с головы до ног, он наконец вылезает из-под земли на зеленой поляне, усыпанной ромашками. Стрекочут кузнечики. На заднем плане за поляной виднеется комплекс небоскребов офисного типа, откуда он, как с каторги, только что сбежал. Мужик оглядывается и, расплываясь в улыбке от счастья, показывает офису выразительно выпрямленный средний палец. Голос за кадром: «There is also a life outside your office!»

Я вообще никак не понимала этих новых русских, так обильно разбавивших последние списки Форбса своими русскими фамилиями. Почему они, например, до сих пор, не останавливаясь, работают, как какие-то кролики «Duracell»? Ведь денег там уже, понятно, хватит на поколений десять вперед. Почему не бросить все это к едрене фене и не пожить все-таки в свое удовольствие? Жизнь, на мой взгляд, состояла только частично, процентов, может быть, на двадцать, из карьерно-финансовой сферы (я называла про себя все эти темы «I can do it» и визуализировала при этом плакат, висящий в туалете моего амстердамского офиса: бодрая американская фабричная деваха из тридцатых годов, в гороховом сарафане и красном платочке на голове, гордо показывала зрителям свой накачанный бицепс). Основная же и наиболее приятная часть жизни складывалась из таких вещей, как свободное время для того, что тебе приятно. Например, любить или путешествовать, танцевать или играть на саксофоне, иметь возможность часто оказываться там, где хочешь, и делать то, что хочешь. Всего этого русские бизнесмены были лишены начисто, и никакие деньги не помогали им получить удовольствие от жизни. Более того, на мой взгляд, они им даже мешали в этом!

Вся жизнь сводилась к работе и мучительному поиску, чем бы заглушить остаточные метания неспокойной русской души, которая, несмотря на все прикладываемые усилия, отказывалась немедленно умирать и при полном отсутствии фантазии заканчивалась обычно или круглосуточным распиванием «Krystal» где-нибудь в давно уже не модном на западе Куршевеле, или, в лучшем случае, — подмосковным стрелковым клубом, или рыбалкой на Маврикии.

Казалось, что русские миллионеры с особенной тщательностью запрограммированы на мысль, что деньги купят им бессмертие. Будто на крысиных бегах, здоровые, красивые и умные мужики, не жалея себя, неслись к могиле, не успевая на ходу не то, что получать удовольствия, но даже и не замечая ничего вокруг. Вспомнился печальный анекдот: The sad thing about the rat’s race: even if you win — you are still a rat!

А потом… Потом мы наблюдаем их катарсирующими скупыми мужскими слезами в каком-нибудь типовом шедевре современного российского кинематографа, где преследуемый за роковую ошибку бизнесмен впервые за последние пятнадцать лет, почти бескорыстно отданных службе неизвестно чему и ради чего, добегает до деревни своей юности и, открыв перекосившиеся ставни отцовской деревенской хаты, вдруг до боли ясно видит перед собой лысую поляну с одинокой коровой, а за ней — неспешно текущую плюгавую речонку. Играет музыка, и текут слезы зрителей: герой духовно переродился, впервые за многие годы разглядев вокруг себя гармонию природы!

Или дело не в деньгах, а в чем-то другом? Максу действительно нравилось, что люди смогут бесплатно получить качественную медицинскую помощь? И все это — благодаря ему?

— А тебе нравится так много работать? Ну, вместо Парижа сидеть в Пензе? — спросила я как можно более нейтральным тоном.

Макс посмотрел на меня удивленно:

— Нравится? Ну у тебя и вопросы! Не знаю, нравится ли мне. Не знаю, Ксюш, не думал. Дел до хрена.

Он, оказывается, не думал об этом! Меня его ответ просто потряс. Ладно бы нравилось — странно, конечно, как такая жизнь может нравиться, но о вкусах не спорят. Или не нравилась бы, но была какая-то жесткая необходимость, например, дома сидели бы умирающие от голода четверо детей или больная мать, нуждающаяся в дорогом заграничном лечении… Но он, как выяснилось, отдавал всю жизнь бизнесу, даже не задумываясь, нравится ли ему это!

Господи, что же за узость мировосприятия надо вообще иметь, чтобы так упорно не замечать вокруг себя обаяния и прелести самой жизни! А про «не знаю, нравится ли», — полнейшее вранье и самообман! И простейший пример, знакомый всем до боли, — это про бабу. Любой мужик безошибочно поймет, что женщина ему нравится. А если не знает, нравится или нет, — то, разумеется, не нравится! Как еще? Когда что-то нравится — то это понятно сходу.

Как мне хотелось научить Макса, пока еще не слишком поздно, остановиться и разглядеть вокруг саму жизнь! Краски закатного неба, солнце, вкус еды, прохладность легкого белого вина на небе или счастье лежать в траве, бессмысленно улыбаясь проплывающим облакам. Счастье сделать глубокий вдох (которое тоже принималось нами за должное, и только астматики знали разницу) и почувствовать вкуснейшую сочность воздуха после летней грозы. И всего-то на это требовалось хоть на минуточку остановиться и сосредоточиться на чувствах, но именно подобного люкса никто почему-то упорно себе не позволял. Позволяли яхты, многомиллионные квартиры, какие-то невероятные машины, но только не счастье просто от того, что живешь и дышишь. Это было слишком просто, и слишком поэтому недоступно. И как это было жаль! Ведь от жизни можно получать столько удовольствия!

— А ты зачем вообще работаешь? Ну, в смысле, с какой целью? Много денег заработать? И сколько тебе надо? — Я понимала, что нарушаю все приличия, задавая такие вопросы, но мне стало крайне интересно, в чем вообще тут можно находить цель и смысл.

Макс, казалось, не считал мои вопросы неприличными, они, скорее всего, для него были просто непривычными.

— Да нет, — попытался он искренне ответить. — Не в деньгах дело. В смысле, я как-то не задумывался, что делаю это, чтоб заработать много денег. Я просто так живу. Кто-то же когда-то должен превратить нашу страну в нормальную? Иначе что, если вот так разъедутся все по Парижам да Амстердамам? Парижанам-то может там и нормально, а наши пускай вообще подыхают? Мне интересно вот так взять и сделать где-нибудь в Перми нормальную больницу. Понимаешь, не просто бабла срубить, а сделать нормальное дело. Потом, что значит «много денег»?

Он обвел рукой то, что было за окном машины. Мы как раз въезжали на Калининский проспект (сорри, на Новый Арбат, вспомнила я), и за окном переливались вывески казино, кругом прямо на тротуарах были нагло припаркованы сумасшедше дорогие автомобили, тусовались мужчины в костюмах, девушки на каблуках, все сверкало и искрилось, короче, та самая вечерняя Москва, которую я хотела посмотреть давеча.

— Для того чтобы в Москве чувствовать себя комфортно, действительно денег надо много, — продолжал Макс. — Кроме того, у меня есть определенный статус, мне надо его поддерживать. И, в конце концов, все мои деньги вложены в бизнес, и вытащить их быстро невозможно.

С тем, что в Москве надо иметь много денег, я была вообще-то уже согласна. Все цены тут брались будто с потолка, словно никто никогда не бывал за границей и не знал, что нормальный салат в отличном ресторане в одном из лучших городов мира стоит от и до, а не столько, за сколько его продают в московских заведениях. А цены на недвижимость? А качество этой недвижимости? Моя обычная амстердамская квартира в Москве называлась бы ну просто супер «элитное» жилье.

— И потом у меня есть дочь. И мне бы хотелось обеспечить ей нормальное будущее, — серьезно добавил он после паузы.

Макс уже говорил мне, что очень любит свою дочь. Я никогда не расспрашивала его о ней подробно, частично — потому что не слишком любила детей, а частично — оттого, что это было, наверное, для него чересчур личным, и говорить на такую тему мне почему-то казалось неловко.

— Я тебя с ней обязательно скоро познакомлю, — сказал вдруг Макс. — Классная девчонка получилась.

Я замерла. Его желание нас познакомить было мне, конечно, лестно, но знакомиться большого желания у меня не возникало — я никогда не знала, как себя вести с детьми. Даже в самые первые и тяжелые годы моей эмиграции, когда я уже рассталась с тем парнем, ради которого меня унесло в европейские степи, и обнаружила, что нахожусь на грани полнейшей нищеты, я всегда старательно избегала работать бебиситтером, предпочитая детям общение со взрослыми и пополняя свой послужной список подработками во всевозможных ресторанах и кафе. Из-за моего неумения носить по три тарелки в каждой руке меня обычно ставили помощником повара, — работа не сказать, чтобы очень приятная, например, резать лук по тридцать луковиц подряд, но зато избавляющая от необходимости искусственно улыбаться и тянуть с сияющим лицом: «Ой, какая у вас милая крошка!» Были у такой работы и другие плюсы, в частности, сейчас я могла похвастаться тем, что готовлю не хуже любого профессионала. А в жизни все надо уметь, считала я, и умение готовить вкусные ужины никому еще не помешало.

— Она живет с мамой? — попыталась я отвлечь разговор от знакомства с милой крошкой.

— Да. В нашем бывшем доме. Это недалеко от Москвы. Там хоть как-то можно еще дышать.

— А ты где живешь? Ты оставил им дом после развода?

— И купил себе другой, недалеко от них, тоже по Новорижскому, а московской квартирой уже почти не пользуюсь, так только, если лень ехать. Сначала мы переехали загород из-за дочки, сразу как она родилась, а потом и самим понравилось. А сейчас я привык уже. Знаешь, так классно хоть вечером оказаться на чистом воздухе… И Дашку, дочку, забираю иногда к себе… — он покосился на меня, проверяя, интересно ли мне все это. — У нее и спальня есть в моем доме своя, и игрушки. Она всегда спит с одним и тем же зайцем, огромным, плюшевым таким, он уже весь старый и облезлый, из ушей вата лезет, аж зашивали… Васей его зовут, зайца, — хохотнул Макс, продолжая тему. — Пробовал заменить его медведем, купил нового, классного мишку — ни в какую! Слезы! Только зайца своего хочет и все, обнимает его ночью мертвой хваткой. Сильная растет девчонка!

Да, подумала я, если у нас с ним что-то получится в будущем, то познакомиться с Дашей мне придется непременно, и хорошо бы я ей понравилась.

— А сколько ей лет? — спросила я, обреченно прикидывая в уме, можно ли найти с Дашей общий язык или придется сюсюкать.

— Пять исполнилось, но она девица взрослая не по годам. Тебе понравится, — заверил меня счастливый отец.

Мне ужасно хотелось спросить о причине развода, но я постеснялась. Захочет — расскажет как-нибудь сам. К тому же в машине опять заиграла мелодия его мобильника.

* * *

За ужином все прошло на этот раз очень мило.

— Я правильно понял, у какого окна вы заказывали столик? — спросил пожилой метрдотель в синей форме и фуражке с блестящими пуговицами, чуточку слишком услужливо провожая нас к нашему месту.

Я поняла, что Макс не просто потрудился выбрать хороший ресторан на вечер, но даже заранее оговорил, где хочет сидеть. Наш столик у самого окна позволял любоваться изящно обрамленным чугунными решетками бульваром за стеклом, и действительно оказался, на мой взгляд, лучшим в зале. В антикварном серебряном подсвечнике уже горела белая свеча — просто и со вкусом создавая романтичную атмосферу, стол был накрыт белой льняной скатертью, приборы и хрустальные бокалы красиво поблескивали. Я посмотрела на Макса с одобрением, и (или мне только показалось?) в его глазах мелькнула радость похвале.

Нам пришлось опять пройти, как сквозь строй, под взглядами посетителей ресторана, но сегодня меня это уже не взволновало, — ко всему можно привыкнуть, в конце концов. Ну и подумаешь… Я тоже походя испепелила взглядом парочку столиков, и один из них мне даже удалось смутить — там быстро отвернулись. С волками жить… — улыбнулась я сама себе.

Я уже стала осваиваться с московскими ценами и, не подавившись, пила вино по сто шестьдесят евро бутылка. Интересно, Макс всегда так шикует, или все-таки это специально ради меня? К вину я выбрала довольно хорошо получившийся у повара салат с белыми грибами и запеченную осетрину на горячее (немного пресно, но соус с анчоусами придал рыбе остроты). У Макса оказался отличный вкус на рестораны, и сегодняшнее заведение понравилось мне не меньше вчерашнего. Слава богу, он не страдал российской манией японской кухни, а то даже после нескольких дней, проведенных мной в Москве, у меня сложилось впечатление, что столичные жители просто помешались на всех этих сашими и роллах. В каждом, даже не японском заведении, был японский раздел в меню.

— Солнышко! Давай выпьем за тебя, — поднял бокал Макс.

— Спасибо, дарлинг! Хотя такое вино я бы выпила даже за коммунистическую партию!

Макс пропустил шутку мимо ушей.

— Нравится вино? — спросил он.

— Макс, мне все нравится! И ресторан замечательный. И ты тоже, — добавила я чуть тише.

Макс опять поднял на меня свои немигающие глаза, и на этот раз мне удалось выдержать его взгляд.

Когда принесли счет, попыток платить за себя я больше делать не стала. Оказалось, что это довольно легко. Я курила и, откинувшись на спинку стула, молча наблюдала, как ему дали счет, он достал бумажник, вынул оттуда кредитку и положил в папочку, которую тотчас забрал официант. Ни он, ни официант не ожидали от меня никакого участия в происходящем, и оказалось, что я могла просто не делать ничего. Сидеть и смотреть. И почему-то это было даже приятно.

Выйдя из ресторана, мы повернули на бульвар. Наша машина осталась припаркованной чуть выше по улице.

— Пройдемся? — спросил Макс. — Мне надо подождать одного человека, моего партнера. Он весь вечер готовил кое-какие бумаги, и я должен их сегодня еще подписать. Ты же никуда не спешишь?

— Да нет, куда мне спешить? Дома меня достает разговорами мама. Не пробовал пожить сейчас с мамой в одной квартире?

Макс коротко хохотнул и, неожиданно оказавшись на газоне, прыгнул на бордюр, отделявший бульвар от проезжей части.

— Смотри, Ксюха, как я оказывается еще могу! Сто лет не пробовал.

Он балансировал руками и медленными шагами продвигался по парапету. В глазах его заиграли совершенно мальчишечьи чертики.

И этот парень, работая по четырнадцать часов в сутки, пробивает в Кремле какие-то схемы, по которым отчаявшиеся почечники получат бесплатное лечение в построенных им больницах?!

Наконец Макс легко спрыгнул обратно на землю, и мы пошли по бульвару. Минут через пять, когда мы проходили мимо какого-то памятника (я, разумеется, уже не помнила кому, хотя раньше знала бульвары как свои пять пальцев), его рука легла на мое плечо. А еще через пару минут он остановился и повернулся ко мне. Мне казалось, что еще чуть-чуть, — и он меня поцелует. Я замерла и, кажется, перестала дышать, но — и это было в лучших традициях русского жанра — у него мгновенно зазвонил телефон.

— Вот дьявол! — выругался Макс, убирая руку, чтобы вытащить мобильный из кармана. — Да, Сань! Ну тут я, тут! Где ж мне еще быть? Ты в машине? У ресторана? Иду, ща… Сиди жди.

— Он уже приехал? — спросила я, просто чтобы как-то разрядить ситуацию.

— Приехал, — пробурчал Макс недовольно. — Давай подойдем к его машине. Я быстро подпишу и опять полностью в твоем распоряжении.

Пройдя по бульвару обратно, мы опять оказались у ярко освещенного входа в ресторан. Прямо на тротуаре нас ждала черная «Ауди». Когда мы приблизились к машине, тонированное окно тихо прожужжало вниз, и на меня с интересом уставились два голубых глаза.

— Ага! Так вот значит, с кем пропадает наш дорогой директор последние дни! Та самая интуристка! Из братской Голландщины! Обожаю пить за здоровье гостей столицы! — произнес обладатель голубых глаз довольно пьяным голосом, и прежде, чем я успела что-то ответить, окно поползло вверх, а дверка с водительской стороны открылась, и перед нами вырос высоченный худой парень, на вид лет около сорока. Одет он был в добротный серебристый костюм в тонкую полоску и белую рубашку, а его блондинистые волосы были тщательно зализаны назад и уложены, видимо, гелем, совсем на бандитский манер начала девяностых. Я отметила про себя, что он неплохо осведомлен: даже знает, что я из Голландии. Наверное, Макс в офисе про меня говорил, иначе откуда? У меня на лбу ж не написано, откуда я приехала.

— Значит, пока я там в офисе, можно сказать, надрываю последнее здоровье, у вас тут международные отношения укрепляются? Похвально! Молодцы!

Я окончательно перестала сомневаться, что этот тип уже сегодня немало выпил, чтобы скрасить себе вечер, проведенный с бумагами. Макс же не вмешивался в происходящее и молча смотрел, как Саша огибает машину и подходит к нам. Прижимая к себе локтем черную кожаную папку с документами, он одновременно делал попытки прикурить.

— Друзья, вы ведь не откажете ветерану экономического труда в одном коктейле? — выдохнул он, затянувшись, наконец, сигаретой. — Здесь буквально за углом есть потрясающе гостеприимное заведение, где одиноким путникам в ночи наливают отличный «Мохито». А?

Макс устало посмотрел на меня и развел руками, как бы говоря, что ничего не может сделать, вот такой у него партнер.

— Ну пошли, Мохито, — согласился Макс без особого энтузиазма. — Только по-быстрому. Нам и без тебя было неплохо. Да? — Макс внимательно посмотрел на меня, и его рука опять оказалась на моем голом плече. — Ты не замерзла, солнышко мое? Ты в мурашках.

Мы отправились к какому-то заведению, похожему на смесь бара и ночного клуба, который действительно оказался прямо за углом. Пройдя мимо внушительного секьюрити, состоявшего из двух здоровенных угрюмых мужиков, мы попали в шумный, битком забитый маленький зал, где табачный дым висел сплошной завесой, так, что я с трудом видела происходящее.

Саша с видом завсегдатая провел нас сквозь толпу к барной стойке.

— Заенька, — обратился он к молодой девице в черном кожаном лифчике вместе одежды. — Сделай нам три «Мохито», а лучше сразу валяй четыре. Я пью по два зараз! Возможно, мне просто есть, чего сегодня отпраздновать?!

Макс посмотрел на меня и закатил глаза, извиняясь за товарища. Я дотронулась до его руки, покачала головой, — все в порядке, не волнуйся, не такой уж я и интурист, чтобы приходить в шок от вида пьяного мужика. Мало я их видела, что ли?

Саша тем временем сел на высокий барный табурет рядом со мной и довольно откровенно стал меня рассматривать.

— Ну и как вы там, бедные, прозябаете на чужбине? Мучаетесь, поди? Загниваете? — обратился он ко мне, пытаясь чокнуться своим «Мохито».

— Да ничего так прозябаем. Не жалуемся, загниваем молча, — ответила я уклончиво.

Меня ужасно раздражали такие вопросы — как мы там, а вы тут. Я была уверена, что люди, которые в XXI веке все еще мыслят категориями стран, — страшно ограниченные и закомплексованные типы. Какие на фиг страны и границы в наше космополитичное время? У всех нормальных людей уже есть приличные паспорта, самолеты соединяют любые точки мира, билеты по нашим временам стоят вполне умеренно, и мыслить в терминах «вы там» — просто какая-то культурная отсталость. Макс вот, например, молодец, ни разу не задал мне этого идиотского вопроса: как вы там?

— А вы здесь как? — спросила я в ответ у Саши.

— О-о-о! А мы здесь просто супер! Местами. Теми, что не в говне, — заржал в ответ голубоглазый блондин. — Хотя вот Максим Сергеич у нас всегда в порядке — спасибо зарядке, он не рассказывал? — И, не дожидаясь моего ответа, продолжил: — Максим Сергеич у нас ваще молодец! И всегда молодцом был, еще с Плешки, где моя счастливая звезда соизволила поместить нас в одну группу. Он ни хера, пардон, там не учился, пробухал все, что нашел, и с товарищами делился щедро, ну не всем, конечно, самых раскрасавиц никому не давал, берег для себя, но вот с алкашкой и баблом не жадничал. И угадай, кто после этого из института вылетел? Думаешь Максим Сергеич да-ра-гой? Не-а. Упс… — уронил пепел на брючину и сдул его прямо на меня. — Ваш скромный покорный слуга! Выперли меня, радость наша заморская, и не вздрогнули. И если б не Максим наш дорогой Сергеич, сидел бы я ща на… хер знает, короче, где сидел бы, — закончил он свою речь и погладил проходившую мимо незнакомую девицу прямо по заднице. Та проплыла дальше, даже не оглянувшись.

Все это начинало меня доставать. Вспышки чужой зависти, неудовлетворенность жизнью, да еще и в алкогольном варианте в каком-то противном клубе, — и это сразу после романтического ужина при свечах и почти уже было случившегося поцелуя на бульваре.

Я посмотрела на Макса, он кивнул и, довольно резко перебив друга, взял папку, чиркнул, не глядя, роспись в нескольких местах, обнял меня за плечи и вывел на улицу.

— Ну и валяйте! — услышали мы за спиной обиженный голос Саши. — Тоже мне, иностранка чертова нашлась, мать твою, нос воротит!

Романтическое настроение после пьяной мизансцены в клубе куда-то испарилось. Макс не делал больше попыток меня поцеловать, отвез домой и, как вчера, проводив до лифта, ушел. Я была сегодня этим довольна, мне хотелось побыть одной и разобраться в своих чувствах.

* * *

Кто я вообще такая? — думала я, глядя в черноту, заполнившую ночной овраг у дома, и затягиваясь уже третьей сигаретой на мамином балконе.

Россия производила на меня мрачное и гнетущее впечатление. И не только полусломанные машины хачиков, загазованность воздуха или появление новых пятен неизвестного происхождения на одежде вызывали это неприятное чувство. Даже богатые рестораны, куда водил меня Макс, его дорогущая машина, амбалы, стоявшие в дверях модных клубов, и во всех прочих якобы приличных и хороших своих проявлениях — во всем Москва наводила на меня тоску, оставляла какую-то тяжесть в груди. Я была здесь совершенно чужая. Будто принадлежность каждой стране программирует тебе мозги на определенный лад, и ты, являясь частью национальной матрицы, смотришь на страну вокруг тебя как сквозь специальные, декодирующие действительность розовые очки. У меня, судя по всему, таких очков на Москву больше не было, и даже мои непрозрачные «софи-лореновские» стекла могли всего-навсего слегка загородить от чужих глаз, но совершенно не меняли картины, только наоборот, делали все еще более темным. Я чувствовала себя абсолютно другой и очень чужой, прав был пьяный Саша, когда крикнул мне «иностранка чертова». Точней было не сказать, не иностранка, а именно чертова иностранка, так я себя и ощущала. В смысле, в принципе быть иностранцем довольно ничего, если ты не на родине своей себя так чувствуешь. Но в городе, где ты родилась, выросла, влюблялась, страдала, смеялась и дружила, чувство это было неуместно и вызывало эмоциональный дискомфорт.

Я могла бы все это понять, если бы прижилась в Голландии настолько, чтобы воспринимать ее как родину. Я видела: такое часто происходит, в частности, у эмигрантов, привезенных за границу в детстве. У них не остается никаких толком воспоминаний о прошлом, и они со школьных лет впитывают новую страну как родину. Я же попала за границу слишком поздно для такого эффекта. И пусть с годами полностью наладила быт и бизнес, завела друзей и прижилась во всех смыслах, чувства, что я там дома, у меня не возникало. Более того, ощущала себя я там русской. А, приехав в Россию, вроде бы как на родину, я впервые почувствовала себя голландкой. Выходила полная путаница: в какой бы из этих двух стран я не находилась, на родине или в Голландии, так гостеприимно меня приютившей, где был последние четырнадцать лет мой дом, — чувствовала я себя одинаково не дома. Ну, может, не одинаково, в Амстердаме мне было комфортнее, я отлично знала город, в отличие от Москвы, где переименовано все настолько массово, будто таким, как я, эмигрантам как бы давали понять, что им здесь больше делать нечего. Даже улицы, на которой стояла моя школа, больше нет. В Голландии был мой дом, там же и мои друзья. В Москве же (и недаром я боялась сюда так долго приезжать, чувствовала, наверное, насколько это будет эмоционально нелегко) у меня возникло ощущение полного отторжения. Я не узнавала ничего, даже не понимала больше, кто есть кто, не могла делить людей по типам и, даже, несмотря на всю свою осторожность, без конца попадала впросак со своими реакциями и трактовками происходящего.

Я всегда гордилась, что потеряла национальность, — ведь вместе с ней пропадают и ограничения, навязанные этой национальной матрицей. Мне казалось, заодно у тебя прочищаются мозги, и ты можешь смотреть на вещи непредвзято и без условностей, приобретая некую свободу мышления и восприятия. Но цена за такую свободу, как выяснялось много позже, была не малой: теряя принадлежность к той или иной стране с ее особенностями и ограничениями менталитета, ты в том числе теряешь и что-то под названием Родина, в смысле, как у Шевчука: «а она нам нравится, хоть и не красавица».

Впервые я остро осознала это несколько лет назад. Мы с мамой и Машкой, по уже установившейся у нас традиции, в очередной раз устраивали встречу на нейтральной территории, и выбор пал на Турцию — дешево, всем близко, не нужна виза, и все-таки море и тепло. Машка купила нам путевки, а я прилетела туда из Голландии. Проведя неделю в довольно скучном all inclusive отеле, состоявшем наполовину из русских туристов и наполовину — из сборной солянки из разных западных стран, мы разлетались так же, как и приехали — по своим странам.

Самолеты наши улетали почти в одно время, и даже стойки на регистрацию пассажиров в маленьком аэропорту Мармариса оказались у нас соседними. И так мы и стояли, медленно двигаясь по направлению к стойкам, настроение у всех было грустное, и я смотрела на маму, на Машку, и не понимала, почему, если вот они — моя семья, такие родные для меня люди, я лечу не с ними, а (по ошибке, может?) стою в другой очереди? Но приглядевшись повнимательнее к окружавшим их людям, я поняла, что не чувствую ничего общего с этими быдловатыми на вид и уже успевшими, чисто по-русски, с утра нализаться товарищами, одетыми в излишне крикливую и дорогую одежду. И главное — у них у всех были совершенно другие глаза!

Вздохнув, я осознала, что не ошиблась, и перевела взгляд на впереди стоящих голландцев. Но и тут меня ждал неприятный сюрприз: в моей очереди, регистрировавшейся на амстердамский рейс, тоже стояли совершенно чужие мне люди. Ни в их языке, ни в глазах я не прочла подтверждения, что не ошиблась в направлении. Я потопталась на месте, пытаясь понять, где мне комфортнее, и оказалась в пустом проходе ровно посередине между очередями.

Зарегистрировавшись на рейс, мы на короткое время слились одним коридором, ведущим в душный предбанник вылета, и только там, под жужжащие вентиляторы и вечное нытье детей, последний раз разделились на две группы: одна шла коридором налево в самолет на Москву, вторая — направо в Амстердам. Как раз на распутье стояла группа слепленных боками серых пластиковых стульев и напольная пепельница, и предлагалось последний раз перед полетом покурить. Я кивнула Машке и остановилась. Мне казалось, что моя душа сейчас разорвется на части, я должна была решить, в какой самолет свернуть, налево с мамой, Машкой и полупьяными мужиками и вульгарными тетками — в Москву, или направо, с хехекающими на своем гхе-хе голландском языке блондинами, с которыми у меня не больше общего, чем с людьми, удалявшимися налево. Я с ужасом осознала, что моей очереди тут не было вообще, — были две, и обе чужие! Я закурила и у меня полились тихие слезы. Больше всего на свете мне захотелось остаться в Турции, лишь бы не делать этого выбора.

Сейчас же, в полтретьего ночи, допивая бутылку вина на балконе квартиры, где я выросла, я чувствовала нечто похожее. Нет тут моей очереди. Есть лишь я и бутылка вина. И, может, этого вполне достаточно? И почему мне кажется, что я должна обязательно все досконально понимать в окружающем?

Макс для меня — странный, незнакомый тип, появившийся в стране уже после моего отъезда, мы с ним из разных стран, но какая разница? Кто сказал, что мы не можем быть счастливы? Я была почти уверена, что очень ему нравлюсь. В конце концов, он даже выбросил мой билет (сумасшедшая выходка, которая обойдется мне теперь в лишние пятьсот евро за новый билет, но, черт возьми, как это было приятно!) А родина? Что вообще она такое? Кусок земли, который тебя питает силой? Как на фронте, русские солдаты носили землю в платочке, — развернут, посмотрят, засмолят цигарку… и опять можно под пулеметы, поскольку понятно, за что и почему умираешь.

Путаные мысли бороздили мою пьяную голову. У меня не было такой земли, которую можно положить в платочек, но у меня нет и платочка. Зато есть бутылка вина, и родители, и Макс, который так мне нравился, и какая разница, где моя родина? И должна ли она быть вообще у человека? И стоит ли платить такую дорогую цену, как безусловное принятие национального менталитета со всеми его дурацкими ограничениями и полным отсутствием выбора, за это чувство — подержать горстку высохших песчинок в платке? И это мрачное удовлетворение, получаемое русскими при попытках вот так, ночью, после бутылки вина, покопаться в собственной душе — не осталось ли это во мне в нагрузку от родины? А тот факт, что мне ужасно нравится Макс, а я пытаюсь платить за себя в ресторане и боюсь разрешить себе влюбиться по-настоящему — это у меня уже от моих фламандских соотечественников? Думала, что освободилась от всей национальной гадости, а сама, возможно, наоборот, насобирала недостатки обеих стран?

Неожиданно для себя я решила, что с завтрашнего дня заживу простой, самой обычной жизнью — не буду изводить и без того слишком склонную к рефлексии нервную систему идиотским самокопанием, а поцелую Макса, и пускай случится все, как оно должно случиться. Я выцедила из бутылки последние капли уже теплой и гадкой жидкости, которую тут продают, выдавая за «Шабли» (Девятьсот восемьдесят рублей за бутылку! Возмутительно! В Голландии можно купить совершенно нормальное вино в пять раз дешевле!) и отправила Максу очень не голландскую по духу эсэмеэску: «priglashau tebya zavtra na ujin, kotoryi ya gotovlu u tebya doma v 7 vechera».

Через пару минут пришел ответ: «Как скажешь, солнышко».

Время было уже около трех ночи. Боже! Я его разбудила или он тоже не спал?

День пятый

Следующим утром ничего не предвещало драматических событий, которым уготовано было изменить мою жизнь и до начала которых оставались считанные счастливые часы. Моя новая (как решено вчера: простая и самая обычная) жизнь началась с обычной чашки кофе на мегапростой маминой кухне. Светило яркое летнее солнце, пахло нагретой травой из оврага, от кого-то из соседей доносились обрывки Земфиры:

…Этот город заполнен деньгами и проститутками,

Я не против ни тех, ни других, но только не сутками!

Я готова забыть и начать, разумеется, заново…

Приготовьте, согласно условиям, синего самого…

Настроение было отличное, и, сделав себе сэндвич с помидором и моцареллой, я решила отправиться на закупки продуктов, необходимых для ужина у Макса на даче. Памятуя о моем шоке от магазина «Перекресток», где мало-мальски импортный продукт стоил в три раза дороже, чем в Голландии, а качества при этом был просто ужасающего, я позвонила Машке узнать адрес приличного магазина.

— Только не подумай, что там будет дешевле «Перекрестка», — язвительно предупредила меня сестра, давая адрес ближайшей «Азбуки вкуса».

— Ладно пугать! Расплачусь, было бы за что! — ответила я весело, зная наперед, что какие бы сюрпризы мне не готовил сегодняшний московский день, испортить мне настроение так просто никому не удастся.

Цены в магазине меня все равно немного потрясли. Это в России такие таксы на импорт или просто не принято делать бизнес, накручивая меньше трехсот процентов прибыли? Еще одно неприятное открытие: несмотря на то, что выглядело все не в пример лучше, чем в «Перекрестке», на вкус продукты все равно были не такие. Французские сыры, пересекая российскую границу, как будто теряли цвет, авокадо — способность к дозреванию, пармская ветчина высыхала, пармезан — наоборот, размякал, а оливки приобретали прогорклый и кислый вкус.

Но главное — сколько же на такое простое дело, как покупка одной сумки продуктов, в Москве уходило времени! Вернувшись домой, я обнаружила, что Макс заедет уже через три часа, а у меня еще конь в сборах не валялся! Ежедневная йога и пробежка в соседнем сквере еще не сделаны, волосы смотаны в хвост, маникюр надо делать заново, на носу красуется неизвестно откуда взявшийся мини-прыщик, с которым еще предстоит побороться в ванной, а мучительные полчаса у чемодана вообще уже начинали меня доставать. Та-ак! Быстро! Без нервов! Пара-тройка асан, круг по скверу и начинаем собираться!

Минут через пятнадцать я остановилась на платье из линяло-лилового шелка, чуть выше колена, довольно открытый вырез которого кокетливо украшен выпуклыми цветками типа ромашек. Платье было специально куплено мной для Москвы и стоило почти треть моих месячных заработков. К нему — распущенные волосы, умеренные каблуки, французский маникюр и немного духов «Alien».

* * *

Час спустя наша машина мягко въехала в автоматические ворота сногсшибательной подмосковной виллы. Назвать эту постройку «дачей» не поворачивался язык. Огромный участок, на вид — около сорока соток, солидный каменный дом, окруженный кустами сирени и жасмина, ухоженные газоны с красивой садовой подсветкой, а перед самым входом — невероятная статуя, изображавшая что-то из греческой мифологии. Первое впечатление — растерянность и удивление выбору такой скульптуры.

— Вот мы и дома, — подмигнул Макс, который всю дорогу был очень общителен, пожалуй, даже слишком, без конца рассказывал анекдоты и забавные случаи из жизни, и, казалось, старательно избегал пауз, пытаясь скрыть волнение. Очевидно, моя выходка с ночной эсэмэской была, пожалуй, немного слишком преждевременной, откровенной? Не могу сказать, что я совсем в ней не засомневалась, протрезвев поутру и вспомнив о вчерашнем приступе пьяной решительности.

Мы поднялись на массивное, увитое чем-то вроде плюща крыльцо и вошли в дом, дверь которого почему-то оказалась незаперта. Ладно, в Голландии, пожилые люди часто не закрывают двери, по старой привычке, оставшейся от прежних лет, когда страна еще не была перенаселена неблагополучными ино странцами, но в Подмосковье мне показалось это более чем неосмотрительным.

— В доме есть охрана? — спросила я.

— Охрана? Нет. Есть кнопка сигнализации в моем кабинете на втором этаже. А что?

Решив, что хозяину виднее, я промолчала. Мы прошли через просторный холл с какими-то гравюрами на стенах и опять с маленькой псевдоантичной статуэткой на пьедестале (бьюсь об заклад, над домом поработал неталантливый дизайнер из серии: деньги есть — ума не надо), и Макс распахнул передо мной двери гостиной. Первое, что бросилось мне в глаза, — почему-то работающий телевизор. Когда же глаза чуть привыкли к полумраку, я разглядела сидящую на диване пожилую женщину. Я замерла и вытаращилась сначала на нее, потом на хозяина дома.

— Вечер добрый! Все у нас в порядке? Дашка заснула? — кинул Макс на ходу, шурша купленными мной пакетами с едой и направляясь с ними на кухню.

Женщина, судя по всему оказавшаяся в одном лице и домработницей, и Дашиной няней, поспешила за хозяином дома, давая объяснения о приготовленном ею ужине, прошедшем дне с ребенком и прочих хозяйственных делах.

Пройдя за ними, я остановилась в дверях.

— Это что у нас? Индюшка? — басил Макс, заглядывая в духовку. — Может, заберете ее внукам? У нас сегодня все равно свой ужин намечается. А вы идите домой. Больше сегодня ничего не надо.

— Да? — обрадовалась женщина. — Но вы же просили меня сегодня на ночь остаться…

Макс тем временем уже хлопал дверкой холодильника, рассовывая продукты по полкам.

— Нет, нет… Идите. У нас тут кое-какие изменения в планах. Мы сами справимся. — Макс подмигнул мне. — А завтра приходите в… — он опять посмотрел на меня. — Ты во сколько встанешь? Я уеду рано, а за тобой попозже пришлю машину отвезти тебя в Москву. Хотя… Зачем тебе в Москву? Ты можешь оставаться тут… Комфортнее, чем у мамы ведь?

Я в шоке молчала. Он предлагает мне У НЕГО ОСТАТЬСЯ ПОЖИТЬ?!

Не дождавшись моего ответа, Макс махнул рукой и решил все за меня.

— Короче, Ксюшка здесь завтра остается, так что вам приходить не будет никакой нужды. Ты ведь посидишь днем с Дашкой, солнышко? Познакомитесь заодно. Гулять сходите. У нас тут такие леса! А я постараюсь пораньше вернуться, и сгоняем на Истринское водохранилище. Ты же еще не видела мой катер? Ну и решено значит! Чего ты там в Москве сидишь, я вообще не понимаю? Дышать нечем. Духотища. Короче, заметано. Да?

Женщина благодарно засуетилась, упаковала щедро подаренную ей индюшку в полиэтиленовый пакет и испарилась.

Я присела на высокий табурет у барной стойки и огляделась. На кухне царил неожиданный для каменного дома с античными скульптурами хайтек. Стальные поверхности, прямые линии, минимализм и в центре всего этого — Макс в переднике! У меня сегодня точно был вечер сюрпризов! Бизнесмен — владелец аптек и больниц — никаким образом не ассоциировался у меня с передником.

— Вина? — спросил он, ловко откупоривая бутылку.

Я кивнула.

— А Даша разве живет не у мамы? — аккуратно поинтересовалась я, выводя пальцем невидимые узоры на черной гранитной столешнице.

— У мамы. Но иногда и тут, — Макс посмотрел на меня внимательно. — А это проблема?

Я поспешила отрицательно помотать головой. Похоже, от знакомства с ребенком мне уже было никуда не деться.

Счастливая домработница опять появилась на кухне:

— Девочку проверила. Спит без задних ног. Стирку я в сушке оставила, даже не знаю, когда ж теперь ее достать… Думала, здесь ночевать буду, вот и припозднилась… Там программа еще работает… А мне ждать-то уже некогда. Пока автобуса вон дождешься в такое время! Они тут то ходят, то не ходят. Была электричка нормальная раньше. Теперь не стало. Потом пустили нормальный рейсовый автобус взамест ее. Потом отменили. А нынче только вот маршрутки ходят, да это ж разве автобусы? Они там хозяин-барин, и все нерусские какие-то… Хотят пойдут, а не хотят — идти пешком, что ли, людям? — сетовала она, поглядывая на меня с сомнением.

— Идите, идите. Я уж как-нибудь разберусь с сушкой, — успокоила я ее.

В Голландии мне всегда нравились отношения работодателей и персонала. Никакого барства со стороны первых, никакого раболепства со стороны вторых, каждый четко знает свои обязанности и корректно не тратит время второго на ненужные разговоры. Поменяв три уборщицы, я смогла раздобыть себе почти не говорящую ни на каких языках филиппинку (очень модно во Франции, у нас же в Голландии — большой дефицит и редкая удача) и подумала, что за последние десять минут женщина выдала годовой речевой запас моей Дженни.

Наконец мы остались в доме одни, если не считать спящего на втором этаже ребенка. Передник перекочевал с Макса на меня, и я занялась приготовлением несложного, но элегантного ужина: паста из крабов и свежего лосося в сливочном соусе, к ней — запеченные портобелло с петрушкой, зеленый салат с авокадо и кедровыми орешками (заправка: оливковое масло только первого отжима, уксус только виноградный, соль только морская, перец только свежемолотый, и сахар, желательно коричневый и неочищенный). Пармскую же ветчину, сыры и виноград — отдельно, к вину, чтобы Макс не умер от голода, пока я все это готовила.

Готовить красиво и с удовольствием — один из секретов хорошего повара. Вымытые и приготовленные продукты ожидают своей очереди, пока ты медленно и с любовью разрезаешь острым ножом сочный помидор или пробуешь пенне на предмет выяснения, дошли ли они до той стадии al dente, когда в середине макаронины осталось еще чуть непроваренного теста, а по краям она уже полностью готова (непроваренная часть дойдет сама до готовности, смешавшись с горячим соусом). И никогда не покупать натертый пармезан! Покупать куском и тереть самой — величайшая финальная настройка на отличный ужин!

Макс взирал на мою готовку с шутливым благоговейным ужасом, закусывал сырами и потягивал вино.

— Короче, день сегодня выдался — просто мрак! Ты даже не представляешь себе, солнышко, как они тут умеют мозги, того самого с ними делать… и непременно в противоестественной манере! — говорил он.

Воображение сразу нарисовало мне картину счастливой семейной жизни: он умирает от голода после работы, делясь подробностями прошедшего дня, она в переднике на кухне, которой может позавидовать большинство населения нашей планеты, готовит легкий и элегантный ужин. На втором этаже спит дочь. Их дочь. Так ли это бывает в счастливых семьях — я не знала, и про несчастливые семьи я тоже знала лишь то, что «все они несчастливы по-разному». Я умудрилась ни разу в жизни не пожить ни с кем под одной крышей, да и родители мои развелись слишком рано, чтобы я помнила их семейную жизнь, но интуиция подсказывала мне, что у них было не совсем так. И надолго ли возможна идиллическая картина, мной нарисованная, я не представляла и подозревала, что вряд ли люди живут так всю жизнь. Но сейчас все это было не важно.

В завершение всего я зажгла предусмотрительно купленные мной в той же «Азбуке вкуса» свечи. В Максовском доме их, разумеется, не нашлось, хотя был отличный серебряный подсвечник в форме дракона, спасибо дизайнеру!

И только за ужином я, наконец, осторожно вернулась к детской теме:

— А Даша здесь часто ночует?

— Нет, к сожалению, — ответил Макс. — Я бы хотел, чтоб чаще. Но меня почти и не бывает никогда, да и у мамы ей удобнее. Сегодня просто неожиданно случился типа аврал, у Вики, моей бывшей, заболела мать, кажется. Я толком не вникал, что там случилось, короче. Дел сегодня было — застрелись, все как с ума разом посходили. Еще Саня зачем-то отпустил моего секретаря домой, не спросив меня. Ну и Вика позвонила, как она всегда делает, — дико не вовремя, что-то наплела, вроде к матери собралась уехать… Она из Твери сама, ну и поехала туда на пару-тройку дней разобраться, а Дашку закинула, чтоб с собой не таскать. Я в таких случаях прошу Татьяну Васильевну здесь ночевать. Но потом я подумал… Ты же ведь не собиралась сегодня домой? Или я что-то не так понял?

Последнее он сказал с какой-то странной интонацией, словно под обыденностью вопроса скрывая, что на самом деле желал знать ответ: планировала ли я оставаться с ним на ночь?

Дьявол, а что я тут делаю, по-твоему? — чуть не вырвалось у меня. Выигрываю приз на кулинарном телешоу? Специально ради этого приехала к тебе из Голландии, представлять нидерландскую команду?

Но Макс на удивление не спешил. Ему хотелось поговорить. После ужина мы перешли в гостиную, и он рассказывал о своих делах, больницах, как все непросто и как приходится постоянно поддерживать якобы дружеские, а на самом деле очень утомительные отношения со всякими губернаторами и прочими местными божками.

Расположившись на большом угловом диване, он поглядывал на пламя свечи сквозь светло-желтое бургундское в своем бокале. Было уже около одиннадцати вечера, когда у него зазвонил мобильник. Макс шутливо закатил глаза, мол, никогда нет покоя, даже ночью не дадут расслабиться.

— Да? — сказал он в трубку. — Я вас внимательно слушаю. — И после довольно продолжительной паузы: — Вы что, с ума сошли?! Вы уверены в своей информации?! Где сидит источник?!. Что значит мой бизнес продан?! Что переоформлено? На какой «Трансинвест»?! Впервые слышу это название! Это точно не из моей команды. Директор там — я! Кто же еще?! И я НИЧЕГО НЕ ПРОДАВАЛ, это я точно знаю! Этого просто не может быть! Я немедленно разберусь! Да… Да… Нет… Бред сивой кобылы!.. Да, согласен… Нет, не знаю… Да нет, говорю же вам, это совершенно невозможно! В любом случае спасибо вам за звонок, Геннадий Валерьевич! И дай бог, чтоб у вас все-таки оказалась неправильная информация!

Я замерла, учуяв, что случилось что-то очень неправильное, и молча наблюдала, как он резко встал с дивана, прошелся, не обращая на меня никакого внимания, вдоль открытого окна, выглянул зачем-то наружу, с чувством плюнул на стоящий под окном куст сирени и в завершение сильно долбанул кулаком по подоконнику. Когда через минуту он повернулся спиной к окну, на меня смотрели совершенно новые, неизвестные мне глаза. Лицо у Макса было серое и очень серьезное. В животе у меня сразу образовался нехороший холодок.

— Зайка, я очень сорри, но мне надо сделать срочный звонок. Я, пожалуй, пойду к себе в кабинет, а ты тут пока отдохни. Налей себе еще вина. И знаешь, налей мне виски. Там, — махнул он рукой куда-то в сторону камина, уже выходя из гостиной, — в баре стоит. Лед в холодильнике.

Когда в жизни случается что-то по-настоящему недоброе, мы всегда потом говорим, что чувствовали приближение беды по каким-то мелким признакам. Вот и сейчас я готова была биться об заклад, что знала: случилось ужасное, и, самое забавное, знала это еще с утра. Просто отгоняла от себя плохое предчувствие, поскольку не находила никаких логичных предпосылок поверить своей интуиции.

Не прошло и десяти минут, как Макс вернулся обратно в гостиную, залпом выпил приготовленный мной скотч, кубики льда при этом больно стукнули его по зубам, от чего он поморщился и объявил, что должен немедленно ехать в Москву поговорить со своим партнером Сашей. Объяснять ничего не стал, да и не было нужды. Главное было ясно и без объяснений. Случилось что-то реально плохое, и наш романтический вечер решительно сорвался.

— Буду через пару часов, — бросил Макс уже на ходу. — Дождешься?

И коротко прижав меня к себе и чмокнув в лоб, хлопнул дверью.

Я осталась одна.

— Как же ты поведешь машину? Ты ведь уже выпил? — растерянно спросила я у захлопнувшейся двери.

* * *

Господи, а как хорошо все начиналось! Но, может быть, еще есть надежда, что все утрясется, и Макс вернется в нормальном настроении? Может, всякие накладки — это нормально для русского бизнеса, и я зря так распереживалась? Но интуиция на сей раз прямо гремела громом и молниями в моей голове, так что не услышать ее голос уже было невозможно: Нет! СЛУЧИЛОСЬ ЧТО-ТО РЕАЛЬНО ПЛОХОЕ!

Спать совсем не хотелось. Включив телевизор и сразу наткнувшись на передачу о криминальных происшествиях (показывали труп расстрелянного в собственном подъезде очередного незадачливого бизнесмена), я тут же в ужасе ткнула пультом в сторону плазменного экрана, и он пискнул и потух. Делать было совершенно нечего. Ноги уже устали от каблуков, я скинула туфли, прошлась по мягкому ковру босиком и сделала стойку на голове (помогает активизировать деятельность мозга). Простояв вверх ногами около минуты и так и не получив никаких божественных озарений, я поплелась на кухню. На столе все стояло так, как осталось после нашего ужина. Совершенно механически я принялась за уборку. Засунула грязную посуду в посудомойку, убрала остатки еды в холодильник, начисто протерла гранитную поверхность барной стойки, за которой мы ели. Приходящая прислуга, видать, дело свое знала хорошо, и убирать больше было совершенно нечего. Оставаться на кухне мне не захотелось, все эти хайтек дизайны хороши для картинок в глянцевых журналах, но к долгому сидению и уюту не располагают вовсе. Сделав себе мятный чай (у Макса, к моему удивлению, нашлась неплохая коллекция чаев) и выключив везде свет, я вернулась в гостиную.

Время тянулось, как и всегда оно делает, когда чего-то ждешь, крайне медленно. Я сделала круг почета по гостиной. Обычно жилье человека может многое сказать о хозяине дома, но только не в случаях этих модных домов новых русских. Эти жилища от начала до конца придуманы дизайнерами, а хозяин, вместо того, чтобы оживить собой безликие стены, еще и редко бывает дома, и помещение так и остается почти нежилой журнальной картинкой. Особенно, если хозяин холостяк, — подумала я.

О присутствии в доме Макса говорили всего несколько вещей: на каминной полке обнаружилась его фотография, где он держал на руках маленькую белокурую девочку, — наверное, это и была его Даша. У мягкого дивана с подушками на полу лежали три книжки: «Все, что вы хотите знать о револьверах», «Справочник современного строителя» и «Опасные схемы налоговой оптимизации». На низком опиумном журнальном столике обнаружилась стопка новеньких и почти не читанных журналов про катера и мотоциклы. В углу на столике лежали блестящий мотоциклетный шлем и закрытый лаптоп. Вот, пожалуй, и все, что было в комнате от хозяина дома.

Заняться было определенно нечем. Я позвонила маме, сказать, что сегодня не приду, выслушала развернутую и эмоциональную тираду о том, что я сошла с ума и еще горько пожалею, что затеяла влюбиться в русского бизнесмена, покивала на то, что на плите (если я все-таки одумаюсь и вернусь сегодня домой) меня ждут голубцы и, поцеловав маму, рассоединилась. Посчитав разницу во времени, решилась все-таки выслать пару эсэмесок своему персоналу в Голландии и получила ответы, что все идет путем, проблем в офисе в мое отсутствие не возникало. Ну хорошо, что хоть где-то все идет без проблем, — отметила я про себя удовлетворенно.

Убив таким образом еще около получаса, я придвинула кресло к открытому окну, забралась в него с ногами, полностью выключила свет и решила попробовать расслабиться с помощью дыхательных упражнений. Техника заключалась в отслеживании дыхания: интервалы между вдохами и выдохами должны были совпадать с ними по длине, а само дыхание при по возможности замедляться. С годами тренировки я научилась увеличивать интервалы до восьми секунд. Результат наступал почти мгновенно, уже через пять-десять минут такой дыхательной практики приходили ясность и покой, которые мне были сейчас так необходимы.

Распрямив спину и закрыв глаза, я не спеша втянула носом вкусный воздух ночного Подмосковья. Задержала в легких, досчитала до восьми и собралась уже выпустить его обратно, как вдруг услышала прямо под окном тихий шепот. Насторожившись, я прислушалась. Шепот приблизился и повторился, казалось, он раздается прямо из куста сирени. Я замерла и вся обратилась в слух. И точно, мне не померещилось, под окном явно были люди. Хрустнула ветка, и раздалось нецензурное ругательство. Второй голос тихо прошипел:

— Да, бля, Колян!.. Потише можешь?

Колян огрызнулся:

— Да че, потише? Спят все. Не видишь, темнотища в окнах?

— А ты шуми побольше, они и встанут! Нянька шум подымет…

— Ну как подымет — так и заткнешь ее. Кто в ее смерти ковыряться-то толком будет?

— А если она ментам позвонить успеет? Или хозяину? Ты точно знаешь, что его тут нет?

— Я че тебе, гадалка? Точно — не точно… Тебе ж сказали: в Москву он должен был уехать. Что-то ты нервный стал последнее время. Может, тебе в отпуск пора?

— Может, и пора. В Тайланд поеду… Там бабы знаешь че умеют? Нашим и не снилось. И главное, почти задаром.

— Ага. И СПИД у них у всех. Ниче ты не понимаешь в жизни. Я вот в Кению хочу. Там эти… Жирафы! Прикинь, я такой на джипе, а они стоят кругом, бля, такие стильные все из себя, с шеями, башкой качают… Красота-а-а… И гора там с таким названием… хер упомнишь в общем… Но красивое название… Куманжо, кажись.

— И че ты делать с ней станешь, Куманжо ты наш?

— С кем?

— Да с горой той!

— Да ниче не стану. Че с ней делать-то можно? Залезу и вниз смотреть буду.

— Ну ты и псих! Ладно, давай работать. Баба — моя, девчонка — твоя. И смотри, не сломай ей ниче ненароком! С нее хоть волос упадет, нас с ходу уроют! Это тебе не деревенская нянька!

— Да пошел ты с советами! Мож, мне еще и памперсы ей поменять?

Голоса стали удаляться от моего окна в сторону входной двери в дом.

Я похолодела и почувствовала, как волосы на моих руках и голове натурально, прямо как пишут в книжках, встали дыбом от ужаса. Вспомнив, что я так и забыла выдохнуть, и, наверное, задержка дыхания шла уже на рекорд ловцов жемчуга, я беззвучно выпустила воздух из легких. То ли эффект такой невиданной задержки немедленно сказался на моих мозгах, то ли, опять как пишут в книжках, в экстремальных ситуациях организм подключает скрытые ресурсы, и среагировала я мгновенно. По-кошачьи в одно движение спрыгнула с кресла, и, порадовавшись, что была босиком, а пол был устлан мягчайшим, скрывающим шаги ковром, сама еще не зная зачем, стремительно бросилась к двери в коридор. Мозг не успевал давать команды, казалось, тело само знает, что надо делать. Мысли скакали при этом со скоростью света (или со скоростью мысли? Кажется, я где-то читала, что скорость мысли — самая высокая из всех). Я лихорадочно переваривала информацию. Они откуда-то знают, что Макс уехал в Москву! Дьявол! Выходит, их кто-то информировал, что в доме останутся лишь няня и ребенок? И няню собираются убить?! А ребенка что? Украсть?! Господи боже! Куда я вписалась вообще?!

Мое сердце билось так, что казалось, его должно быть слышно даже с той стороны двери, откуда уже доносились тихие шаги на крыльце. Про меня они ничего не знают! Это хорошо, значит, они не станут меня искать! Спрятаться? В темном огромном доме бандиты (я не сомневалась, что это наемные бандиты) меня никогда не найдут. Хотя, казалось, что по едкому кислому запаху пота, который просто тек у меня по всему телу, меня обнаружили бы везде. Но это, наверное, казалось. Так же, как и то, что мое сердцебиение было слышно по всему дому. Но как же Даша? Если я спрячусь, они ее точно заберут, в доме нет никого, кроме меня, чтобы им помешать!

Решение пришло мгновенно. Это даже не было осознанным решением. Как со стороны, причем забавно, что я могла наблюдать себя со стороны и даже отпускать язвительные комментарии — я увидела, как мое тело совершает разворот на сто восемьдесят градусов и бросается в сторону лестницы на второй этаж. В несколько прыжков (а казалось, что и вовсе в один) я достигла площадки второго этажа. Прямо передо мной стояла очередная идиотская античная статуя, а налево и направо расходились два коридора, по сторонам которых было много дверей. Дьявол! КАКАЯ?! — лихорадило меня. Внизу уже слышались голоса в прихожей. Черт! У меня совершенно не было времени проверить все двери обоих коридоров! Они оба просматривались с верха лестничной площадки, и как только бандиты поднимутся по лестнице, а они уже были у ее основания, они меня заметят.

Я закрыла глаза и взмолилась: «Господи, ПОЖАЛУЙСТА, какая дверь?!» Я никогда не могла отличить своей мысли от голоса интуиции. Но когда через секунду я открыла глаза, ноги сами повели меня в левый коридор.

Первая распахнутая мной дверь оказалась в ванную. «Закрой ее обратно, — подсказал голос в моей голове. — Возможно, бандиты тоже не знают, в какой именно комнате спит ребенок? Тогда им придется точно так же потерять время, открывая все двери подряд». Хотя, скорее всего, бандиты отлично знали расположение комнат, по крайней мере, нанимая их, им в точности объяснили, что в доме будет лишь спящий ребенок и его няня, и почему я надеюсь, что при такой осведомленности им не сказали и точных комнат? Вторая дверь тоже оказалась выстрелом мимо цели. Пустая спальня. Закрыла. Прыгнув, распахнула третью дверь, и (о чудо!) при свете маленького ночника увидела детскую кровать и в ней девочку!

Как дикий ниндзя, я в один прыжок оказалась у кровати. Ребенок мирно спал на боку, волосики растрепаны, щека примята, рука крепко обвивает плюшевого зайца, о котором вчера рассказывал Макс. Вчера! Меня потрясло, что вчера ушло в такое далекое прошлое: казалось, нас с ним разделяют годы. Времени отдирать девочку от зайца не было. Зажав одной рукой рот ребенка, второй я обхватила ее за спину и прижала к себе. Главное — зажать рот достаточно плотно, чтобы девочка не могла издать ни звука, потому что успокаивать ее и объяснять, что не надо орать, не было ни секунды. На меня в ужасе уставились два, почти Максовских, черных глаза.

— Тс-с-с-с! — прошипела я одними губами как можно убедительнее. Округлила глаза, завращала ими, прошептала еле слышно скороговоркой: — У нас тут временная страшная сказка, которая скоро кончится, а пока от тебя требуется не мешать тете!

Ребенок моргнул и орать почему-то не попытался. Наверное, у нее шок, — подумала я. Дашины расширенные от ужаса глаза смотрели в мои, не моргая, двумя черными маслинами.

В коридоре уже слышались шаги. В моем коридоре или том, что направо? — соображала я лихорадочно, прислушиваясь к звукам. Бежать было совершенно некуда. Если в коридор, то меня непременно увидят убийцы. Собирались же они убить ни в чем не повинную домработницу? Значит, окажись на ее месте я, избавятся и от меня, не задумываясь. А может, и не отличат меня от нее? В темноте-то? Да и знают ли они вообще, как она должна выглядеть? Или у них просто задание: тетку убить, ребенка забрать? Тогда чем я не тетка? Ну худая, конечно, и моложе, но будут ли они вникать в такие мелочи? Нет! В коридор мне решительно не хотелось. Оглянулась, где бы спрятаться. Дьявол, я бы убивала этих дизайнеров! В комнате, как и по всему дому, царил модный минимализм. И это, блин, детская?! Даже на первый взгляд было понятно, — спрятаться в такой комнате абсолютно некуда. Выбраться через окно? Еще один прыжок — и надежда моментально меня покинула. Окно выходило на глухую вертикальную стену. Никаких пристроек, карнизов или террас. Или сигать, как есть, с ребенком на руках минимум с четырехметровой высоты, или можно об этом забыть. Сигать не хотелось. Жить хотелось как никогда! Даже если бы я и приземлилась живой — вероятность, что при такой посадке у меня окажутся не переломаны ноги и руки, была почти нулевая, а значит, бандиты благополучно выйдут из дома на звук моего падения и грохнут меня прямо на ухоженном красивом газончике.

Я взмолилась опять, вложив в это все свои силы: ГОСПОДИ! ПОЖАЛУЙСТА! КАК МНЕ ОТСЮДА ТЕПЕРЬ ВЫБРАТЬСЯ?! И опять решение пришло само. Я осторожно приоткрыла дверь и выглянула в коридор. И (о везение!) оказалось, что бандиты пошли все-таки в правый коридор. Судя по всему, они так же, как и я, не знали точного расположения комнат: они крались на цыпочках и открывали все двери подряд. Подождав, пока они окажутся в наиболее удаленной от лестницы точке коридора, но при этом еще не успеют повернуться ко мне, я проверила, насколько плотно моя рука закрывала Дашин рот, и, убедившись, что та не может издать ни звука, замирая от ужаса, шагнула в коридор. Между мной и спасительной лестницей вниз было около пяти метров. Бандиты же находились в самом конце противоположного коридора, и им до лестницы было в два раза дальше. Расчет был прост: тупо бежать! Бегала я всегда быстро, еще со школы получая какие-то там призы по смешной дисциплине ОФП (общая физическая подготовка). Я сделала еще два-три тихих шага, чтобы выиграть себе пару секунд преимущества, после чего нервная система у меня сдала, и я, уже не прячась, рванула изо всех сил к лестнице. Оглядываться было слишком страшно, но по грохоту опрокинутой статуи на лестничной площадке я поняла, что бандиты несутся прямо за мной.

Дальше происходящее я помню только отдельными вспышками. Помню, как пронеслась вниз по лестнице, сшибла локтем со столика Максовский мотоциклетный шлем в гостиной, врезалась в статую в прихожей и чуть не грохнула ребенка на пол, пытаясь освободить руку, чтобы открыть дверь на улицу. Для этого мне пришлось отпустить руку, которой я зажимала Даше рот, и дальше все происходило еще и под звуки оглушительного детского ора.

Побежала я не в сторону главных ворот, каким-то образом умудрившись рассудить, что там, скорее всего, у бандитов имеется машина, и убежать от них будет нереально, а назад, за дом, где, как я рассмотрела еще когда мы только приехали, забор близко подходил к дому, а в нем имелась запасная задняя калитка, выводящая сразу в лес. За калиткой немедленно начались деревья, больно стегавшие меня ветками, но это было неважно. Остановившись на секунду, я опять зажала ребенку рот и, пробежав еще несколько минут, остановилась без сил, прислонившись спиной к дереву. Сердце колотилось в ушах так, что я почти не слышала звуки погони. Ноша у меня в руках казалась мне неподъемной, мышцы рук не могли больше держать ребенка, и локти сами по себе начали разгибаться. Я осела на корточки, посадив девочку к себе на колени и продолжая зажимать ей рот, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы остановить сердцебиение, и прислушалась.

Откуда-то сзади, причем казалось, что довольно близко, разносились хруст веток и матерные ругательства. Я устало закрыла глаза. Сил бежать дальше уже не осталось. Я, как была босиком, когда услышала бандитов под окном, так босиком все это время и оставалась. И от шока происходящего до поры до времени просто, наверное, не чувствовала боли. Сейчас же, когда дыхание чуть успокоилось, и чувст ва вернулись ко мне, я расположила их приблизительно в таком порядке: первое и самое главное — желание выжить, на втором же месте, сразу после основного инстинкта выживания, стояла жуткая боль в изрезанных и расцарапанных от лесной пробежки ступнях. Причем эти два чувства соперничали между собой за первенство, и при мысли о том, что мне еще надо пробежаться на таких ногах, желание выжить сильно сдавало свои позиции, а боль в ногах становилась вовсе нестерпимой. Оставалось только прятаться и надеяться, что бандиты в темноте ночного леса меня просто не найдут. Собаки у них, слава богу, не было. Не подготовились, суки, к таким пробежкам, — мелькнуло в голове, и я даже улыбнулась из последних сил.

Оглянувшись и выбрав куст погуще, я набрала в легкие побольше воздуха, закусила губу, чтобы не застонать от царапающихся веток, зажмурилась, и насколько смогла прикрыв собой тельце девочки, протиснулась в самую гущу.

И очень вовремя сделала, — отметил трезвый голос в моей голове, потому что уже через несколько секунд по стволу того самого дерева, под которым я приняла это решение, пробежал луч фонарика. За ним показались и мои преследователи. В темноте их было почти не различить, но по их запыхавшемуся дыханию я поняла, что они остановились совсем рядом, в нескольких метрах от моего укрытия. Фонарик шарил по кустам.

Я проверила, не задохнется ли Даша в моих объятьях. Нет, рот зажат хорошо, но нос свободен, ребенок дышит и пялится на меня во все глаза.

— Ну и куда эта сука подевалась? Ушла, что ли? — с раздражением спросил первый голос и сплюнул на землю.

— А хер поймешь в такой темнотище! Ночь вон безлунная совсем. Спряталась, поди, — узнала я голос Коляна. — А шустрая тетка-то оказалась! Я весь взмок догонять такую. А Саня еще говорил, что ей полтинник, из деревни она соседней, с пизденышем сидит, когда папаша на работе.

Саня?! В голове моей засуетились мысли. Не тот ли давешний противный Саша, Максовский главный партнер? Смотрел он так вчера недобро, и не только на меня, но и на Макса, как мне показалось, тоже. Завистливо и с какой-то классовой ненавистью. И так загадочно еще сказал, что «может ему есть, чего отметить».

Бандиты продолжали переговариваться, и голос первого бандита сказал:

— Да ты ваще уверен, что это она? Молодая больно, судя по прыти. Да и худая, как палка, кажись, вон ноги только и мелькали в платьишке. Ниче так, кстати, ноги. Не-е… это другая какая-то. Может, та приболела, и эту взамест себя прислала? — помолчал и добавил: — Босая она бежала-то, видал? Разодралась, небось, в кровь. Давай посвети на землю, может, кровь где заметна, понять, куда она побежала-то?

Луч фонарика заметался по земле. Я похолодела от ужаса. Я не имела ни малейшего понятия, оставила ли я там пятна крови. Прошло, наверное, не больше минуты, хотя мне показалось, что целая вечность. Надо проверить, если останусь к утру жива, не поседела ли я этой ночью, — подумалось некстати.

Но мне опять повезло. То ли свет фонарика был слишком тусклым, то ли раны на моих ногах были не такие сильные, но следов крови мои преследователи не обнаружили.

— Че делать будем? — угрюмо спросил Колян и несколько раз с чувством чихнул.

— Ты задолбал уже чихать сегодня! — взъелся на него первый. — Болен, так сидел бы дома!

— Сам ты болен! Аллергия у меня, бля… На цветение… — отозвался Колян обиженным голосом. — По лесу как набегаешься, так совсем сильно начинается. Так какой план-то будет? Искать ее теперь по лесу?

— Да ты че, Рембо, что ли? Щас сами ноги тут переломаем. Да и бесполезняк, если она спряталась где-то, не найти уже. Темно, как у негра в жопе. А утром она, не будь дура, уйдет отсюда пораньше. Пошли обратно в дом. Может, там чего полезного отыщем. Узнать хоть, кто она и где ее теперь искать. Да не ссы ты, никуда баба от нас не денется. Завтра найдется как миленькая. А с ней и девчонка.

Шаги стали удаляться. Я посидела для верности еще минут десять, послушала тишину и только потом решилась разжать бедному ребенку рот.

— Только не плакать, ясно? — велела я как можно строже.

Но ребенок плакать и не думал. Засопел носом, потер глаз и неожиданно спросил:

— А мы сегодня спать будем?

Ну ни фига себе, вот что значит крепкая детская психика! — подумала я.

— Будем, — заверила я ее, обрадовавшись, что хоть ночных истерик, кажется, сегодня не планировалось. — Вот сейчас найдем хорошее местечко, мягкое такое, и сразу же и будем, прямо в лесу. У нас тут сказка такая, про лес. Мы с тобой два мишки, я старшая мама-мишка, а ты моя дочка-мишка, ну понарошку типа, понимаешь? Вот мы живем в лесу, короче, и сейчас пойдем, выроем норку и ляжем спать.

— Медведи не роют норки, — строго и с обидой за вранье сказала девочка. — Они живут в берлогах и спят только зимой. А сейчас лето.

— Ну, здрасьте! Только зимой! — я решила показать, что тоже не лыком шита в области биологии. — А летом они у тебя что, вообще не спят ни днем, ни ночью, что ли?

Девочка задумалась и зевнула. Похоже, пора действительно искать ей берлогу. Сочтя наше место слишком опасным (вдруг бандитам придет в голову вернуться!), я отковыляла кое-как еще метров на двести в сторону и нашла что-то, похожее на маленькую прогалину, заросшую высокой и мягкой травой. Лучше места и не придумать. Трава прятала нас от глаз тех, кто мог бы случайно на нас выйти из леса, а ее мягкость служила нам чем-то вроде матраса. Надергав травы и настелив нам подстилку, я легла сама и прижала к себе девочку. В бока сразу же впились всевозможные бугры. И я смогу здесь заснуть?! Воздух, мягко скажем, прохладный, а земля — так просто ледяная и почему-то еще и влажная, но ничего, терпеть можно. Господи, как хорошо, что сейчас хотя бы лето!

— Удобно? — спросила я.

— Угу, — ответил ребенок и почти моментально заснул.

Вымоталась, бедняжка, — думала я. Нормально вообще: спишь у себя в кроватке, вдруг прилетает незнакомая тетка, хватает тебя в охапку, тащит через лес, чуть не душит, зажимая рот, а потом укладывает спать на лесной полянке, рассказав совершенно бездарную сказку про каких-то мишек… Удивительно, что она на всю эту историю купилась. А могла бы орать что есть мочи, и что бы я с ней делала? Вот хорошо ей, хоть заснула. У детей все-таки не нервы, а канаты. Я же сегодня точно заснуть не смогу.

День шестой

Пробуждение после глубокого сна, в который я, несмотря на все свои опасения, провалилась почти мгновенно, было медленным. Так выходят из наркоза. Постепенно появляются какие-то ощущения, потом звуки, потом ты начинаешь осознавать свое тело и открываешь глаза, и зрение помогает тебе окончательно навести ясность в окружающем, и только потом, последней, приходит способность мыслить.

Первое, что я почувствовала, — мелко моросящий по мне теплый дождик. Это оказалось даже приятно, он тихими микроскопическими шлепками постукивал меня по всему телу. Потом до меня донеслось пение утренних птиц. И только потом я поняла, что лежу на чем-то очень жестком, и открыла глаза.

Глазам моим предстала следующая картина. Я лежала на спине, прямо на земле, на краю поляны, заросшей высокой травой, сразу за моей головой серое небо прерывалось и начинался лес. Было пасмурно, и по мне действительно моросили мелкие капли дождя, который, судя по тому, что я уже вся вымокла, шел уже давно. Меня крупной дрожью бил озноб… Где я и что я тут делаю?! И тут, почти болевой вспышкой, я вспомнила все события вчерашней ночи.

Я резко села и застонала. Повернула затекшую шею и увидела спящую рядом маленькую девочку. Она лежала, свернувшись в клубок, в розово-белой полосатой пижамке, и прижимала к груди огромного плюшевого зайца. Это Даша, — воспоминания полностью вернулись ко мне. Я снова закрыла глаза. Господи! Забери этот день обратно и дай мне другой, любой другой. Но только не этот! — взмолилась я. Но видно, запас божественных одолжений был мной полностью исчерпан прошлой ночью. Открыв через минуту глаза, я обнаружила, что ничего не изменилось, я лежала все на той же поляне. Я вздохнула и приняла этот день. Случались, конечно, дни и получше, но, справедливости ради надо отметить, что за сам этот день в моей жизни уже можно и нужно благодарить богов, потому что как мне удалось вчера убежать от верной смерти — я и сама не понимала.

Спасли меня, по сути, наверное, две вещи: мое умение быстро бегать и тот факт, что бандиты почему-то не пытались в меня стрелять. Может, им даны четкие инструкции не убивать ребенка? Тогда выходило, что своим спасением я обязана лежащей рядом пятилетней девочке. Как бы там ни было, сегодняшний день все-таки настал, я жива, и надо что-то с этим делать.

Я решила для начала провести инвентаризацию итогов вчерашней ночи. Да-а-а, — подумала я после тщательного осмотра своей внешности. Вот она, суровая правда жизни. Это только в кино красивые блондинки, проплутав месяц с Индианой Джонс где-нибудь в джунглях Амазонки, появляются в кадре в кипельно белой майке, с уложенными волосами, а часто и с накрашенными губами, и лишь красиво наложенная гримером царапина на правильно выбранном месте, которая их только дополнительно украшает, служит напоминанием зрителю о том, что красавица уже битый месяц как страдает от дикарской лесной жизни. В действительности же ничего такого никогда не происходит. Пятиминутная пробежка по ночному лесу и несколько часов сна под открытым небом полностью преобразили мою внешность. Выглядела я, как бомж после пьяной потасовки. Дорогущее шелковое вечернее платье на мне порвалось в нескольких местах и к тому же насквозь промокло от дождя. Ноги и руки грязные, под ногтями — чернота, волосы спутаны, но хуже всего были мои ступни.

Первое, в чем требовалось убедиться, — могу ли я ходить. После тщательного осмотра я пришла к мнению, что порезы на ногах довольно сильные, в одном месте я, видимо, налетела ногой на что-то острое вроде шишки или сломанного корня — там рана оказалась поглубже, но, к моей радости, кровь уже нигде не шла, и, наложив какую-нибудь повязку, я бы смогла передвигаться. Эта новость меня очень успокоила, потому что оставаться в лесу мне совсем не хотелось. В нескольких местах на ногах и руках у меня также красовались порезы и ушибы, но не сильные. Хуже всего саднил локоть, которым я, кажется, ударилась об угол столика в гостиной, уронив Максовский мотоциклетный шлем. Слегка припухший локоть плохо двигался.

Ну что ж? С этим можно жить. Хуже обстояли дела с другим. О том, чтобы решиться вернуться в дом, не было и речи! Ни за какие коврижки моя нога не ступит больше туда, откуда я вчера с такими усилиями выбралась! А значит, прощай, моя сумочка, в которой у меня лежал кошелек со всеми моими деньгами и кредитками, оба мобильника — русский и голландский, а также паспорт, ключи от маминого дома и записная книжка со всеми адресами и телефонами. Кредитки, добравшись до дома, я, конечно заблокирую. Вряд ли бандиты успели ночью что-то оттуда снять. Хотя телефон банка находился у меня в телефонной книжке, которой теперь тоже больше нет. Но это ладно, наверняка в интернете удастся найти блокировочный номер на странице банка. Но как я попаду в интернет и вообще выберусь из этой дыры без денег? Больше всего не хватало сейчас пачки сигарет. Курить хотелось просто нестерпимо!

На меня опять навалился приступ рефлексии. Ну почему все сложилось именно так, и почему именно со мной? Или правы были мои родители, что мне не стоило вообще связываться с русским бизнесменом?

Я вспомнила о Максе. Интересно, он вернулся ночью домой? Если да, то, возможно, моя сумка у него? Хотя интуиция подсказывала мне, что моя сумка вовсе не у Макса, а, скорее всего, бандиты, вернувшись в дом, первым делом взяли ее себе, хотя бы для того, чтобы установить мою личность. Я же для них — единственный способ разыскать ребенка. Я с жалостью посмотрела на бедную Дашу, и она, как почувствовав мой взгляд, зашевелилась. Посучила босой ногой, почесалась и осоловело на меня уставилась.

— Привет! — сказала я как можно бодрее и растянула губы в фирменной улыбке «Я друг всех маленьких детишек». В душе я молилась только об одном: чтобы ребенок не пытался плакать. Я совершенно не выношу детских слез. И никаких уловок успокоить девочку в сундуках моего жизненного опыта не имелось, особенно при сложившихся обстоятельствах.

Но девочка у Макса оказалась на редкость не плаксивая. Она внимательно посмотрела на меня с минуту своими черными глазками и с угрозой в голосе сказала:

— Мой папа — олигарх! Он тебя убьет.

Ого! Ну и дети тут подрастают! Слова-то какие знает, а? В ее-то возрасте? Я поняла, что сюсюкать с таким ребенком не обязательно, и сказала уже более взрослым голосом:

— Дорогая! Во-первых, твой папа меня не убьет, а поцелует, когда узнает, как я тебя спасла. А во-вторых, я тебя скоро к нему привезу. Давай лучше знакомиться! Меня зовут Ксения. А тебя Даша?

Даша взвешивала мою информацию. Детский лоб наморщился, она еще раз почесалась и, наконец, нехотя согласилась:

— Даша.

— Ну, вот и умница. Мы с тобой теперь будем дружить, да?

Даша отрицательно покачала головой. Дружить она со мной не собиралась.

— Я хочу домой, — сказала она, и по ее мимике стало понятно, что хоть она, конечно, девочка и крепкая, но если я сейчас немедленно что-то не скажу или не сделаю, то рев мне все-таки обеспечен.

— Хэй! Конечно, домой. И я хочу домой. Вот мы туда сейчас и пойдем. Только вот с этим разберусь, — я показала ей свои расцарапанные ноги, — и мы сразу же начинаем идти домой. Договорились?

Смастерив из подола своего вечернего платья что-то типа повязок нам обеим на ноги, с подушками из каких-то толстых и мягких листьев, растущих тут же на поляне, я вскочила на ноги, и, убедившись, что действительно могу ходить, скомандовала:

— Бери зайца и пойдем.

Уйти с места нашей ночевки мне хотелось на всякий случай побыстрее: вдруг бандитам придет все-таки в головы вернуться за нами утром?

Дождик уже перестал, и местами из-за облаков стало проглядывать солнце. Лес вокруг был не густой, а очень уютный, смешанного типа, и даже без тропинки и в самодельных шелковых лаптях шагалось по нему довольно легко. Платье, которое после отрывания от него четырех полос для повязок, стало совершенно неприличной длины и едва доходило мне до середины бедра, от ходьбы быстро подсыхало, ноги причиняли боль постоянную, но вполне терпимую, а из Даши получился на удивление нормальный ходок. Она шла самостоятельно, выдернув из моей руки свою («Сама» — сказала она упрямо), прижимала к себе мокрого зайца Васю и не ныла. Настроение, то ли от показывающегося солнышка, то ли от ходьбы, постепенно улучшилось, и я задумалась, какой бы придумать план?

Наличие плана всегда меня успокаивало. План — явление очень человеческое, продукт трезвого мышления, созданный для уменьшения вселенской энтропии. Как я искренне считала, человек способен на гораздо большее, чем он думает. И случаи человеческих неудач — всего лишь следствие неправильной организации процесса или отсутствия правильного плана. Когда жизнь ставила передо мной слишком сложные задачи, я разбивала их на несложные компоненты и решала каждый отдельно, в целом полностью добиваясь поставленной цели.

Например, вот если задуматься, задача: выходит в стельку пьяный человек из паба. Цель у него понятная — дойти до дома. По статистике же половина алкоголиков добраться до дома не в силах и засыпает, упав по дороге в канаву. Виноват в этом, я уверена, неправильно построенный план. Если расстояние от паба до дома рассматривать как целое и непосредственно из паба отправиться прямо домой, то невероятная сложность поставленной задачи, помноженная на двоящееся зрение, скорее всего, приведет к ночевке в канаве. Но! Если разбить задачу на несколько этапов, то для нашего алкоголика это будет: дойти сначала до одного столба, потом до следующего, потом до третьего и так далее до самого дома. Вероятность, что задача окажется посильной и алкоголик мирно заснет у себя в кровати, существенно увеличивается.

Руководствуясь этим правилом, я решила разбить нашу утреннюю прогулку на несколько этапов. Сначала я решила идти в противоположную от дома сторону. Направление подсказал мне страх. Очень уж не хотелось случайно выйти на вчерашних преследователей. Да и по логике, учитывая, что ехали мы с Максом от МКАДа не больше пятнадцати минут, подмосковный поселок, где находился этот лес, — самый ближайший а, следовательно, очень большим лес мог быть вряд ли. Чем ближе к Москве, тем больше дачных поселков, надеялась я. Так что в какую бы сторону мы ни пошли, я рассчитывала довольно быстро выйти на тропу или дорогу, которая приведет нас в населенный пункт. В населенном пункте начинался второй этап моей задачи: узнать у жителей о транспорте до Москвы и добраться до столицы. Подумав, я решила, что мне удастся попасть домой и без ключей, оставшихся в той же сумочке. По моим подсчетам, сегодня была суббота, и кто-нибудь из домашних, наверное, сейчас в квартире. Я не имела никакого представления о том, который час, но почему-то мне казалось, что утро еще очень раннее.

Мы брели, забирая все левее и левее, и действительно минут через двадцать вышли на остатки железнодорожной колеи, почти полностью заросшей бурьяном. Попадание было не «в яблочко», но «тепло». По каким бы причинам железной дорогой перестали здесь пользоваться, она все равно должна привести нас в какой-то населенный пункт. Да и по остаткам шпал идти гораздо легче, особенно учитывая нашу не совсем отвечающую полевым условиям обувь.

Минут через пять-семь мой отважный попутчик, наконец, начал спотыкаться и заныл:

— Я устала. Я есть хочу.

Я только вздохнула:

— Слушай, я тоже устала. И тоже хочу есть. И ты даже не знаешь пока, как это неприятно, но поверь мне на слово, я еще курить хочу! И Вася твой тоже устал и есть хочет, но не ноет же, как маленький, да?

Девочка посмотрела на зайца с сомнением:

— Он не сам идет. Я его несу. А ел он сегодня листики, пока ты нам ноги завязывала. А я ничего не ела.

Даша помолчала немного и потом добавила (и довольно так, надо отметить, требовательно добавила):

— Понеси меня!

И почему я сама об этом не догадалась? Взвалив ребенка на закорки, я зашагала гораздо быстрее. Куда идти по путям: налево или направо, — я не имела ни малейшего понятия. В таких случаях, когда информации настолько не хватает, что принять решение невозможно, я обычно избавляю себя от длительных размышлений и делаю то, что первым придет в голову, надеясь при этом, что даю тем самым место интуиции, зашоренной в обычных обстоятельствах моей безостановочной мозговой деятельностью. И, как правило, интуиция меня не обманывает.

На этот раз она решила пойти налево. И точно, минут через тридцать бодрого хода впереди показались покосившиеся домики и разрушенная, почти сравнявшаяся с землей платформа. Как следовало из полустершихся линялых букв над бывшей станционной кассой, нас приветствовала станция «Павловская слобода».

* * *

В «Павловской слободе» Даша разнылась уже окончательно. Все-таки она — маленький ребенок, — думала я, ковыляя по шпалам в сторону виднеющихся впереди деревянных домов. Ноги опять стали кровоточить, наверное, листики внутри моих шелковых лаптей совсем примялись и больше не могли спасать израненные ступни от то и дело попадающихся мелких камешков.

Остановилась, подняла ногу. Так и есть, на ткани проступили темные пятна крови. Господи, ну за что мне такое утро? Что я сделала не так, чем заслужила весь этот бред, который со мной происходит? Что я вообще делаю в какой-то «Павловской слободе»? С чужим ребенком на закорках? Я ничем не могла успокоить Дашу и только повторяла устало, что мы идем домой, к маме и папе, все будет хорошо и скоро наша плохая сказка закончится.

Сказка была действительно совсем плохая. Начнем хотя бы с моего внешнего вида. Я не знала, как меня встретит эта деревня. Платье криво оборвано и едва прикрывает бедра, ноги и руки в грязи, волосы спутаны, на ногах — какие-то кровавые повязки, на плечах — ребенок в пижаме, который к тому же заунывно хнычет, прижимая к себе зайца. Ну точно нищенка, нашла рваное дорогое платье на помойке, скиднепила чужого ребенка, полиция по мне плачет.

Всю дорогу я размышляла про полицию. По идее, мне было именно туда, и будь дело в Голландии, я бы, не сомневаясь, первым делом в нее и отправилась. Полиция у нас в стране, где почти нет серьезных уличных преступлений, служит в основном для мелкой помощи попавшему в незначительные неприятные ситуации населению. Развозит пьяных по домам, выдает бесплатные билеты на поезд раззявам-туристам, позволившим украсть у себя кошельки, решает конфликты с соседями, которые чуть громче положенного включили ночью музыку… Не полиция, а бесплатная служба мелких добрых дел. Они бы выслушали сейчас меня, отвезли на машине домой, а перед этим, вероятно, еще накормили бы и дали сигарет. Но какие-то отголоски опыта давно забытой юности подсказывали мне, что совершенно не факт, что в России все произойдет именно таким образом. Если задуматься, видок у меня, как у бомжа, доказать свое голландское подданство я не в силах — у меня нет с собой никаких документов, удостоверяющих мою личность. Ребенок дружить со мной отказался и может объявить что-нибудь некстати правдивое, например, что я ее выкрала из кроватки ночью и убежала с ней в лес. Меня, возможно, без всякого выяснения реальных обстоятельств просто арестуют и запрут в обезьянник местного поселка, а ребенка отнимут. Макс, конечно, объяснит, что произошло на самом деле, но быстро ли они его найдут, или я просижу с местными алкоголиками и бомжами весь день за решеткой?

Можно еще было сразу попросить их позвонить маме, она тоже бы объяснила, что я не бомж, и прислала бы Машку на машине забрать меня отсюда, если бы не одна совершенно идиотская проблема. Абсолютно все телефоны, включая номер Макса и мобильные и домашние номера Машки и мамы были забиты в память моего оставшегося у Макса на даче мобильника. А вспомнить хоть один номер по памяти, как я ни старалась последние полчаса, — я не могла. Вот будь он проклят этот технологический прогресс! В еще не столь отдаленные времена ДО появления мобильной связи я прекрасно помнила все телефоны, а теперь, полностью испорченная всеми этими удобными излишками, не могла восстановить в памяти даже обычный семизначный городской телефон квартиры, в которой выросла! И главное, совершенно понятно: в такой рассказ, заканчивающийся сообщением, что я не помню ни одного телефона на всей территории огромной России, по которому кто-то может засвидетельствовать мою личность, и помноженный на мой внешний вид, никто в местной полиции просто не поверит. А Даша добьет их в уверенности, что они поймали маньячку-сумасшедшую, крадущую чужих детей, своим правдивым рассказом о ночных событиях.

С другой стороны совсем хороших вариантов у меня в запасе не было, и, как ни крути, приходилось выбирать из плохих. Второй плохой вариант, после похода в местную полицию, — это дойти до какого-нибудь транспорта и попросить бесплатно довезти меня до Москвы. Но я сильно подозревала, что закончится такая попытка первым вариантом. Меня все-таки отведут к ментам.

— Ты папин телефон на память знаешь? — спросила я у Даши.

— Мой папа — олигарх, — упрямо ответила ноша у меня из-за спины.

Понятно. Ребенка заело. Она так и будет это везде повторять, и ментам ее сообщение совсем не понравится. Папа-олигарх — это все, что ей, похоже, требовалось знать в жизни. Это такой Дашин пропуск в жизнь, мультипас.

Я сделала еще одну усталую попытку:

— Солнышко мое! Дашуля! Ты свой телефон знаешь домашний? Или адрес? Или папин телефон, или мамин? Что-нибудь знаешь?

Кошкам вешают на шею такие железные гильзочки с адресами и телефонами хозяев. Очень странно, что детям не вешают на шеи такие же, или не надевают какие-нибудь неснимающиеся браслеты с информацией «Нашедшего прошу звонить сюда. Вознаграждение гарантируется».

— Как зовут твоего папу?

— Не скажу!

— Ну, пожалуйста!

Молчание.

— Милая моя! Если ты не скажешь, я брошу тебя тут в лесу, а сама уйду! — сказала я и угрожающе поставила ребенка на землю.

Ребенок стал пунцовым, глаза налились слезами, и было видно, как внутри маленькой головки происходит борьба упрямства и страха.

— Максим Сергеевич, — наконец произнесла девочка.

Я обрадовалась. Кажется, мы слегка разомкнули Дашин словарный запас.

— А маму?

— Вика.

— А где сейчас твоя мама?

— Поехала к бабушке в Тверь. Бабушка болеет.

— А когда мама за тобой вернется?

— Через три дня. Я у папы живу, пока мамы нету. Я к папе хочу! — сказал ребенок и начал хлюпать носом.

Та-а-ак, — соображала я. Вернуть ребенка матери в ближайшие три дня не получится. Надо искать Макса.

— А папа где живет?

— В Веледниково.

Ого! Вот как, оказывается, называлось место, откуда я вчера сбежала! Информации прибавлялось прямо на глазах. И, окрыленная успехом, я продолжила допрос:

— А папин телефон ты знаешь? Как папе сказать, куда он за тобой сейчас должен приехать? Папа тебя сейчас заберет домой. Только как нам найти папу? Телефон папин знаешь?

Даша ничего не ответила и заревела в полный голос.

— К папе хочу! — повторяла она все время. И больше добиться от нее ничего не удалось.

Взвесив свои шансы в полиции, я решила все-таки попробовать самой добраться до Москвы, а там, приняв душ и приведя себя в порядок, пойти в московское отделение и сделать нормальное заявление.

Железнодорожные пути, по которым я шла, вдруг резко закончились. Просто оборвались. Впереди простиралось поле с кустарником, за ним — лысоватый лес, и все. Пришли. Конец света какой-то! — подумала я. Причем в самом прямом смысле — конец света. Поезда дальше не идут. Причем и сюда-то они тоже давно не идут, пути заброшены и заросли наступавшим на них бурьяном. И все это максимум в пятнадцати километрах от такого мегаполиса, как Москва? Ну надо такой глухомани вообще тут случиться? Земля ведь, наверное, стоит тут миллионы, почему ж все до такой степени тут одичало?

Размышляя подобным образом, я опять взвалила все еще всхлипывающую Дашу на плечи и направилась к видневшейся впереди дороге. Ну вот, довела ребенка до слез! Ох, не сложатся у нас с ней дружеские отношения! Не умею я с детьми… Вокруг, как назло, не было ни души, живут ли еще в этих покосившихся домах люди — было не очевидно. Боже! Похоже на какой-то сюрреалистический фантастический фильм: заброшенный полигон для ядерных испытаний, а в домах в ужасающе ненатуральных позах расставлены манекены людей. Где-то я такой фильм уже видела.

Дорога оказалась грунтовая и вела к уродливому железнодорожному мосту. «Р. Истра» — гласила надпись на табличке. За мостом перед глазами вырастал настоящий поселок, заселенный нормальными живыми людьми. Открывался довольно красивый вид на белую церковь, даже не церковь, а целый комплекс храмовых построек, венчали который небесно голубые купола в золотых звездах. В другое время я бы даже, возможно, заинтересовалась памятником старины и изучила храм подробнее, но сейчас мне было не до этого. Ну, слава богу! — вырвалось у меня что-то типа полустона, и я постаралась прибавить шаг, хотя ноги уже мучили меня довольно ощутимо. Даша мешком болталась на моих плечах из стороны в сторону и тихонечко и без особого выражения подвывала.

Первым живым человеком, который меня встретил в поселке, оказался ободранного вида мужик неопределенного возраста, ему могло быть и пятьдесят, и семьдесят лет. Он смотрел с интересом, как я к нему направляюсь, покуривал и все время сплевывал на землю черную слюну.

— Здравствуйте! — сказала я как можно более вежливо и улыбнулась. — Не подскажете, как отсюда доехать до Москвы?

— А ты кто будешь-то? — поинтересовался дед и с явным удовольствием уставился на мои голые бедра.

— Я потерялась вчера в лесу. Отстала от компании. Мы на шашлыки приехали, в Веледниково, я пошла погулять и вот… Мне бы в Москву как-то добраться теперь, — объяснила я, как мне казалось, довольно правдоподобную историю. Рукой же попыталась натянуть оборванное платье чуть ниже.

— А че босая? — продолжал осматривать меня дед.

— Ну… так вышло, — не нашлась я.

— А ребенок чей?

Я начинала терять терпение. Какая ему вообще разница? Какое полное беспардонство и какие наглые, раздевающие меня глаза! Улыбнувшись ему опять со всей возможной вежливостью, я твердо повторила вопрос:

— Все-таки, как отсюда добраться до Москвы, не подскажете?

Дед неопределенно кивнул куда-то вперед:

— Маршруткой до Нахабино доедешь. Там электрички ходют. Тут-то отменили их давно, убыточно им было к нам ездить, — с трудом произнес сложное слово дед и с удовольствием опять сплюнул на землю что-то черное.

Причина закрытия железной дороги показалась мне сомнительной. Известно, что пригородные пассажирские перевозки во всем цивилизованном мире являются убыточными, но, тем не менее, это обстоятельство никак не способствует сокращению железнодорожной инфраструктуры. Ну да в России-матушке всегда все было по-своему, и остальной цивилизованный мир тут никогда никому не указ. На маршрутку — так на маршрутку, решила я.

Присмотревшись к обслюнявленному остатку сомнительной цигарки, висящей на нижней губе приветливого деда, я решила воздержаться спрашивать у него закурить и, сказав «большое вам спасибо!», пошла в указанном направлении. Дед, кажется, смотрел мне вслед, но попыток звонить ментам не проявлял. Да и откуда ему звонить? Мобильного телефона у него наверняка нет.

По всей вероятности было еще совсем ранее утро. Народа в поселке нам попадалось немного, а тот, который встречался, смотрел на меня с явным подозрением. Даша плакать перестала и сидела в тупом оцепенении, вцепившись пальчиками мне в шею. Спросив дорогу еще пару раз, я вышла на что-то вроде маленькой площади и увидела стоящее маршрутное такси.

Вот он, долгожданный и выстраданный линк между случившимся со мной беспредельным бредом и цивилизацией, где есть горячий душ, телефон, мои удобные белые кеды, где скоро найдется Макс и со всем разберется! Подобные мысли придали мне сил, и я затрусила к микроавтобусу.

В автобусе уже сидели несколько человек, водитель же покуривал, опершись о валяющиеся рядом железобетонные блоки неизвестного предназначения. Курить захотелось просто нестерпимо! Игнорируя удивленные взгляды пассажиров по поводу моей впечатляющей внешности, я направилась прямиком к водителю.

— На Нахабино маршрутка? — поинтересовалась я.

— На Нахабино, — охотно согласился водитель, и, как и все встреченные мной сегодня люди, уставился на мои голые ноги.

— А когда отходит?

— Да вот докурю и отходит. Только мы в кредит не возим, — сказал шоферюга, окинув меня взглядом.

Очевидно, что деньги мне прятать негде. На платье — ни одного кармана, сумки нет, даже обуви — и той у меня не было. Я лихорадочно соображала, как бы так получше наладить контакт. Улыбнулась. Поставила хмуро молчащую Дашу на землю.

— Понимаете, — начала я задушевно, — у меня тут случилась жуткая беда. Поехали в лес на барбекю, я пошла пройтись, отбилась от группы, потерялась, заночевала в лесу, кое-как сюда добралась. Мне теперь в Москву бы… А денег у меня и в правду нет.

Осмотрела себя с головы до ног: что бы такого ему предложить? На мне не было ничего, кроме пресловутого платья, намотанных на ногах лаптях того же красивого лилового цвета, и бриллиантового колечка. Колечко было моим самым любимым, стоило — мало не покажется, и отдавать его за пятнадцатиминутную поездку в Нахабино я категорически не собиралась. Я на всякий случай незаметно повернула его на пальце камнем внутрь. На Даше — пижама, такие же, как у меня, повязки на ногах и заяц в руках. Предлагать же зайца бессмысленно и жестоко. Водителю он, скорее всего, не нужен, а у Даши начнется истерика. Я вспомнила, как Макс говорил, что пытался заменить расползающегося по швам зайца новым медведем, и Даша ни в какую не рассталась со старым другом.

— А нельзя так? Без денег? — робко спросила я.

— Тебя пусти, так и других пустить придется. Правила есть правила. Без денег нельзя. Здесь щас выяснится, что у ни у кого нет денег, если начать за так пускать.

Водитель докурил и затоптал бычок ногой. Разговор был окончен.

— А сколько стоит билет? — не хотела верить я в свое несчастье.

— Семнадцать рублей. Ребенок — бесплатно.

Водитель направился к своему транспорту. Пассажиры, курившие рядом, завидев его, стали тоже занимать свои места. У меня оставались доли секунд, чтобы попасть в маршрутку. Господи! Семнадцать рублей — ровно пятьдесят евроцентов! И за такую сумму они сейчас бросят меня, голодную, с ребенком, в этой глухомани, где по моим следам в любую секунду появятся бандиты? Я просто не могла в такое поверить!

— Товарищи пассажиры! — взмолилась я в полном отчаянии. — Одолжите семнадцать рублей! Я верну. Я запишу ваши телефоны и привезу вам деньги! Клянусь! Не уезжайте!

Пассажиры, состоявшие из двух носатых мужиков, бабки с ребенком, молоденькой девушки с плеером в ушах и двух теток с авоськами, воззрились на меня со смешанным выражением на лицах. Мне показалось, или в них промелькнуло что-то типа жалости? Я дико хотела пить, курить и в душ, ноги заболели совершенно отчаянно, силы мои были на пределе, и я осознала, что еще чуть-чуть — и у меня, а не у Даши начнется настоящая истерика. Я запричитала с новой силой.

— Умоляю! Ну что вам какие-то семнадцать рублей! Я есть хочу, у меня ребенок! — Я незаметно ущипнула Дашу, и та немедленно заплакала. — Я не нищая, я из Амстердама… э-э-э… в смысле — из Москвы, у меня есть деньги, я все верну! Я отдам ваши несчастные рубли!

Эх, не надо было мне произносить слово «несчастные»! Люди после этого потеряли ко мне интерес — то ли обиделись на девицу, для которой семнадцать рублей не деньги, то ли им послышалась московская надменность в моих заявлениях, что я не нищая и к тому же из какого-то Амстердама. А может быть, никто просто не поверил, что я отдам деньги? Автобус заурчал мотором, и пассажиры отвернулись.

— Закурить хоть дайте. Пожалуйста, — обратилась я к водителю.

Не глядя мне в глаза, он молча протянул сигареты. С желтоватой пачки на меня смотрел гордый герб Российской Федерации и щерилось в ухмылке написанное черным старославянским шрифтом название «Отчизна».

Я в полной апатии прислонилась к тем же железобетонным блокам, на которые еще пять минут назад опирался наш водитель, и, покуривая, смотрела на пылящий от меня микроавтобус. «Отчизна» оказалась премерзостной на вкус, от нее щипало горло и стало кисло во рту. Кажется, я заплакала, или это опять начинался дождь?..

* * *

Забавно, до какой степени с человека можно в считанные часы счистить, как кожуру с яблока, все, что он ошибочно полагает своей сутью и своим внутренним «я». «Я», например, никогда не начинала утро без чашки крепкого дымящегося кофе. «Я» курила только хорошие сигареты, брезгливо таская с собой купленные в Голландии блоки «Marlboro» по всем странам третьего мира. «Я» не могла представить своего дня без горячего утреннего душа, причем желательно из насадки типа «Tropical Rain». «Я» питалась исключительно свежими качественными продуктами, воображая приступы гастрита от каждого случайно съеденного полуфабриката.

«Я» сейчас тащилась по петляющему в подмосковном лесу шоссе, почти не обращая внимания на уже кровоточащие ноги и сосущую пустоту в желудке. На плечах моих болтался из стороны в сторону чужой ребенок в розовой пижаме. Зарядивший полчаса назад дождь пузырился в огромных лужах, то и дело заставляя меня сходить с дороги на скользкую глинистую обочину. Я постоянно скользила и один раз почти упала, чуть не вывернув при этом руку. В душе у меня было пусто, почти никаких эмоций, даже уже не хотелось курить.

Проезжающие мимо редкие машины в основном ехали в противоположном мне направлении — в область. Я шла по правой стороне дороги и голосовала уже без особой надежды, не оборачиваясь на машины. Мой вид не располагал владельцев дорогих иномарок к желанию меня подбросить — запачкаю салон, потом не отмоешь. А владельцы недорогих авто, наверное, и вовсе принимали меня за нищенку, неспособную оплатить проезд. Да что там водители авто! Меня даже в скромную общественную маршрутку не пустили без семнадцати рублей! Даша прижимала к себе обмякшего от дождя зайца и давно не издавала никаких звуков. Наверное, у ребенка случился шок. Одно хорошо — было на редкость тепло для начала июня, и риск простудиться у нас невелик. Где-то я читала, что в экстремальных ситуациях люди ничем не заболевают. Вот, например, в Великую Отечественную почти не встречалось случаев вирусных заболеваний.

Как угодно добраться до дома, сразу обе в душ, потом завтрак, горячий чай… — мечтала я, давно забыв про распыляющие насадки «Tropical Rain» и выделяя реки слюны при одной мысли о вчерашних маминых голубцах, которые при обычных обстоятельствах есть бы, скорее всего, не стала вовсе, когда сзади послышался шум автомобильных шин по лужам. Я подняла руку и услышала, что кажется, машина стала тормозить. Неужели по мою душу?! Оглянулась и увидела прижимающуюся к обочине бордовую «девятку». Одно крыло крашено в белый цвет, как у белоухой собаки. Водитель потянулся, открыл пассажирскую дверь и кивнул на сиденье:

— Садитесь.

Упрашивать дважды меня не пришлось. Молниеносно, пока мужик не передумал, я забралась в машину и разместила Дашу у себя на коленях. Отпускать ее на заднее сиденье не хотелось. Так я могла бы гладить ее по голове, и мне казалось, что это немного ее успокоит, да и к тому же она хоть как-то прикрывала мои голые бедра, показывать которые, сидя в чужой машине посреди подмосковного леса, мне казалось немного… лишним.

— Куда? — спросил водитель, покосившись на Дашу.

— В Москву можно?

Он окинул меня удивленным взглядом:

— Москвичка, что ли?

Я еще раз рассказала свою неправдоподобную историю про «приехали на барбекю, пошли погулять, заблудились»… Мужик выслушал молча, улыбнулся голубыми глазами, пошарил на заднем сиденье рукой и протянул мне полотенце. На вид ему было около сорока лет, волосы русые, лицо простое и приветливое.

— Давно тут ходишь?

— Часа два уже. Сначала по лесу, потом по путям, потом в маршрутку не пустили без денег, — пожаловалась я, обрадовавшись, что появилось кому. — Ну и вот по дороге этой еще, наверное, полчаса уже иду. Никто не тормозит, понятное дело. Я вам сиденье намочу, ничего?

— Да что ж с тобой делать? Просохнет, куда денется? — Кивнул на ребенка: — Дочка?

— Угу, — зачем-то соврала я.

Даша ожила на минуту и, разумеется, тотчас сообщила про папу-олигарха, но отрицать, что я ее мать, почему-то не стала. На сообщение про олигарха мужик только снова улыбнулся и ничего не сказал. То ли по Новорижскому шоссе олигархи были не редкость, то ли просто не поверил ребенку. Покрутил ручку радио, и по машине поплыли бодрые аккорды:

Нет, не верю, что так может быть,

И каждый из нас будет плыть

В своем направлении по настроенью…

Москва… слезам не верит,

Кто захочет, тот проверит, ту-ду-ту…

Москва слезам не верит,

Я узнала этот берег, ту-ду-ту… Москва…

После мокрого леса в машине было приятно сухо и уютно. Минут через сорок мы будем дома, — радовалась я, удивляясь, как на самом деле мало надо человеку для счастья. Вот верно говорят, что все познается только в сравнении. Иначе как понять, что просто быть живой, дышать и знать, что впереди тебя ждет чашка горячего чая — может быть таким наслаждением! Я внезапно поняла, о чем учат все мировые философские системы. Наслаждаться моментом, ценить то, что у тебя есть сию минуту, не задумываясь о том, что у тебя могло бы быть еще. И ларчик открывался так просто, без каких-либо глубоких философских усилий. Жизнь — это то, что ты сейчас дышишь. Будущего нет, потому что к тому моменту, когда (и если) оно настанет, оно опять будет настоящим. А прошлого нет, потому что иначе нервная система просто не выдержит, — усмехнулась я своим размышлениям.

— Я вам заплачу, вы не бойтесь. До дома доедем, я поднимусь и заплачу. У меня в квартире есть у кого занять денег, — заверила я водителя.

— Ну, заплатишь — и хорошо. Деньги лишними не бывают, — просто ответил он.

Мужик мне определенно нравился. Простой, сердце открыто, от денег не откажется, но и за так готов помочь. Хороший был мужик.

Я задумалась: а много ли голландцев вот так бы остановились, случись со мной подобное на моей европейской родине? Представить всю эту историю в Голландии в принципе было сложно. Начиная с самого ее начала: какие-то бандиты, лес, колючие кусты, страх пойти в полицию… Голосовать на дорогах в Европе почти уже не принято. Я лично, когда видела изредка попадающихся голосующих подростков, никогда не останавливалась. Но если они там иногда стояли, значит, кто-то все-таки до сих пор изредка подбирает попутчиков? Из жалости, наверное? Деньги брать за извоз в Европе не принято. Да, — пришла я к выводу, — конечно, из жалости, ну или от общечеловеческого участия. А может, многие вспоминали себя в молодости, в удалые хипповые шестидесятые, когда без денег можно было легко путешествовать по всей Европе.

Мимо нас проплывали леса. Щетки с уютным шуршанием ритмично сгоняли дождевую воду с ветрового стекла, в машине играла музыка, и жизнь постепенно налаживалась. Настроение улучшалось с каждой минутой. Мужик вовсе не требовал, чтобы я его дополнительно развлекала своими рассказами, и я, пригревшись на сиденье и поглаживая умученную и молчаливую Дашу по мокрым белокурым кудряшкам, впервые за утро совершенно расслабилась. Кажется, эта дикая история была уже позади.

* * *

Впереди за железнодорожным переездом показались мамины панельные шестнадцатиэтажки. В детстве я ужасно гордилась, что живу в одном из таких больших белых красивых домов, они даже напоминали мне виденные в кино океанские лайнеры. Сейчас же видок у них… Смахивают больше на облезлые бомбейские кондоминиумы. Краска по фасаду местами облупилась, по дому то тут, то там пролегли серые потеки, а больше всего портили вид балконы. Половина жильцов, с неочевидной, на мой взгляд, целью, застеклила балконы, причем каждый использовал для этого все возможные подручные средства — где-то это были сосновые доски, где-то железные щиты, где-то и вовсе куски шифера или оргалита. Сверху все это покрасили в самые неподходящие цвета. А основное назначение такого застекленного пространства, уродовавшего дом и страшно воровавшего дневной свет у комнат, — склад ненужных вещей. Сквозь стекла виднелись какие-то коробки, холодильники и прочий хлам.

Интересно — во мне, как обычно, проснулось любопытство — кто теперь, после хаотичной и необязательной приватизации, является ответственным за внешний вид дома? Внутри квартир — понятное дело, все на усмотрение самих жильцов. Но кто занимается тем, что согласует цвета и материалы, которыми можно застеклять балконы, и вообще поднимает вопрос об этом идиотском уродующем застеклении? Да и вообще, даже если оставить в покое ужасные балконы, дом серьезно нуждался в элементарной покраске.

В Голландии, да и везде в Европе, у каждой постройки, разумеется, есть хозяин: у домов с арендованными квартирами — строительная корпорация, у домов с выкупленными квартирами — сформированный собственниками специальный комитет. В обоих случаях с жильцов ежемесячно берут деньги, формировавшие такую вот кубышку, из которой всегда можно взять на покраску балконов или ремонт лифта.

После приватизации в России дома стали быстро приходить в упадок, что, в свою очередь, не могло не уменьшать стоимости квадратного метра каждой отдельной квартиры и уже непосредственно било по карману собственников. Почему тогда они не формируют такие жилищные комитеты и не следят за внешним видом дома — непонятно. Вернее, наоборот, как раз понятно и прискорбно. Каждый норовил грести только под себя, и создание комитета по сбору денег на будущие покраски и ремонты воспринималось жильцами однозначно: гребут не к ним, а от них, конкретно из их кармана. А то, что, запуская внешний вид дома, в конце концов, они воровали сами у себя, снижая категорию дома, и как следст вие — общую стоимость своего личного в нем метра — это мысль сложная и предполагающая наличие в менталитете каких-то долгосрочных взглядов на вещи. А, глядя на российскую историю, легко понять, почему никто не верил во что-то, хоть мало-мальски долгосрочное в этой стране. Понятие собственности, крепко и надежно защищенной законом, в России давно полностью разрушено.

Отрадно было осознать, что раз в моей голове еще рождаются такие абстрактные мысли, значит, вчерашнее приключение не окончательно выбило меня из колеи. Да и по всему видно: оно уже заканчивалось хеппи-эндом, через пять минут меня ждала моя квартира, а Макс найдется и разрулит вопрос с бандитами. И заберет ребенка.

— Вот к тем трем шестнадцатиэтажкам, — показала я на виднеющиеся впереди дома. — Вы у подъезда остановитесь, а я за деньгами быстро сбегаю. Я не обману. Я никогда не обманываю… особенно таких хороших людей, как вы. Вы меня очень выручили.

— Да ладно… что уж, бывает, — отмахнулся водитель от моих благодарностей, хотя было видно, что ему приятно.

Наша «девятка» повернула направо и съехала на наклонную дорожку, ведущую к слегка утопленному в низине подъезду.

Как жильцы многоэтажного многоподъездного дома умудрялись парковать автомобили на нескольких квадратных метрах у подъезда, отведенных для этих целей строителями и планировщиками в количестве, ровно необходимом на доисторический год постройки дома, когда машина еще не являлась средством передвижения, а считалась довольно редкой роскошью — было абсолютно понятно с первого взгляда. На каждом клочке вытоптанного шинами газончика, невзирая на попытки мэрии оградить остатки пыльной московской зелени низкорослыми заборчиками, громоздились, запирая друг друга, автомобили. Причем явно просматривались классовые преимущества хозяев: машины подороже стояли более нагло, подешевле — жались скромней, съезжая одним колесом на проезжую часть. Самая беспардонная машина, — а ей оказался черный бронированный джип неизвестной мне навороченной модели — стояла откровенно на тротуаре всеми четырьмя колесами, и вдобавок из нее довольно по-хамски играла музыка. Из открытой дверки водителя на асфальт высовывалась покачивающая в такт музыке мужская нога в мягкой пумовской кроссовке.

Мы притормозили почти сразу за джипом. Аккуратно разбудив прикорнувшую на моей груди несчастную олигархическую дочку, как я теперь ее про себя называла, я стала выбираться из машины. Держа одной рукой сонного ребенка, второй я пыталась хоть как-то придержать остатки своего ободранного платья, и, разумеется, выронила прямо в лужу Дашиного зайца.

— Вот черт! — не удержалась я и стала медленно нагибаться за игрушкой, как вдруг в нескольких метрах от себя услышала вполне знакомый мне чих. Потом сразу еще два. Где я их уже слышала?

— Бля, Колян, задолбал уже чихать, — сказал голос из джипа.

— Да ладно, ты прям точно нервный стал. Сто пудов тебе в твой вонючий Тайланд пора, — ответил Колян.

Нога в кроссовке убралась в бронированную машину.

Я замерла, наклонившись за мокрым зайцем. Глаза мои округлились от ужаса, а сердце начало выписывать невероятные ча-ча-ча в какой-то латиноамериканской пляске. Молниеносно впрыгнув обратно в приютившую меня «девятку», я умоляюще прошептала:

— Пожалуйста, прямо сейчас, быстро, уезжайте из двора!

Светлоглазый мой спаситель немедленно завел мотор машины и начал задом выруливать обратно на дорожку.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Случилось. Там, в джипе, сидят люди, с которыми я никак не хочу встречаться. Я не могу вам объяснить… Вы не могли бы объехать дом с другой стороны и притормозить у балкона общей лестницы?

Золотой мой, понятливый мужик спрашивать дальше ни о чем не стал. Объехал дом с другой стороны и остановился, как я и просила, у черного входа в подъезд.

— Может, тебя проводить? — только и спросил он.

— Нет, спасибо. Не надо. Только… Я, наверное, спускаться уже с деньгами не буду. Я вам выброшу их из окна, в трубочку скатаю и брошу. Если вы прямо здесь стоять будете, то вот в нескольких метрах от капота они у вас и упадут. Мы сейчас точно под моим балконом. Можно так?

— Да можно, чего нельзя?

Светлые глаза посмотрели на меня с тревогой. Ох, умничка какая, золотой ты мой! Что бы я без тебя сегодня делала? Захотелось чмокнуть мужика в щеку, но я отбросила эту мысль. Во-первых, скорее всего, он меня не так бы понял, а во-вторых, надо было торопиться.

— Спасибо вам огромное! — с чувством сказала я, уже вылезая из машины. — Я брошу деньги, правда! Не уезжайте.

Вот оно, славное партизанское детство! Лазания через балконы, знание всех черных лестниц в доме… Дыра в балконной стенке, находившаяся тут еще с незапамятных времен, так и не была заделана, спасибо отсутствующему в доме комитету жильцов, — улыбнулась я. Во всем есть, оказывается, свои преимущества. Дом стоит, как урод некрашеный, зато всегда в него можно проникнуть через незаделанный задний ход.

Придерживая одной рукой Дашу, я довольно ловко пролезла в дыру в балконе и скрылась в зияющем выбитым стеклом проеме черной лестницы.

— Дашулечка, зайка! Мы уже почти на месте. Ты потерпи, моя сладкая, сейчас нам забраться на двенадцатый этаж, и все дальше будет хорошо. Скоро за тобой приедет папа. Ты сумеешь пойти сама? А то у меня, боюсь, нет сил нести тебя так высоко.

Даша посмотрела на меня обиженными серьезными глазами:

— А папа скоро приедет?

— Скоро, моя радость, очень скоро! Пойди сама, пожалуйста! Я тебя не донесу!

Лишенная выбора, Даша хмуро кивнула, и мы стали медленно взбираться на двенадцатый этаж.

На лестнице, разумеется, кто-то уже справил малую нужду, а стены были исписаны похабнейшими ремарками, но это тянулись последние метры моих сегодняшних страданий, и я готова была целовать и эти грязные ступени, и выкрашенные грязно-зеленой краской стены, лишь бы быстрее оказаться в спасительном убежище маминой квартиры.

Оставив Дашу ждать на черной лестнице, я выглянула с общего балкона на площадку у лифта на своем этаже. Слава богу! Там никого не было. Позвонила в звонок застекленной двери на этаж и спряталась обратно к мусоропроводу. Молилась только об одном: чтобы дверь открыла Машка, а не мама.

Показываться маме сейчас в таком виде, да еще и с чужим ободранным ребенком, значило бы до конца московского визита обеспечить себе нервотрепку с причитаниями и слезами на тему, что мне следует немедленно бросать Макса и уезжать обратно в Амстердам. А у мамы еще и больное сердце…

Послышались шаги. Бодрые. Не мамины! Господи! Я точно-точно пойду в любую церковь и поставлю Тебе сто свечей! Завтра же!

В дверях показалась Машка. В одной руке фен, в другой — сигарета. Курить опять захотелось нестерпимо! Я осторожно выглянула из-за двери мусоропровода и замахала руками.

— Мань! Это я. Подойди сюда, только тихо!

Машка вытаращилась на меня во все свои красивые глазищи и, обернувшись через плечо и убедившись, что мама не появилась в коридоре, узнать, кого это еще принесло, подошла поближе.

— Ты что тут делаешь? Что у тебя за вид? — спросила она ошарашенно.

— Мама дома?

— Ну дома. А что с тобой случилось-то?

— Выгони ее из дома срочно! Как угодно! Я тебя умоляю! Придумай что-нибудь! Я все объясню потом. И еще… Можешь, не задавая идиотских вопросов, просто сделать, что я скажу?

— Ну могу, — пожала плечами Машка.

— Скатай в трубочку, завяжи резинкой и сбрось прямо сейчас с балкона пятьсот рублей. Можешь?

— Кому? — заморгала Машка.

— Ну не спрашивай ничего. Потом все расскажу. Сбрось деньги просто вниз с балкона. И убери маму из квартиры куда-нибудь. А как сделаешь — зайди за мной, я на черной лестнице. О’кей?

Я отняла у нее сигарету и жадно затянулась. Машка покрутила пальцем у виска, покачала головой и ушла выполнять задание.

У меня отлегло на сердце, и я вернулась к Даше. Надо вынести Максу невероятную благодарность за воспитание детей! Ребенок стоял и не плакал. Не знаю, сможет ли она когда-нибудь меня полюбить после такой вот сказочки? Хотя зависит, конечно, от того, как ей объяснит все ее папа.

* * *

Горячая вода из душа текла по моей голове, лицу, плечам и, разрываясь на мелкие струйки, обрывалась с плеч и сбегала по всему телу к ступням, которые от этого очень больно щипало. Но даже несмотря на боль, я не могла вспомнить, когда мне последний раз было так хорошо! С водой уходили все ужасы, все нервы и плохие мысли, не оставлявшие меня со вчерашней ночи.

Еле заставив себя выключить, наконец, кран, я вылезла из душа и завернулась в махровое полотенце. Из запотевшего зеркала на меня устало смотрели два карих глаза, обрамленные синевой, заострившийся за ночь нос, и яркая свежая ссадина на худом плече. Ссадин вообще оказалось гораздо больше, чем мне показалось утром в лесу. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что у меня довольно прилично разодраны ноги, причем не только на ступнях, на бедре чернел жутчайший синяк, на лице — множество мелких царапин, которые я, видимо, получила, залезая во вчерашний куст, а локоть просто разрывало от боли, и он был заметно больше, чем второй. Зато не оказалось седины, — нашла я хоть что-то позитивное в своем впечатляющем внешнем виде. А синяки и ссадины заживут.

Прихватив с собой баночку так кстати нашедшейся на полке зеленки, я вышла из ванной и заглянула на кухню.

Картина была просто умиротворяющей. Уже вымытая и одетая в мою белую футболку, доходившую ей до колена, Даша сидела на табурете и, болтая ногой, уплетала овсяную кашу. Машка сооружала бутерброды с сыром. По кухне разливался запах кофе и подогретых вчерашних голубцов.

— Во! А еще кто-то плакал недавно, что только какой-то специальный корнфлекс ест на завтрак! Смотри, как уплетает овсянку! — кивнула мне на ребенка Машка.

— Да она вообще золотой ребенок, — сказала я, садясь к столу и с сомнением поглядывая на девочку. — Господи, как мне не хватало все утро кофе! Она уже рассказала тебе, что у нее папа олигарх?

Машка только усмехнулась.

Дарья подняла на меня свои огромные, в точности, как у Макса, чернющие маслины глаз и спросила:

— А папа скоро приедет?

— Скоро, солнышко, скоро! Ты ешь пока кашу. Если доешь всю — сразу позвоним папе, — заверила я девочку и повернулась к Машке. — А маму ты надолго выгнала из дома?

— Ну, Ксень! Я отправила ее в магазин. В далекий. Но часа через два-три она вернется, наверное. Ты расскажешь толком, что у тебя происходит?

— Да если бы я сама знала, — вздохнула я, закурив наконец долгожданную сигарету. — Ты черный джип под окном видела? Вот это по мою душу он там стоит. Куда-то я влипла, а куда — сама толком не понимаю.

Засовывая в себя бутерброды с сыром, голубцы и обильно заливая это кофе, я пересказала сестре свои злоключения. Машка слушала внимательно, только пару раз ойкнув в самых страшных местах.

— Да-с, — протянула она, когда я закончила. — А как бандиты узнали, где тебя теперь надо искать? Ну в смысле, как они так быстро оказались уже у нашего подъезда?

— Да говорю же, я оставила в доме сумку, а там все! Вся жизнь! Да еще Макс как назло попросил меня вложить в паспорт бумажку с моим московским адресом. Визу продлить мне хотел. Ну вот, думаю, они по этой бумажке, наверное, и приехали меня ждать. Не такие уж тупые они оказались. Верно рассчитали, что раз я такая иностранка, то у меня не много вариантов, куда наутро идти-то.

Машка ушла в комнату посмотреть на джип и вернулась через минуту помрачневшая:

— Слушай! А это вообще-то нехорошо, что они под окнами встали. Стремно как-то. Вдруг они подождут-подождут и пойдут к нам в квартиру? У нас дверь картонная. А ментам звонить за помощью, если что, так они могут и час, и два ехать. На них сильно надеяться я бы не стала. А если они что-то маме сделают? Ну типа, не знаю, возьмут в заложницы и начнут пытать?

— О господи, — испугалась я. — Ты думаешь, такое возможно?

— Ксень, у нас тут все возможно! Я знаю разве, что именно возможно, а что — нет? Тут надо всегда исходить из того, что возможно абсолютно все. Позвони ты своему этому олигарху! Пускай сам разбирается. И побыстрей!

Меня перекосило, как от лимона, от слова «олигарх».

— Мань, и ты туда же? Да он просто бизнесмен, чуть покрупнее, может, чем другие. Он же не нефтью занимается… Какой он на фиг «олигарх» тебе?

— Какой? Не знаю какой. Тебе виднее. Не олигарх, так значит олигарх-лайт. У нормальных людей детей не крадут. Звони, не придирайся к словам. Я что-то нервничать начинаю.

Машкино беспокойство стало передаваться и мне.

— Маш! А у меня больше нет его телефона. Он был забит в память мобильника. Обоих — голландского и русского. Но они оба остались в той сумке…

— Ты ЧЕ?! Как нет его телефона?! — в Машкином голосе зазвучал ужас. — А как ты его найдешь-то теперь? Сам он тебе позвонить не может, у тебя оба телефона потеряны. Домашний он наш, наверное, не знает?

— Не знает, — обреченно подтвердила я.

— Ну и что выходит? Что он сам тебя найти вообще не может?

— Не может. Ну разве что приехать по этому адресу и встать на своем «мерседесе» рядышком с бандитами? Ни этажа, ни квартиры он не знает, это точно… Он внизу меня ждал обычно.

— Пипец… — заключила Машка. — Ну так значит ищи его сама! И срочно! Что ты про него знаешь вообще?

Выходило, что знала я про Макса немного. Знала, что у него сеть аптек, фармацевтическая фабрика где-то в Подмосковье и больницы, раскиданные по всей стране, но ни адресов, ни названий сети аптек или его фирмы я не слышала. Адреса офиса тоже. Домашнего московского адреса, так же, как и адреса вчерашнего его загородного дома — тоже… И вообще я не знала про него, как я с ужасом вдруг осознала, — абсолютно ничего!

— Фамилию ты хоть его знаешь? — насмешливо подсказала Машка. — Давай поищем в интернете, может, что-то высветится про него.

— А! Эврика! Ну конечно, я знаю его имэйл! Он у меня в переписке нашей остался. Где мой лаптоп?

Через полчаса выяснилось, что во всем огромном интернете про Макса не нашлось ни единого упоминания, но мы отправили ему имэйл с Машкиным мобильным телефоном. С просьбой немедленно ей перезвонить. И заблокировали мои оставшиеся в сумке кредитки.

Даша, все это время с чувством чиркавшая фломастерами на листе бумаги, с гордостью показала нам свой рисунок. С листа на нас смотрели высокий дядя, чуть меньше ростом тетя, девочка с желтыми волосами и что-то с длинными ушами.

— Это папа, мама, ты и заяц Вася? — спросила я.

— Это моя семья, — удовлетворенно пояснила девочка. — А там — я одна.

— Там — это где, радость наша? — спросила я рассеянно.

— Там!

Проследив за указательным пальцем ребенка, мы с Машкой дружно пришли в ужас. Прямо на выкрашенной белой краской стене над столом был жирно намалеван портрет девочки с ярко-желтыми волосами.

— Бля! — охнула Машка. — Это ж фломастеры! Их хер смоешь теперь! Что вот ты наделала?! Что я маме-то теперь скажу?! Стены полгода назад красили, твою мать!

Даша с готовностью, как будто именно для этого все и затеяла, заревела во весь голос:

— Я к папе хочу!

— Вот блин, — я потерла рисунок пальцем. — Не смывается…

Машка только выразительно закатила глаза:

— Ладно. Закрашу до мамашиного прихода. Кажется, в кладовке еще осталась краска. Слушай, а ребенок не знает никаких телефонов?

— Не знает ничего, кроме своего домашнего номера. Но у нее мамаша в отъезде, Максовская экс. Приедет через пару дней. Она в Твери у своей матери. Так что звонить пока бессмысленно.

— То есть здесь нам тоже ловить нечего, — резюмировала Машка. — Короче, план такой: ты отсюда выметаешься, пока мама не вернулась, а этот твой подкидыш не разрушил нам весь дом тут. И пока не разберешься со всем этим, сюда лучше не ходи от греха. Наведешь на маму неприятности — сама себе не простишь никогда. А я твою почту проверять буду каждый час, наверное, он скоро ответит. Или позвонит мне, мы ведь дали ему телефон. Короче, как-то найдется в течение дня, я думаю. У него ж ребенок пропал, в конце концов, он и сам нервничает, наверное. Вернулся вчера, а там ни тебя, ни дочки. С ума, поди, сходит и имейлы проверяет каждый час. А ты пока в кино сходи, на детский сеанс, убей время. Вот он найдется, и сам решит, что и как дальше. Это ж, в конце концов, его проблемы-то, а не твои.

— Ну пока это очень даже мои проблемы, — невесело усмехнулась я. — Денег одолжишь? У меня ж в той сумке все до копейки осталось, все карточки, кредитки, абсолютно все. Я на полном нуле. Мне и в кино сходить не на что.

— Каких денег, Ксень?! Я завтра улетаю в Испанию, ты знаешь. У меня все деньги на отдых были отложены. Там распродажи того гляди начнутся, между прочим. У тебя твой Макс найдется через несколько часов, вот у него и возьми. Он тебе за спасение дочери, по-моему, уже конкретно должен.

— Мань, ты с ума сошла, что ли? При чем тут должен? А ты бы не спасла ее, что ли, на моем месте?

— Спасла, не спасла… Вечно ты найдешь себе приключения! Ну, тысячи три рублей тебе дам, короче, а дальше бери у Макса, когда он найдется.

— А пять не дашь?

— Четыре!

— Ну, Маш! У вас тут цены-то…

— О’кей, пять, но тогда я беру в Испанию твое черное платье! И с тем кожаным поясом из крокодила.

На том и порешив, я перебинтовала ноги, намазалась, где могла, зеленкой, влезла в такие уже милые сердцу белые кеды, любимые джинсы и удобную майку, забрала у Машки пять тысяч рублей и в тоске уставилась на уже успокоившуюся Дашу.

Дашу одеть было не во что. Ее пижама сильно испачкалась в лесу и к тому же была еще мокрая, и никакой другой детской одежды в доме не оказалось. После недолгих примерок я надела на ребенка свои коротенькие джинсы, подвернув их внизу и подпоясав своим ремнем, свой же трикотажный топик, повисший на ней ужасным мешком, и на ноги мои же резиновые вьетнамки, которые пришлось обрезать по Дашиной ноге, иначе она выглядела совсем дико. Даше ее наряд понравился, и она довольно хихикала, крутясь у зеркала. Перепады настроения у детей просто поражают! Или это я от неопытности так им удивляюсь?

— Ну вот тебе и первое задание, — распорядилась Машка. — Иди купи ей одежду и нормальную обувь. У нас тут есть недорогой детский магазин. А потом дуй в кино. Выйдешь — позвони мне. Будем надеяться, что твой Макс к тому времени уже проверит почту и позвонит. А нет — иди в «Макдоналдс», дети от него тащатся. Думаю, даже олигархические дети тоже.

Уходить из дома было страшно, но оставаться тут, когда в любой момент могла прийти мама, а то и еще хуже — бандиты, было еще страшнее.

— Может, еще раз почту проверим? — спросила я в отчаяньи.

Но от Макса ничего пока не было.

— Иди уже! Сейчас мамаша вернется, а мне еще стену красить! — скомандовала Машка и стала выталкивать меня из дверей. — Я на связи. Блин, с тобой с ума можно сойти!

Прихватив с собой сумку (хорошо, что у меня была с собой вторая) и сложив в нее довольно хаотичный набор из цветных карандашей и блокнота для Даши, Машкиных денег, косметички, расчески, одолженных у Машки сигарет и зачем-то двух бананов, я нерешительно оглянулась напоследок.

— А вдруг Макс не позвонит до вечера?

— Позвонит! — заверила меня Машка. — У него пропал ребенок. И ты. Он сейчас занят именно тем, что вас ищет всеми способами. Так что будь уверена, почту проверяет, как ненормальный, и найдется еще раньше, чем ты из кино выйдешь. Звони мне почаще главное. Я буду не отходить от телефона и проверять твою почту раз в десять минут.

Вздохнув, я покинула дом тем же способом, что и пришла: пешком по черной лестнице и через балкон заднего входа — на улицу.

Обойдя наши шестнадцатиэтажки самым кружным путем и поминутно оглядываясь, нет ли погони, я отправилась к детскому магазину одежды. Даша послушно шла рядом, окрыленная обещанием обновок, и балаболила про какие-то платья, которые ей недавно купила мама. Еще не высохший заяц Вася болтался у нее подмышкой. Не хватало только папы для полной картинки «Моя семья».

* * *

В горле уже стоял нехороший ком, и казалось, что от того момента, как он поднимется чуть выше к глазам, чтобы вылиться, наконец, в слезы, меня отделяет лишь чувство ответственности перед ребенком. Я боялась, что мои слезы напугают девочку до смерти.

Даша смотрела на меня через грязное и мутное стекло будки телефона-автомата. Я ясно понимала, что сейчас к ней выйду, и она непременно, в который раз за сегодняшний день, задаст мне свой вопрос, на который, чем дальше, тем хуже мне было совершенно нечего ей ответить. Меня и саму волновало ничуть не меньше, чем ее: ГДЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ЕЕ ПАПА?!

Уже стемнело, а от Макса так и не пришло никакого ответа. Машка по телефону звучала бодро, но чувствовалось, что она тоже не знает, что делать. Ком в горле начал неотвратимо подниматься выше, придушивая меня и заволакивая глаза ненужными слезами.

Сегодняшний день казался мне просто нереально длинным. Начавшись на лесной поляне, он тянулся по лесу, по заброшенным железнодорожным путям в Павловскую слободу, по мокрому шоссе, петляющему среди сосен Истринского района, по Новорижскому шоссе, едва просматривающемуся сквозь интенсивно работающие «дворники» на ветровом стекле бордовой «девятки» с крашеным белым крылом, вверх по бесконечным ступеням черной лестницы моего дома, потом опять по ним же, но вниз, по московским лужам, через магазин детской одежды в кинотеатр, потом в шумный и душный «Макдоналдс», и во множество разных, попадающихся тут и там будок телефонов-автоматов…

Маленькое полуподвальное помещение на первом этаже жилого кирпичного дома, куда мы с Дашей пришли, взявшись за руки и почти весело перепрыгивая через постепенно подсыхающие лужи, служило одновременно и магазином детской одежды, и канцтоварами, и ремонтом обуви. Также, если судить по висевшей на двери табличке, распечатанной на обычном принтере, здесь можно было сделать ксерокопии, срочное фото на документы и воспользоваться службой экстренной почтовой доставки DHL.

Даша сначала возбужденно кинулась к полкам с яркой детской обувью, но уже через минуту нахмурила бровки и категорично заявила, что ей ничего тут не нравится, и надо пойти в другой магазин, куда ее обычно водит мама. Объяснить ребенку, что на тот магазин, где ее мама в состоянии делать ей покупки, у нас сейчас нет денег, я не взялась. Извинившись перед продавцом, я строго взяла Дашу за руку и заставила померить две пары обуви. Даша кривила рот, гримасничала и дергала ногой, но я все-таки отнесла на кассу какие-то действительно невероятно уродливые красные туфельки в белую ромашку, сделанные из откровенной пластмассы.

— Они жесткие, они мешают! — топала ножкой Даша, привлекая к себе недоброжелательные взгляды двух пожилых женщин усталого вида, работающих тут продавцами. Судя по их тяжелым лицам, устали они не от капризничающей Даши, а уже лет двадцать назад, комплексно, от жизни вообще.

Вслед за туфельками на кассе вскоре образовалась небольшая кучка детских вещей, состоявшая из безобразного оттенка синих джинсов с аппликацией в виде зайцев или кроликов, белой футболочки, красного хлопкового свитера и синего тонкого дождевика с капюшоном. Мое чувство вкуса протестовало не меньше Дашиного, но рассудок подсказывал, что одеть ребенка все равно необходимо, хотя бы чтобы на нее не поглядывала с интересом милиция, а на пять тысяч рублей, в которые нам надо было уложиться вместе с кинотеатром, обедом и обещанным мной мороженым в более приличном магазине мы бы сильно не разгулялись.

— С вас тысяча семьсот сорок рублей, — поджав губы, отчеканила мне продавщица.

— Переодеваться и быстро! — скомандовала я ноющей Даше. — Кролики на джинсах уже понравились твоему Васе. Видишь, как он смотрит с одобрением?

— Не понравились! Не хочу этот свитер! Он кусается и колется! — продолжала ныть девочка и изгибалась, как змея, мешая мне натянуть на нее приобретенные обновки.

— Молчать, не то не куплю мороженого! — негромко командовала я.

— А она меня украла у папы! — вдруг завопила изо всех сил девочка и, забежав за прилавок, спряталась за продавщицей. — Украла! Она мне чужая! Она ночью пришла и забрала меня! И домой не пускает! Я домой хочу!

Продавцы воззрились на меня с подозрением. Господи! Только не хватало, чтобы они позвонили в милицию!

— Да врет ребенок! Не видите, что ли? Украдешь такую! — попыталась я оправдаться и стала заходить за прилавок за ребенком, но продавщица закрыла мне проход своей мощной грудью.

— А документы у вас есть? — спросила она, придерживая Дашу за своей юбкой.

Я поняла, что каждая минута промедления грозит мне вызовом наряда милиции, и надо что-то делать очень срочно. Не терпящим возражения командным тоном я резко отчеканила:

— Та-ак. Ребенка матери быстро вернули! Иначе сюда сейчас подъедет мой муж, и будете сами в милиции объясняться! Проблем давно не видали? Сейчас увидите!

Я сделала вид, что ищу мобильник в сумочке. Женщина слегка потеряла уверенность, и, воспользовавшись моментом, я грубо оттолкнула ее и железной хваткой схватила вредного ребенка за запястье.

— Цирк прекратите немедленно! Пройти дайте!

Вытащив упирающую и визжащую Дашу из-за прилавка, я схватила свободной рукой пакет с обновками и, напоследок грозно зыркнув на продавщицу, решительно направилась к лестнице из подвала.

Я никогда особенно не хотела иметь своих детей, но, справедливости ради надо заметить, иногда все-таки прикидывала на себя, какая из меня получилась бы мама. И почти всегда я представляла себя идущей по улице с нарядно и со вкусом одетой улыбающейся девочкой, приблизительно Дашиных лет. И никогда в этих фантазиях еще не было, что я насильно одеваю плачущего ребенка в противные и действительно сделанные из дешевых, пыточного качества материалов, уродливые вещи, и тащу ее, упирающуюся, воющую и цепляющуюся за стены, волоком наружу из каких-то полуподвальных магазинов!

Выведя зареванную и недовольную Дашу на свет божий (и как вообще продавцы умудряются проводить весь день в этих казематных помещениях с противно жужжащими лампами псевдо-дневного света?), я силой засунула ребенка в автобус и повезла в ближайший кинотеатр.

— Еще одна такая выходка, и можешь забыть про мультфильмы и «Макдоналдс»! — заявила я девочке на полном серьезе.

Максовские черные глаза обиженно поморгали и покорно уставились в окно. Кажется, я все-таки победила! Или это временное затишье перед следующей бурей? Я чуть расслабилась, но Дашину руку из своей больше уже не выпускала.

Нам повезло — скоро начинался какой-то полнометражный мультфильм. До сеанса оставалось около получаса. Я оглянулась в поисках городского телефона-автомата. И, конечно же, его нигде не было видно.

Усталость, накопившаяся за сегодняшний день, давила на нервы, и я боялась, что сорвусь на неправильные интонации, как утром возле маршрутного такси, куда нас не пустили, как мне казалось, именно из-за того, что я нервно выбрала неправильный тон, пытаясь одолжить деньги у пассажиров.

— Не подскажете, где здесь ближайший городской телефон? — обратилась я как можно спокойнее и вежливее к кассирше кинотеатра.

— Я вам не справочное бюро, — прозвучало в ответ.

Во мне начинало закипать раздражение.

— А вы здесь зачем сидите? Какие у вас обязанности? — прошипела я в окошечко.

Женщина с готовностью, как будто давно меня ждала, воззрилась на меня злыми глазами:

— Билеты продаю в кинотеатр, не видите?

— Ах, билеты продаете? Вам за это заплачено? Ну так вот вам, любезная вы наша, деньги и продайте мне тогда быстро два билета на ваши дерьмовые мультфильмы! — потребовала я в бешенстве и бросила деньги ей чуть ли не в лицо.

Удивительное рядом! Женщина такой язык понимала, кажется, лучше вежливого тона. Собрав с прилавка мои раскиданные купюры, она постучала пальчиком по клавиатуре, и из принтера не спеша выползли два билетика.

— Ваши билеты, — только и сказала она.

Все еще дрожа, я отошла от кассы. Похоже, живя в тихой вежливой Европе, я совершенно разучилась держать стресс. Вытащив Дашу на улицу, я по-казахски присела на корточки, подперев спиной грязную стену кинотеатра, и закурила. Мимо прошлись два милиционера в форме, окинули меня подозрительными взглядами, но ничего не сказали.

Пора было брать себя в руки. Макс, возможно, уже ответил на мой имэйл, надо найти телефон-автомат и позвонить сестре, тогда полтора часа в кинотеатре покажутся мне райскими, а у выхода нас будет ждать блестящая глянцевая машина Макса, куда можно будет рухнуть с облегчением, сдать ему ребенка и забыть этот день, как страшный сон.

— Хочу жвачку! — заявила мне Даша, почесывая укушенный жестким свитерком бок.

— Не чешись. Начнется раздражение. Жвачки нету. Будет мороженое после мультфильма.

Я оглядывалась в поисках телефона-автомата. Рядом присели на корточки двое чучмекских рабочих с видневшейся рядом стройки. Гоготнули на своем нерусском наречии, сплюнули на асфальт и уставились на меня.

Боже! Ну места, что ли, было рядом мало? Зачем так жаться-то друг к другу? Никакого понятия о цивилизованной дистанции! Сейчас еще, не дай бог, знакомиться начнут.

Я встала. Посмотрела на часы. До сеанса оставалось десять минут. Вернувшись в кинотеатр, пошарила глазами — нет ли кого-то, у кого можно попросить мобильный на один звонок.

Люди вокруг отличались какой-то недоверчивостью. Может быть, в Москве по-другому было не выжить? Но какая-то мамаша с ребенком типа моей Даши все-таки решилась набрать своей рукой Машкин номер. Телефон выпускать из рук не захотела, поднесла мне его к уху. Я чувствовала себя почти оскорбленной такой подозрительностью. На мой взгляд, выглядела я довольно нормально: дорогие блестящие часики на запястье, отличная недешевая одежда, на плече сумка Hugo Boss, со мной ребенок — вряд ли я сейчас буду воровать дешевый телефон и мчаться на улицу. Но, вспомнив, что я вся покрыта царапинами, и локоть полностью закрашен зеленкой, я поставила себя на место женщины и простила ей ее предосторожности.

Ни до сеанса, ни сразу после него, когда мне удалось найти, наконец, телефон-автомат, и главное (что оказалось гораздо труднее) — выяснить у населения, где же мне купить карточку для его оплаты, Машка не могла сказать мне ничего утешительного. Макс не отвечал на имэйл, и звонка на Машкин номер от него тоже не поступало. Дозвонились, по словам моей сестры, сегодня абсолютно все. Даже какой-то богом забытый любовник пятилетней давности. Но не Макс.

Пройдя за день неизвестно сколько километров, пообедав в «Макдоналдсе» и получив от этого немедленную изжогу, полностью утомив маленькую мою спутницу и доведя себя почти до слез, я стояла в будке телефона-автомата и не могла заставить себя из нее выйти. А не отпускавшие меня маслины Дашиных глаз, смотревших с доверием и надеждой, делали происходящее еще более невыносимым.

Закинув голову назад и проморгавшись, заставив почти уже потекшие слезы остановиться, я налегла всем весом на тугую дверь телефонной будки и вышла на шумный и уже загоравшийся оранжевыми фонарями Ленинский проспект.

— Папа говорит, что очень занят и чтобы мы еще немного погуляли. А потом он за нами приедет.

— Папа всегда занят! Папа — олигарх! И очень красивый, — с гордостью сказала Даша. — Я домой хочу! Пошли домой, а?

Я только вздохнула. Дома у нас с Дашей как раз сегодня и нет. Возвращаться в мамину квартиру, где под окном, по Машкиным словам, так и дежурил черный джип, а в квартире сидела мама, которой придется давать объяснения и про зеленку, и про приведенную девочку — я категорически не могла. Да и Машка придерживалась того же мнения. «Домой ни ногой! Наведешь бандитов на маму, никогда себе не простишь!» — твердо повторяла она.

Никакого другого дома у нас с Дашей не было.

Вернее, и это, пожалуй, самое обидное в сложившейся ситуации, домов у нас с ней — по любым меркам хоть отбавляй. Даша жила на два шикарных подмосковных особняка, папин и мамин, имела к тому же папину московскую квартиру, да и я тоже не обижена жилплощадью. Недавно приобретенная мной просторная и светлая амстердамская квартира была предметом зависти большинства моих знакомых.

Промучавшись большую часть своей эмигрантской жизни по съемным временным жилищам и купив наконец свое, я не пожалела ни сил, ни времени, ни денег отделать его по самым последним стандартам. Наука еще не придумала такой бытовой техники, которой не нашлось бы в моем доме. А дизайн, который я, разумеется, делала сама!.. Приятное сочетание натуральных материалов (необработанного дуба, камня, мозаики) и модерновых дизайнерских хромированных светильников и современной мебели с прямыми и четкими линиями… А качество звука моей новейшей музыкальной системы из семи колонок «Bose», за которую пришлось выложить целое состояние!.. Как бы я сейчас хотела оказаться именно там! Налить себе в изящный бокал холодного белого бургундского и, отключив все телефоны, просто посидеть на диване, уставившись в одну точку на стене напротив. Без мыслей, без проблем, без чужого хнычущего ребенка рядом!

— Я хочу домой! — повторил детский голос рядом.

Я вернулась к реальности. Что у нас получалось? Макс почему-то не проверил сегодня свою электронную почту. Почему? Я попыталась поставить себя на его место.

Вчера вечером он получает звонок, из которого понятно, что у него какие-то серьезные проблемы с бизнесом. Уезжает, как он сказал, срочно поговорить с Сашей, часа на два. Велел мне его дождаться, а значит, был уверен, что быстро вернется. Допустим так и произошло — он вскоре вернулся. Меня в доме нет, ребенка на втором этаже тоже нет. Он наверняка в ужасе. В шоке. Ничего не понимает. Кинется нас искать. Или поспит сначала? Нет, наверное кинется искать нас немедленно. Эх, черт, мне бы решиться вчера ночью вернуться поближе к дому, может, я бы его и заметила, когда он приехал. Но я до такой степени была напугана бандитами и потеряла всяческий рассудок, да и ходить на расцарапанных ногах больше не могла, что упустила, похоже, замечательный шанс найти Макса.

О’кей, не надо травить себе душу излишней рефлексией! Он, скорее всего, кинется нас ночью искать. Что он сделает? Что бы я сделала на его месте? Первым делом позвонила бы мне. Там никто не отвечает, телефона-то у меня уже не было с собой к этому времени. Или отвечают бандиты? Что они могут ему сказать? Что пришли украсть его ребенка по заданию какого-то Саши? И не украли? Пришли, а чертова нянька босая убежала с девчонкой в лес да там и пропала?

Ну, то, что я не нянька, думаю, они установили довольно быстро. Сумка-то моя вместе с паспортом осталась в доме, и понять, что не бывает голландских нянек, у них, наверное, хватило мозгов. Что поняли бандиты? Что в доме почему-то вместо деревенской женщины оказалась прыткая голландка, которая прямо из-под их носа утащила в лес их задание? На какого Сашу они работают? Не на Максовского ли противного партнера? Если предположить, что это так, то становится понятно, почему бандиты приходят в дом, точно зная, что Макса ночью в нем не окажется. Только Саша, с которым Макс созвонился перед тем, как выехать к нему на встречу, мог знать наверняка, что Макса в эти пару часов не будет в особняке. А вот про то, что вместо няньки там окажусь я, Саша, разумеется, знать не мог. Но, получив от бандитов мой паспорт, точно понял, что это за голландка такая убежала с Дашей в ночь.

Та-ак… В голове моей постепенно прояснялось. Я все больше склонялась к тому, что Саша, нанявший бандитов, это и есть виденный мной вчера Максовский партнер. Окрыленная успехами своей дедукции, я принялась размышлять дальше.

Зачем Саша пытался украсть Максовского ребенка? Ну, они партнеры, Саша с юности покрыт потом зависти к более удачливому и обаятельному Максу, на него работает… Мотивы зависти просматривались вполне отчетливо. Саша решил кинуть Макса на весь бизнес? Как-то получить всю собственность в свои руки? Зачем тогда красть ребенка, раз, как Макс узнал по телефону от неизвестного мне доброжелателя, весь бизнес уже и так был продан?

Зачем красть ребенка — абсолютно непонятно. Зачем вообще крадут детей? Ну первое, что приходит в голову из американских блокбастеров — для получения выкупа. Денег у Макса наверняка много, и мотив показался мне довольно убедительным. Второе — чтобы заставить родителей сделать то, что они в противном случае делать бы не стали.

Если предположить, что Саша — совсем плохой такой персонаж, и из зависти украл весь бизнес, то одновременно с этим, в тот же день скиднепить еще и ребенка с целью получить выкуп — было уже как-то неправдоподобно и слишком бесчеловечно. И так отнял все, так этого еще ему и мало? Скорее, склонялась я, — второе: ребенок нужен, чтобы заставить Макса что-то сделать. Или наоборот, чего-то не делать. Например, не мешать Саше обстряпывать его дела. При таком объяснении все более или менее ложилось на свои места.

Дойдя тем временем до улицы Вавилова, я усадила начинавшую опять капризничать Дашу пить клубничный коктейль на открытой террасе «Макдоналдса». Уже почти стемнело, на моих часах высвечивались флюоресцирующие стрелочки, показывая двадцать минут десятого.

За соседним столиком мальчик лет пяти, сидящий с мамой, постоянно говорящей по телефону, начал заигрывать с моей Дашей. Даша наклонила голову, завесила лицо волосами и выглядывала из образовавшейся между прядями щелочки. То выглянет, то спрячется опять. Мальчику это очень нравилось, он спрятался за столом и проделывал те же игры с выглядыванием из-за столешницы. Его мать не обращала на него никакого внимания. Хорошо бы она проболтала со своим собеседником подольше, — подумала я. Пока моя Даша увлечена своим волнующим романом с парнишкой, у меня есть спокойные минуты поразмыслить и придумать какой-то дальнейший план.

Отхлебнув минеральной воды, я закурила и вернулась к своим рассуждениям.

Значит, допустим, Саша каким-то невероятным способом увел у Макса все больницы, при этом Макс, видно, может ему как-то в этом помешать, и чтобы заставить его этого не делать, Саша нанимает бандитов выкрасть ребенка. Так? Украсть ребенка не удается. Саша знает, что девочка у меня, и знает, где я живу. Надо же было мне так не вовремя вложить листок с адресом в свой паспорт! Успокоиться! Что дальше? У моего дома дежурят бандиты, значит, вернуться туда мне нельзя. Саше по-прежнему нужен ребенок, и найти его он может, только найдя меня. Бандиты в любой момент могут подняться к маме в квартиру, Машки там с завтрашнего дня не будет, и чем меньше мама будет знать на самом деле о происходящем — тем больше вероятности, что ей ничего не сделают. Или ее тоже выкрадут, чтобы заставить меня самой выйти на бандитов и отдать ребенка? А меня вообще после такой истории оставят в живых? Я ведь сразу же пойду в полицию, это очевидно. Я знаю все имена, и вообще я уже слишком много знаю.

Сердце мое сжалось в дурных предчувствиях. Выяснять опытным путем, оставят ли меня или маму в живых, не хотелось совершенно. Решено, что домой я точно не пойду. Это хоть как-то даст маме шансы на то, что бандиты, приди им в головы подняться в квартиру, поверят в ее искреннее удивление и в то, что она понятия не имеет, где ее старшая дочь. После того, как я уехала с Максом в его загородный дом, она меня не видела и не слышала, и про ребенка ничего тоже не знает. Пожалуй, ей поверят, успокоила я себя на всякий случай. Да и вряд ли они потащатся на мой двенадцатый этаж выламывать на глазах у всех соседей наши хлипкие двери. Все ж таки кто-то может вызвать милицию.

Но что делает все это время Макс? Почему не проверяет имэйлы? Может быть, его давно убили? Или посадили? Или оглушили и где-то заперли? Богатое воображение услужливо подкинуло мне нарезку соответствующих сцен из американского кинематографа. Я представила связанного Макса с кляпом во рту, в багажнике чужого автомобиля, один глаз оплыл и не открывается, второй — блестит узкой отекшей щелочкой сквозь подсохшие струи крови. Меня немедленно затошнило от ужаса, а подмышки покрылись липким противным потом.

Я встряхнула головой, чтобы отогнать ужасное видение. Закурила вторую сигарету прямо от кончающейся первой. Отхлебнула воды и провела рукой по взмокшему лбу. Господи! Даша, может быть, уже сирота!

Девочка по-прежнему играла в жмурки с парнишкой из-за соседнего столика. Его мать продолжала озабоченно обсуждать что-то по мобильнику. У меня было еще несколько минут, чтобы принять какое-то решение, куда мне сейчас идти.

О’кей, не будем углубляться в то, чего не знаем наверняка. Скорее всего, и конечно это именно так и есть, Макс жив и здоров. А не проверяет имэйлы просто потому, что очень занят. Ох, неправда! Не может он быть так занят, когда у него пропала дочь, и я была с ней в доме, и он прекрасно знает, что я могу с ним связаться по имэйлу.

Но никакого другого нормального объяснения у меня не находилось. Макс не ответил и не позвонил на оставленный нами Машкин номер. Или ему сказали, что Дашу удалось украсть, и меня с ней за компанию, и он потому нас не ищет, что думает, будто мы в руках у Саши? В доказательство этого Саша мог предъявить ему мою сумку.

Последняя версия выглядела наиболее убедительно. Оптимизма, правда, оставляла она немного. Если Саша обманывает Макса, что мы с Дарьей у него, то Макс, возможно, нас вообще не ищет и имэйлы проверяет нечасто. Русские, как я заметила за многие годы работы с ними, вообще до сих пор крайне плохо обращаются со своими электронными почтовыми ящиками и проверяют их далеко не каждый день. Довольно, кстати, идиотская и очень раздражающая манера. Или не заводи его вообще, или уж проверяй, раз даешь его людям как один из способов с тобой связаться! Так что, возможно, просто Макс, не зная, что я не у Саши и разыскиваю его изо всех сил, не удосужился сегодня проверить почту. Но тогда наверняка проверит ее завтра.

Запрещая себе думать, что столь утешительный вывод я сделала не столько на основании имеющихся у меня фактов, сколько просто из страха признаться себе, что все, вероятно, выглядит гораздо хуже, я решила подумать о темах более прозаических, а именно — куда мне отправиться переночевать. Я пыталась верить, что утром Макс проверит почту и ответит мне. И уже к обеду завтрашнего дня все злоключения останутся в прошлом, а мы с Максом отправимся в милый французский ресторанчик, выбирать которые он был такой мастак, и просто в стельку напьемся! И, может быть, наконец, назло всем врагам, нам все-таки удастся поцеловаться? — прибавила я мысленно, чтобы хоть как-то поднять себе остатки настроения.

Мать мальчика захлопнула свой телефон и, встав, взяла сына за руку. Даша подняла на меня глаза.

— Пойдем тоже домой, а? — попросила бедная девочка.

* * *

За годы жизни за границей, я, как выяснилось этим вечером, растеряла решительно всех своих московских знакомых. Наши жизни настолько отличались, что все общение как-то само собой по обоюдному неинтересу со временем заглохло.

Зажавшись вместе с Дашей в очередной будке телефона-автомата, я лихорадочно перебирала в уме своих бывших любовников, однокурсников и прочих знакомых, к которым могла бы попроситься переночевать. Машка на том конце провода кликала мышкой по моей адресной книге, которую я, слава богу, поленившись вытереть оттуда все ненужные старые контакты, до сих пор хранила в своем «Яндексе».

— Андрей Смурнов? — читала мне мою адресную книжку сестра.

— Не-ет! Ты сошла с ума! Я его бросила довольно жестоко, безо всяких объяснений, а он квартиру потом еще полгода снимал, все ждал, что я вернусь. Не пойдет такой вариант!

— Понятно. Та-ак… дальше нету телефонов, только имэйлы. Быстро не ответят. Та-ак… Борис Хлебников? С телефоном.

— Нее… Мне кажется, он меня вообще недолюбливает.

— О’кей… Влад?

— Он теперь живет в Питере.

— Феликс, без фамилии?

— Давно в Америке, что-то программирует в этой их Силиконовой долине.

— Кирилл?

— Я с его другом от него ушла, пятнадцать лет назад. И, думаю, он не обрадуется меня слышать и видеть.

— Господи, Ксень! Как все не просто-то! Папа тебе случаем перед своим Алтаем ключи от квартиры не оставлял?

— Да нет. Как-то и речи об этом не заходило даже. Я же у вас остановилась. Звонила бы я тебе сейчас, если бы оставлял… А соседи какие-нибудь по дому нормальные есть?

— Есть, но сдадут мамаше завтра же. Не годится. Да и не подходи ты к дому близко, всем так лучше будет! Ну, поспи одну ночь у знакомых, поболтаете, вина попьете, еще и удовольствие получишь. Трудно тебе, что ли? А завтра Макс твой найдется, — уговаривала меня Машка.

— Да я не возражаю. Только видишь, нету никого. Даша устала жутко, глаза слипаются. Жалко ребенка. Ну кто там еще есть, посмотри!

— Да мало у кого телефоны указаны. Ищу…

Последовала продолжительная пауза. Я смотрела на прорезающие ночную Москву фары машин на проспекте и чувствовала себя невероятно одиноко. Отрезанный ломоть, жертва эмиграции. Правильно говорят, самое сильное чувство одиночества можно испытать только в большом городе, в окружении миллионов людей, а острее всего — именно в своем городе, где ты родился и вырос.

— Рыжая? — с надеждой спросила Машка через минуту.

— Она живет вроде за городом теперь. Не поеду уже. Поздно. Да и мы сто лет вообще не общались. Она меня и не вспомнит, наверное. И телефон наверняка сто раз уже изменился.

— Соловьева Катя? — продолжала перечислять сестра.

— Нет. Эта меня со школы не переваривает, больно у меня всегда по жизни все лучше, чем у нее, складывалось.

— Ну и сходи к ней. Пусть человек порадуется чужому горю!

— Пошла она! Дальше читай.

— Соколовский Петр?

— Угу. Одолжил у меня денег лет пять назад, когда был в Амстердаме, и с тех пор пропал. Не годится. Он за свои триста долларов удавится. Прятался от меня год, а в конце заявил мне, что если я буду продолжать пытаться получить свои деньги обратно, то выбьет мне зубы! Представляешь вообще такое? Зубы, Маш!

На меня накатывали усталость и апатия.

— Слушай, ну у тебя тут вообще нет почти русских имен. Все какие-то твои амстердамские знакомые. А если русские и попадаются, то без телефонов в основном. — Машка пощелкала мышкой еще с минуту. — Семенович Лена?

— О, нет! Эта у нас теперь совсем гламурная стала. Она и раньше-то была не семи пядей во лбу, а теперь вообще, наверное, крышей поехала от богатства. Она приезжала ко мне как-то, не вылезала все время из бутиков типа «Chanel». Я не пойду к ней такой беженкой и с такой историей ни за что! Быстрее на вокзале заночую! Черт, был бы паспорт, пошла бы в нормальный отель. Надо завтра идти в голландское посольство, пусть хоть какой-то документ мне выдадут, что ли. Невозможно так бомжевать-то! Ты там что, уже до буквы «С» добралась? Ужас какой! И никого нету?!

— Да погоди ты со своим посольством! Завтра, точно тебе говорю, найдется твой не-олигарх и все решит. Получишь и сумку, и свой паспорт! Вот еще смотри: Суворов Гриша?

— О! А это вариант, кстати! У нас роман был довольно серьезный, но мы так нормально с ним расстались в свое время, без особых драм, типа остались друзьями. Он потом женился, нарожал, но приезжал ко мне в гости с семьей, жил у меня несколько раз, чтобы на отеле сэкономить, я их кормила ужинами, на машине возила туда-сюда, так что по идее должен хотеть отблагодарить. И квартиру купил недавно новую, где-то в центре, вроде комнат там много, говорил. Давай телефон!

Машка продиктовала номер. На этом моя телефонная книжка себя полностью исчерпала.

— Ксень! Ну я улетаю завтра… — сказала Машка на прощание. — Если б я знала, что тут такая засада начнется, я б не поехала. Но не пропадать же теперь путевке? У нас в банке супержестко с отпусками: или сейчас я иду, или уже зимой. Понимаешь? Твой Макс найдется завтра! Точно! Но имэйлы тебе с утра уже самой проверять надо. Я рано утром выхожу из дома. У нас вся Москва в интернет-кафе, не боись. Напиши мне завтра, как и что, ладно?

— Угу, — сказала я.

— Ну хочешь, я завтра никуда не поеду?

Мне стало ужасно неловко оттого, что мои проблемы начинают портить жизнь окружающим. Предупреждали же меня все, и мама, и папа, — не связываться с русскими богатыми бизнесменами! Да я и сама не рада была с самого начала, что у него такой крупный бизнес, и денег столько. Как чувствовала, откуда проблемы придут!

— Не, Мань! — категорически заявила я. — Езжай! Завтра Макс найдется, и все будет нормально. Я пересижу до завтра у Гриши. Я тебя целую!

— Да? Ну, я тогда поеду? Ты не грусти только, все уляжется само… Есть такой фактор утряски, он всегда срабатывает! Потом еще ржать будем над всем этим!

— Угу, будем, — согласилась я и повесила трубку. Долгие прощания всегда как-то особенно рвали мне душу.

Набрав Гришу, послушала длинные гудки. Сердце замирало: а что если он просто не в Москве? Или изменился номер? Но к моему облегчению, через минуту Гриша прокашлялся в трубку и как будто нехотя промычал: «Суворов».

Рассказав ему очень вкратце о случившейся со мной беде, я откровенно и без ложной скромности (куда уж в моем положении скромничать?) сформулировала свою просьбу: «поесть и поспать одну ночь».

Получив принципиальное согласие и выйдя из автомата, я пересчитала оставшиеся в карманах джинсов деньги. Выходило, что у меня осталось еще две тысячи четыреста рублей.

Как человек приличный, к тому же не просто идущий в гости, а также рассчитывающий на нормальный горячий ужин, я не могла себе позволить прийти с пустыми руками, а потому завернула в «Перекресток» за бутылкой вина. Хорошо бы было также раскошелиться и на какой-нибудь десерт, но, взвесив все факты и придя к выводу об отсутствии абсолютной уверенности в том, что Макс найдется завтра прямо с утра, я решила оставить десерт до следующего раза и сохранить хоть сколько-то денег на утро. Тем более что за сегодняшний день мне удалось вывести прямо пропорциональную зависимость между Дашиным хорошим настроением и покупаемыми мною ей шоколадками и мороженым.

Наверное, я порчу ребенка, — усомнилась я на минуту в правильности своей стратегии. Но тотчас представила детские слезы и решила, что за пару дней ничего страшного не произойдет, а вот верну ее родителям, и они дальше сами разберутся с вопросами питания и воспитания. Справедливости ради надо было отметить, что и без меня девочка была уже ужасно избалована.

Цены на импортное вино в «Перекрестке» просто удивляли своей неадекватностью! Если в Амстердаме за пять-семь евро можно купить вино совершенно нормального качества, то здесь за эти деньги предлагались только какие-то пластиковые пакеты с краниками или потасканного и какого-то неправильного вида полусладкие и сладкие столовые вина. Откуда у россиян такая страсть к сладкому вину? Потому что жизнь, что ли, такая кислая?

Кое-как выбрав нечто более-менее сносное на вид, прилично выбившись из своего скудного бюджета, и решив, что это очередная дань, уплаченная мной странной стране, где с людьми происходят столь невероятные истории, как со мной сегодня, я подняла руку и остановила очередного хачика.

— Хлебный переулок, двести рублей, — назвала я Гришин адрес в приоткрывшуюся дверь «Жигулей». Двери они тут открывали, надо думать, потому что ручки стеклоподъемников в половине таких машин были отломаны начисто.

Смерив меня надменным взглядом, пожилой кавказский орел покачал головой:

— Чэтырэста рублэй и поэхали.

Я закатила глаза, взывая его к здравому смыслу и совести:

— Тут езды на двадцать минут. Двести пятьдесят.

— Триста пятьдэсят, красавица! — настаивал орел.

— О’кей, триста, — сдалась я, ломая ногти о ручку неоткрывавшейся задней дверки.

Кое-как разместив себя и полуспящую уже девочку на перекошенном заднем сиденье, почему-то застеленном чем-то вроде волосатого мехового пледа, я услышала подкосивший меня вопрос:

— А Хлэбный пэрэулок — это вообщэ гдэ?

Господи! Он, оказывается, торговался о цене, понятия не имея, где находится Хлебный переулок!

У меня начинали сдавать нервы и заканчиваться терпение от окружавшего меня нелогичного бардака и полной неорганизованности этого заколдованного города!

* * *

Фонарь у нужного мне подъезда, как обычно в таких случаях, не работал. Посветив себе зажигалкой, я набрала номер квартиры и нажала кнопку с ключиком. В громкоговорителе сначала что-то зашуршало, и потом громом прямо мне в уши раздался неотрегулированный Гришин голос:

— Кто там?

— Гриш, это я, Ксения, — я попыталась говорить бодро, чтобы скрыть съедавшую меня неловкость за свое непрошенное ночное вторжение.

— А! Входи. Последний этаж. До пятого доедешь на лифте, а там пешком до седьмого, дальше лифт не ездит, сломан, — буднично объяснил орущий на весь двор голос и отключился.

В двери что-то зажужжало, и, надавив всем весом на тугую железную дверь и пару раз хорошенько боднув ее плечом, я вошла в подъезд. Свет и тут почти не работал, только впереди у лифта тускло светила маленькая голая лампочка.

Подъезд еще довоенного Гришиного дома сильно смахивал на бомбоубежище времен Второй мировой. Облупившаяся и свисавшая пластами штукатурка, груда рекламных проспектов не первой свежести, валяющаяся прямо на полу под лестницей, зачем-то посаженный кем-то фикус в алюминиевой кадке, разумеется, давным-давно засохший, и спертый запах никогда не проветриваемого помещения. В конце довольно длинного холла с четырехметровыми потолками — три ступеньки наверх к узкой решетчатой двери лифта. Нажала обугленную и сожженную насквозь кнопку вызова лифта. Лампочка внутри отсутствовала, и понять, что лифт вызвался, можно было только по глухому и ржавому гудению, послышавшемуся откуда-то сверху. Желания садиться в полусломанный агрегат у меня совсем не было, еще застрянешь здесь ночью, вот вопрос ночевки сам и решится (в то, что служба спасения приедет раньше утра, как-то не верилось), но, посмотрев на стоящую рядом и почти спящую Дашу, я решилась-таки на поездку в лифте. По всему было видно, ребенок пешком на последний этаж не дойдет, а о том, чтобы ее понести — уже вопрос не стоял. Я устала за сегодняшний день просто до предела и мечтала только о горячем ужине и глотке любого, можно уже даже сладкого вина. В голову пришла еще одна догадка: магазины забиты сладким вином не потому, что люди его сознательно выбирают, а потому, что закупщикам оно выходит дешевле, а народу после целого рабочего дня в Москве, возможно, просто абсолютно уже безразлично, чем залить остатки вечера.

Лифт ехал не спеша и пугал меня своими угрюмыми скрежещущими звуками, но, как и обещал хозяин квартиры, с задачей все-таки справился и довез нас до пятого этажа. Механически читая нацарапанные надписи на стенах и обогащая свой лексикон новыми словами, я дотащилась пешком до нужного этажа. Массивная железная дверь была приоткрыта, из щелочки лился приятный домашний свет. Наконец-то! — вздохнула я с облегчением и вошла в прихожую.

Контраст с облезлым подъездом был, прямо скажем, разительный! Стоящий посреди обширной прихожей Гриша заметил удивление в моих глазах и с улыбкой широко повел рукой по сторонам, призывая меня оценить все это евровеликолепие.

— Вот! Мы ремонт сделали. Дверь смотри, какая! Фирма так и называется: «Дверь по прозвищу зверь», — Гриша хохотнул. — Рад тебя видеть, дорогая!

Гриша как-то невероятно не вписывался в свою от-евро-ремонтированную квартиру. Вид имел по-московски усталый, одет был в типичные для столицы серо-буро-малиновые цвета, да и сидели на нем его майка и не первой свежести джинсы как-то мешковато. Завершали образ растрепанные и сальные русые волосы в стиле «арт-работник», длинной челкой спадавшие ему на лоб. Квартира же, наоборот, лоснилась, на мой вкус, излишне белыми цветами, позолоченными дверными ручками и лакированными плинтусами неизвестной мне породы дерева.

— Уф! Ну, привет! — устало улыбнулась я, протягивая ему полиэтиленовый пакет с бутылкой вина. — Извини, что без торта. Я слегка сегодня на мели. И вино сразу клади в морозильник, оно у вас продается неохлажденным, сорри. А я и так подозреваю, что это полная гадость, и теплым оно в нас просто не пойдет.

Гриша взял вино и перевел глаза на мою спутницу:

— А это кто с тобой?

— Дочка, но не моя. Временно считай моя. У нее папа — олигарх, да? — подмигнула я девочке.

Даша серьезно кивнула, подтверждая информацию о папе, и как вежливая девочка, первая протянула Грише руку:

— Даша Аганова.

Гриша удивленно поднял брови, потряс Дашину ручку, представился и перевел вопросительный взгляд обратно на меня:

— И где ее Аганов? Ну, который олигарх?

— А вот это бы я и сама хотела знать, — сказала я устало. — Пошли есть, все расскажу.

На кухне тоже царил российский вариант евроремонта, который выражался в дорогой безвкусной мебели и полном отсутствии индивидуализма. Посреди этого великолепия сидела Гришина жена — молодая еще девица в цветастом шелковом халате и в странных не домашних тапочках на высокой платформе. Вместо запахов горячей еды в нос ударил едкий ацетон, — расположившись на пустом обеденном столе без малейших намеков на предстоящее угощение, девица увлеченно занималась маникюром. Перед ней были разложены загадочного назначения хромированные инструменты, несколько баночек лака и розовые ватные шарики.

Не отрывая глаз от ногтей, девица поздоровалась.

Я забеспокоилась. Признаков приближающегося ужина определенно нигде не было заметно. От страшного подозрения, что кормить меня не собирались, в моем животе, который давно справился с «Биг-Маком», полученным им уже пять часов назад, немедленно раздался громкий стон. Я оглянулась проверить, услышали ли его гостеприимные хозяева. Нет, они как будто не расслышали его, по крайней мере, не подали вида.

— Тебе налить твоего вина? — спросил Гриша.

— Ну, я же говорила: оно теплое… Может, его сначала в морозильник все-таки ненадолго? — растерялась я от такой негостеприимности. — А мы бы пока выпили ваше, если оно холодное…

Гриша с сомнением заглянул в холодильник:

— Вино? Есть только водка. Зато холодней не бывает. Будешь? Закуски, правда, никакой. Могу сварить пельменей впрочем, ща гляну, если они не просроченные.

Да-с, меня тут явно рады видеть, отметила я. Сделав круг почета по кухне и сама придвинув себе стул, я попыталась закурить и тотчас узнала, что в доме еще и не курят.

— Иди на балкон. Там, правда, банки краски после ремонта и все такое, — пояснил Гриша, — но встать можно. Только не прислоняйся ни к чему, грязно.

Жена не поднимала на меня глаз, увлеченно намазывая кончик ногтя противным алым лаком. Курить расхотелось. Захотелось немедленно уйти. Но идти было некуда. Узнав, что хозяева дома почти не готовят, я выпросила раскладушку для ребенка и пошла укладывать Дашу. Из кухни до меня донесся приглушенный шепот супругов. Это она на него наезжает за то, что он меня пустил, — показалось мне.

На меня опять навалился приступ одиночества, и только смотревшие на меня глазки Даши казались мне теплыми и живыми. Ничего, думала я, гладя засыпающую девочку по голове, завтра найдется Макс и все кончится. Макс уже казался мне почти полубогом, который спустится прямо с небес и как-то исправит все это недоразумение. Это же не мои проблемы, а вообще-то его, — вспомнила я. Но, как я верно заметила сегодня Машке, воспринимались они пока очень даже моими.

Закрыв дверь в детскую, я постояла в темноте прихожей, глядя на себя в зеркало. За сегодняшний день я осунулась, нос стал острым, под скулами нарисовались тени. Или это просто плохое освещение?

— Рассказывай, как ты дошла до жизни такой, и что вообще в Москве забыла, — сказал Гриша, когда я вернулась на кухню.

Согласившись на пельмени, узнала, что варить я их тоже буду сама.

— Я ногти иначе смажу, — пояснила сидящая в халате Гришина стерва.

— А сметана есть? — спросила я ее через плечо.

— Не-а. Хочешь — сходи. Тут недалеко на Новом Арбате «24 часа» гастроном. Заодно купила бы нам хлеба на завтра. И сыра тоже можно, или нарезок каких, или и того, и другого.

Мне предлагалось поработать у них домработницей?

Улыбнувшись приторной улыбкой, я решилась на пельмени без сметаны.

— Как у вас жизнь? — спросила я девицу, наливая воду в кастрюлю.

— Да супер! Здесь сейчас такой подъем! Не знаю, что вы там в своей эмиграции просиживаете? — девица с неодобрением покосилась в мою сторону. — Крышку-то возьми к кастрюле. Все упустите вы там в жизни! Гриша вон тоже в порядке, наконец… Были у нас тяжелые времена в стране. Но прошли.

Гриша присел на табуретку и с готовностью кивнул:

— Все поперло. Кино. Театр. Выставки всякие…

Я опять приторно улыбнулась, отчего скулы слегка неприятно свело.

— А соль есть?

— Соль? Гриш, дай ей соли. Колбасная ваша эмиграция, все лишь бы пожрать… Вон Гриша сейчас музыку пишет на киностудии.

— К фильму?

— Бери выше. К сериалу! За них знаешь какое бабло сейчас платят? Да и перспективы засветиться где надо… Ты в магазин-то не сходишь все-таки?

Я промычала нечленораздельный звук, который должен был показать мое голодное колбасное восхищение перед их творческими карьерами и одновременно отказ от предложения пойти в магазин. Вышло у меня типа: «Ооуэннн». Нет уж! Раз вы тут такие неголодные, то и сидите с утра без хлеба. Сварила пельмени, расплавила на них кусочек масла, для чего пришлось самой найти масленку в холодильнике, присела за стол.

Рассказывать свою печальную историю мне почему-то расхотелось. Да они и не горели желанием ее услышать. Спрашивали, что со мной произошло, но тотчас перебивали и начинали говорить сами. Казалось, им просто не терпелось рассказать мне о своих карьерах. Меня такое положение дел в принципе устраивало, хотя в глубине души росла и крепла обида. И за то, что не покормили, и за отсутствие интереса к моим проблемам. И даже сломанный лифт, заставивший меня идти на их этаж пешком, казался мне частью их равнодушия. А как они неприкрыто были рады подчеркнуть хоть где-то в чем-то свое превосходство!

Под завязку, обсудив все детали их творческих успехов, Гриша спохватился:

— Квартиру-то я тебе так и не показал. У нас такой ремонтище, все итальянское, не хуже уже, чем у вас.

Я поняла, что должна за ночлег еще и комплименты квартире. Похвалив все, что только было можно, я вышла покурить на балкон.

Вино оказалось премерзким даже после морозильника, и настроение было ему соответствующее. Подо мной дремал ночной город, слабо освещенный огнями в переулке. Я представила, что где-то там сидит Саша, с моим голландским паспортом в руках, курит и гасит окурок о мою фотографию. Представила себе чихающего Коляна и его напарника, потом спящую маму, не подозревающую о грозящей ей из-за меня опасности, и на глаза опять стали наворачиваться слезы.

Гриша вышел за мной.

— Дай сигаретку, — сказал он. — И не обращай внимания на Ольгу…

— Большая вышла проблема?

— Да не-а… Ну так. Один вечер она потерпит. У нее это постфактум, типа ретроспективной ревности.

— А когда ко мне в Голландию приезжали, не было ревности?

Гриша попинал ногой банку с краской и вздохнул:

— Зря ты… Я б тебя сам-то тут оставил на сколько угодно. Но… Чего там у тебя случилось-то вообще?

Слегка посомневавшись, я все-таки отдалась съедавшему меня желанию выговориться и рассказала ему самую краткую версию. Про папу-бизнесмена и Дашу, как убежала от бандитов и не могу пойти домой, как смертельно от всего этого устала. И правда очень голодная. Мне хотелось, как раньше когда-то, положить голову Грише на плечо, и пусть он меня погладит или поцелует, что ли, если других способов ласки ему не придумать. Человек вообще так устроен: когда он чувствует душевное тепло и сострадание — то всегда выливает это в сексуальную форму. Не по несостоятельности души чувствовать чуть выше, а просто по наработанной человечеством привычке. Любовь у людей — всегда ниже пояса. Но Гриша вдруг повел себя очень неожиданно. Как раз в тот момент, когда я уже почти склонила голову ему на плечо, он сделал шаг назад, скрестил руки на груди и выдал:

— Ну, я думаю, в общем ты все это заслужила.

Три, четыре… нет — куда больше противоречивых мыслей одновременно возникли у меня в голове, покрутились в бешеном водовороте и сложились в один витиеватый знак вопроса. И даже начинающиеся уже слезы мгновенно подсохли от удивления.

— ЧТО?! — спросила я. — Почему заслужила? Чем?

— Ну у тебя это определенно кармическое, — уверенно констатировал мой собеседник.

Господи боже! Я сначала наивно подумала, Фрейдом сейчас запахнет, а тут уже просто Сай Баба какой-то начался. Кармическое! Причем «определенно»! Я потрясла головой, отказываясь верить в такой бред, и вопросительно посмотрела Грише в глаза.

— Ну да, а ты как думала? — продолжал Гриша. — Ты ж русская? Русская! Пусть хоть каких паспортов тебе там навыдают в Европах. Вот ты с русским народом свое отхавать и должна. Мы тут свое уже за последние десятилетия отхавали, а ты сачкануть пыталась. Пыталась? Зачем уехала? Жизни хорошей захотела? Легкой? А русские люди не ищут легких путей. Вот тебе жизнь и напоминает, что никуда ты не денешься. Не достанет тебя там, значит, выманит сюда и тут поймает. Оно и справедливо на специальный такой манер: не лезь в самые умные, глядишь, про тебя и забудут. А вылезешь — точно по носу получишь. Здесь умных не любят.

— Здесь — это в России? — уточнила я.

— Да ваще, везде, в смысле — нигде не любят. А ты мало того, что после перестройки от всех этих лет первоначального становления и накопления смоталась, так еще теперь на все готовенькое приехала к олигарху нашему. Он свое отхавал тут, а ты там в тылу отсиделась, а теперь еще наших русских капиталов захотела? Ты, конечно, девушка красивая, кто спорит, но пора, как говорится, и честь знать.

До меня постепенно доходил смысл его слов. И я еще, наивная идиотка, чуть было поплакать на его плече не пристроилась! Господи, да он же меня просто ненавидит! Если бы не Даша, ушла бы немедленно. Но жалко было мучить ребенка.

Докурив и против всех своих правил с удовольствием швырнув окурок с балкона прямо на великую русскую землю, я молча прошла мимо Гриши в комнату. Сославшись на головную боль, которая и вправду уже начиналась от дешевого дерьмового вина, и даже не умывшись, легла на диване в гостиной и моментально провалилась в тяжелый сон.

День седьмой

Машка вчера наврала. С интернет-кафе в Москве обстояло просто отвратительно. Уже больше получаса, как я тащилась под раскаленным полуденным солнцем, почти насильно волоча за собой хнычущую девочку.

Проснувшись утром, Даша принялась немедленно плакать, что хочет к папе. Утешить ее никак не удавалось. Ни один из вчерашних приемов (ни вечно улыбающийся пришитым ртом заяц Вася, ни довольно сносный завтрак из свежих ватрушек с ананасовым соком, который я ей организовала в одном из маленьких кафе на Старом Арбате), сегодня не срабатывали. Дашино нытье изводило меня ужасно, и, позавтракав, я решительно направилась прямиком на поиски интернета.

Деньги кончались прямо на глазах, а одалживать у Гриши я, после его вчерашней речи, не стала. Довольно ему и так торжества. Какое, впрочем, невероятное холопство! Столько лет дружить со мной, пользуясь моей амстердамской квартирой и вообще гостеприимством, замасливать меня комплиментами, и вот, наконец, когда у меня случилась черная полоса, пройтись по мне всей своей завистью и злостью. Наконец-то наступил и для Гриши миг его мелкого торжества — хоть где-то и когда-то он оказался выше, удачливей и лучше, а я просилась на ночлег, одалживаясь до последней зубной щетки. Нет, денег я у него занимать не стала. Хотя возможно, остатки самолюбия еще обойдутся мне боком, подсказывал мне внутренний голос, — денег-то у меня после завтрака ватрушками в московском кафе оставалось не больше тысячи рублей.

— Ты что-нибудь нарисовала на память в том доме, откуда мы сейчас ушли? — спросила я Дашу.

Хитрые глазки заблестели.

— Я не буду ругаться, — заверила я сладким голосом. — Так нарисовала?

— Нарисовала, — призналась довольная собой Даша, засовывая палец в нос.

— На бумаге или… на стене?

— На стене, — прошептала девочка, каким-то шестым чувством угадывая, что я не собираюсь ее за это ругать.

— Карандашами или фломастерами? — допытывалась я.

— Фломастерами…

— Ну и умничка! — я чмокнула ребенка в лоб.

Даша расплылась в улыбке, сама просунула мне в руку свою ладошку и послушно пошла рядом. Кажется, контакт с ребенком постепенно налаживается, — подумала я и мысленно перекрестилась. Теперь дело было за ее папой. Господи! Сделай так, чтобы в моем почтовом ящике меня ждал ответ от Макса! — просила я.

Но от Макса в моем ящике ничего не оказалось.

Набредя на полуподвальное запущенное помещение с тремя компьютерами, я обнаружила в своей почте кучу писем по бизнесу, какие-то многочисленные сообщения с сайта «одноклассники. ру», спам от нигерийских банков, рекламу порносайтов и предложения по увеличению пениса (у них что, в датабазе нет указания на пол реципиента? Зачем они бабам-то это шлют? — возмутилась я), но от Макса не было ни строчки.

У меня засосало под ложечкой. Может быть, с ним что-то сделали? Он все-таки не вернулся в ту ночь домой? Может, его просто уже нет в живых? И что будет теперь с нами? Я посмотрела на Дашу и запретила себе развивать мысли в подобном направлении. Но одно было очевидно: сегодня надо что-то предпринимать. Второй день бесцельно таскаться по московским улицам, только в отличие от вчерашнего дня не в поисках телефонов-автоматов, а интернет-кафе, я не собиралась. Да и наш бюджет уже не выдерживал московских развлечений с бесконечным мороженым и детскими киносеансами.

С минуту покликав мышкой по «Яндексу», я решительно записала на обрывке валявшейся рядом газеты адрес голландского посольства. Почерк получился какой-то не мой, а нервный и дерганый, буквы прыгали, произвольно переключаясь с русского на английский алфавит. «Каlashnый пер., д. 6», — усмехалась мне надпись на бумажке. «Черт, — опять проклюнулся откуда-то внутренний голос, — а нервишки-то беречь надо. Не сделала второй уже день подряд свою утреннюю йогу!»

Послав голос подальше, подумала еще немного и нашла там же на «Яндексе» интерактивную карту Москвы, нажала на печать и забрала выплывший из принтера листок с собой. Все улицы имели настолько другие названия, что у меня совершенно не было чувства, что я в родном городе. Обнаружив, что Гришин Хлебников переулок находился всего в пяти минутах ходьбы от посольства, а я в поисках интернет-кафе отковыляла в самый дальний и ненужный мне конец Тверской, я чертыхнулась. Обратно по такой жаре не поползу, исчерпаю на этом все отведенные на сегодня силы, а бог его знает, сколько их сегодня еще понадобится?

— Будем сегодня кататься на метро! — объявила я радостную новость Даше.

— На метро?! — удивилась девочка. — А это как?

— А вот так! Сейчас увидишь, дорогая. Это тебе не на папиной тачке с кондиционером.

Метро Дашу впечатлило неимоверно! Прилипнув носом к стеклу, она завороженно наблюдала покрытые черными кабелями, как щупальцами гигантского паука, стены тоннеля, а в одном месте нам повезло: два тоннеля соединялись в один широкий, и как раз в этот момент мимо пронесся смазанными огнями встречный поезд.

— Вау! — выдохнула Даша.

Настроение у ребенка было полностью восстановлено, и к посольству мы подошли бодрой походкой. Я шла умеренным шагом, держа девочку за руку, а она разгонялась и или прыгала вперед, насколько позволяли наши вытянутые руки, или присаживалась на корточки и проезжала на руке, как на качелях, оказываясь в метре позади меня. «Орррлята учатся летать», — припевала она постоянно, почти по-французски грассируя «ррр».

* * *

Мартяйн ван дер Сляус, подтянутый и щеголевато одетый в розовую рубашку и замшевую жилетку, немолодой уже мужчина, посмотрел на меня долгим взглядом, пригладил тонкими ухоженными пальцами седые виски и кивнул в сторону лежащих на столе курительных принадлежностей.

— Хотите сигарету? Я распорядился, сейчас вам принесут кофе, а вашей дочке апельсиновый сок.

Господи, до какой же степени я люблю эту, столь щедро приютившую меня страну, ставшую моим вторым домом! Хотя почему вторым? Первым, а, по сути, и единственным. Голландцы — один из самых приветливых и расслабленных народов, пожалуй, во всей Европе. Манеры светские и легкие, вмешиваются в твою жизнь ровно настолько, чтобы не показаться черствыми, но при этом и не помешать. И никогда не перейдут к деловому разговору, не предложив вам сначала чашечки кофе. Мне смертельно захотелось домой, обратно в Амстердам, где фантастические истории, подобные тем, что случилась со мной позавчера вечером, просто абсолютно невозможны!

— Спасибо, — сказала я, чуть ли не со слезами на глазах. — Только девочка — не моя дочка.

— Как вам будет угодно, — улыбнулся герр ван дер Сляус.

И чувство юмора у голландцев отличное, — думала я, не зная, как приступить к своему рассказу. Непонятно было, откуда следует начинать.

— У меня пропали все мои вещи. Сумочка с паспортом и деньгами… И обратный билет, — сказала я наконец, решив не сообщать ему обстоятельства, лишившие меня билета. — И это еще полбеды. За мной, кажется, охотятся бандиты, потому что я забрала у них из-под носа вот эту девочку, а она им очень зачем-то нужна. То есть я даже догадываюсь зачем. Они хотят похитить ее, чтобы повлиять через нее на ее отца, а он — то, что здесь сейчас называют олигархами. Ну, может не самый главный олигарх, а такой, не олигарх даже, а просто у него крупный бизнес, и, кажется, с бизнесом как раз у него проблемы. Поэтому и ребенка хотели украсть, но я успела ее спасти и убежать. А теперь я не могу его найти и даже не уверена, что он вообще жив, и ребенка мне деть некуда, и жить мне негде и не на что. Бандиты устроили засаду у моего дома, и я живу практически на улице, и что делать дальше — не знаю. Вот как-то так получилось…

Кажется, все это звучит полным бредом, — подумала я. И в чем, собственно, заключается моя просьба?

Но советник отнесся к моей истории на удивление серьезно.

— Как имя этого вашего «не самого главного» олигарха? — спросил он после паузы.

— Максим Аганов. У него больнично-аптечный бизнес. По всей России, кажется, в разных городах.

Советник закрыл глаза, подумал с минуту.

— Нет, не вспомню, что слышал такую фамилию. Но здесь по нашим меркам каждого крупного бизнесмена можно назвать олигархом. И проблемы их тут прямо пропорциональны их состояниям. Если вы говорите, что ваш Аганов — крупный бизнесмен, то не удивлюсь, что все происходило именно так, как вы и предполагаете. Ребенок, скорее всего, понадобился для урегулирования какой-то спорной ситуации в бизнесе. Такое варварство здесь до сих пор применяется сплошь и рядом. Русские дети поэтому часто ездят с телохранителями и ходят в закрытые и охраняемые детские учебные учреждения. Как это ни прискорбно. Да что я вам рассказываю? Вы же отсюда?

Я кивнула.

— В каком году уехали?

— В девяносто четвертом… — протянула я тоскливо.

— Вовремя.

В дверь постучали, и на столе появились кофе и Дашин сок. Советник подошел к шкафу и налил себе виски.

— Не желаете?

Я не желала.

— Дикая страна… — продолжил герр Сляус. — Полжизни, причем любой ценой, здесь кладется на зарабатывание денег, если, конечно, применяемые в российском бизнесе приемы можно назвать словом «зарабатывание», а вторые полжизни уходят на то, чтобы строить глухие заборы, нанимать охрану для детей и покупать бронированные автомобили, ведь то, что удалось «заработать», надо еще как-то удержать. И никаких денег все равно не хватает, чтобы оградить себя от проблем, получается замкнутый круг. Про Ходорковского слышали? Ну вот… А ведь богатый был человек, а сейчас шьет тапочки на краю света, и деньги ему его не помогли ничем. А могу я спросить, какова суть ваших отношений с этим бизнесменом?

— Да в общем-то весь идиотизм заключается в том, что никаких отношений у нас почти и нет. Я приехала к нему знакомиться, у нас началось что-то типа романа по телефону, и все. Я и видела-то его раза три в своей жизни. И так вышло, что осталась у него дома, а он уехал, и в этот момент как раз пришли за ребенком, и мне пришлось ее схватить и убежать. И я настолько про него ничего не знаю, что сейчас у меня один только его имэйл и есть на руках, а он на него не отвечает.

Советник покачал головой:

— А где мать девочки?

— Уехала из Москвы на пару дней и оставила ребенка на Максима.

В комнате было приятно прохладно из-за работающего кондиционера. В углу висел портрет королевы. На обтянутом тонкой кожей столе стояли красивые канцелярские приборы и фотография советника с женой и детьми. Все было таким умиротворяющим, что все мои несчастья казались надуманными. Мне стало стыдно отрывать у государственного человека его время.

Но герр ван дер Сляус выглядел совершенно серьезным.

— Тогда я бы на вашем месте оставил ребенка на кого-то из ваших знакомых, кому вы доверяете, чтобы они передали девочку матери, как только она вернется, а сам бы немедленно уезжал из России. Временный документ мы вам завтра дадим, его будет достаточно, чтобы выехать из страны. Пропавший билет наверняка можно восстановить, позвонив в авиакомпанию. Денег мы вам, к сожалению, выдать не можем, но уверен, что вам они и не понадобятся. Заночевать вы сможете в посольстве, здесь есть кушетка. Еду найдете в моем буфете. А в качестве транспорта могу предоставить в ваше пользование посольскую машину с шофером. Он отвезет вас завтра в аэропорт.

Я опешила:

— Как? Вот просто взять, бросить тут девочку одну и уехать?

— Да, именно так. Просто оставить русские проблемы решаться самим на русской территории, а самой вернуться туда, где вам ничего не угрожает, — кивнул герр ван дер Сляус. — Вы хоть и русская, но не живете здесь много лет и, наверное, не представляете, насколько дешева здесь ваша жизнь. А у вас она, как я понимаю, одна?

— Кто? — не поняла я.

— Ну, жизней у вас сколько?

— Одна.

— Ну, вот и берегите ее смолоду, это знаете, как честь, — улыбнулся он. — Только если без чести вы еще как-то проживете, то без жизни уже, пардон, никуда. Русские это правило хорошо усвоили, а вы, видно, уже его забыли.

Я с сомнением посмотрела ему прямо в глаза. Почему-то мне вдруг стало неприятно, что он так явно и с почти неприкрытым удовольствием поливает Россию грязью и еще берет меня в свой лагерь. Вот такие мы с ним получались тут чистенькие голландцы посреди сплошного русского беспредела.

— Я вот читала, что Ходорковский мог уехать, но остался тут специально!

— Специально посидеть в тюрьме? Сомневаюсь… А вы собрались повторить его подвиг?

— А вы считаете, что мне реально что-то угрожает?

— Ну, я бы не стал утверждать обратного. Вы хронику новостей по телевизору смотрите? Газеты читаете? Знакомые у вас тут есть? Здесь ежедневно происходят истории, в которые сложно даже поверить. И я бы проверять на своем личном опыте не стал, чем именно закончится ваш случай. Украсть ребенка — поступок уже сам по себе довольно отчаянный, и на что еще способны враги вашего бизнесмена — не знаю, и готов предположить самое худшее. Россия, знаете ли, в этом смысле абсолютно азиатская страна. Да, да… Не нужно так на меня смотреть. Вы сюда за помощью пришли, и я вам ее оказываю. Вы не смотрите на количество иномарок и модных ресторанов. По уровню развития современная Россия ничем не отличается от стран третьего мира, даже хуже во многом, слишком тут большие деньги сосредоточены, а к большим деньгам без большой внутренней культуры лучше людей не подпускать. Так показывает мировой опыт. Простите меня за неутешительную информацию. Вы, конечно, совершили поистине героический поступок, поставив свою жизнь под угрозу ради спасения ребенка… Не всякий бы так поступил на вашем месте, особенно в наше безбожное время, но пора и честь знать, как тут у них говорится, подумайте теперь и о себе. Нормально и трезво подумайте.

У меня запылали щеки. Что он мне предлагает? Самоустраниться, бросить полностью доверявшую мне девочку на непонятно кого, отказаться от своей любви к Максу и убежать, поджав хвост, в свою тихую амстердамскую жизнь, чтобы залить там мое московское приключение двумя бутылками качественного, несладкого вина и сделать вид, что ничего этого вообще никогда не было?

— А если я останусь? — спросила я.

— А если вы решите остаться, то это, разумеется, дело ваше. Временный документ мы вам, конечно, дадим, но больше никакой помощи оказать не сможем. Отказываясь от единственно разумного поступка, который я вам предложил, вы остаетесь здесь полностью под свою ответственность.

Я вздохнула и стала подниматься с приятного кожаного кресла. Даша обрадованно вскочила и просунула теплую ладошку мне в руку.

Советник вздохнул и затушил сигарету:

— Я понял, вы сделали свой выбор?

Я кивнула и пошла к выходу. Он встал из-за стола и пошел открывать мне дверь.

— Ну, дело ваше. Временное удостоверение личности получите завтра в канцелярии, это по коридору последняя дверь налево. А по поводу вашей истории, позвоните мне завтра в это же время. Я попробую по своим каналам поузнавать, во что вы влипли. У меня здесь за многие годы сложилась довольно обширная сеть знакомых в силовых и правовых структурах. Может быть, удастся выяснить какие-то детали, которые вам смогут пригодиться.

Он протянул мне прямоугольник его визитной карточки. Пожал мою руку и — или мне показалось? — слегка задержал рукопожатие чуть дольше, чем надо. Еще раз посмотрел в глаза.

— Удачи вам в России! Здесь, по сути, кроме удачи ничего больше не помогает. Поверьте моему опыту. Хотя кажется, удачи вам не занимать. Вы хоть в курсе, что сегодня воскресенье и посольство не работает? Вам очень повезло, что я сегодня случайно оказался здесь. И… пожалуйста, не совершайте ошибку, переоценивая ваши силы.

* * *

Жара для начала лета стояла просто небывалая! Солнце нещадно палило, от асфальта исходили удушливые волны, а на высоком московском небе не было видно ни облачка. Такими темпами все оставшиеся у меня деньги уйдут на минеральную воду, — размышляла я, идя по Калининскому проспекту в поисках очередного интернет-кафе. Даша пребывала на редкость в отличном настроении. Заяц уже полностью высох, и сейчас она подкидывала его и пыталась поймать то за уши, то за лапы, выдавая резкий короткий смех каждый раз, когда он падал на землю. Она, кажется, уже полностью ко мне привыкла и даже нашла свое объяснение происходящему.

— Ты — моя новая няня? — спросила она, весело заглядывая мне в глаза.

И почему я сама не додумалась до такого простого объяснения? Здесь наверняка, как, впрочем, и везде, большая текучка среди нянь, и дети спокойно воспринимают постоянно меняющихся приглядывающих за ними теть.

— Ага, — согласилась я. — Я — твоя новая няня.

Странно, но про своих папу с мамой девочка почему-то больше ничего не спрашивала.

Количество джипов в центре города оказалось ужасающим, и все они были похожи (или мне так мерещилось от страха?) на тот, что я видела вчера утром у своего подъезда. Каждый раз при виде черного джипа я поворачивала голову и всматривалась в лица сидящих. Хотя узнать Коляна и его друга я бы, наверное, не смогла. Все, что я запомнила — это нога в пумовской кроссовке. Но не рассчитывать ведь на то, что бандит никогда не переобувается? К тому же ног у сидящих в машинах пассажиров как раз и не видно, а часто — из-за некультурно тонированных стекол — не видно вообще ничего. Такие джипы пугали меня особенно какой-то своей агрессивной анонимностью.

И почему в России разрешено тонирование стекол без всяких ограничений? Это, во-первых, дурной тон, во-вторых, разумеется, неприятно окружающим, а в-третьих, внутри в таких машинах всегда темновато, и это уже должно не нравиться самим владельцам авто. Оставалось объяснение, что нормальные люди на машинах со столь сильно тонированными стеклами не ездят, а те, кто ездят — люди плохие, опасные, из потустороннего закону мира, и полумрак в машине им вполне по характеру.

Впрочем, озиралась и всматривалась в джипы я скорее из предосторожности. Как бы ни пугал меня Мартяйн ван дер Сляус, найти девушку с ребенком в таком многомиллионнике, как город-герой Москва, не имея даже приблизительных представлений об их передвижениях и планах, мне представлялось задачей практически нереальной, и выходило, что мы с Дашей находимся почти в безопасности, а риск встречи с бандитами крайне невелик.

В американских блокбастерах скрывающихся от государственных разведок граждане обычно находили или с помощью сигнала мобильника, или с помощью использования кредитной карточки. Меня же, себе на голову, бандиты уже облегчили от обоих этих предметов, сами обрубив себе последнюю надежду вычислить меня в этом огромном муравейнике.

Я попыталась поставить себя на их место и предположить — где меня следует теперь искать? Выходило, что раз я разыскиваю Макса — там, где он может находиться: у его офиса или дома. Знал ли Саша, что я не имею ни малейшего понятия ни об одном их этих адресов? Возможно, он поставил людей не только у моего подъезда, но и везде, где бывает Макс. Тем лучше, — подумала я. Тем меньше у него останется людей для похищения из квартиры моей мамы.

При таком неожиданном выводе волосы на моих руках опять встали дыбом, и, несмотря на жару, по спине прошел недобрый холодок.

Я взяла Дашу за руку и приступила к своим новым воспитательским обязанностям:

— На улице не прыгать! Прохожим под ноги не бросаться! И зайца хватит кидать! Ему больно, и он уже весь черный от грязи, а ты с ним спишь, дорогая. Подхватишь заразу, кто тебя будет лечить?

Даше мои замечания казались ужасно смешными.

— Ты будешь меня лечить! — прыгала она на одной ноге. — Ты — моя няня и будешь делать все, что захочет мама!

Интересный тут подход к няням, — отметила я про себя. — Какой-то просто феодально-рабовладельческий.

— А подзатыльника не хочешь? — поинтересовалась я.

— А-а-а! Детей бить нельзя! Мама тебя уволит! Уволит! Если я ей расскажу. А если ты купишь мне мороженое, то не расскажу! — веселился ребенок.

— Вот дашь мне спокойно посидеть в интернете, и куплю, — сказала я, завидя наконец долгожданную надпись «Интернет-кафе — Арена 5».

— Сначала мороженое, а потом дам, — не унималась Даша.

— А вот сначала подзатыльник, а потом еще один, вместо мороженого, не хочешь?

Даша хохотала гомерическим смехом и продолжала пытаться подкидывать зайца, причем уже, кажется, нарочно его не ловила, а давала упасть на асфальт.

Я одной рукой перехватила взлетевшего зайца, второй — крепко взяла девочку за руку, и под громкие крики протеста втащила ее в двери интернет-кафе.

После яркого солнечного света глаза не сразу привыкли к полумраку. В пластмассовом дешевом помещении кроме нас была еще пара подростков, и все. Заняв самый дальний столик, я заказала себе кофе, а Даше мороженое. Даша радостно зазвякала ложкой по стеклянной плошке с ванильным шариком. Убедившись, что она занята и полный разгром интернет-кафе в ближайшие десять минут не грозит, я пощелкала мышкой, залогинилась в свой почтовый ящик и зажмурилась.

ГОСПОДИ, ДАЙ МНЕ ОТКРЫТЬ ГЛАЗА И УВИДЕТЬ ОТВЕТ ОТ МАКСА!

Но от Макса опять ничего не было! Я совершенно ничего не понимала. Как можно не проверять два дня почту, если у тебя исчез ребенок?! С Максом все-таки что-то случилось? Он не имеет доступа к компьютеру? Но ведь почту можно проверить и с мобильного телефона. Я заметила у него новую модель смартфона «Nokia», у нас такие только что поступили в продажу, и я как раз думала купить себе такой. На нем не то что почту проверять можно, на нем можно делать вообще все, что угодно. Бизнес-центр, а не телефон. Я опять закрыла глаза, отказываясь верить в свое несчастье.

ДЬЯВОЛ, МАКС! ПРОВЕРЬ, НАКОНЕЦ, ПОЧТУ! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ ОДНУ!

Я вдруг смертельно устала и от этого равнодушного пыльного города, и от вынужденного бродяжничества. Мне на миг показалось, что если я откажусь от участия в этом дурацком проекте и никогда не открою больше глаза, то через какое-то время вся эта реальность рассосется сама, и когда я, наконец, разлеплю веки — передо мной будет моя амстердамская квартира.

Посидев так с минуту, я открыла глаза. Передо мной был все тот же экран монитора с восемнадцатью входящими письмами. И ни одного — от Макса. Я кликнула на кнопку «проверить почту» еще раз. Потом еще раз. И еще. Ничего не помогало — письма от Макса не приходило.

Надо было что-то придумать. Как-то выживать дальше без помощи Макса. Составить план дальнейших действий. Может, все-таки уже пора пойти в милицию? У них же есть возможности найти человека в городе! Они быстро установят и Максовский московский адрес, и адреса и телефоны офиса, и наверняка найдут его сегодня же.

Но как это вообще будет выглядеть? У меня нет ни документов, ни денег, со мной чужой ребенок, и история моя какая-то не очень вероятная. Не лучше ли сначала дождаться завтра, позвонить Сляусу, он, возможно, что-то сообщит мне… В любом случае он обещал выдать мне временный голландский документ, а с ним в московской милиции наверняка разговор пойдет лучше. Может, мне, как иностранке, даже выдадут какого-нибудь вразумительного начальника? Вспоминая все немногочисленные случаи, оставшиеся в моей памяти с прошлых, еще доголландских лет, высокого мнения об умственных способностях рядовых работников составить было не с чего.

Решено. Если завтра к обеду, когда я поговорю с советником голландского посольства и получу временный документ, от Макса по-прежнему не будет никакого ответа, то я прямиком из посольства направляюсь на Петровку, тридцать восемь. Оставалось решить только одно: куда мне сегодня отправиться на ночь?

Возвращаться к Грише я категорически не собиралась. Да и не сложилось у меня, если честно, ощущения, что я там была второй раз велком. Денег и документов, чтобы спокойно снять себе номер в отеле у меня не было. Получалось, что и сегодня мне опять надо напроситься куда-то на ночь к старым друзьям.

С экрана моей почты на меня радостно смотрели многочисленные сообщения сайта «одноклассники. ру». Ну что ж, одноклассники — так одноклассники, решила я и кликнула на линк.

Первым делом я проверила, кто из моих знакомых часто бывает на сайте. Писать тем, кто не заглядывал туда последние две недели, — просто терять драгоценное время, которого, как я оценила стремительно кончавшееся Дашино мороженое, у меня оставалось всего минут пять.

Быстро выбрав несколько человек, пользовавшихся сайтом довольно активно, я разослала всем типовое письмо-приветствие.

План был готов. Погулять часа два-три, чем-то перекусить подешевле, вернуться в интернет-кафе, и если от Макса по-прежнему ничего нет, то выбрать из одноклассников того, который успеет ответить на мое сообщение.

Единственное, что не придумывалось, — это как убить в душном и негостеприимном мегаполисе несколько часов. Более «негулятельного» города я, наверное, никогда не видела. Никаких тебе укромных местечек, уютных площадей с фонтанчиками, тенистых парков в центре… Набережные красивой вроде Москвы-реки неуютно закатаны в асфальт и превращены в автомобильные трассы, бульвары симпатичные, но делать на них ровным счетом нечего — ни тебе уютных террас-кафе, ничего, — одни лавочки, хочешь — ходи мимо, а устал — так сиди на них и смотри, как другие идут мимо. Все. Больше в центре Москвы делать ровным счетом нечего. Ну, разве что сходить в мавзолей.

— В мавзолее была? — спросила я Дашу.

— Где?

— В мавзолее. Где дедушка Ленин лежит.

— А кто это?

Приехали… Поколение кока-колы и интернет-магазинов не знает уже, кто такой Ленин. Даше со мной явно повезло, такая продвинутая няня попалась: сначала поездка на метро, теперь дедушка Ленин. Какое-то суперретро прямо, а не няня. Еще из Европы приехала, называется!

* * *

— Ну ты, мать, даешь! Пришла с пустыми руками и теперь пожрать просишь? — Селиверстова уставилась в открытый холодильник допотопной модели типа «Саратов». — Вот коньячку — это пожалуйста. Армянский. Вполне приличный, кстати. А на пожрать могу вот разогреть котлет. Из индюшки, кажется.

На заваленный всяким липким кухонным хламом столик у окна с каменным звуком плюхнулась замерзшая в лед картонная коробка с готовыми котлетами. «Свежесть и качество!» гласила ярко-красная надпись на упаковке. В животе немедленно по-нехорошему заскребло.

— Ну и к этому салатик: огурчики там, помидорчики… — добавила хозяйка дома. — Ты чем обычно салат заправляешь? Сметаной или майонезом?

— Я? — я растерялась: — Ну там сложно, в общем, пять ингредиентов смешиваю… Ты не захочешь заморачиваться… Заправь лучше, чем ты обычно заправляешь.

— Тогда майонезом, — сказала Селиверстова.

Даша жалась ко мне и грызла найденное на подоконнике яблоко. Я окинула ее задумчивым взглядом. Меня брали сильные сомнения, не поплохеет ли Даше от свежести и качества предлагаемых котлет.

— А для ребенка ничего нету по… как бы это сказать? Понатуральнее, что ли? Ну, в смысле, может, гречка или картошка хоть?

Селиверстова остановилась и смерила меня удивленным взглядом:

— Дорогая! Ты как в гостях у домохозяйки в вашей там Голландщине. Я, между прочим, без пяти минут профессор МГУ. Весь день сидела на защитах дипломников. Еле до дома дотащилась. Скоты даже ни одного цветочка не подарили! Куда все катится, скажи? Раньше и подарки были какие хочешь, и вообще… А сейчас ромашки летом не дождешься! Все прибурели на этих платных отделениях, деньги башляют — преподавателей больше ни во что не ставят. Зависимости у них от нас больше не стало. Вот так. А ты мне про гречку! Какая гречка в моем доме? Вот икра кабачковая есть, заморская. Натуральнее это, чем котлеты? Бери вон, в холодильнике, если хочешь.

Возможно, мне не стоило сегодня тратиться на кофе и мороженое, тогда у меня остались бы деньги на продукты. Но кто мог предположить, что моя бывшая одноклассница, действительно без пяти минут профессор МГУ, замужняя женщина и хозяйка дома не держит в холодильнике ничего, кроме перечисленного набора? Сейчас же в заднем кармане моих джинсов лежало не более трехсот рублей, из которых полтинник завтра уйдет на сигареты, а остальное разойдется на довольно дорогие в Москве интернет-кафе.

Мне очень не хотелось обижать приютившую меня хозяйку, и я, поняв, что все недра ее холодильника уже практически перечислены, и ничего более-менее «eatable» в профессорском доме все равно не найдется, смиренно затихла и оглянулась в поисках табуретки или еще чего-то, на что можно было бы присесть.

Дом шел на снос еще в те далекие годы, когда мы заканчивали школу. Все жильцы расселились по окраинам, и только профессорская семья Селиверстовых отказалась уезжать из тихого центра. Прописав в имеющиеся у них две комнаты в коммуналке всех возможных родственников, они запросили такую цену за свои комнаты, что занимавшийся расселением особнячка банк просто не захотел удовлетворить их требования. Селиверстовы остались в совершенно пустом доме одни. Заняв сначала все соседские пустующие комнаты, года через полтора они освоились и заняли еще пустующую четырехкомнатную квартиру этажом выше, куда вскоре и переехали родители моей Селиверстовой.

Нижняя же, оставленная родителями, квартира сразу превратилась в приют всех одиноких сердец. Мы распивали там портвейн и пели романсы Вертинского под гитару, оставались ночевать после всяких пьянок и давали приют бомжующим иногородним хиппи, подобранным на Гоголях. Количество постоянно проживающих в квартире достигало порой восьми-десяти человек. На кухне вываривались и выпаривались какие-то химикаты, вводимые внутривенно, на запыленных окнах проступали подсвеченные вечерами фонарем за окном начерченные маленькими пальчиками нашей подруги — будущего медика — формулы какой-то самодельной наркотической гадости. Подружка эта, к сожалению, давно умерла. Мы же с Селиверстовой были очень близки хиппующему населению, но личного участия в наркоманских сессиях не принимали, предпочитая портвейн, благодаря чему, возможно, в конечном счете остались живы.

Вскоре в доме отключили газ и электричество. Под коптящие церковные свечи зажилось еще романтичнее, а заезженные до шипения кассеты Гребенщикова зазвучали особенно надрывно. Порой я оставалась здесь на два-три дня, доводя мать до истерики.

Потом банк не выдержал и тоже въехал в дом. Заняв несколько этажей, он повесил на квартирах таблички типа «бухгалтерия» и «отдел кадров» и врезал в подъездную дверь умопомрачительную сигнализацию. Пароль к двери Селиверстовым сказан не был. Наивный банк полагал, что постоянно запертая ночами дверь заставит упрямую семейку покинуть дом, но просчитался. Не обделенная интеллектом профессорская семья Селиверстовых проникала в дом в дневное время вместе с работниками банка, а ночами влезала и вылезала через разбитое окно в одной из пустующих квартир первого этажа.

Банк был вынужден вскоре включить в доме электричество. Селиверстовы обрадовались этому настолько, что сделали в верхней квартире евроремонт.

Вскоре я уехала из России и о дальнейшей судьбе банковского особняка и Селиверстовых почти ничего не знала.

Каково же было мое удивление, когда, найдя на «одноклассниках» ответ с согласием дать мне ночлег, я получила все тот же, впечатанный за годы молодости в память, адрес! У меня было ощущение, что ничего с тех пор не поменялось. Родители Селиверстовы — профессора МГУ — продолжали жить этажом выше. Под ними, так и не сделав никакого ремонта, ютилась в бывшей коммуналке моя одноклассница Инга Селиверстова с мужем.

Хотя нет, одно небольшое изменение все-таки произошло: несколько лет назад прямо на голову Инге с мужем рухнул наконец прогнивший потолок. Сквозь образовавшуюся дыру, диаметром не меньше метра, была видна заброшенная верхняя квартира и сильно дуло. Прямо под дырой в качестве хохмы был установлен огромный круглый деревянный обеденный стол. А замерзающим гостям выдавались шерстяные пончо от сквозняка.

— Детское пончо тоже есть? — спросила я, с сомнением рассматривая дыру в потолке.

— Нет, — сказала Инга. — Но твоей девочке сгодится и взрослое.

На столе появились котлеты, жирные и вымытые только с лицевой стороны тарелки, вилки, салат с майонезом под названием «Огурчики-помидорчики, меня милый целовал в коридорчике» и четыре граненых стакана в стиле полного ретро.

— Почему четыре, нас же трое? — спросила я.

— А Шурик скоро придет. Ну, муж. Ты его не помнишь?

Шурика я почти не помнила. Зато Ингу узнала бы даже на улице. Она ни капли не изменилась. Та же короткая мужская стрижка, волевое лицо, сжатые тонкие губы, почти стального цвета всегда серьезные глаза.

— У меня цель — стать самым молодым профессором за всю историю МГУ, — сказала Инга, жуя котлету.

Дашу удалось накормить салатом и положить спать в соседней комнате на видавший всевозможные виды диван.

Закутавшись в пончо, я заставляла себя съесть котлету и пыталась не выдать лицом информацию, поступавшую от моих вкусовых рецепторов. Есть хотелось просто жутко.

Заканчивался уже второй день без утренней йоги, зато с пельменями и готовыми котлетами в квартирах моих старых друзей. Причем самое странное: Гриша — композитор, его жена делала удачную карьеру на телевидении, Селиверстова — почти профессор МГУ, а ее Шурик — режиссер. Почему всей этой уважающей себя публике не врубиться в нормальное здоровое питание — мне было не понять. Деньги у них, по всему видать, водились нормальные, по крайней мере, у каждого была вполне дорогая машина, а Гриша даже недавно сделал дорогущий ремонт. Может, в Москве какая-то установка или идея, что нормальное питание отвлекает от карьеры? А может, карьеры давались с таким трудом, что уже не до здоровых ужинов? Или отсутствие в России спокойной, годами устоявшейся цивилизованной жизни проявлялось, в том числе, в полном отсутствии культуры питания? А может быть, в России просто не умели жить? В смысле, получать удовольствия от простых, не замороченных вещей типа вкусной еды, хорошего вина, удачно поставленного мягкого кресла-качалки на балконе…

По вполне понятным соображениям деликатности задать хозяевам этот вопрос ни вчера, ни сегодня я не решилась.

Разговор тем временем все больше шел об удачной карьере Инги.

— … ну и я постоянно выступаю на мировых конгрессах, могла бы преподавать в Америке и Германии, если бы не Шурик. Он хоть и молодой, но идущий в гору режиссер, ему надо тут жить, чтобы работать. Недавно снял длинный сериал, сейчас художественный фильм снимает. Что-то про ментов. Подарил мне новый «Chrysler» на последний день рождения. На квартиру почти накопили, кстати. Я сейчас принесу тебе все книги, которые мы с ним написали.

— Вместе написали? — спросила я, икнув. Ох уж мне эти котлеты аукнутся, — думала я с тоской.

— Нет, ну что ты? Я пишу научные, а он сборник рассказов выпустил. Он еще и музыку пишет, и группа музыкальная у него есть — «Полный декаданс» называется. Вот он придет, и мы дадим тебе послушать. Он уже два диска записал.

Действительно, вскоре в дверях показался и сам Шурик — режиссер, музыкант, поэт и писатель. Окинув нас надменным взглядом, надел такое же пончо, как у меня, лермонтовским жестом откинул назад длинные волосы, положил себе котлет и тотчас приналег на коньячок.

Инга тоже давно перестала есть и только опрокидывала в себя янтарное содержимое граненого стакана.

Я, испугавшись обидеть хозяев отказом от предложенного коньяка, цедила его сквозь почти плотно сжатые губы и лелеяла надежду, что вскоре уже уместно будет попросить чай.

Поставили сначала Земфиру, потом Гребенщикова, потом заиграл диск шуриковского «Декаданса». Я заметила, что потихоньку начала пьянеть. Особенно это полезно на голодный желудок, — подумала я. Осилить котлету мне так и не удалось, а салат, конечно, под коньяк — не закуска.

— Ты слова слушай, слова! — перебивала меня Инга, когда я делала попытки начать беседу. — Тут вся концептуальность именно в текстах.

…Мы уже пришли,

Мы в конце пути,

Дальше будет свет,

Смерти больше нет… —

хрипел исковерканный надрывом Шурикин голос из запыленных колонок.

Сам концептуальный музыкант поглощал коньяк, ни на кого не глядя.

— Да ладно, что ты к ней пристаешь вообще? Что она может понять? — сказал он наконец.

«Она» — это про меня, — догадалась я. Почему Шурик решил, что я ничего не могу понять, оставалось загадкой. Слушала я из вежливости очень внимательно и даже в паре мест покачала головой в такт музыке. Я вопросительно посмотрела на Ингу. Та скривилась:

— Не обращай внимания. Слушай дальше.

Я продолжала слушать, хотя сложные и бессмысленные в своей навороченности тексты меня уже начали утомлять.

— Ребят! Может, все-таки поговорим лучше? — предложила я, дождавшись паузы. — Давно ж не виделись…

— О чем с тобой разговаривать? — махнул рукой Шурик.

Я опять вопросительно посмотрела на Ингу. На этот раз она заняла солидарную мужу позицию и ничего мне не ответила. Я сделала нормальный глоток противного коньяка. Рот обожгло, и я поморщилась.

— Лимончиком заедай, — кивнула на блюдечко с тонко нарезанным лимоном Селиверстова. — Совсем вы там всему разучились, как я посмотрю.

— Там — это где? — спросила я.

— Ну ТАМ, — ответила Инга.

Я вообще-то была рада, когда получила от Инги ответ и разрешение переночевать. И не только потому, что решился вопрос с бесплатной ночевкой. У меня остались приятные воспоминания о столь тесно проведенных годах молодости. Я была искренне рада ее видеть, и если и пришла в шок от квартиры и предложенного ужина, то, как мне казалось, не подала вида. Сейчас же я явно чувствовала себя какой-то отщепенкой, отверженной, и никак не могла себе объяснить исходящее от семейной пары Селиверстовых высокомерие по отношению к себе.

— Ребят, зачем вы так делите на ТУТ и ТАМ? Это, в конце концов, несовременно, — сделала я примирительную попытку. — Мы там тоже люди, живем тем же самым, чем и вы тут, да и границы теперь имеют почти условную функцию. Если вам надо — раз, получил визу, сел на самолет, и вы там в любой момент. Мы все давно живем на всей планете. Едим японские суши, купаемся в азиатских морях, одеваемся в итальянскую одежду и смотрим фильмы на языке оригиналов.

— Ага, а как меня отымели в прошлом году в немецком консульстве, когда я месячную визу попросил, не знаешь? — сказал Шурик. — Да и откуда тебе знать, впрочем? Сама-то за визой давно ходила?

За визой я действительно ходила давно, но голландский паспорт мне тоже в свое время не принесли на блюдечке с голубой каемочкой, и свою порцию оскорбительных писем от голландского МИДа я тоже получила.

— Ну так, а что вы удивляетесь? У нас с вами страна-то какая? Уже лет восемьдесят подряд противопоставляет себя всему цивилизованному миру. То у нас коммунистические революции, то вырезаем весь цвет нации и душим по лагерям, то холодная война с железным занавесом, то бандитские девяностые, правительство из танков гасим раз в три года, а теперь вообще президент вон устроил показательное шоу, как он всех на Западе имел и «уважать себя заставит»… Газ перекроет вот или цены на нефть поднимет. Хозяин — барин… Россиянам бы давным-давно отменили въездные визы, если бы страна вела себя хоть чуточку цивилизованней и не так агрессивно. Но так то политика, а то — мы с вами. Инга, сколько выпито было вместе, пережито разного… И что теперь, раз я крепкое пить разучилась, то я уже не человек?

Инга покосилась на мужа.

— Да при чем тут крепкое? — сказал он. — Ты на себя посмотри. Сидишь на краешке табуретки, вся будто сахарная. На морде ни прыща. Глаза как двадцать лет назад — чистые и детские. Прямо тургенев ская героиня. Жизнь тебя прям не берет как будто. Что вы там вообще чувствуете и понимаете? Законсервировались в своей внутренней пустоте. У вас там происходит полная атрофия всех мыслей и понятий. Жизнь ваша — стерильная, и ценности исключительно потребительские. Вообще не жизнь, а сплошной чистенький супермаркет. Вот ты чем занимаешься?

Обижать хозяев не хотелось. На меня навалилось исключительно мирное состояние, возможно, сказывался коньяк, и я чувствовала много тепла и почти нежности к Инге и ее агрессивному музыканту-писателю-режиссеру. Господи, ну озлоблен он почему-то, но не виноват же, — думала я. В Москве, правда, жизнь тяжелая, а у меня и впрямь лицо инстинктом выживания не исковерканное.

— Инга! Ну что он на меня кидается? — примирительно сказала я. — Я, конечно, не режиссер. У меня фирма обычная, по недвижимости. Но я вас нежно и трогательно люблю. И у вас тоже прыщей никаких нету. Что он на меня напал-то?

Но лица семейки Селиверстовых уже налились краской от выпитого коньяка. На столе появилась вторая бутылка. И примирительные мои доводы остались без ответа. Более того, Шурик переполз ближе ко мне, развалился на разбитом диване позади меня, так, что я оказалась между ними, и мне приходилось постоянно поворачиваться всем корпусом на сто восемьдесят градусов — то лицом к сидящей напротив Инге, то назад к Шурику.

— Фирма по недвижимости, говоришь? Отличный внутренний рост! — саркастически завел Шурик с дивана. — А ведь ты журналистом была! Интеллигентным человеком! Книжки читала!

Я поняла, что придется отбиваться. Просто так пьяный Шурик уже не останет.

— О господи, Шурик! Я и сейчас книжки читаю. Только пишут в России теперь преимущественно о топ-менеджерах, триллеры про нефтебизнес, бандитские истории, про ночные клубы и блядей. И без упоминания Рублевки или гламура просто никуда. То же и про кино, сорри, уж упомянула твою профессию. А фирма моя по недвижимости не мешает мне оставаться интеллигентным человеком. Да и что такое пресловутая русская интеллигентность? Набор правильных названий. Это читать, то смотреть, правильно расставлять акценты и иметь на книжной полке все положенные фолианты. Прогон по козырям, а сама интеллигентность выражается в смене этих козырей каждые десять лет, и надо тщательно следить, «что» сейчас и «как» принято считать интеллигентным. И общество западное, раз уж вам так необходимо разделить нас на два противоположных общества, — вовсе не такое потребительское, как ваше, например. Россия от столетней голодухи по товарам совсем мозги растеряла, только и занимается, как потреблением. Магазины в Москве работают аж по двадцать четыре часа! Это зачем? Ночами спать спокойно не в силах, если не имеете возможности встать и еще что-то пойти прикупить? И ладно бы только водку ночами продавали, это, в конце концов, удобно в некоторых ситуациях. Но здесь же аж книжные уже работают круглосуточно! Это еще от какого жира понадобилось? Кто-то в пять часов утра вылезет из пижамы и пойдет за Умберто Эко от бессонницы? А в Голландии вот, например, все цивилизованно закрывается в шесть или максимум в восемь вечера. Потому что люди и без торговли умеют себя занять! И обслуживающий персонал вечерами свободен, а не работает в три смены ночами, и соответственно у людей есть шансы на нормальную вечернюю жизнь, на чтение, на размышления, в конце концов. И это в целом поднимает культурный уровень нации, и в Европе, как здесь, не пыряют ножами прохожих от нечего делать и внутренней пустоты. И денег западным людям столько не надо, потому что купил днем и расслабился, ночами за покупками нестись уже ни к чему. Ночами деньги вообще не нужны, хотя бы потому, что все закрыто. И создается впечатление, что можно и на маленькие деньги нормально жить. А не как здесь: и днем и ночью сплошной оптовый рынок, а не страна!

Шурик придвигался все ближе и ближе, и мне пришлось слегка отодвинуть свой табурет от его дивана. Вторая бутылка стремительно кончалась. Инга уже не принимала участия в разговоре, а, кажется, засыпала прямо на своем стуле. Я чувствовала себя тоскливо и мерзко. Шел уже второй час этой глупой беседы, а взаимопонимания становилось все меньше и меньше.

— Ну и чего ты там достигла? — не унимался Шурик. — Вот днями ты торгуешь своей недвижимостью, да? А вечерами? Что ты читаешь? В чем проявляется твое творчество по жизни? Я вот, — он зачем-то обвел рукой бардак в комнате, — пишу книги, снимаю фильмы, самовыражаюсь в музыке… Селиверстова у нас почти профессор, ее уважают, по ее учебникам уже учатся. А ты в чем самовыражаешься?

— А что я? Почему ты вообще думаешь, что осмысленная жизнь может выражаться только на профессиональном уровне? Это в России все на карьерном росте помешались. Но так, слава богу, не везде, и не надо всех по себе мерить. Я просто живу. Вся моя жизнь — это как твоя книга, музыка, кино. Я пытаюсь из своей жизни сделать цельную вещь. Не искусственное произведение, а самый что ни на есть живой проект — сама моя жизнь как способ самовыражения. Не улавливаешь? Можно снимать кино про якобы жизнь, а можно заниматься напрямую, пропуская эту стадию «якобы», сразу самой жизнью. Не отдельной узкой темой своей карьеры, а всем проектом целиком. У нас у всех проект-то изначально был один и тот же: мы родились и нам надо как-то прожить поосмысленнее или посчастливее, кому что ближе. А остальные проекты, более мелкие, типа проекты внутри главного проекта самой жизни, такие, как карьера, самореализация через профессию, семья, ребенок и так далее — это мы уже сами себе добровольно выбираем, кому какой нравится. Я никому ничего не доказываю и на мелкие проекты не размениваюсь, мне поэтому не нужны статьи в газетах о моей славе как режиссера, я сама по себе свой режиссер и свой единственный зритель. И то, что глаза у меня прежние — чистые и детские — на мой взгляд, прекрасный критерий. И душа моя не рвется к различным проектам, и конфликтов между ними, и чувства раздробленности не возникает. И такой потребности нажираться в жопу дешевым коньяком у меня тоже нет, потому что внутри спокойно и комфортно, и глушить внутреннее состояние бухлом нужды поэтому нет. И вовсе это не от пустоты и стерильности западного потребительского общества и отсутствия внутренней борьбы, как ты думаешь. А от нормального здорового внутреннего баланса, когда не надо нигде особенно реализовываться и в чем-то себя выражать. Сама жизнь — абсолютно достойное поприще, и каждый день можно стараться сделать осмысленным и, если хочешь, «самовыраженным».

Шурик навалился на меня всем корпусом, закинув руку мне на плечи:

— Ты просто сука, Ксения! Ты просто везучая сука! Я про ту жизнь, о которой мечтаю, пытаюсь снимать кино. А ты, гадина, просто ее живешь. Гадина ты красивая! И не старишься поэтому.

Шурикины мокрые губы стали приближаться к моему лицу. Так! Стоп! Я оглянулась на Ингу, но она, казалось, перестала интересоваться диалогом и, не моргая, уставилась на тарелку с лимонами. Тогда я попыталась встать с табурета, но Шурик уже повис на мне всем своим немалым режиссерским весом. Я снова села. Шурик моментально уткнулся лицом мне в шею, запутался в моих волосах и вдруг пьяно заплакал:

— Я всегда тебя любил! А ты меня даже не помнишь! Ты даже моих фильмов не смотрела! И волосы твои так пахнут! Сука ты, сука…

Я даже не заметила, когда из моих глаз тоже покатились слезы. Я сидела и ревела в голос, периодически прикладываясь к стакану с коньяком, уже не пытаясь делать маленьких глотков, а глотая его как водку: хриплый выдох, полный глоток, короткий вдох и опять хриплый перегарный выдох. Оказывается, я прекрасно помнила эту технику, и четырнадцать лет на Западе не вызывают амнезии. Мне уже не был нужен лимон, во рту было ужасно кисло от слез. Шурик привалился ко мне и плакал о своем. О постоянных попытках реализации, о том, что жизнь говно и люди сволочи, а я красивая чужая сука, которая живет ТАМ и его даже не помнит…

Я же плакала, наверное, просто от усталости. От шока от всего со мной произошедшего, от своей любви к Максу, к маме, которую я так редко вижу, к Машке и такому старомодному усатому папе, к этой странной стране, любить которую невозможно, но и забыть о которой тоже не удается, от жалости к людям, к несчастному Шурику, его Инге, спящей теплым комочком в соседней комнате девочке Даше, которая, возможно, уже сирота, наконец, от жалости к себе, от понимания, что я ничего не могу изменить в жизни, что все всегда будет так, как оно будет, и от озарения, что все это неважно — так и хорошо.

Я не знаю, сколько мы проплакали. Я была совершенно пьяная. В какой-то момент я поняла, что Шурик отвалился обратно на диван и спит. Его плечи ровно поднимались от глубокого дыхания, глаза были закрыты покрасневшими веками, под мокрыми ресницами пролегла тень усталой синевы.

Держась за стол, я медленно поднялась и пошла искать туалет. Вместо него я нашла почему-то нараспашку открытую дверь на лестничную клетку. Напротив нашей квартиры на меня смотрела шикарная металлическая дверь с золотыми буквами «Канцелярия». Да, — вспомнила я с улыбкой, — мы же находимся в банке! Почему-то это меня так рассмешило, что я не могла остановить истерического хохота. Я шла вниз по лестнице, держась за обшарпанные перила и буквально сгибаясь от приступов смеха. Дойдя до первого этажа, я уперлась в навороченный ящик с кнопками кода. Все еще продолжая смеяться, я тыкала различные цифры, дергала на себя неподдающуюся дверь и размазывала продолжающие катиться по щекам слезы.

Почему-то в голову пришла ассоциация, что смех сквозь продолжающиеся слезы — это как грибной дождь при светящем солнце. Откуда-то ко мне подошла разбуженная мной большая рыжая собака, наверное, принадлежавшая банку. Я гладила ее по голове, и она лизала мне руку.

Я опять куда-то пошла и набрела на открытую дверь в незанятую банком пустую квартиру на первом этаже. Подсвеченные уличным фонарем комнаты были заброшены еще во времена расселения дома, то тут, то там валялась оставленная жильцами ненужная старая мебель, обои свисали со стен клочьями. Я вылезла на улицу через окно. Собака посомневалась немного и вылезла за мной.

Мы шли по пустой улице спящего города, слабо освещенной белесыми фонарями, и над нами стояло по-московски высокое ночное небо. Слезы мои уже высохли, прошли и приступы смеха, и на душе было пусто и тихо, и как-то очень чисто, как после дождя, как будто мне прямо в душу накачали озона. Я не думала ни о чем, просто шла куда глядят глаза, и собака тихо плелась рядом.

День восьмой

После покупки пачки «Marlboro» (а последние дни от всего происходящего я курила уже не меньше пачки в день), в кармане моих джинсов оставалось уже не больше двухсот пятидесяти рублей. Организовать на такие деньги нормальный завтрак в кафе в Москве было абсолютно невозможно. Кое-как, из экономии моих скудных средств, запихнув в себя консервированную кабачковую икру из Ингового холодильника и стараясь не разбудить пылкой четы профессора и режиссера, я по-английски покинула сие гостеприимное жилище, на этот раз традиционным способом, — через парадную дверь. Начинался понедельник, и банковские работники уже открыли дверь подъезда.

На прощанье я поцеловала в холодный нос мою вчерашнюю собаку. Она лизнула меня в ответ. Все-таки насколько животные лучше людей! — подумала я грустно. Все эти человеческие идеи про самореализацию, социальное соревнование, обязательно вытекающую из всего этого зависть и подлость, животным, слава богу, совершенно недоступны. А слушать и давать душевное тепло собаки умеют ничуть не хуже, а, надо даже признать, — гораздо лучше людей.

Настроение было какое-то тихое и грустное. Живот после вчерашних котлет, разумеется, болел, и, что еще неприятнее, — болела и голова после коньяка. Состояние в целом было апатичное. Хотя, — подумала я, — оно, может, и к лучшему, потому как события развивались так, что, накладываясь на острое восприятие, могли бы кого угодно свести с ума.

Мозги при этом работали нормально, и этого было достаточно. Первым делом я нашла булочную, где купила Даше ватрушку на завтрак. В ларьке неподалеку (а в Москве все еще остались эти пластмассовые коммерческие палатки — символы перестроечного времени) купила маленький апельсиновый сок. Все это стоило мне еще сорок рублей. Итого оставалось двести. Как раз достаточно на интернет-кафе с Дашиным мороженым, а, возможно, даже хватит и мне на растворимый кофе (вспоминать про отличнейший голландский кофе и душевые насадки типа «Tropical Rain» я себе категорически запретила). Все. Может быть, и на метро останется. После этого Макс должен немедленно найтись, потому что никакого другого плана у меня уже не было, и денег тоже больше ни цента.

Положение мое становилось отчаянным. Но внутренний голос бодро подсказал мне решать проблемы по мере их поступления. Возможно, ответ от Макса уже лежит в моем почтовом ящике, а я просто, как обычно, увлекаюсь ненужной рефлексией.

Но, вернувшись в давешнее интернет-кафе, снова залогинившись и опять на минуточку закрыв от ужаса глаза, открыв их, я обнаружила, что худшие мои опасения оправдались. От Макса не было ни строчки.

Я в полном ступоре смотрела на экран с входящими письмами. НЕ ДУМАТЬ О ПЛОХОМ! ПРОСТО НЕ ДУМАТЬ! Но страх уже сжимал горло, не давая воздуху нормально проходить в легкие.

Я затянулась сигаретой и тотчас закашлялась. От голода, жары и похмелья от первой же затяжки у меня закружилась голова. В России без хорошего здоровья не выжить, — пришло почему-то в голову. А я, живя на Западе, с его чистой экологией и отличными продуктами питания, похоже, не укрепила свое здоровье, а наоборот, приобрела вредную зависимость от здорового образа жизни. И теперь прогулка по Калининскому проспекту вызывала у меня кашель, а завтрак кабачковой икрой — изжогу и гастрит.

МАКС ЖИВ И ЗДОРОВ! МАМА ТОЖЕ ЖИВА И ЗДОРОВА! СКОРО ВСЕ РЕШИТСЯ! — повторяла я как заклинание, пересчитывая остатки денег. Счет шел уже даже на металлические монетки. Получалось, что у меня осталось тридцать восемь рублей и сорок копеек.

Отличное кино! Мне негде жить, у меня нет документов, Макс не отвечает на мои письма, меня разыскивают бандиты, я подставляю под опасность маму, на руках у меня ребенок, которого нечем больше кормить, в желудке у меня повышенная кислотность, а в кармане — последние тридцать восемь рублей, то есть один единственный евро! Восторг, да и только, а не поездка в родной город на свидание к красивому богатому мужчине!

В глубине моей души росло возмущение. Да что вообще тут такое происходит с этой страной? Что за полный беспредел! Как можно доводить совершенно нормального человека до такого состояния?! Я даже сегодня не принимала душ и не чистила зубы! Молчу уже про дыхательные зарядки и ежедневную йогу!

Ах, да! Дыхательные зарядки! Надо было ухватиться за что-то привычное, рутинное, иначе у меня просто кружилась голова от полного отсутствия плана и начинающейся паники.

Выведя Дашу на улицу, оглянулась в поисках тихого местечка. Завернула за башню, где раньше был магазин «Мелодия». Зашла во двор жилого дома. Во дворе почти никого не было. На лавочке, покачивая коляску, сидела женщина, и два мужика разгружали что-то из багажника очередного джипа.

Это что, горная страна?! Я начинала беситься. Зачем тут столько этих чертовых джипов?

ДЕРЖАТЬ СЕБЯ В РУКАХ! НЕ РАСПУСКАТЬСЯ! КОНТРОЛИРОВАТЬ НЕРВЫ!

Пристроив послушную сегодня Дашу играть в песочницу, я зашла на огороженный низким бордюром пыльный газончик, еще раз оглянулась, присела на корточки, осторожно пристроила локти и голову на земле, обняла руками макушку, выдохнула и вытянула вверх ноги. К голове немедленно прилила кровь. Я закрыла глаза и замерла.

Если больше ни на что не оставалось надежды, то уж старые и добрые, проверенные тысячелетиями йоговские техники должны сработать. Главное, отключить все мысли, стать полым сосудом и дать космической энергии сосредоточиться на верхних чакрах, отвечающих за видение ситуации.

Постояв минуту на голове, я тихонько опустила ноги обратно на землю. Главное, не открывать глаза, чтобы не увидеть, как на меня, скорее всего, уже обалдело уставились и женщина с коляской, и мужики у джипа. Если посмотреть на них, то, возможно, станет стыдно или неудобно, и сразу, испортив весь эффект, включатся лихорадочные мысли. А мне необходимо еще минут пять спокойно подышать.

Села с закрытыми глазами. Вдох. Задержка. Выдох. Задержка. Счет на восемь. На меня постепенно накатывали пустота и покой. Сердцебиение замедлилось, паника исчезла.

Через несколько минут я открыла глаза. Мир вокруг был слегка голубоватый, — как всегда бывает, когда посидишь на ярком свету с закрытыми глазами, — а все краски стали ярче и контрастнее. В голове царили полное спокойствие и ясность. Да благослови Бог всех йогов! Даже короткая стойка на голове вполне заменяла собой приличный завтрак, утренний душ и дорогого психоаналитика.

Я чувствовала себя очень cool — старым, мудрым, спокойным йогом. И решение незамедлительно пришло мне в голову, без каких-либо усилий с моей стороны.

Телефон! Мне надо сделать несколько звонков. Оставив Дашу играть в песочнице, я заняла позицию в ближайшем таксофоне.

Первый и очень важный звонок — маме на работу.

Мама звучала как обычно. К ней никто не приходил. Она провела выходные дома. Она обеспокоена моим исчезновением, но Машка ей сказала, что я осталась на несколько дней у Макса дома.

— Ну и как у вас с ним? — спросила она.

— Отлично, мам, все просто замечательно!

— Ох, Ксюшка моя! Это-то и пугает. Лучше бы все было плохо, и ты вернулась бы спокойно к себе в Голландию. А теперь что? У вас что-то будет, какое-то продолжение?

— Нет, мамуль. Еще ничего непонятно. Не переживай зря раньше времени. Я тебе потом все расскажу. Я еще останусь у него на несколько дней, ОК? Мне никто не звонил, кстати?

— Да звонил кто-то, много раз, мужской голос. Я сказала, что не знаю, где ты и когда будешь.

— Умничка, мамуль! Если еще позвонят — скажи, я с Максом у него на даче, и когда приеду — не говорила.

Я повесила трубку. Выходит, меня уже искали. Макс не знает моего домашнего телефона, а значит, это не он. Кто — было очевидно. Саша, получив мой адрес, уже узнал по нему мой домашний телефон. Слава богу, мама искренне ничего не знает, а значит, и звучала вполне убедительно. Если с ней до сих пор ничего не сделали, даже не остановили у подъезда, чтобы что-то спросить, — значит, скорее всего, уже ничего и не сделают. Поверили, что она действительно ничего полезного не знает.

В голове зародилась предательская мысль: подъехать к маме на работу и одолжить немного денег. Но я сразу же ее отбросила. Объяснить маме, куда делись мои деньги и почему я вся в царапинах и синяках, — я не сумею. А значит, она тотчас заподозрит что-то неладное. Нет! Мои проблемы! Сама влезла, сама и вылезу!

Второй звонок — Мартяйну ван дер Сляусу.

В трубке раздался бодрый голландский голос. Чтобы не нагружать чужого человека своими проблемами, я тоже постаралась придать своей интонации как можно больше позитива. Обменявшись положенными приветствиями, спросила о главном:

— Вы случайно еще не узнали про мою историю?

В трубке покашляли. Голос у герр Сляуса сразу стал напряженный:

— Узнал. Это оказалось совсем не сложно. На Петровке тридцать восемь знакомый мне полковник сразу же сказал мне, что вы со вчерашнего дня находитесь во всероссийском розыске, и ваше словесное описание и портрет уже переданы всем постам.

В трубке повисло тяжелое молчание. Я не верила своим ушам. Я?! В каком-каком розыске?!

— Кстати, — добавил после паузы герр Сляус, — вас разыскивают вместе с ребенком.

Сознание отказывалось принимать полученную информацию. Я облизала вдруг пересохшие губы и спросила сухим и надтреснувшим голосом:

— А почему меня ищут, вам не удалось узнать?

— Удалось. Это тоже было нетрудно. На вас есть заявление, что вы занимаетесь наркоторговлей в особо крупных размерах. И в данный момент находитесь на территории России для проведения крупной сделки.

Я молчала.

— Я вас предупреждал, — тихо добавил советник. — Всегда некрасиво говорить задним числом, что был прав, но, как видите, ничего другого я сказать сейчас не могу.

— А вы сами в это верите? — спросила зачем-то я.

Глупый вопрос. Какая теперь разница, во что верит советник голландского посольства? Но почему-то мне очень хотелось услышать, что хоть кто-то еще понимает, что все это полнейшая ахинея. Найти союзника, даже не союзника, а просто хоть одного человека, который подтвердит мне, что все происходящее — страшный сон и полный бред. И никакой я, разумеется, не наркодилер.

— Верю я или не верю — вопрос несущественный. Но как сотрудник посольства вынужден буду вас задержать, если вы к нам придете.

В трубке опять повисла пауза. Через почти полную минуту молчания герр Сляус добавил уже другим тоном:

— Я рад, что вы позвонили, прежде чем прийти. Возможно, — и вы меня поймите правильно, это совершенно неофициальный совет, и я вам его не давал, — вам теперь не стоит появляться в консульстве за вашими временными документами. Вы меня понимаете?

— Да.

— Я лично не очень верю в то, что при сложившихся обстоятельствах мне удастся не выдать вас российским властям. Так что…

Я кивнула:

— Я понимаю. Спасибо вам за то, что вы уже для меня сделали. А про моего бизнесмена вам ничего не удалось выяснить? Он хотя бы еще жив?

Судя по напряженному тону, герру Сляусу уже хотелось закончить разговор. Голландцы в принципе своем довольно законопослушная нация, и, поддавшись короткому импульсу сделать что-то не по закону, а по-человечески, они быстро пугаются и, как правило, забираются обратно в свой панцирь деловитой отстраненности.

— Послушайте! Я вам дал всю информацию, которую получил на Петровке. Если бы вы слушались моих советов, возможно, успели бы улететь. Но теперь я ничем больше не могу вам помочь. Про вашего бизнесмена у меня нет никакой информации. Простите, я должен идти. И прошу вас считать этот разговор неофициальным, поскольку официально я не признаю, что вы мне вообще звонили.

Все было ясно. Я от души поблагодарила герра Сляуса и повесила трубку.

Йоги полностью сели в лужу. Сердце колотилось, как бешеное, на лбу выступила испарина, в животе бродил холодный спазм, ощущавшийся черной дырой в космосе. Делать вторую стойку на голове почему-то совсем уже не хотелось. Хотелось закурить, напиться, забыться и умереть.

Ну, умереть я такими темпами успею быстро, — соображала я из последних сил. В том, что российской тюрьмы мне было не пережить, я нисколько не сомневалась. Напиться и забыться я вчера уже пробовала — кроме похмелья на следующее утро это ничего не давало. Оставалось просто закурить.

Вернувшись обратно к песочнице, я присела на ее бортик, затянулась сигаретой и в полной прострации уставилась на игравшую Дашу. Девочка строила замок. Насыпав горку песка, проделала там отверстия для окон и двери и теперь занималась возведением вокруг всего этого огромного, раза в три выше самого замка, забора.

Ребенок правильно все понимает, — подумала я. Одна только я, голландская дура непуганая, влезаю не пойми во что… Предупреждали же меня все! Хотя разве у меня был выбор? Как бы я жила потом, если бы дала бандитам подняться в комнату ребенка и у меня на глазах унести его с собой? Пила бы коньяк гранеными стаканами всю оставшуюся жизнь, чтобы залить эту картинку до полной амнезии? Как Селиверстова и ее Шурик? Как все остальные?

Вдруг стало понятно, почему в России так пьют. Люди поневоле видят вокруг такое количество подлости, несправедливости и предательства на каждом шагу своей непростой российской жизни, что не бухать после этого — просто не выдержит нервная система. Отсюда же, по всей вероятности, растут ноги и у пресловутого русского юмора, который, как известно, наверное, самый лучший в мире, поскольку на трезвую и серьезную голову воспринимать российскую действительность просто не представлялось возможным.

Мне стало совершенно очевидно, что без помощи Макса выбраться из этой западни мне не удастся. Необходимо было, как угодно срочно его найти! Понятно, что по неизвестным мне причинам на мои имэйлы он не ответит. В милицию идти я больше не могла, меня бы сразу там арестовали как наркодилера, засунули в изолятор, и пиши пропало. Так что разыскивать Макса я должна сама, и чем быстрее — тем больше шансов, что меня не найдут первыми менты и моя славная биография не закончится в российской тюряге.

Единственным звеном, связующим меня с Максом, оставалась теперь только Дашина мама. Она-то уж точно должна знать все способы найти в этом городе своего бывшего мужа. Главное, чтобы она вернулась из своей Твери. Найти ее — значило, во-первых, отдать ей Дашу и сильно облегчить себе и ребенку жизнь. Во-вторых, и что немаловажно, если у меня на руках больше не будет ребенка, то за мной перестанут охотиться бандиты. Уже легче. Ну и, в-третьих, жена наверняка знает, как найти Макса, и он как-то поможет снять с меня это нелепое обвинение про наркоторговлю. Если, конечно, с ним еще все в порядке… Но думать иначе я себе категорически запрещала.

— Дашуля, зайка! — сказала я, доставая из сумки ручку и обрывок бумаги. — Ты говорила, что знаешь свой домашний телефон?

— Угу, — деловито подтвердила девочка, втыкая палочки в верхушку построенного забора.

— А палочки — это зачем? — спросила я.

Даша посмотрела на меня, как на ребенка:

— Это не палочки, а колья с электрическим током. Чтобы все, кто полезет, наткнулись на них и умерли.

Отлично! Я только устало покачала головой:

— Так какой у тебя телефон дома?

Даша, продолжая с любовью втыкать в забор смертельные колья, заученным равнодушным голосом, как стишок, назвала мне свой номер.

— Я отойду еще раз к телефону, узнаю, может, мама уже приехала. Ты никуда не ходи.

Прислонившись к пыльной стене и посматривая по сторонам, не видно ли где милиции, ищущей меня как наркодилера, я оцепенело слушала раздававшиеся в трубке длинные гудки. Дашина мама еще не вернулась. Или просто вышла из дома. Или пропала куда-то так же бесследно, как и ее бывший муж.

Люди вообще испарялись, не успевала я к ним приблизиться. Папа сразу же после встречи со мной улетел на Алтай. Машка — в Испанию. Макс вышел из дома на два часа и след его полностью простыл. А любезный еще давеча герр Сляус сегодня уже не хотел иметь со мной ничего общего. Оставались только мы с Дашей, толком не умывшиеся и не позавтракавшие, с тридцатью восемью рублями в кармане, преследуемые бандитами, а теперь еще и разыскиваемые милицией за наркоторговлю.

Меня начинало трясти то ли от бешенства, то ли от страха. Лучше бы все-таки от бешенства, злость — состояние, как ни крути, творческое. Страх же, наоборот, полностью парализует сознание и мыслительные функции, что было сейчас очень некстати.

А липкий пот и сердцебиение — интересно, тоже от бешенства?

* * *

Несколько раз затравленно оглянувшись, я нажала код и, услышав характерное жужжание открываемой мне двери, вошла в отлично знакомый мне прохладный подъезд сталинского дома, на пятом этаже которого еще с незапамятных пор проживал мой бывший одноклассник и любовник, а ныне — преуспевающий адвокат Антон Денисов.

Найдя его ответ у себя на «одноклассниках», я вздохнула с облегчением. Мало того, что он оказался адвокатом, — а преследуемой бандитами и законом и разыскиваемой милицией голландской наркобаронше Ксении Воронцовой это было сейчас как нельзя кстати — так к тому же его супруга очень удачно соизволила именно вчера отчалить на оздоровительные процедуры в Карловы Вары, а поэтому кроме адвокатских услуг я могла рассчитывать еще и на бесплатный ночлег.

Нельзя сказать, что мы с ним хорошо расстались в свое время. В какой-то момент наших, начавшихся незадолго до выпускного вечера и протянувшихся на два длинных года отношений, он совершенно неожиданно сделал мне предложение руки и сердца, и я ответила ему отказом. Мне было девятнадцать лет, и я не могла даже думать о замужестве. Вся жизнь была настолько впереди, что казалось, все еще только начинается, а брак на всем поставит жирный крест. А может быть, я его просто недостаточно любила? Как бы оно там ни было, после моего отказа выйти за него замуж Денисов полностью исчез с моего горизонта.

Я давно заметила, что человеческая память делится на два типа. У одних по прошествии большого интервала времени остаются преимущественно хорошие воспоминания, вторые же избирательно концентрируются на всем самом черном и гадком. Я явно относилась к первому типу и, встречая людей из второй группы, каждый раз не уставала сильно удивляться.

С Антоном нас связывали несколько лет, наполненных романтикой начала девяностых. Жаркие поцелуи на переднем сиденье его новенькой «девятки» модного тогда цвета «мокрый асфальт», романтические ужины при свечах в тихих ресторанчиках старого центра, музыка Энио Морриконе и долгие прогулки по шуршащей осенней листве Измайловского парка. Он научил меня мастерски водить машину, я его — выбирать в магазинах стильные в своей неброскости кашемировые вещи. Мы целовались на всех углах в Праге, на последних рядах почти всех кинотеатров столицы, на лавочках московских бульваров и под разведенными мостами вечно мистического Петербурга.

Я очень надеялась, что за многие годы, что мы не виделись, в его памяти также осталось лучшее из нашего общего прошлого, а не тот последний вечер и тяжелая бесконечная пауза после того, как я отвела глаза и призналась в своей неготовности выйти за него замуж. Была ветреная осеняя ночь, мы стояли на Большом Каменном мосту. Швырнув кольцо с маленьким рубином в воду Москва-реки, Денисов развернулся, ссутулился и, придерживая замерзшими пальцами воротник пальто, не оглядываясь, ушел. С тех пор прошло пятнадцать лет.

Я нажала на звонок. За дверью послышались гулкие удары каблуков по паркету, и она открылась. На пороге стоял почти незнакомый мне мужчина с седыми висками. Высокий и, несмотря на свой молодой возраст, уже по-русски немного грузный, коротко стриженный и свежевыбритый, с ямочками на полноватых розовых щеках.

— О господи! Антон? Встреть я тебя на улице — не узнала бы! — удивилась я.

— Собственной персоной. И весь к вашим услугам. Проходи, — кивнул он в глубь квартиры.

В коридоре сильно пахло одеколоном. Кажется, он готовился к нашему визиту, — подумала я. И ботинки на каблуке нацепил на ночь глядя, по головам соседям грохотать. Жених… да не мой.

Я прошла за ним по длинному коридору и оказалась в кабинете.

— Коньяк? — спросил хозяин, открывая деревянные дверки секретера.

— Да что же Москва на коньяке прямо помешалась? Вчера была у Селиверстовой, те тоже коньяк бухают бутылками, как раньше водку пили. Мне бы вина лучше, — сказала я, оглядывая комнату.

Пропорции сталинских комнат показались мне очень нелепыми: слишком высокие потолки для столь тесных комнат. Создавалось ощущение вертикального, сильно вытянутого параллелепипеда. Мрачные темно-синие шторы, хрустальная люстра и массивный антикварный стол, с глуповато смотревшимся на нем подсвеченным изнутри глобусом, создавали немного нежилое и неуютное ощущение. Завершал этот образ висевший на стене над столом портрет президента в золоченой раме. В полутьме кабинета он еще больше обычного смахивал на очень трогательного в своей серьезной деловитости хорька.

Я удивленно подняла брови и кивнула на портрет:

— В качестве авангардного искусства?

Антон улыбнулся:

— Чувство юмора еще не растеряла, я смотрю.

Указал мне на кожаное кресло с высокой спинкой. Посмотрел, прищурившись, на стеснительно жавшуюся ко мне Дашу.

— Не ожидал, что ты не одна. Ребенку может включить мультфильмы? У меня «тарелка», они там круглосуточно их гоняют.

— Отличная идея, — согласилась я.

Вдруг оробевшая Даша, тихо переступая мелкими шашками, прошла за Антоном в соседнюю комнату. Послышались бодрые звуки мультфильмов. Я расслабилась. Ребенок был пристроен, и можно спокойно выпить вина.

В комнату вернулся Антон. Встал в дверях, прислонившись плечом к косяку, посмотрел на меня оценивающим взглядом.

— А ты все так же прекрасно выглядишь, Воронцова. Ребенок, как я понимаю, не твой? — его взгляд довольно откровенно обвел мои узкие бедра и остановился на плоском животе. — Замужем хоть?

— Нет, — призналась я. — И ребенок не мой.

Мой ответ был Антону приятен. Я вспомнила, что для российской женщины быть не замужем означало почти полный социальный провал. Ну что ж, пусть Денисов получит удовольствие.

— А ты, как я поняла, состоялся, реализовался и счастливо женат?

Антон улыбнулся и, нехотя отведя взгляд, вразвалку пошел к бару. Не спеша достал изящные бокалы, налил себе коньяка, мне открыл бутылку вина. Я молча наблюдала, как он повернулся ко мне, придвинул кресло поближе к столу, сел, вытянув ноги в блестящих ботинках прямо на обтянутую зеленым сукном столешницу. На подошве одного ботинка я заметила совершенно новую наклейку-ценник — «9700 руб».

— А дети есть? — спросила я.

— Нет. Но вопрос открытый. Мы как-то были не готовы к этому моменту материально, и пару лет назад жене пришлось сделать неудачный аборт. Теперь она проходит курс лечения, и врачи дают нам много шансов.

Я выдержала приличествующую моменту паузу.

— Мне жаль.

Он, казалось, удивился:

— Что тебе жаль? Что у нас нет детей?

— Ну да. По-английски говорят в таких ситуациях: I’m sorry.

Мне в душу стали закрадываться опасения, что мой бывший любовник все-таки относится ко второй группе людей, чья память удерживает лишь негативную информацию. Стало не по себе и захотелось сменить тему. Сделать ему какой-нибудь комплимент, чтобы он расслабился. Я оглянулась в поисках: что бы здесь похвалить? Но, как назло, ничего подходящего на глаза не попадалось. Тогда я набрала в легкие побольше воздуха и откровенно слицемерила:

— У тебя впечатляющий кабинет. Тоже дизайнера нанимали?

Он опять удивился:

— Почему тоже?

— Ну, я что-то только по дизайнерским домам попадаю последнее время…

— А это плохо, что ли, иметь дизайнера?

— Да нет. Красиво вышло.

Вот черт! Все такие напряженные! Прямо сложно сделать комплимент, чтобы не обидеть человека!

Антон посмотрел на меня с вызовом:

— Угадала. Дизайнера нанимали. А кстати, это могло бы быть сейчас твое.

Все. Приехали. Вот оно и всплыло… Надежда, что темы старой обиды удастся избежать, меня покинула окончательно. Я вздохнула и сказала самым примирительным тоном:

— Антош! Не надо, а? У тебя все хорошо. Жена. Дизайнер… А я, вот видишь, не замужем, ребенок — и тот чужой…

Антон расслабился и, вероятно, решив завершить образ благополучного адвоката, киношным жестом протянул руку и взял с серебряного подносика хромированный инструмент и немного слишком небрежно откусил кончик сигары. Молча раскурил ее блеснувшей в полумраке кабинета металлической зажигалкой, томно выпустил дым в мою сторону и посмотрел мне в глаза.

Какая грубая дешевая нелепость, — подумала я. Киношный драматизм. И как бы он ни тужился пучить глаза, придавая им всю возможную загадочность и даже некую прожженность, так не подходящую его розовым и как-то по-детски надутым щекам, все равно до максовских его глазам было ах как далеко. Макс умел всего на минуту задержать на тебе взгляд, и мне немедленно приходилось хвататься за темные очки. Очки были отличные, и как жалко, что они тоже остались в той сумке в максовском доме.

Я вздохнула. Антон воспользовался этим, чтобы задать интересующий его вопрос:

— Я понял, у тебя что-то случилось? Что это за несвойственные тебе крики души на сайте «одноклассников»? Пустите переночевать и все в этом роде… На тебя как-то непохоже, ты ж у нас гордая самаритянка всегда была.

Я тоже закурила:

— Ну, в общем да. Кое-что тут со мной случилось. — Я попыталась улыбнуться. — Я совершила роковую ошибку, решив, наконец, приехать на пару недель на родину.

— Вот как? А ты не думаешь, что совершила ее гораздо раньше? Когда решила отсюда уехать?

Нет, я решительно не могла разговаривать на эти темы! Люди так негативно реагировали на то, что я живу в Амстердаме, что никакое подчеркивание моей действительно впитавшейся в меня европейской демократичности, распивание коньяка, поедание несъедобных котлет, комплименты дурацким евроремонтам и прочие жертвы не могли уничтожить существовавший между нами барьер, основанный исключительно на одном факте: я жила в Европе.

— Антоша, солнце! Вот ты вроде не дурак, да? Объясни мне уже наконец, почему ты вообще считаешь, что жизнь в Голландии можно расценивать как ошибку? Вот Селиверстовы вчера меня чуть не зажрали, что у нас, де, потребительское, бездуховное общество. А тебе лично чем Европа не приглянулась? Я уже начинаю коллекционировать различные наезды.

Антон презрительно ухмыльнулся:

— Ну, наши Селиверстовы — понятное дело. Творческая драная интеллигенция. Это как питерские. Чем беднее — тем громче о вечных ценностях глаголят. Защитная реакция у них такая. Не обращай внимания. Я же, как юрист, подхожу к проблеме более прозаически. Ты там чужая. Без корней. Как перекати поле. Все кругом неродное, закрытое. Скажешь, нет?

— Скажу — нет.

— Поясни. Только мне-то не ври, да? По старой памяти хоть.

Мне действительно захотелось, наконец, ответить сразу им всем, объяснить, что такое Западная Европа, и прекратить раз и навсегда все эти беспочвенные наезды.

Проблема непонимания заключалась исключительно в том, что они судили другие страны и народы по себе, мерили по своей мерке. Только одно дело вечно молодая матушка Россия, и совсем другое — милейшая воспитанная старушка Европа.

Россия — девица взбалмошная. Не полюбит — раз пощечину! — и пошел вон. Добрейшая же интеллигентная старушка Европа и выслушает тебя, и чая нальет, да не просто, а с плюшками, и комнатку сдаст на чердаке подешевле.

Если бы я была приехавшей в Россию иностранкой, все было бы именно так, как они и предполагали: и чужая, и не пускают, и все для меня закрыто. И самое противное, что огромную роль играла бы страна, откуда я эмигрировала. Если из Кореи или Вьетнама, или какой-нибудь, не дай уж совсем бог, среднеазиатской страны — то пиши полное пропало и жмись к имеющимся в столице сородичам. Не угодила я красавице российской. Но если из Франции или Англии — то все могло бы быть и наоборот. Чужая и закрытая гордая Россия открыла бы свои объятия моей душе из вечного своего пресмыкания перед вышестоящими. Хотя объятия — объятиями, а чужой бы я все равно себя ощущала на полную катушку. И проблема тут была в одном: россияне традиционно и исторически не могли понять простой истины — все люди и культуры не лучше и хуже других, а просто разные. Не хватало русской душе одного-единственного ключевого слова — толерантность.

— Знаешь, дорогой, — сказала я, — ты был бы совершенно прав, если бы я оказалась переехавшей в Россию голландкой. Да, тут я бы столкнулась и с тем, что значит быть чужой, и с тем, что все кругом закрыто. Но, и представь себе, что такое возможно, в загнивающей нашей старушке давно совершенно на полном серьезе люди умеют признавать и уважать чужое и на них непохожее. И прекрасно уживаться, запивая индийскими чаями продающиеся кругом турецкие сладости. И каждой живой душе находится свое место. Да что люди! Да там даже животных никто не обижает! И в городе живут по паркам до сих пор никем не съеденные кролики, и утки спокойно плавают в каналах, и все как-то умудряются ладить друг с другом спокойно и мирно. И это при том, что несчастная Голландия — одна из самых населенных стран мира, и земли на каждого приходится, по вашим меркам, просто кот наплакал. А напротив моего офиса на одном из центральных каналов Амстердама недавно лебедь свил себе гнездо. Веток не нашел в центре города, молодой был еще и неопытный, а отыскал где-то моток пленки от старого, еще катушечного магнитофона, и вот из нее и пары мусорных мешков и устроил гнездо. Нарожал лебедят и зажил в свое лебединое удовольствие. И не в парке дело было никаком, а просто посреди столицы, в самом что ни на есть историческом центре. И голуби напротив королевского дворца уже давно заняли свое место настолько уверенно, что ни на велосипеде по площади больше не проехать, ни пешком почти не пройти. И деревьям дали достаточно места. Паркинга в городе немного, потому что через каждые две припаркованные машины стоит в почете дерево. И, ты знаешь, ни заборчиков вокруг него ставить не приходится, ни закатывать корни в асфальт. Никто на машине его не подпирает, не давит и из города не вытесняет. А все оттого, что люди давно и искренне прониклись толерантностью и готовы сами потесниться, но пустить еще кого-то в свой красивый и очень демократичный город. Это здесь в России каждый за свою пядь места под солнцем готов удавить соседа, особенно если тот чужак. А в Европе все давным-давно уже готовы подвинуться, и на мир вокруг смотрят как на гостеприимный общий дом, мусор сортируют по трем пакетам — бумагу, стекло и все остальное по отдельности, об экологии думают, на дорогущее электричество добровольно переходят, чтобы снизить хоть на ватт потребность в атомных электростанциях… Леса сажают, а не вырубают. А ты говоришь, чужая я там. Это я здесь чужая!

Разошлась я не на шутку. Курила, руками размахивала, пепел мимо пепельницы сыпала. Антон смотрел в удивлении и, кажется, не верил.

— Ну, ясно-ясно, — сказал он в результате. — Проехали. Давай уж сразу ближе к твоему делу. Чем тебя так родина обидела, что ты аж обо мне вспомнила?

Ох, зря я так кипятилась… Человек меня домой пустил, вином поит, слушает, помочь хочет, а я ему толкаю тут телеги про толерантность западную…

— Меня разыскивает милиция, — сказала я. — Как наркодилера. И бандиты тоже разыскивают, из-за этой девочки.

Мой собеседник присвистнул:

— Ого! И как ты умудрилась так вляпаться? Когда ты, говоришь, приехала?

— Неделю назад, — улыбнулась я. — Быстро я попала в оборот, да?

— Быстро. — Антон заржал. — А тебе все это не померещилось вообще? Ты ж всегда была излишне впечатлительной. Откуда ты, например, знаешь, что тебя менты разыскивают?

— Антош, мне не померещилось. За мной бандиты на полном серьезе гоняются, я их видела и слышала. Они сейчас засаду у моего подъезда устроили, сидят там уже несколько дней в машине и маму прозванивают, телефон мой узнали где-то. А про розыск я знаю напрямую от советника голландского посольства, а он — от своего полковника на Петровке.

Я потерла висок, отгоняя начинающуюся не вовремя головную боль. Вообще-то головными болями я в принципе не страдаю, но я и еще много чего не делаю из того, что мне приходится делать в последние дни. Например, я хронически не выношу просить у людей помощи. А последнее время только этим, по сути, и занимаюсь. Причем с весьма предсказуемым результатом: ни один из моих старых друзей слова доброго мне пока не сказал, еды нормальной не дал и всячески еще к тому же пытался обидеть.

Антону моя история не понравилась. Он помрачнел и уставился на свои ногти.

— Ну, раз говоришь, бандитов своими глазами видела, а советнику посольства доверять тоже, вроде как, можно, то не знаю… Давай с начала тогда излагай. Может, что и присоветую. Похоже, ты прямо по адресу попала. Везучая ты, Ксюха, всегда была.

И это он называет везучая?!

Я рассказала все в хронологическом порядке. Как приехала к Максу на дачу, убежала с ребенком, осталась без сумки, обнаружила засаду у дома, не получила до сих пор никакого ответа от Макса и понятия не имею, как его теперь можно найти, как сходила в посольство и какую фантастическую информацию узнала там сегодня по телефону.

— Все, — добавила я. — Смысла всего происходящего я не понимаю. И до Дашиной мамы дозвониться не могу. Никаких других выходов на Макса у меня нету, и ребенок уже со мной измучился. Хотя девочка она — просто золотая! Да и сама я измучилась, и денег у меня нет ни цента больше. На последние к тебе вот на метро приехала.

— Да-а… — промычал Денисов. — Ну, кое-что я тебе прояснить, наверное, смогу. — Поднял на меня вдруг ставшие холодными глаза. — Попала ты, видимо, от души. По всей своей голландской наивности влезла по самое не могу в российские наши дела, да только сомнут тебя тут так, что и не заметят. Ты хоть знаешь, сколько здесь твоя жизнь сейчас стоит?

— Сколько? — замерла я в ужасе.

— А нисколько уже. У нас обычная-то жизнь стоит не больше пятеры грина. Вон абреки с гор слезают и к нам на заработки. Они отморозки полные, за копейки убивают, без малейших последствий. Уехал такой к себе обратно на гору, и ищи его потом. А твоя жизнь сейчас… Удивляюсь, как ты до меня-то доехала живая.

Я съежилась в своем кресле. Подтянула коленки под подбородок. Обняла себя руками и опустила голову.

— И что мне сейчас делать?

— А ничего. Ты слово новое знаешь, ваше, западное кстати, — «рейдерство»?

Я мотнула головой. Слово мне ни о чем не говорило.

— Ну это когда твой бизнес у тебя прямо из-под носа уводят. Это у нас почти за комплимент. Значит, кому-то он был нужен, в смысле — не полное говно бизнес был. У нас как олигархи всё в конце концов под завязку девяностых поделили, и войны откровенные закончились, огромное количество крутых спецов, юристов там, экономистов, правовиков, народа из всех возможных органов власти осталось без работы. По типу сокращение работающих на олигархов отменнейших, кстати сказать, кадров такое случилось. Ну и они организовали свои сработавшиеся годами бригады, и любой бизнес почти могут у собственника увести. Причем совершенно законно. Подобные случаи в судах почти и не решаются, если только армрестлингом, кто кого связями и бабками перебодает. То есть вернуть свое назад можно, но, конечно, не по закону, а мимо него. У нас сейчас все так и делается — мимо закона. Потому что закон-то специально так и написан — чтобы по нему можно было целые нефтеиндустрии уводить. Государство само это делает, поэтому и закон никто не переписывает. Никому не надо… А тут еще у нас Астахов такой имеется, судья и вообще юрист, короче, классный. Так он как книгу написал про эту тему, так считай, всей стране популярно изложил в письменном виде инструкцию, как и что тут точно надо делать. И после этого словно зеленый свет включили… Фигней этой уже не только крутые команды стали заниматься, а вообще все, кому не лень. Одним могу тебя только порадовать. Судя по тому, что на тебя наркотики решили повесить, занимаются тобой не профессионалы. В приличных кругах такие методы уже устарели. Разве что у лохов да по глубинкам еще остались. Да и непрофессионализм, с которым за ребенком пришли… Так что бизнесмен твой, может, если не дурак, все как-то это и разгребет. А вот доживешь ли лично ты до этого счастливого момента — неизвестно.

Я совсем съежилась на кресле. От стресса мне почему-то невыносимо захотелось спать. Заснуть прямо в кресле и никогда не просыпаться. Пускай мальчики тут сами решают. А мы с Дашей — девочки, и здесь совсем ни при делах.

Антон тем временем развивал свою мысль:

— Сграбастать чужой бизнес можно по двум основным направлениям. Если сам бизнес представляет ценность, а недвижимости почти нету, то созывают фиктивное заседание совета директоров, назначают нового директора, и он все акции и бизнес продает кому надо. А если недвижимость стоит больше, чем сам бизнес, то делают левую доверенность, и по ней все продают. В обоих случаях продавать объект надо как минимум два раза, потому что первую сделку еще расторгнуть можно, а вот вторую — уже нет. Вступает в силу закон о защите добросовестного приобретателя. Помнишь, у нас как квартиры разрешили приватизировать, пошел сплошной криминал. Покупатель деньги платит, а из тюряги через год возвращается временно выписанный жилец, подает в суд и возвращает себе квартиру. И честный покупатель остается ни с чем. Помнишь, страшилки какие тогда были, как народ убивался квартиру на чистоту проверить? Ну вот и написали сначала закон, чтобы таких вот покупателей защитить. Если квартира дважды продана, то второй покупатель уже ее ни при каком раскладе не возвращает, потому что не виноват, а первый покупатель сам попался, не проверив квартиру на чистоту, но дальше по цепочке ничего не передается. А потом подумали-подумали и поняли, что с таким законом можно что угодно у кого угодно увести. Успел продать дважды — и усе. Делают теперь первую продажу, убыстренную, на кого попало, обычно берется подставной безработный или фирма-однодневка… А потом, опять убыстренно, все продается дальше, уже кому и предполагалось. И усе-улю, считайте ваши денюжки.

У меня постепенно прояснялось в голове.

— Ты разговор-то тот ночной по телефону запомнила хоть? — спросил Антон. — Когда кто-то Максиму твоему позвонил, и он потом сорвался и уехал? Вон там и сидит ответ на вопрос, что именно с ним сделали.

— Помню, — сосредоточилась я. — Он говорил что-то вроде: «Как мой бизнес больше мне не принадлежит?», «Я ничего не продавал» и еще что-то в том же роде.

Антон просветлел лицом:

— Ну вот тебе и вся история. В точности, как я сказал. Ох, страна у нас!

Мой одноклассник встал, заходил по кабинету. Остановился у открытого по случаю сильной жары окна, сплюнул вниз. Я ждала, что он скажет дальше.

— Тогда и про ребенка становится понятно, — сказал он наконец. — Им сейчас нужна вторая сделка. А ее ни за какое бабло нельзя провести быстрее, чем за пять-семь дней. Вот дочку его и решили забрать на это время, чтобы сильно не возникал твой обиженный собственник и палки в колеса не совал. Расчет-то у них, надо сказать, был верный. Если они подозревали, что у твоего бизнесмена есть везде свои контакты, и он узнает о первой сделке, то, забрав у него ребенка на недельку, они ему свяжут руки, и он делать ничего не станет. А через неделю проведут вторую сделку — и все, ребенка можно вернуть. Вызвали его в Москву на разговор, чтобы в доме никого, кроме няни, не осталось, а няню, говоришь, еще и грохнуть хотели. Серьезные, значит, у ребят были намерения, не шутили. И не хотели, чтобы твой любимый подумал, что шутят. Да только тут ты и влезла не вовремя. Спряталась бы в кладовке, глядишь, и пронесло бы. А так ты прям сама, считай, напросилась.

Антон опять сплюнул в окно.

— И что теперь? — спросила я потерянно.

— А ничего. Они тебя искать реально будут. Им ребенок позарез нужен. Или… Погоди!

Денисов опять лихорадочно забегал по тесному кабинету. Почесал голову, потер нос.

— Ну или есть такой вариант. Они сделают все, чтобы ни твой бизнесмен, ни ты не смогли друг друга найти в городе, а ему скажут, что забрали и тебя, и ребенка. Сумка твоя у них? Вот тебе и информация у них точная, кто ты такая. Да, они вполне могли сказать Максиму твоему, что вы с девочкой уже в их руках. Вот он тебя и не ищет. И все, что им для этого надо — это сделать так, чтоб вы так и не нашлись. А параллельно они сами тебя ищут, вон в розыск подали. Молодцы они вообще-то, умно работают.

— Ну, а если меня найдут как наркоторговца, как они вообще это докажут? — цеплялась я за остатки здравого смысла.

— А никак. Оно им и не надо будет. Подкинут тебе героинчика в момент задержания, граммов двести-триста, это небольшой пакетик, и доказывать ничего и не надо. Ты ж у нас голландка, так? А чем ваша славная толерантная страна на весь мир славится?

Я кивнула. Я знала, чем она славится. Антон тоже удовлетворенно кивнул. У него все сходилось в его размышлениях, и он остался очень собой доволен. Победителем подошел к своему креслу, сел. На меня уставились четыре глаза: два — антоновских, серых и гордых собой, и два над ним — путинских, с портрета в золоченой раме, висевшего у Антона прямо над головой.

— Еще есть вопросы? — спросил мой адвокат.

— Есть. Почему Макс не отвечает на мои имэйлы? Он хоть жив еще?

Роль ясновидящего нравилась Антону просто до жути. Он выдержал эффектную паузу и тоном Шерлока Холмса, втолковывающего очевидное туповатому Ватсону, нараспев сказал:

— Ксюшенька! У нас есть масса способов блокировать телефоны, электронную почту, какие угодно сайты и тому подобное. Это как раз самое простое и дешевое во всей этой истории. Бьюсь об заклад, что Максим твой ненаглядный жив себе и здоров и никаких твоих писем просто не получал. И даже если он тебе и пишет, и звонит, то и ты ничего этого тоже, разумеется, не получаешь. И не получишь, пока ваша песня не будет полностью спета, а его бизнес не будет продан второй раз. Ясно тебе, наивная ты душа?

Мне было, наконец, все ясно.

— Спасибо тебе большое, Антош, за всю эту лекцию. Но враги, кажется, не предусмотрели одного маленького варианта. Даша знает наизусть свой телефон. Как только ее мать вернется из своей Твери, куда она не вовремя уехала, а она с минуты на минуту уже вернется, то я свяжусь с ней, отдам девочку, она найдет мужа, скажет, что ребенок у нее, и весь план рухнул. Меня искать не надо — ребенка-то у меня больше нет. Сажать меня за наркотики тоже не имеет больше никакого смысла. А Макс, как узнает, что ребенок не украден, а находится у матери, вторую сделку успеет еще предупредить, и ничего у них не выйдет. Ты же говорил, неделя там нужна? А прошло-то еще только три дня.

Я победно посмотрела на Антона. Он опять потер переносицу.

— Ну, в общем, это конечно вариант. Звони тогда жене, — кивнул он на лежащую на столе трубку. — Хотя, возможно, ее линия уже тоже блокирована. Раз на кону стоят такие бабки… Люди, за такое взявшиеся, как правило, продумывают все ходы и выходы заранее. Хотя ты внесла такую сумятицу своим вмешательством, что может, они и не предусматривали подобного варианта и не доперли, что ты можешь выйти на бывшую жену-то. Давай, испытывай свой luck и дальше.

Но мой luck мне, кажется, последнее время изменял. В трубке по-прежнему раздавались длинные гудки. Я рассоединилась, сама себе долила в бокал уже теплого вина и понуро побрела к окну.

— Антош! — оглянулась я на сидевшего в кресле адвоката. — А одолжи мне денег, сколько можешь, а? А то вдруг жена еще день не приедет, а мне уже ребенка кормить нечем, да и сигареты у меня кончаются. Я бы сняла себе отель нормальный. Я не могу так больше нигде не жить.

Антон только заржал:

— Ну, во-первых, в отель тебя без документов никто не пустит. Во-вторых, по отелям тебя как раз и ищут. Наверняка там везде есть уже твое описание. А в-третьих, одалживать тебе сейчас денег — это все равно, что их дарить. Шансов, что ты из всего этого выберешься, извини, конечно, крайне не много. И я тебе ни как друг, ни как адвокат ничем помочь тут не могу. И кто потом за тебя будет отдавать?

У меня удивленно округлились глаза. Ничего себе, такое говорить человеку прямо в лицо! Тебя, мол, завтра грохнут, и никто тебе не поможет! Я открыла уже было рот сообщить Антону, что он просто бестактный идиот, но он меня перебил:

— Деньги-то у меня есть. Но я просто, это… Ну в смысле? Одалживать человеку в таких обстоятельствах, как у тебя, не считаю… э-э-э… ты меня понимаешь, короче. Но разве я сказал, что брошу тебя голодной, без копейки, в этом жестоком и, как ты выражаешься, «не толерантном», блин, городе, да еще и с такой милой крошкой на руках? Я что, тебе не друг? Хотя ты обращалась со мной не очень по-дружески… Я отлично, между прочим, все помню.

Он встал с кресла и подошел ко мне. Опершись одной рукой о подоконник, второй он взял меня за кисть и развернул ее к свету.

— Часики у тебя, как я посмотрю, милые. Моей жене бы понравились. Давай куплю? Будет все по-честному.

Я скосила глаза на свое запястье, на котором посверкивали бриллиантиками мои любимые и совсем еще новенькие «Maurice Lacroix». Сама я бы ни за что не раскошелилась на столь дорогие часы, но они достались мне в подарок от одного из моих клиентов, оставшегося очень довольным своим двухэтажным амстердамским пентхаусом. Антон уже расстегивал браслетик.

— Ну так как? Готов немедленно предложить тебе пятьсот долларов.

— Ты с ума сошел? — я обалдело уставилась на бывшего любовника. — Они вообще-то стоят восемь тысяч! И не долларов ваших, а евро. И они совершенно новые.

Я не могла поверить, что мы ведем сейчас этот разговор.

— Ну новые — не новые, а уже все равно подержанные. Я же их без коробочки и паспорта покупаю? — Без. А потом моя консультация тоже денег стоит. Ты у меня уже два часа отняла, плюс напитки. А я еще собирался завтра по своим каналам попробивать твой случай. Глядишь, нашел бы адресок твоего нового любовничка. Он ведь у тебя не бедный был? — хохотнул адвокат при слове «был». — Ну вот найдется, и попросишь у него компенсацию. Ты ж все-таки по полной дури умудрилась ему дочь спасти! Не забывай! Он тебе до-о-олжен! Купит тебе не за восемь тысяч, а за восемьдесят часики потом.

Меня передернуло. Сняв своей рукой часы, я, не глядя, протянула их Антону. Лишь бы он не прикасался ко мне больше своими мокрыми противными пальцами!

Макс! Где ты, Макс? Мне так тебя не хватает! Я так уже устала! Смотри, чем я занимаюсь! Торговаться за часы мне было невероятно противно. Пусть Антон прав, и моя жизнь ничего уже и не стоит, но пока я живая, я не могу унижаться больше, чем могу. К черту эти часики!

— Давай деньги, — сказала я.

Антон, казалось, даже не сразу поверил в свою удачу.

— Да? По рукам? Пятьсот грина?

Суетливо пошел к секретеру. Оглянулся и решил не доставать денег при мне. Разумеется, я буду знать, где они, наведу на дом… Меня просто тошнило от происходящего.

— Я проведаю Дашу, лезь спокойно в свою заначку, — кинула я через плечо.

В гостиной, обставленной в духе аля-ампир, ярко горел свет и во всю громкость надрывался мультфильмами телевизор. Даша беспечно спала, уткнувшись в диванные подушки и прижимая к себе зайца. А ведь мы так ничего сегодня и не ели, — вспомнила я. Гастрит мой вел себя все лучше и лучше. Если первые два дня он еще требовал нормальной еды, то сейчас уже, казалось, адаптировался к действительности и вел себя тихо. В желудке было пусто, но он почему-то и не думал болеть.

Я погладила девочку по волосам. Сейчас Денисов выдаст мне мои деньги, и завтра я угощаю ребенка суперзавтраком из всего, чего она захочет. И два шарика того шоколадного мороженого, которое она обожает!

Денисов заглянул в гостиную. Я отметила, что моих часиков в его руках уже не было.

— Готово. Ваши денюжки. — Протянул мне пять зеленых хрустящих бумажек. — Ребенок уже спит? Во нервы, а? Нам бы такие! Пошли еще выпьем?

Денисов пребывал в прекрасном расположении духа. Улыбался и поглядывал на свет сквозь бокал с коньяком. У меня же, наоборот, пропало всякое настроение общаться, да и времени к тому же было уже почти два часа ночи.

— Где мне можно лечь? — спросила я.

Антон улыбнулся:

— Пошли провожу.

Пройдя по коридору, мы оказались в шикарной спальне, в центре которой, покрытая шелковым покрывалом с кистями, возвышалась совершенно королевского вида двуспальная кровать.

— Ваша с женой спальня?

Антон довольно кивнул и поставил стакан с виски на прикроватную тумбочку.

— Вау! Спасибо, — сказала я. — Можно я сразу лягу?

— Не можно, а я бы даже сказал, — нужно! — хохотнул Денисов и слегка толкнул меня вперед. От неожиданности я потеряла равновесие и упала на кровать. Я удивленно перевела дух и с удивлением обнаружила, что Денисов уже сидит рядышком, а его полная рука лежит на моем бедре. Все еще не веря в происходящее, я попыталась скинуть руку, но хозяин кровати сжал меня еще сильнее и, навалившись всем весом, подмял под себя. Толстые губы мгновенно прижались к моим губам, и я почувствовала, как чужой язык пытается проникнуть мне в рот.

— Фууу! — промычала я, не разжимая зубов и пытаясь скинуть с себя навалившееся на меня противное тело. — Уберись! Ты что, идиот?!

Но Денисов продолжал прижимать меня к кровати, а под футболкой прямо на коже оказалась и тотчас поползла вверх жадная рука.

— О! Ты так и ходишь до сих пор без лифчика? — выдохнул он. — Расслабься. Ну что ты? Ну, девочка моя…

Извиваясь всем телом, я изо всех сил пыталась увернуться от поцелуев и скинуть с себя Денисова. В какой-то момент мне удалось на секунду вывернуться, и, молниеносно воспользовавшись этим, я согнула ногу и со всего размаха боднула коленом куда попало.

Денисов отвалился от меня, согнулся пополам, обняв живот руками, и, мыча что-то нечленораздельное, озадаченно на меня уставился.

— Ты че, вообще ошалела?! Больно же! Лягаешься, как дикая!

— Ошалел это ты! — сказала я, садясь на кровати и поправляя футболку. — Зачем ты вдруг полез?

— Что значит «вдруг»? Сама ж сюда пришла! Или какие у тебя идеи были, куда я тебя спать-то веду?

Я непонимающе на него уставилась:

— Что значит «какие идеи»? Никакие. Откуда я знала, где у вас тут гостевое место?

— Гостевое место?! А у нас тут не Европа, чтобы еще и гостевые спальни иметь, дорогая!

— И что поэтому?

До меня, кажется, начинало наконец доходить.

— Ну и… А тебе прям жалко? Раньше — пожалуйста, а теперь уже никак? — сказал он и опять обвел мои бедра одобрительным взглядом. — Чего ты так уперлась-то? Иди сюда.

На меня навалилось настоящее бешенство, в висках застучало, щеки запылали нездоровым огнем.

— Денисов! Ты вообще тут случаем не охуел?! Сначала почти силой вынуждаешь меня отдать дорогущие часы за бесценок, пользуешься тем, что я в конкретной беде и у меня нет никакого выбора, а теперь еще и секса вдобавок захотел?!

Мой бывший любовник уставился на меня в полном изумлении. Он, кажется, даже и не предполагал, что с этой темой у нас возникнут какие-то накладки. Гораздо более сложной процедурой для него было выманить по дешевке мои часы. То, что я упрусь в таком простом и очевидном вопросе, как, подумаешь, переспать разик по старой памяти, он явно просто не предполагал.

— Ты что, Воронцова? Того, что ли? Чего ты так орешь-то? И матом ругаться тебе конкретно не идет! Ну хочешь, я тебе сотню еще за часики добавлю?

— Ту сотню, за которую я с тобой еще и пересплю? Пиздец, Денисов, какой ты урод!

Быть «уродом» Денисову не понравилось.

— Это я — урод? Ты на себя-то в зеркало давно смотрела? Как беспризорница тут в белых кедах затерлась в приличный дом, сама непонятно где живешь, заразу натащишь, бомжиха хренова! Ребенка чужого приперла диванные подушки мне обмусоливать, вина дорогущего выжрала — даже спасибо не сказала, время мое отнимаешь зазря, раскрутила меня на бесплатную консультацию… А сама из себя ничего вообще не представляешь!

Я открыла рот.

— Ты, может, думаешь, что ты тут, как раньше, самая умная и главная? Да все давным-давно уж с того несчастного моста поменялось! Я — приличный человек, адвокат с постоянной клиентурой, женат, между прочим, а значит — востребован обществом, оценен по достоинству, а ты — непонятно кто вообще и что из себя представляешь! И ты еще и не давать мне будешь! Да тебе это за честь, что я сам тебя еще хочу! Да у меня у самого жена красавица, между прочим, метр восемьдесят один, бывшая фотомодель!

— Я что-то не врубаюсь… Раз ты женат, то это лишний повод трахать чужих баб, что ли? Как у вас тут в Москве все наворочено-то, господи! Прям с ног на голову поставлено!

Я вылетела в коридор, вошла в гостиную и в бешенстве стала рассекать комнату, собирая Дашины манатки. Противный кусачий красный свитерок, курточку, подобранные нами на детской площадке комиксы… Ребенок проснулся и осоловело смотрел на нас, протирая заспанные глаза кулачком. Денисов наблюдал за мной, не отходя от косяка двери.

— Я, кажется, понял, — сказал он наконец. — У тебя крыша поехала на тему этого твоего нового бизнесмена. Так я тебе скажу: труп он! Все! Сдох! Не выберется он уже из своего говна! Останется ни с чем, в инженеры пойдет! В менеджеры! А упрется если — то вообще закопают на фиг! И тебя с ним заодно! Идиотка! Дура ты просто полная!

Подхватив девочку, я вышла из комнаты. Пошла коридором, завернула в кабинет забрать свою сумку, поставила Дашу на пол у входной двери. Навороченный замок не открывался.

— Открой дверь, козел! — приказала я Антону.

— А и пошла ты! Катись! Вот пусть тебя ментура ночью-то и примет! И бай-бай твой бизнесменишка, и ты сама подохнешь где-нибудь в здешней тюряге! Так тебе и надо! За весь твой гонор! Ни фига не изменилась с тех лет! Все самой умной себя мнишь! Людей ни во что не ставишь! А люди такого не любят! Не забывают! — Поковырявшись с замком, распахнул передо мной дверь. — Давай! Вали отсюда! И больше мне не звони! И я, идиот, еще думал заняться твоим делом, в такое говно из-за тебя полезть, справки завтра собирался наводить!..

Даже не вызвав лифт и зажимая Дашу под мышкой, я понеслась вниз по лестнице. В глазах двоилось от слез, и лестница предательски расплывалась.

* * *

Урод! Какой урод! И я с ним?! Два длинных года?! И еще переживала, когда мы расстались! Хотела позвонить, извиниться, утешить, что дело не в нем, а просто я, мол, была не готова к замужеству! Какая вонючая, нестерпимая мелочность и злость! Откуда только такие люди вообще берутся, и как их свет носит?!

Ступени путались под ногами, но остановиться и вызвать лифт не приходило мне в голову.

В конце концов, я все-таки споткнулась, и меня кинуло вперед. Вцепившись изо всех сил в Дашу, другой рукой я еле поймала ускользающие перила. Остановилась. Слезы тотчас хлынули из глаз рекой.

Сволочь, какая все-таки сволочь! И с этим человеком я провела два года своей жизни!

Больше всего сейчас мне было обидно за те два года! Выкинутые на помойку! С таким ублюдком! Какая же я была неразборчивая раньше! А сейчас я разборчивая?

Даша смотрела на меня с жалостью.

— Я сама пойду. Поставь меня, — сказала она.

Я поставила ее на пол.

Девочка подняла на меня глаза.

— Не плачь. Чего ты плачешь? Пойдем.

Я глубоко вздохнула. Действительно, из-за каждого вот так рыдать?

Достала зеркальце из сумки, подтерла черные разводы туши под глазами. Взяла Дашу за руку и, спустившись еще на два пролета, толкнула подъездную дверь.

На улице была ночь. Такая же тихая и теплая, как и вчера. И опять я была на улице, над головой простиралось огромное черное небо, с виднеющимися кое-где серебряными точечками мелких московских звезд, и в моих глазах опять стояли подсыхающие слезы. Только вместо молчаливой рыжей собаки со мной была сегодня девочка. И, в отличие от вчера, сегодня мне уже по-настоящему некуда вернуться на ночлег.

На всякий случай отойдя подальше от чертова дома (вдруг Антону придет в голову насладиться из окна зрелищем, как мы с Дашей бомжуем на заброшенном ночном дворе), я в полном опустошении присела на лавочку и закурила.

Даша деловито пристроилась рядышком, положила голову мне на плечо и молча качала ногой.

— Дашулечка! Солнышко! Из меня говно выходит няня, — сказала я грустно. — Завтра мы найдем твою маму, и она меня уволит.

Я нашла в себе силы улыбнуться и потрепала ребенка по голове.

Завтрашний план казался мне более-менее ясным. Надо разыскать Дашину маму, отдать ей девочку и узнать все тропы, по которым ходит Макс. Возможно, его жена найдет его сама, а я просто посижу у нее дома. Действительно, я спасла ее дочку от бандитов, провела с ней несколько таких тяжелых дней, мы сдружились, почему бы Дашиной маме не пустить меня к себе на полдня или день… Сколько ей понадобится, чтобы разыскать бывшего мужа?

Деньги у меня теперь были. Так что завтрак, очередная пачка сигарет, деньги на такси и телефонную карточку меня не беспокоили.

Я еще раз подумала, что хоть деньги, конечно, сами по себе и не могут принести счастья, но они гарантированно избавляют тебя от огромного количества проблем. В частности, я решила завтра купить себе недорогие парик и темные очки побольше. Все-таки я теперь в розыске, и не вредно бы изменить внешность, насколько возможно. Менты ищут блондинку? Отлично. Значит, я стану брюнеткой.

Главная опознавательная примета — даже не мы с Дашей, а заяц. Мало ли по улицам Москвы ходит молодых мамаш с пятилетними дочками? Но вот огромный белый заяц в этой компании уж очень заметен. Но я успокоила себя, что вряд ли бандиты и их наниматель догадались, что у Даши с собой этот заяц, и приметы такой в розыск не подавали.

Надо бы на всякий случай попробовать уломать ребенка носить зайца в непрозрачном полиэтиленовом пакете, — решила я устало.

Решив таким образом все мелкие проблемы, я принялась раздумывать о главном. Нам опять негде было спать.

Я устало перебрала в голове наши предыдущие ночевки. Одна — в лесу, вторая — у Гриши, третья — на продавленном диване Селиверстовых. Четвертая?

Жалела ли я хоть минуту, что ушла из ампирного счастья антоновской квартиры? Нет, нет и еще раз нет!

Если мне не изменяла память, где-то неподалеку должен быть Белорусский вокзал. Раньше там всегда можно было встретить ночами тихих замусоленных бабушек, промышляющих тем, что сдавали свои лишние комнаты. Документов, надо полагать, таким бабушкам не требовалось, и брали они, как я надеялась, по-божески.

Я погасила бычок о землю и оглянулась в поисках помойной урны. Ее, разумеется, нигде не оказалось.

Ну и как они хотят поддерживать чистоту города, если сами не оставляют людям никакого выбора? — подумала я и бросила бычок на газон.

Выспавшаяся на антоновском диване Даша послушно шла рядом и не капризничала. Сама взяла меня вскоре за руку и дважды стиснула маленькими пальчиками мою кисть.

— Может быть, поменяемся? — предложила я. — Теперь ты побудешь моей няней?

Ребенку идея понравилась.

— А пусть Вася будет наша общая няня! — сказала она.

— Пусть!

Когда я была совсем молодая, у Антона уже появилась машина. А в нашей семье о ней никто и не мечтал. Мать выбивалась из сил, растила в одиночестве двух дочерей, от разведенного отца никогда не было ни малейшего хозяйственного толка, и каждый раз, когда у нас возникала бытовая проблема, решать ее приходилось мне.

В конце каждого мая годами традиционно вставал вопрос, кто в этом сезоне перевезет нас на дачу. Решать его тоже полагалось мне. Вернее, даже не полагалось, а просто было как-то понятно, что кроме меня некому. Небольшие вещи перевозились обычно в несколько ездок на электричке, но вот крупные тяжелые предметы всегда вызывали неразрешимые проблемы.

Помню, кто-то из знакомых отдал нам старый, но вполне еще пригодный для дачи холодильник. Бабушка с мамой с надеждой посмотрели в мою сторону.

— У Антона есть, конечно, машина… — с сомнением в голосе сказала я бабушке.

— Да? — не растерялась бабушка. — Ну и пусть тогда Антон отвезет холодильник на дачу!

— Пусть, — с иронией согласилась я.

«Пусть» — вообще было забавным словом. «Пусть Антон отвезет холодильник на дачу!» — «Угу, пусть!»

«Пусть Вася будет наша общая няня!» — «Пусть!»

Пусть Вася найдет нам старушку с милой опрятной комнаткой неподалеку от вокзала, пусть отыщет завтра твоих маму и папу, пусть позвонит на Петровку и скажет, что я никакой не наркодилер. И пусть еще накажет бандитов и вообще всех плохих и нечестных людей в этой стране, а лучше — в мире, и пусть еще не забудет переписать дырявые законы и вернет собственникам украденную у них собственность!

Я поняла, что, несмотря на внешнюю эмансипацию, которая второй кожей приросла ко мне в Голландии, в самой глубине души у меня сидит совершенно русская надежда на сильного мужчину, который придет и решит все проблемы.

Пусть Вася побудет тут главный! Пусть все разрулит. А я девочка, и я очень, просто жутко устала.

День девятый

Я шла по улице одна, и сзади дул сильный ветер, бросая мне волосы на лицо так, что я почти не видела, куда иду. Я торопилась и, отбрасывая то и дело волосы руками с лица, оглядывалась.

Мне было очень тревожно. Меня кто-то преследовал. Кто? Я не знала, но скоро поняла: их было много. Они выглядывали из-за углов домов, стояли, маскируясь под обычных горожан, в телефонных будках, прятались за фонарными столбами и выглядывали из припаркованных то тут, то там джипов с затемненными стеклами. Все они скрывались под масками. Их лица казались непроницаемы, как в фильме «Матрица». И так же, как в фильме, они были одинаково одеты в длинные черные пальто и черные пумовские кроссовки.

Я ускорила шаг и почти перешла на бег. Я считала свое дыхание на восемь. Я слышала его, такое громкое, что оно полностью вытесняло все другие звуки.

Неожиданно, сама не знаю как, я вдруг оказалась в подъезде старого сталинского дома, у открытой двери лифта. В лифте было темно, кто-то разбил лампочку. Осколки валялись здесь же, на коричневых плитках пола.

И тут откуда-то сверху, с лестничной клетки раздался голос Макса: «НИЧЕГО НЕ БОЙСЯ, СОЛНЫШКО! ИДИ КО МНЕ!»

Погоня приближалась, страх давил меня все сильнее. Постоянно оглядываясь, я стала подниматься полубоком по лестнице. Голос Макса продолжал меня звать, но все время отдалялся.

Откуда-то опять задул ветер. Сначала он напоминал простой сквозняк, будто кто-то внизу открыл подъездную дверь на улицу. Но постепенно он нарастал и превратился в настоящий ураган. Волосы кидало мне в лицо, я ничего не видела и не могла откинуть их с глаз, потому что руками приходилось изо всех сил вцепляться в лестничные перила, иначе ветер сбил бы меня с ног.

Я продолжала вслепую подниматься. Голос Макса все отдалялся и был уже едва различим за порывами ветра. «ИДИ КО МНЕ», — настойчиво и с нажимом на каждое слово повторял голос. «СОЛНЫШКО МОЕ ЛЮБИМОЕ, НЕМЕДЛЕННО ИДИ КО МНЕ!»

Голос действовал на меня гипнотически. Я продолжала подниматься по лестнице, которая не кончалась. Я, наверное, поднялась уже выше неба.

Вдруг откуда-то послышались выстрелы. Один, потом еще один, потом они слились в автоматную очередь. Я зажимала уши и сидела на корточках, не отрывая рук от перил. Я знала, что стоит мне отцепиться от них, и ветер снесет меня вниз подъезда, туда, где стреляли.

Вдруг я услышала скрипение тросов лифта, и автоматическая дверь напротив меня открылась. На меня смотрела пустая и черная кабина. Я знала, что внутри никого нет, хотя и не могла этого видеть, потому что внутри было абсолютно темно. Внутри было НИЧТО, полная космическая чернота.

Я поняла, что лифт приехал за мной. Я уже опять не слышала выстрелов за своим дыханием. Я считала его на восемь.

Парализованная ужасом, я все-таки вошла в лифт, и меня тотчас схватили сзади чьи-то сильные руки. Они прижали меня к стоящему сзади человеку. Очень высокому. Вдруг стало понятно, что это Макс. Мне на губы легла тяжелая рука. Я не могла говорить и дышать. Мое громкое дыхание на счет восемь остановилось. Я не дышала, и ко мне опять вернулись другие звуки.

Совсем рядом, в темноте сзади, я услышала шепот Макса: «Я РЯДОМ. Я ТЕБЯ ЖДУ. НАЙДИ МЕНЯ. ТЫ ПОНЯЛА? НАЙДИ МЕНЯ! У МЕНЯ КРОМЕ ТЕБЯ НИКОГО БОЛЬШЕ НЕТ!»

Внезапно я оказалась на большом поле. Оно было настолько огромное, как море, я не видела вокруг ничего, кроме высокой травы. Трава поднималась мне по грудь. Она цеплялась мне за ноги, обвивала меня за тело и не давала идти. Я знала, куда я должна идти. Я пыталась раздвинуть опутавшие меня травяные щупальца, но они оказались острые и резали руки в кровь. Мне было совсем не больно. Я не чувствовала совсем ничего. Я не могла двигаться.

Тогда я подняла голову и посмотрела на белый диск солнца. Солнце стало нечеткое, видневшееся размазанным светящимся блином сквозь толстую пелену туч.

Я попыталась кричать, но голоса не было. Я раскрывала рот и изо всех сил выпускала из легких воздух, но звука не получалось.

Я знала, ЧТО я кричала. Я кричала одно слово: «МА-А-АКС!» Но вокруг стояла полная тишина, и моего крика не было слышно. Меня сковал ужас.

Трава пыталась меня задушить, стала подниматься еще выше и уже достигла моей шеи. Медленно, но уверенно, она стала обворачиваться вокруг моего горла. Я раздирала ее окровавленными руками и продолжала беззвучно кричать: «МА-А-АКС!»

— Ты толкаешься! — услышала я рядом.

И получила весьма ощутимый толчок в бок.

Я продолжала отбиваться и получила еще один толчок. В отличие от травы, не причинявшей мне никакой боли, полученный мной толчок в бок оказался болезненным. Я замахала руками в его направлении и получила еще один толчок, а потом по моим глазам зашарили какие-то щупальца. Я поняла, что у меня закрыты глаза, и открыла их. На меня в испуге смотрело детское лицо.

— Ты толкаешься, — сказало оно.

Я резко села и в ту же секунду поняла, что сижу в незнакомой кровати, а ребенок рядом — это Даша.

Я огляделась по сторонам. Мы обе находились в довольно просторной и светлой комнате. За окном, сквозь тюлевые занавески в маленький белый цветочек, угадывались очертания веток, сквозь которые в комнату пробивалось солнце. Стены комнаты были поклеены уже выцветшими голубыми обоями с золотыми и серебряными вензелями. Из обстановки в комнате были массивный деревянный двухстворчатый почти античный шкаф, дверку которого украшало старое, в черных пятнах попорченной возрастом амальгамы, зеркало, тумбочка рядом с кроватью и письменный стол со стулом, стоявшие у окна.

— Извини, — выдохнула я.

Я встала на деревянные ноги и неуверенно подошла к окну. Отодвинула краешек занавески и выглянула на улицу.

Комната наша располагалась на высоком первом этаже. Под окном за небольшим газоном просматривалась детская площадка. На скрипевших качелях туда-сюда раскачивалась девочка. Двор выглядел безмятежно, тихо и уютно. «Как будто не было войны», — пришло мне откуда-то в голову. Кажется, это строчка из какой-то слышанной мной песни времен Второй мировой.

До меня вдруг дошло: всю свою жизнь я вставала по утрам с легким и приятным чувством, что впереди меня ждет еще один хороший день. Сегодня же я проснулась с тяжелым камнем на сердце. День стоял солнечный и приятный, но я знала, что все уже не так. Что-то в этом дне уже безнадежно испорчено. Меня ищет милиция. Меня в любую минуту посадят в российскую тюрьму, и все на этом закончится. У моей семьи не достанет средств и связей меня оттуда вытащить. И главное — Макс. Я не могу его найти, его нет, я — его единственная надежда вернуть себе свой бизнес, а он об этом даже не знает. Он не знает, что мы с Дашей на свободе, и у него развязаны руки. Но я никак не могу ему об этом сообщить.

Меня мучила ответственность за жизнь оказавшейся на моем попечении девочки, ответственность перед Максом — я ведь в силах помочь ему вернуть его деньги, и ответственность перед мамой за свою жизнь. Мама не переживет, если я навсегда попаду в российскую тюрьму. Да я и сама не переживу тюрьмы!

Черт! И угораздило меня влюбиться, причем так быстро и сильно, в русского бизнесмена! Больше всего меня мучила мысль, что Макс, возможно, уже мертв. Почему, когда он обнял меня в темноте лифта, за мной ничего не было? Только сплошная черная пустота? Макса уже нет?

Я тряхнула головой, прогоняя остатки тяжелого сна. Ко мне полностью вернулась память, и я вспомнила, как пришла сюда ночью в сопровождении бабушки с Белорусского вокзала.

Интересно, я сняла вчера только одну комнату или всю квартиру?

— Я есть хочу, — сказала Даша, тоже подходя к окну.

— Сейчас, моя киска, я умоюсь, оденусь и схожу в магазин.

Я вспомнила, что у меня есть деньги. Залезла в карман джинсов. Пересчитала пять новеньких хрустящих зеленых стодолларовых купюр. Подошла к зеркалу.

На меня смотрело мое лицо, только чуть более осунувшееся, чем обычно. Под глазами набухли какие-то неприятные мешки, а сами глаза блестели не совсем здоровым блеском, отчего казались чернее. Я проверила виски на предмет новой седины. Где-то я читала, что от сильного потрясения можно поседеть в один момент.

Седины не было.

Ну, хоть на этом спасибо! — улыбнулась я своему отражению. Отражение улыбнулось мне в ответ, но невеселой, будто вымученной улыбкой.

Натянув джинсы, я выглянула в коридор.

В конце коридора, где, судя по планировке, должна была располагаться кухня, слышались звуки радио и льющейся воды.

— Доброе утро, — сказала я приветливо, входя на кухню.

Наша бабушка оказалась вполне молодой старушкой, едва, наверное, вышедшей на пенсию.

Выслушав инструкцию, где мне найти полотенце и как пользоваться полусломанным краном в ванной, я спросила про телефон. Да, телефон, разумеется, в квартире есть, но звонить в другие города по нему нельзя. Вообще-то звонить по нему жильцам не разрешается, но мне, в виде исключения, учитывая, какая я приличная девушка и какая у меня милая дочка, можно сделать несколько локальных звонков.

— Только я смотреть буду, какой вы номер набираете, — прибавила старушка смущенно. — Сами поймите… Мне тут иногда такие междугородние счета после квартирантов остаются, что вся плата за комнату на них и уходит. Вы уж не обижайтесь. Хотела отнести телефон к себе в комнату, да шнур короткий. Недостает. А попросить удлинить некого.

Я села на пол возле стоявшего на маленькой тумбочке в коридоре телефонного аппарата. Аппарат был старой модели, как из моего детства, светло-салатовый, с вертящимся диском набора и трубкой на перекрученной спирали провода. Механически зачем-то распутав провод, я набрала номер Дашиной мамы и замерла в ожидании гудков. Я даже не дышала, чтобы лучше слышать.

После долгих гудков, когда я уже собиралась класть трубку, в телефоне вдруг что-то пару раз громко щелкнуло и раздался нервный женский голос:

— Алло! Говорите!

ГОСПОДИ! СПАСИБО ТЕБЕ ЗА ВСЕ, ГОСПОДИ! Я выдохнула с облегчением и на секунду даже прикрыла глаза.

— Здравствуйте! — почти прокричала я от радости. — Это Вика?

— Да, говорите! — требовал нетерпеливый женский голос.

— Вы меня не знаете. У меня ваш ребенок. Мы не могли бы встретиться? Я вам верну девочку и все объясню. Тут такое случилось, пока вас не было… Я расскажу при встрече.

Вика очень волновалась и хотела немедленно забрать Дашу.

— Где вы находитесь? — спросила она.

Я не знала, где нахожусь, а моя старушка уже тактично ушла в свою комнату.

— Вы скажите, куда подъехать, и я там буду, — сказала я.

Вика лихорадочно соображала:

— У метро «Университет»! А, черт! Там два выхода, вы запутаетесь. Там есть кафе «01». Дьявол, оно возможно еще закрыто, это вообще-то пивная. Что вы там знаете? Давайте так… У цирка на площадке у фонтанов. Цирк-то вы найдете, хоть и не местная?

Я отлично знала цирк и метро «Университет». Это как раз мой район, мамина квартира располагалась совсем рядом, на Мосфильмовской.

— Да, да! Я знаю. Я найду! А как я вас узнаю? — спросила я.

— Я сама вас узнаю, не волнуйтесь. При вас же будет моя дочь!

Ну да! Конечно! Как я сама не догадалась? Я очень нервничала и спешила.

— Запишите мой мобильный, — сказала Вика напоследок и продиктовала номер, который моментально врезался мне в память.

Попрощавшись, я кинулась в комнату сообщить радостную новость девочке. Ребенок запрыгал на одной ноге, повторяя: «Мама приехала!»

Засунув все Дашины манатки в сумку, я выбежала в коридор и постучалась в комнату старушки.

— Извините, я не знаю, как вас зовут… — Дверь открылась. — У меня сплошные доллары, у вас не будет сдачи? Сколько я вам вообще должна?

— Вы что же, не помните? Вчера мы ведь договорились… Шестьсот рублей, — сказала старушка. — Только я долларами не беру. Я в них ничего не понимаю. Может, они у вас фальшивые. Сейчас по радио только и передают, как везде много фальшивок! Мне только в рублях.

Рублей у меня не было. Бежать куда-то менять? Но оттягивать встречу с Дашиной мамой мне не хватило бы нервов! Она, возможно, знала какой-то еще телефон Макса, или он ей уже звонил сам, а может, он даже тоже подъедет к цирку? Я должна была лететь на встречу немедленно!

— Я не могу сейчас идти в обменник, — сказала я. — Давайте тогда сделаем так: я вам что-то оставлю в залог, а потом через пару часов вернусь с рублями и выкуплю свою вещь обратно. Идет? Как в ломбарде. Ломбард… знаете? Там за дорогую вещь дают копейки, специально, чтобы должнику было выгодно вернуться. А если он не придет, то ломбард не в обиде.

Старушка подозрительно оглядела меня с головы до ног:

— А что у вас есть оставить?

Я тоже оглядела себя. Документов у меня нет. У меня вообще почти ничего с собой, кроме сумки…

— Вот, сумку могу оставить! — нашлась я. — Это родной «Hugo Boss». Она семьсот евро стоит в Амстердаме, а значит в Москве — вдвое дороже! Здесь все ровно вдвое дороже. И она почти новая. Я за ней ТОЧНО вернусь, даже не сомневайтесь!

Я с тоской вспомнила, как продала вчера свои часики с бриллиантами за пятьсот долларов. И продавать еще почти неношеную сумку «Hugo Boss» за шестьсот деревянных рублей я сегодня точно не собиралась!

Старушка ощупала сумку, зачем-то понюхала (наверное, пыталась убедиться, что это натуральная кожа), и согласно кивнула:

— Хорошим людям надо идти навстречу. Давайте сумку. Только вернитесь сегодня до обеда, а то я потом опять на вокзал, там бы ее сразу, может, и продала, если вас не будет. Мне деньги срочно нужны. Пенсии не хватает ни на что. А есть-то надо.

— Вернусь, даже не сомневайтесь! — крикнула я уже на ходу и, чмокнув старушку в лоб, схватила Дашу за руку и вылетела из квартиры. Еле запомнила адрес дома и номер квартиры, иначе куда бы я потом возвращалась за сумкой?

Долетев до первой крупной улицы, тотчас нашла обменник, поменяла все на рубли и, не торгуясь, прыгнула в первую остановившуюся машину.

— К цирку возле Университета! — скомандовала я, по-наполеоновски вытянув указательный палец вперед.

Я была ужасно возбуждена и почти счастлива. Кажется, моя капризная фортуна наконец-то повернулась ко мне не задом, а передом!

* * *

Выйдя из машины у метро «Университет», я крепко схватила перевозбужденную предстоящей встречей с мамой девочку за руку и быстрым шагом направилась к зданию цирка.

Вся площадь перед ним была занята временным парком детских аттракционов. Маленький паровозик катал детей по кругу, тут же стояли аляповатые детские карусели, в надувном огромном кубе куча дошкольников бесилась, прыгая среди резиновых шаров, а целая бригада ряженых клоунов с большими красными круглыми носами в стиле Олег Попов водила детей хороводами, декламировала стихи и устраивала прочие игры.

Несмотря на еще ранее время, детей на площади было хоть отбавляй. Нарядно одетые в яркие одежки, они выстраивались в очереди на аттракционы, прыгали вокруг родителей, упрашивая купить им сахарную вату или мороженое, плакали из-за нечаянно лопнувших надувных шариков и создавали невероятный гвалт и толчею.

При виде такого детского разгула, у Даши сразу же запрыгали сумасшедшие зайчики в глазах. Не успела я ничего толком сообразить, как дрянной ребенок вырвал руку из моей и, полностью забыв про встречу с мамой, ринулся в самую гущу событий.

— Смотри! Баба Яга! — крикнула Даша, указывая куда-то вперед, и в ту же секунду исчезла из виду.

Место для встречи было выбрано хуже не придумаешь. Как в такой толпе можно найти Дашину маму, абсолютно непонятно. Тем более, что пока со мной рядом нет Даши, то она и не подойдет ко мне — просто не узнает. Она же никогда меня не видела, как, впрочем, и я ее.

— Даша, блин! Немедленно вернись!

Я ринулась в самую гущу орущей детской толпы. Стала пробивать себе дорогу, стараясь не вляпаться в мороженое и прочие липкие детские радости, как вдруг прямо в затылок мне отчетливо и громко сказали:

— Девушка! Вы потеряли шарик!

Я обернулась. Передо мной стоял высокий клоун в огромной полосатой красно-зеленой беретке.

— Это вы мне? — удивилась я.

Клоун покивал, потер круглый красный нос и протянул мне неожиданно красивую тонкую руку с изящными загорелыми пальцами, сжимавшими веревочку с надувным шариком.

— Разумеется, вам. Вот, держите.

У клоуна оказалось молодое и, насколько было видно под гримом, приятное лицо и очень уверенный мужской голос. Я попыталась с раздражением отмахнуться, но вместо этого почему-то вдруг улыбнулась.

— Вы ошиблись, этот шарик не мой. У меня вообще не было шарика. И я спешу.

— Мы все здесь спешим в определенном смысле, — выдал мне клоун и схватил меня за руку. Тотчас, как из-под земли, рядом с ним оказался второй такой же клоун, только уже в гороховом берете, схватил меня за вторую руку, и, не успела я толком осознать происходящее, как меня уже закружили в карнавальном танце.

Я попыталась отбиваться и вырывать руки, но не тут-то было. Крепко держа меня за запястья, клоуны молниеносно собрали цепочку из детей, и мы уже неслись сумасшедшей змейкой по площади, прорывая толпу.

Первое время я еще успевала замечать мелькавшую то слева, то справа от меня Дашу, но быстро потеряла ориентацию, и девочка пропала из вида.

— Да отпустите же меня в самом деле! — дернулась я изо всех сил. — Мне некогда, я из-за вас ребенка потеряю!

Первый клоун, в полосатой беретке, вдруг остановил свой танец и, разомкнув цепочку, остановился.

— А я, возможно, уже потерял свое сердце, — сказал он внезапно и совершенно серьезно и встал на колени. — Я не решусь просить вас принять мое горячее сердце, у вас, возможно, просто останется на руке ожог, но примите хотя бы этот скромный шарик в знак моей искренней любви к вам.

Я опешила. Змейка побежала дальше, а мы остались стоять посреди толпы. Я почти задыхалась от неожиданной пробежки, и, пытаясь отдышаться, молча уставилась на клоуна в полнейшем изумлении.

— Олег, — представился он.

Я оглянулась в поисках Даши, но девочки нигде не было видно.

— Олег, ну что вы натворили?! Я из-за вас потеряла ребенка!

— Я вас люблю! — сказал Олег.

Я только покрутила пальцем у виска. Олег припал к моим коленям и стал их театрально целовать.

— Вы мне оставите свой телефон? — просил он. — Пойдемте в цирк! Я там работаю. Я покажу вам слона! Или тигра! Вы любите тигров? Я угощу вас мороженым из закрытого буфета. Или напою дружеской банкой утреннего пива! Девушка, не исчезайте вот так из моей жизни, я вас умоляю! Вы поразили мое утомленное этой необычной утренней жарой воображение! Разрешите мне показать вам закрытый для публики утренний цирк! Это так романтично, животные сейчас как раз завтракают.

С раскрашенного красками лица на меня смотрели два веселых карих глаза.

Я просто не могла поверить во весь этот бред, но почему-то мне совершенно не хотелось сердиться на веселого молодого клоуна.

— Олег, вы просто сошли с ума! Какой телефон? Какие завтракающие тигры? Вы вообще о чем? У меня исчез ребенок из-за вас.

— Если проблема только в этом, то я вам найду его из-под земли сию же минуту!

— Ну и ищите! Зовут — Даша. Пять лет, но выглядит старше, синие джинсы с аппликациями, белая футболочка, в руках — огромный грязный заяц, — описала я приметы ребенка.

— А если я вам ее найду, вы пойдете со мной кормить тигров в цирк и дадите мне свой телефон?

— И в цирк пойду, и телефон оставлю, — улыбнулась я, прикидывая, что у меня все равно больше нет никакого телефона в Москве. Ни домашнего, ни мобильного. Я полностью в свободном полете. Бомж. И на цирк времени у меня тоже не будет.

— Тогда встречаемся через пять минут вон у того тира. Договорились?

Клоун махнул рукой куда-то налево, где, вероятно, располагался тир, и исчез в толпе.

— Сумасшедший! — крикнула я ему вслед и почему-то опять улыбнулась.

Наверное, простой российский парень, возможно, студент, подрабатывающий в цирке на каникулах, — подумала я. Но такой открытый взгляд и голос хороший. И руки красивые, кстати. Я улыбнулась еще раз, встряхнула головой, возвращаясь к своим делам, и опять пошла к толпе в поисках потерявшейся Даши.

Ни у карусели, ни у лотка с мороженым Даши не оказалось. Я продолжала крутиться на площади, вертя головой в разные стороны.

Попутно я пыталась вычислить, кто тут может оказаться Дашиной мамой. Кругом полно молодых и не очень мамашек. Я постаралась представить, как она может выглядеть.

Что я знала о Вике?

Бывшая жена очень состоятельного московского бизнесмена. Значит, наверное, как минимум симпатичная, иначе бы он на ней не женился. Одета, скорее всего, дорого, раз он до сих пор ее содержит. Не работает, а следовательно, наверное, вся из себя ухоженная. Меня кольнуло что-то типа ревности.

Я оглядела себя с головы до ног. Что я ей скажу? Как я объясню, почему находилась у Макса дома одна, и ночью? Представлюсь ей новой Максовской девушкой?

Выглядела я довольно потрепанно. Волосы уже два дня не мыла, и они как попало выбивались из растрепанного хвоста, белая футболочка стала за последние дни вовсе не такой уж белой, джинсы слегка растянулись на коленках, а про накраситься я сегодня с утра на радостях даже и не подумала. И в завершение всего — кое-где еще с меня не успела смыться зеленка на полученных в лесу царапинах.

Представляться Максовской девушкой в таком виде мне очень не хотелось. Может, сказать, что я его новая домработница и осталась сидеть на ночь с Дашей? Тогда как я ей объясню, зачем срочно пытаюсь найти Макса? Да и какая из меня, к черту, Максовская девушка, если мы ни разу не успели даже поцеловаться? Как все запуталось!

Впереди (или мне показалось?) мелькнула Даша. Я припустила в направлении сахарной ваты. Точно, девочка стояла рядом с лотком с этой липкой приторной розовой гадостью и тайком собирала пальцем упавшие остатки с грязной расфасовочной подставки.

О боже! И это — олигархический ребенок?! Видел бы ее сейчас Макс!

Я крепко схватила Дашу за руку и уверенно направилась в сторону от толпы. Чуть поодаль располагался детский тир. Я окинула его оценивающим взглядом. Народа вокруг него оказалось меньше, чем везде, и можно было отдышаться и привести Дашу в порядок перед встречей с мамой. Вокруг тира стояло с десяток ожидающих своих играющих чад бабушек и мам. Несколько детей постарше и почему-то пара взрослых мужчин, облокотившись локтями на прилавок, стреляли из духовых винтовок.

— Хватит бегать! — скомандовала я. — У тебя не волосы, а дреды уже стали. И руки все липкие, и…

— Ма-ам!

Даша вдруг вырвалась из моих цепких объятий и кинулась вперед, к стоящей неподалеку от тира высокой крашеной блондинке. Блондинка сосредоточенно и хмуро говорила по телефону, но, увидев дочку, быстро попрощалась, захлопнула телефон и присела на корточки, вытянув вперед руки:

— О господи! Мышка моя! Наконец-то!

Ребенок бросился в объятья матери.

Блондинка, как я и предполагала, оказалась довольно яркой внешности. Правда, на мой взгляд, слишком уж, по-московски, сделанная. Волосы крашены чуть светлее, чем надо, чтобы выглядеть натурально, брови тоже выщипаны чуть больше, чем требует хороший вкус, ногти — разумеется, эти накладные пластмассовые когти, которыми бабы так нелепо тыкают в кнопки телефона и клавиатуры. Косметики вроде немного, но голубые тени на глазах довольно мерзко поблескивают перламутровыми блестками под ярким утренним июньским солнцем. Кожа на лице ухожена кремами настолько, что откровенно лоснится ненатуральным блеском. Темные очки, по старой российской моде, задраны на голову и служат чем-то средним между заколкой и рыцарским забралом. Джинсы вроде нормальные, демократичные, но кофточка в леопардовый орнамент вызвала у меня гримасу.

Я остановилась неподалеку и закурила. Я испытывала одновременно целый букет чувств. С одной стороны, я, конечно, радовалась, что хоть Даша теперь находится в безопасности, и ее мучения закончены. Ребенка накормят дома ее специальными фирменными хлопьями «Kellogg’s», про которые она прожужжала мне все уши по утрам, переоденут в некусачую одежду, положат спать в родную кроватку. С другой стороны, мне казалось, что я как бы отработала свою задачу и списана всеми на помойку. Дашина мама даже не смотрела в мою сторону, и девочка тоже совершенно про меня забыла. А я, как выяснилось, успела к ней жутко привязаться. И чувствовала что-то похожее на грусть от расставания. И последняя неприятность — Макса нигде не видно. Конечно, надеяться на то, что он придет вместе с Викой, было с моей стороны полной наивностью, но я только сейчас до конца осознала, насколько же я этого на самом деле хотела и как сильно в глубине души ждала встречи.

Наконец Вика оторвалась от ребенка и подняла на меня неожиданно холодный взгляд.

Странно, — мелькнуло у меня в голове, — она могла бы испытывать ко мне и что-то вроде благодарности… Я все-таки спасла ее ребенка из рук бандитов.

— Это вы — Ксения? — спросила она.

— Я, — согласилась я, подходя ближе.

Меня что-то смущало. Я, например, не помнила, чтобы я говорила ей по телефону, как меня зовут. И мне как-то странно, необъяснимо, очень не нравился ее взгляд.

— Спасибо вам большое за возвращение дочери!

Голос Вики мне не нравился тоже. Может, я просто ревную ее к Максу? Бред какой-то! Они расстались несколько лет назад. Почему расстались — я не знала. Я так и не решилась у него спросить. Но в любом случае, их брак был уже в прошлом. Да и большого тепла в голосе Макса, когда он упоминал о жене, я тоже не слышала. Я прислушалась к своим чувствам. Нет, это была не ревность. Но что-то неуловимое явно меня сильно смущало и настораживало.

— Да не за что! Любой бы на моем месте поступил так же.

Она бросила на меня быстрый удивленный взгляд. Или мне просто показалось?

— Так же — это как? Вы мне не объяснили, откуда у вас моя дочь и что все-таки произошло.

Чтобы не выставлять себя излишним героем, я в сдержанных интонациях описала ей произошедшее.

— Так вышло, что я оказалась дома у вашего бывшего мужа именно в тот день, когда вы оставили там Дашу. Максим отлучился по своим делам, а домработницы в доме не было. Никого, кроме меня и Даши.

В глазах у Вики мелькнул ироничный огонек. Похоже, она тоже оценила, как я обошла вопрос, кто я такая и почему сижу одна ночами в доме ее бывшего мужа. Пока я говорила, она продолжала откровенно и с интересом меня рассматривать.

Я продолжила:

— Внезапно под окнами стали чихать, я прислушалась и из разговора поняла, что пришли… не знаю кто… Бандиты… за вашей дочерью. Я успела взбежать на второй этаж, взять девочку и убежать с ней в лес. Я просто не знала, честно говоря, что еще делать и куда бежать. И вот с тех пор уже три дня я пытаюсь найти Максима, чтобы вернуть ребенка. Но он мистическим образом испарился. Не отвечает на мои имэйлы, а телефона я его, к сожалению, не знаю. Так что пришлось ждать вашего возвращения из Твери. Я вам постоянно звонила… Вот вкратце такая история. Но вообще я уже говорила с адвокатом, и он мне многое разъяснил. Более того, мне кажется, я знаю, кто нанял бандитов.

Вика вперила в меня совсем недобрый взгляд:

— Быстро вы разбираетесь в ситуации. И кто же это, по-вашему, мог быть?

— Саша. Партнер Максима.

Вика прицокнула языком:

— А еще что вы знаете?

Интонации, с которыми она меня расспрашивала, казались мне ненатуральными. У матери крадут ребенка, чужая женщина его спасает, возвращает через три дня… Я бы поняла, если бы сейчас она плакала от счастья, пыталась меня благодарить, впадала в шок и ужас от моей истории, интересовалась подробностями, прижимала к себе ребенка… Но она не делала ничего подобного. Напротив, она осматривала меня с неприкрытым интересом в холодных глазах, мою потрясающую историю почти не слушала, и никакой радости от встречи с дочкой я тоже не заметила. Она даже сама отпихнула от себя Дашу, всунув в детскую ручку пару купюр и отослав ее за мороженым.

Ох, что-то тут было не то! Только что — я никак не могла понять. В голове моей крутились какие-то обрывки нестыковок. Я определенно помнила, что не успела сказать ей мое имя, но она его почему-то знала и, назначая мне встречу, спросила, найду ли я цирк, раз я не местная. Откуда у нее про меня столько информации, если она недавно приехала из Твери?

Я попыталась успокоить свою начинавшуюся паранойю, сказав себе, что, скорее всего, она узнала обо мне от Макса. Приехала, позвонила ему… Значит, Макс жив и у нее есть с ним какая-то связь!

— Вы говорили уже с Максимом? — спросила я.

Она удивленно вскинула брови:

— С Максимом? Нет.

Я ничего не понимала.

Вика пару раз оглянулась. Мне показалось, что она нервничает или кого-то ждет. Она теребила висевшую на шее цепочку и то и дело поглядывала на экран мобильника, который не убирала в сумку, а держала по-прежнему в руке.

Я тоже начинала нервничать.

— То есть вы вообще с ним даже не созванивались после приезда?

— Нет, я же сказала… А что вы еще успели увидеть или понять в этой истории? И что конкретно вам разъяснил ваш адвокат? Как, кстати, фамилия этого адвоката?

— Послушайте, — сказала я. — А мы с вами не могли бы уйти отсюда в какое-нибудь спокойное место и нормально поговорить? Мне кажется, у нас много вопросов друг к другу, и я хотела бы вас попросить помочь мне найти Максима. Дело в том, что у меня нет никаких его координат, а мне он срочно нужен. Я беспокоюсь, не случилось ли с ним что-то… Вы меня понимаете? Все-таки не каждый день у людей пытаются украсть детей, да? И на имэйлы он не отвечает. Нехорошо все это, вы не находите?

Вика оглянулась еще раз:

— Мне кажется, что моей дочери здесь нравится, и мы могли бы немного тут задержаться. Хотите закурить?

Она протянула мне открытую пачку с какой-то московской гламурной гадостью вместо сигарет. Из миниатюрной пачки выглядывали тончайшие белые фильтры.

Отрицательно покачав головой, я полезла в карман за своим «Marlboro», недоумевая, как можно на три дня пропадавшего не пойми с кем ребенка, который сегодня даже не завтракал, оставить играть на детском празднике, а не потащить немедленно домой мыться, переодеваться и вообще приводить в чувство и кормить нормальной едой, как вдруг у Вики зазвонил телефон.

— Да! — быстро сказала она, чуть ли не вздрогнув от неожиданности.

Подняла на меня внимательные глаза. Покачала мне поднятым указательным пальцем, мол, «я сейчас, не уходите». Послушала полминуты.

— Да-да… На месте… У тира посреди площадки, — сказала она резко и, захлопнув телефон, тотчас снова оглянулась.

Я машинально проследила за ее взглядом, и меня бросило в пот.

В паре десятков метров прямо на нас шли четверо милиционеров в форме! И один из них как раз захлопывал крышку своего мобильного телефона!

Я стремительно перевела взгляд обратно на Вику, и до меня внезапно дошло: она все знает! ОНА ЗНАЕТ, ЧТО Я В РОЗЫСКЕ, И ОНА САМА ПОЗВАЛА НА ЭТУ ВСТРЕЧУ МЕНТОВ!

Но почему?! — успело мелькнуть в голове, но ноги уже сами дернулись. Расталкивая снующих вокруг детей, я, ничего не соображая, кинулась налево, в сторону стеклянного здания цирка.

— Коля! Быстро! — услышала я у себя за спиной Викин голос.

Оглянулась на долю секунды и увидела, что оба мужика, увлеченно стрелявших все это время в тире, резко обернулись и кинулись за мной.

КОЛЯ? УЖЕ ЗНАКОМЫЙ МНЕ КАК КОЛЯН?! ТАК ВИКА С НИМИ ЗАОДНО? А ЗНАЧИТ — ТОЖЕ ПРОТИВ МАКСА?!

Больше оглядываться и думать не было времени. Я рванула с утроенной скоростью. Перелетела через ограждение карусели, чуть не сшибла не вовремя подвернувшуюся под ноги нерасторопную старушку и, врезавшись на полном ходу в какую-то мамашу, разметала полную картонную коробочку попкорна.

— Sorry! Excuse me! — орала я на ходу, несясь дальше.

За спиной я не столько слышала, сколько чувствовала бег своих преследователей. Оглядываться я не рисковала.

И тут впереди знакомо мелькнуло что-то красно-зеленое! Беретка! Я остолбенела: мой утренний влюбленный клоун бодро вышагивал с моей Дарьей на плечах. Он нашел ее! Дашку! По моему описанию!

— Олег! — заорала я что было мочи, врезавшись в своего нового знакомого. Не соображая, что делаю, вцепилась обеими руками в лацканы его красного бархатного пиджака и затрясла здорового парня изо всех сил. — Умоляю! БЫСТРО! Куда угодно! В цирк!!!

Надо отдать должное молодым московским парням! Объяснять что-либо дважды Олегу мне не пришлось. Быстро оглянувшись и оценив ситуацию, он схватил меня за локоть, и мы понеслись к дверям цирка. Сзади за нами слышалась ругань наших преследователей и возмущенные крики растолканных мамаш.

— А-а-а-а! — заорала откуда-то сверху с Олеговских плеч Даша.

Успокаивать ее не было времени.

Пробежав таким образом около ста метров и оказавшись у стеклянных дверей в здание цирка, мы на секунду остановились. Олег замешкался в поисках ключей, а я согнулась пополам от рези в боку и недостатка дыхания и затравленно оглянулась.

Открывшаяся мне картина привела меня в полный ужас. Пробиваясь через толпу, к нам неслись шестеро! Впереди всех — уже знакомый мне Колян в пумовских кроссовках, за ним в цепочку четверо милиционеров в форме, и последним бежал второй бандит, чьего имени я так и не знала.

— Олег! — опять в ужасе крикнула я и тотчас почувствовала, как две сильные руки буквально втащили меня за плечи в приоткрывшийся дверной проем. Толстенная стеклянная дверь мгновенно захлопнулась за нами, и рука потащила меня по круговому вестибюлю с гардеробом в сторону деревянных ворот в зрительный зал.

Я опять оглянулась. Все шестеро столпились у дверей, Колян пытался вышибить плечом стекло, и несколько человек уже говорили то ли по рации, то ли по телефону.

— Давай сюда! — скомандовал мой клоун, подталкивая меня в спину.

Оказавшись в круглом зале цирка, мы пронеслись вниз по лестнице к арене, ловко вскочили на бордюр, пересекли площадку, вбежали в знакомый мне с детства парадный выход на арену и остановились только, оказавшись в служебном коридоре. В нос ударил резкий запах животных и навоза. Где-то громогласно протрубил слон. Вокруг буднично сновали работники цирка. На нас никто не обращал никакого внимания.

— Круто! — сказал Олег, наконец остановившись и переводя дух.

Даша в полном шоке сидела у него на плечах и, вцепившись пальцами в крепкую его шею, осоловело поглядывала по сторонам.

Я согнулась пополам, обхватив живот руками, и пыталась восстановить дыхание.

— Олег! — я говорила рывками, по мере имеющегося в моих легких воздуха. — Нам… надо… отсюда… быстро вы… браться.

Я закашлялась. Вот точно я уже бросаю курить! «Если жива останешься!» — заметил мне мой появляющийся в экстремальных ситуациях внутренний голос.

— Они… Эти… Видел?.. Они уже, наверное… вошли в цирк… Это же менты!.. Им все можно! Как мне отсюда?..

Я съехала по стене на корточки и умоляюще посмотрела на Олега снизу вверх. Из глаз хлынули слезы. Я даже не пыталась их вытирать.

— Я не могу так больше! — провыла я. — Я даже не могу ничего вам объяснить. Я устала…

Олег поставил обалдевшую Дашу на пол. Размазал тыльной стороной ладони потекший по лицу от пота грим. Задрал свой, крепящийся на тонкой резинке, пластмассовый клоунский нос на голову. Стало видно, что его собственный нос имеет совершенно идеальные античные пропорции, а сам Олег — невероятно молод. Наверное, лет двадцати с небольшим.

— Ждите здесь. Я мигом, — сказал он и исчез в одном из темных коридоров.

Я сгребла девочку в охапку и уткнулась лицом ей в волосы. Волосы пахли чем-то вроде теплой соломы, смешанной с молоком.

— Я уронила свое мороженое, — пожаловалась моя бедная спутница.

Мне вдруг стало ее невыносимо жалко. Ведь я могла оставить ее матери! Нет, я опять подвергаю ребенка риску, за нами бегает теперь целый полк мужиков! Возможно, вооруженных! Скорее всего, вооруженных!

Я не знала, разрешено ли милиции в России носить с собой оружие. В Голландии полиция раскатывала по улицам на велосипедах и лошадях, и из оружия имела лишь резиновые дубинки и устрашающе болтающиеся на поясе наручники.

Через минуту появился наш спаситель.

— Идите за мной, — скомандовал он.

Мы запетляли по коридорам.

В детстве у меня было всего две мечты: прокатиться в кабине машиниста в метро и попасть в кулуары цирка. Сейчас же, когда одно из этих мечтаний осуществилось, и я оказалась прямо в святая святых цирка, я не испытывала ни малейшего интереса к происходящему вокруг. Вот точно говорят, хороша ложка к обеду! Или другими словами, все хорошо вовремя.

Испуганно оглядываясь и в любую секунду ожидая увидеть своих преследователей, я прижимала к себе Дашу, и шла служебным ходом вперед.

— Поедете в контейнере с отходами. В кабине нельзя — вас будет видно, — сказал Олег. — Да ты не бойся, — истолковал он по-своему мой затравленный взгляд. Так только называется — отходы. А на самом деле они все упакованы в чистые сухие мешки, и если к стенам особенно жаться не будете — останетесь чистые.

Я только кивнула и прижала к себе Дашу еще крепче. Бедная ты моя, бедная девочка! В лесу спит, питается три дня уже сплошным мороженым, спит на продавленных диванах, а тут еще и с помойкой ездит! И это пятилетний ребенок!

У меня опять потекли слезы.

Олег помог нам забраться в кузов грузовика и замялся, переступая с ноги на ногу. Опять вытер грим на лбу.

— А как все-таки насчет телефона? — спросил он.

Сумасшедшие русские парни! От меня смертью уже пахнет! Моя жизнь не стоит ни копейки! За мной кто уже только не несется! Бандиты. Менты. Я в розыске. А он хватает меня с ребенком, ничего даже про меня не зная, спасает мне жизнь и после этого еще хочет со мной встречаться! Ничего не боятся! Безбашенная нация!

— У меня нет телефона. — Я прижала руки к груди, доказывая искренность моего заявления. — Дай мне свой. Я позвоню. Потом, правда. Не сейчас. Сейчас со мной общаться опасно. И ты знаешь что? Ты переоденься. А то с минуты на минуту сюда прибегут, и проблемы у тебя из-за меня будут ужасные. А переоденешься, наверное, тебя тут никто и не узнает. Ты же в гриме бежал, и с носом этим…

Олег кивнул и назвал мне свой номер:

— Запомнишь?

— Запомню! Обязательно!

У меня было такое чувство, что сердце мое не выдержит и просто разорвется в груди. Совершенно чужой человек, абсолютно незнакомый русский парень, вот так вот запросто, рискует собой, спасает мне жизнь! Его поведение настолько не укладывалось ни в какие привычные мне западно-европейские рамки!

Я закусила губу и размазала костяшками пальцев опять потекшие слезы.

Олег кивнул, захлопнул за нами дверь и загремел железными засовами. Мы оказались в полной темноте. Машина тронулась.

* * *

Как выяснилось уже в машине, темноту Даша не любила. Прижавшись ко мне, она тихонечко подвывала:

— Где мама? Почему так темно? Я хочу к маме!

Меня так и подмывало сообщить ей, что ее мама — просто редкая сука. Но сначала надо как-то разобраться в ситуации, осмыслить новую информацию, а сил и времени для этого как раз и не было.

Машина проехала совсем немного, пару раз завернула куда-то, наверное, по коридорам цирка, и остановилась.

Я замерла.

Послышались голоса, кто-то скрипел опять чем-то ржавым, какие-то засовы, потом послышался мужской смех.

Расслабленный смех, дружеский, — оценила я. Не ментов. Наверное, нас отгружают, и мы выезжаем из ворот цирка.

Действительно, машина вскоре опять тронулась, и через минуту сквозь щелки задних дверей начал пробиваться дневной свет.

Уф! — выдохнула я с облегчением. Кажется, мы благополучно выбрались из здания.

Наш помойный грузовичок набрал побольше скорости, пару раз покачнулся, завернув еще куда-то, и поехал быстрее и ровнее. Видимо, мы выехали на нормальную дорогу.

Куда нас везут — я не имела ни малейшего представления, но меня это и не волновало. Куда угодно! Главное — подальше от здания цирка и наших преследователей!

Вероятно, мой добрый клоун договорился, чтобы нас отвезли подальше и высадили где-то на улице. Я обязательно ему позвоню! Потом, когда все уляжется. И как-то его отблагодарю.

В Голландии у меня были знакомые в цирке, и мне показалось, что устроить ему там временный стаж — хорошая идея. Пускай парень поживет в Европе, поработает с нашими циркачами, поездит с гастролями по миру.

Найдя таким образом способ отблагодарить спасителя, я немного успокоилась и обратила внимание на девочку. Она совсем стихла и что-то угрюмо бормотала под нос, присев на корточки рядом со мной и обхватив ручонками коленки.

— Сладкая моя! Дашуля! Вот сейчас мы приедем, и я куплю тебе новое мороженое, другое, лучше, чем было!

— Шоколадное? — спросила она.

— Разумеется, шоколадное! Ты только потерпи немножко еще, да?

Даша кивнула:

— А где мама? Почему она не поехала с нами?

«Мама твоя — полная дрянь!», — чуть не вырвалось у меня.

— Мама решила, что мы поедем к папе. А она потом к нам приедет сама. У нее сейчас опять дела. Ты же помнишь, что я твоя новая няня и смотрю за тобой, пока мама занята?

Даша подняла на меня глаза. В темноте было не видно ничего, но я почувствовала на себе ее пытливый детский взгляд.

— А чем мама занята?

Чем была занята ее мама — вопрос волновал меня ничуть не меньше, чем девочку.

Я решила воспользоваться вынужденным бездействием в темном кузове мусоровозки и подумать о ситуации.

Что я вообще теперь знала?

Ну, первое, что крутилось у меня в голове, — это то, что я в розыске. Кто-то, скорее всего, тот же человек или люди, которые пытались украсть Дашу и тщетно пытаются найти меня уже несколько дней, подали на меня заявление, что я наркоторговец. Согласно моим предыдущим выводам выходило, что всем этим заправляет Саша.

Каким образом тогда Максовская экс имеет отношение ко всей этой истории? Каким образом она, вернувшись только вчера-сегодня из своей Твери, знает, что я в розыске, и даже сама сдает меня милиции? И почему на встречу приходят Колян и второй бандит?

При всем свойственном мне оптимизме вывод напрашивался всего один, и весьма неутешительный. Вика полностью в курсе ситуации, знает мое имя, кто я, знает, что я в розыске (а это известно лишь бандитам и Саше), и приводит на встречу бандитов и вызывает еще и ментов. А значит, она полностью заодно с Сашей.

ВЫХОДИТ, ОНА ПРИНИМАЛА УЧАСТИЕ В КРАЖЕ СОБСТВЕННОГО РЕБЕНКА! Вот почему она не стала в деталях расспрашивать меня о событиях той ночи! ОНА ПРОСТО ВСЕ ОТЛИЧНО ЗНАЛА ОТ БАНДИТОВ! Она сама заказала выкрасть ее девочку и, скорее всего, привезти ее прямо к ней домой, или на дачу к знакомым, неважно куда, но туда, где ее не нашел бы Макс.

В чем же могла быть цель такого мероприятия? Давление на Макса через украденного у него ребенка? Почему тогда, когда я сама отдала ей ребенка в руки, она все равно попыталась посадить меня за решетку? ЧТОБЫ ТЫ, ИДИОТКА, НЕ СООБЩИЛА МАКСУ, ЧТО РЕБЕНОК У МАТЕРИ, А НЕ У БАНДИТОВ! — подсказал мне тотчас внутренний голос. Она его просто боится, бывшего своего! Боится, что даже после завершения всей операции, он ее не оставит в покое. Отомстит. Отнимет девочку.

А так, крепко упрятав меня куда-нибудь в Бутырку, Саша продолжал бы шантажировать Макса, что ребенок у него, а Вика только накручивала бы ему дополнительно нервы своими «материнскими» истериками про украденную в ее отсутствие дочку, а сама при этом оставалась бы до самого конца в стороне, не рискуя вызвать на себя весь огонь Максовского гнева после завершения всего этого кидалова.

А отношения Вики и Саши вполне могли быть любовными… Или просто общность интересов? Оба обижены на Макса. Оба завидуют. Жена, наверное, еще и рада отомстить за развод. Вероятно, расставались они не по ее инициативе.

Круто! — подумала я. Мать нанимает бандитов скиднепить своего же ребенка, чтобы давить через него на бывшего мужа, с целью увести у него все деньги. Ну и страна! Вообще ничего святого!

В этом контексте до меня с полной ясностью вдруг дошло, куда я вляпалась и какую ответственную роль умудрилась сыграть в разборках этой новорусской семейки!

Напрашивался и второй вывод: то, что Олег случайно подвернулся мне с ребенком на плечах, и получилось, что я второй раз увела девочку прямо из-под носа бандитов, — как нельзя более на руку Максу. Если мне удастся каким-то образом сообщить ему, что ребенок не украден, а находится у меня, и у него на самом деле развязаны руки для спасения своего бизнеса, то я полностью срываю план Саши и Вики!

Но как найти Макса, я по-прежнему не имела ни малейшего представления! Понятно уже, что его всячески ограждают от любой поступающей от меня информации. Если верить Денисову, то это им проще простого. Заблокировать телефон и ящик электронной почты… А больше я ничего про Макса и не знаю. Да я и телефон-то его не знаю даже. Только электронный адрес.

Передо мной во всей красе своего романтического идиотизма встала совсем не детская дилемма. С одной стороны, я все еще могла, наверное, вернуть матери девочку и, поклявшись, что не буду пытаться найти Макса, спрятаться куда-то на недельку и просто переждать все эти события. А после этого, возможно, обвинения с меня будут сняты, и мне удастся восстановить свои документы и тихонечко убраться из этой страны куда подальше — на свою благополучную новую родину. Хотя уверенности в том, что все гуманно попытаются из вежливости не причинить мне лишнего вреда, у меня, конечно, не было. Им гораздо проще навсегда упрятать меня в российскую тюрьму, чем рисковать, полагаясь на мое честное слово, что я не буду пытаться найти Макса и влезать в их дела. С другой стороны, даже если бы я и решилась довериться тому, что если я сдам им добровольно ребенка, то они оставят меня в покое, то по отношению к Максу такое мое поведение — это полнейшее предательство! А предателем я не была! Была трусихой, избалованной нормальной экологией и вообще спокойной жизнью, иностранкой, да кем угодно, но предать человека, который мне к тому же настолько нравился, я не могла точно! И к тому же у меня были Принципы. Ну, до каких пор вообще можно потакать тому, что в этой богом забытой стране всегда, абсолютно всегда будет побеждать Зло?! А добро, традиционно слабое в своей индульгирующей интеллигентности, рыхлости и мягкости, нальет себе водочки на пятиметровой кухне и постарается, как обычно, не связываться.

И когда я это наконец поняла, мне стало жутко, невыразимо и кошмарно грустно. Потому что дела мои оказались как нельзя более запущены и печальны. Найти Макса я не могу. Сам он меня тоже уже, наверное, не найдет, хотя бы потому что и не ищет, наверное, поверив, что мы с Дарьей в руках у Саши. Уехать из страны, находясь в розыске и не имея никаких документов — я не могу. А оставаться здесь — это рано или поздно попасться бандитам или милиции и в лучшем случае — сесть в тюрьму. А в худшем? Я вспомнила все виденные мной за последнее десятилетие русские сериалы.

Ситуация складывалась абсолютно безвыходная. Бесчеловечная, идиотская до мозга костей, нереально киношная, как будто я сейчас все-таки проснусь в холодном поту в своей амстердамской белой кожаной дизайнерской кровати и отправлюсь освежить воспаленные мозги в свой хваленый душ с этим чертовым распылителем «Tropical Rain»…

Его, кстати, так и рекламировали: «the best way to deal with your daily life stress». Интересно, какой такой стресс они вообще там в Голландии имели в виду? Они хоть знают, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ СТРЕСС?!

В голову немедленно пришел рекламный ролик. Крупным кадром: в помойном грузовике, задыхаясь от якобы «почти не пахнущих» отходов жизнедеятельности целого цирка, подпирая стену худыми плечами в грязной белой майке, в полной темнотище едет милая девушка с маленьким ребенком. Камера наезжает ближе, и мы видим текущие по ее бледному испуганному лицу слезы. Голос ребенка за кадром: «А где моя мама?» И белые титры внизу экрана: «Don’t worry! Your Tropical Rain shower — get all your problems solved!»

Я даже нашла в себе силы улыбнуться.

Хорошо хоть, что я не успела сообщить Вике фамилию Денисова. А то и его бы, возможно, впутали во всю эту историю. Он, конечно, гад, но все-таки…

Я чувствовала себя как прокаженная. Все люди, приближавшиеся ко мне, моментально оказывались в опасности!

Мне мучительно захотелось позвонить маме. Просто послушать голос и убедиться, что с ней пока все в порядке.

— А ты кого больше любишь? Папу или маму? — спросила я вместо этого.

Дарья похлюпала в темноте носом:

— Папу.

— И я тоже, — кивнула я обреченно, поняв, что никакого выбора у меня на самом деле уже не было. — Люблю твоего папу.

* * *

Нас высадили в каком-то жутком спальном районе с незапоминающимся названием.

— Сколько я вам должна?

Я полезла в карман за деньгами.

— Да нисколько. Что ж с вас таких возьмешь? Грех! Идите себе своей дорогой. Вот, отсюда на метро до центра всего сорок минут, — сказал водитель нашего грузовичка. — Удачи!

И мы с Дарьей опять побрели к метрополитену.

Сорить деньгами я больше не хотела. Да и на метро по нынешним пробкам — куда как надежнее.

Я торопилась успеть к нашей бабушке, пока она не ушла на свою ежевечернюю вахту на вокзал (Нет, ну что это за страна такая? Это надо ж так обращаться со своими же старушками! Пенсионерки, как на панель, на вокзал ходят добывать себе на прокорм!) У меня опять потекли слезы. Вот дьявол! Нервы ни к черту стали! Чуть что — сразу плакать хочется. Все, абсолютно все в этой стране хватало прямо за душу, рвало ее из груди до слез! Что же это получается? Если у тебя нет родственников, которые могут привозить тебе продукты, то сиди, загибайся на пенсии с голодухи? И это поколение, трупами выстелившее огромные российские просторы, защищая нас от немцев? Кидавшееся на амбразуры за Родину? Это чтобы потом вот так в старости стоять вместе с алкоголиками и бомжами на каждом углу и в каждом подземном переходе, приторговывая, кто чем смог придумать? Семечками? Собранными в лесу грибами и ягодами? Собственной квартирой?

Как всегда со мной бывает от стресса — мне захотелось спать. И в душ. Смыть с себя все утренние запахи. Смыть вообще это нереальное утро! Насадки «Tropical Rain»… Стресс… Погони… Господи, как я устала!

Я решила продлить нашу комнату еще на пару дней. Шестьсот рублей — отличная цена, учитывая удобное центральное расположение квартиры. И звонить хозяйка дает, как выяснилось. Да и Даше пора было организовать уже нормальное питание. А найдется Макс — отдам старушке все оставшиеся доллары! И еще и счет ей открою, деньги высылать буду. А то помогаю, как идиотка, каким-то китам и дельфинам, перечисляю, как и многие голландцы, деньги на благотворительные фонды по охране животных, а в России людям жрать нечего!

Добравшись до центра и затарившись по дороге Дашиными любимыми хлопьями для завтрака, молоком, батоном хлеба, куском вареной колбасы, каким-то дешевым российским сыром белесого цвета, упаковкой яблочного сока и на всякий случай зачем-то — несъедобным консервированным грибным супом и не более съедобными пельменями, я подошла к старушкиному дому.

Сидевшие у подъезда толстые пенсионерки окинули меня традиционно недобрым взглядом. Доброго взгляда у них в арсенале просто не имелось. Ни для кого. Этим, точно, кто-то помогает, продукты возит.

— Покажи им язык, — шепнула я Даше.

Ребенок тотчас радостно так и поступил. Старушки возмущенно заквохтали и отвернулись.

Пошарив глазами по стенам подъезда, не нацарапан ли по старой доброй традиции где-то номер кода домофона, я механически дернула дверь на себя. Домофон, как оказалось, не работал, и дверь легко поддалась.

В подъезде было прохладно и тихо. Поднявшись на пару ступенек, мы подошли к двери в нашу квартиру. Дверь почему-то была приоткрыта.

Пытается бороться с жарой сквозняком? — подумала я. Будь дело в Голландии — наверное, так бы оно и было. Но в России люди всегда предпочитали дер жать двери на замках, особенно социально обиженный и подозрительный класс малоимущих одиноких пенсионерок.

Мне что-то не нравилось. Я оглянулась. Поставила сумку с продуктами на пол.

— Дашулик! Стой здесь и за мной пока не ходи! — скомандовала я.

Сердце предательски забилось в груди. Интуиция создала неприятно сосущий вакуум под ложечкой. Ох, не в сквозняках тут дело!

Тихонько толкнув от себя обитую ярко-рыжим дерматином дверь, я заглянула в приоткрывшуюся щель. Никого. В квартире было тихо. Кажется, на кухне лилась вода…

Это меня приободрило. Стараясь не шуметь, я вошла в прихожую. Все как обычно. Из кухни раздавались приглушенные звуки работающего радио. Я узнала знакомые до боли с детства позывные радио «Маяк».

Медленно пройдя по коридору, завернула в сторону кухни. Первое, что бросилось в глаза — развевающиеся от сквозняка бледно-голубые тонкие занавески в мелкий цветочек. Потом я увидела валяющийся посреди кухни сношенный клетчатый тапочек. Почему-то всего один и лежащий вверх тормашками. Я изо всех сил сопротивлялась информации… Но глаза… Они смотрели и видели… Из-под стола торчала нога. Она была в сером носке, даже не в носке, а в аккуратно отрезанной по щиколотке старой хлопчатобумажной женской колготке, доживающей теперь свой век носком, и лежала на полу в какой-то странно вывернутой позе. Продолжения ноги мне видно не было. Сдернутая набок со стола клеенка свисала почти до пола и закрывала обзор.

По лицу и голове побежали тонкие холодные иголочки. Они больно покалывали. Спустились тихонечко на шею, и вокруг горла мгновенно образовался удушающий спазм. Я с удивлением заметила, как, несмотря на мои протесты, ноги сами подогнулись в коленях, и я тихонечко съехала по стене на корточки. Глаза мои при этом оказались совсем низко, и стал виден кусочек пола под сползшей со стола клеенкой. Над отрезанной колготкой начиналась бледная нога в коричневых пигментных пятнах. Кожа была очень сухая и напоминала растрескавшуюся африканскую пустыню, уходившую под задравшуюся синюю юбку. Под юбкой обнажился краешек застиранных старушечьих трусов неопределенного цвета. А чуть выше по полу, рядом с разбитой на три крупных осколка тарелкой с остатками засохшей яичницы, растекалось что-то черное.

Я чуть наклонилась вперед, и меня вырвало прямо на пол какой-то прозрачной желтой кислой жидкостью.

Я попыталась встать, но ноги не слушались меня. Колени вдруг стали пустые, обессилившие, и отказывались двигаться.

— …и, конечно же, «Мексикор» высокоэффективен в комплексном лечении стенокардии и острого коронарного синдрома, нормализует липидный обмен без побочных эффектов, предупреждает развитие гипертонических кризов и усиливает эффект гипотензивных средств… — уверял слушателей уверенный женский голос по радио.

Кажется, я на какое-то время отключилась.

Пришла я в себя от очередного сильного порыва ветра. От сквозняка край занавески кинуло на стол, и, протащившись по нему, она скинула на пол кусок хлеба. Хлеб угодил прямо в черную жижу на полу. Прилип, раскидав по подсохшей поверхности крошки.

Сквозняк шел от открытой на лестницу двери.

Даша! — резко вспомнила я.

Опершись о стену, я осторожно встала на ноги. На сколько я отлючалась? На минуту? Две? Десять? В глазах проплыли серебряные мушки. Стали черными. На секунду я перестала что-либо видеть. Глубокий вдох. Задержка. Выдох. Ко мне вернулось зрение.

Даша послушно стояла там, где я ее и оставила. Открыла пакет и отковыряла себе горбушку батона. Я вспомнила, что мы с ней так сегодня еще и не завтракали. И не принимали утренний душ. И от нас обеих нестерпимо воняет цирковой помойкой. И за нами бегают все, кому вообще не лень…

На меня внезапно накатил приступ бешенства. Меня буквально душили злость и возмущение. Да что они себе думают?! Им что, вообще уже все можно?! Зачем было убивать старушку?!

Я ни секунды не сомневалась, что визитеры, прервавшие неспешную жизнь моей вчерашней хозяйки, приходили сегодня к ней не случайно, а по мою душу. Конечно, когда я звонила отсюда на Викин домашний, они определили номер входящего звонка, а установить по номеру адрес — дело нехитрое. И пока мы с Дашей катались на мусоровозке, а потом на метро, и долго выбирали в районном супермаркете более-менее сносные продукты, бандиты уже нанесли визит в снятую мной квартиру. Не нашли нас с девочкой и оставили свою предупреждающую о своих самых серьезных намерениях визитную карточку. Они с самого начала намеревались убить для острастки Максовскую домработницу. А лишившись ее, выместили все на моей старушке. Им просто изначально хотелось кого-то убить! Бешенство душило меня. Я уже не испытывала ни малейшего намека на страх. Внутри все рокотало страшными грозовыми волнами, как в бурю кидавшимися на темные камни моего разума.

Плохо соображая, что я делаю, я бросилась обратно в прихожую. Рывком схватила телефонную трубку, опрокинув при этом телефонный аппарат. Дрожащими и не желающими попадать в маленькие круглые отверстия на диске пальцами набрала Викин мобильный номер.

— Суки! — заорала я, едва на том конце сняли трубку. — Бесчеловечные твари! Старуха-то вам что сделала?! Ненави-и-ижу!!!

Меня трясло крупной дрожью. Я не узнавала свой голос. В нем слышалась глухая и рычащая «как закалялась сталь» Островского. Я не кричала. Я рычала. Страшнейшим утробным звериным рыком.

— Вы все сдохнете! Вас Бог не простит! И никогда, запомните это! — никогда вам не видать Максовских денег! А ты, сука, никогда больше не увидишь своего ребенка! Я найду Макса, я отдам ее ему, и он никогда, — слушай, гадина, и запоминай! — никогда не отдаст тебе твоей дочери! Потому что ты не человек! Ты тварь! И вы все сядете в тюрьму! И я никуда отсюда не уеду, пока вас не засажу! И Макса я найду! Даже не надейтесь, что вы меня запугали! Вы меня не запугали! Вы меня довели до бешенства, и я… Я вас всех!.. Всех! Просто не боюсь!

Я кинула трубку на пластмассовый корпус аппарата так, что он, возможно, раскололся на куски. Мне было все равно… Я даже не оглянулась.

— …если у вас наблюдаются затруднения в дыхании, немедленно позвоните своему лечащему врачу. Бета-блокаторы могут вызывать бронхоспазм и провоцировать приступы астмы. Поэтому не следует использовать бета-блокаторы, если вы страдаете от астмы, бронхоспазма, хронического бронхита или эмфиземы… — продолжала рассказывать женщина по радио.

Диким зверем я металась по комнатам в поисках своей сумки, Сумки, разумеется, нигде не было. Забрали, ублюдки! К черту сумку! Не в сумке дело! Найти Макса! Немедленно! Во что бы то ни стало!

Я вынеслась в коридор. Схватила одной рукой пакет с продуктами (Будем жрать! Будем сильные! Выживем! — пульсировало у меня в голове), другой подхватила совершенно обалдевшую Дашу за локоть и почти волоком вытащила из подъезда.

Пенсионерки уставились на меня с готовностью, как будто ждали.

— Вон, эти молодые матери, посмотрите! Ребенок у нее голодный, небось, горбушку ест. Сама вся лохматая, и дочка, как замарашка! Тьфу!

Я остановилась на секунду и, посмотрев бабкам прямо в глаза, заорала диким голосом:

— Молчать, я сказала!

Сидящие на лавочке тут же замолчали. «Мы — не рабы. Рабы — не мы», — почему-то возникло у меня в голове.

Дернув Дашу за руку так, что та чуть не упала, стомильными шагами я зашагала прочь от дома. В голове пульсировало одно слово: НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!!

Зайдя за ближайший угол, я остановилась отдышаться и оглядеться, нет ли за нами погони.

Погони вроде бы не было. Двор выглядел тихо и мирно. Скрипели качели, пели птицы, никаких подозрительных мужиков, ментов и джипов не видно. Наверное, мы с девочкой так долго добирались сюда от цирка, что бандиты уже потеряли надежду, что мы вообще вернемся, и ушли. Который час?

Я механически посмотрела на свое правое запястье.

Ах, да! — вспомнила я. Часов-то у меня больше нет! Сумки «Hugo Boss» — впрочем, уже тоже.

— Куда мы идем? — спросила Даша.

Куда мы идем — я не знала.

— В метро, — отчеканила я сурово.

— Зачем в метро?

— Затем. Кататься будем!

— Не хочу кататься!

— Хочешь!

Оставаться во дворе было опасно и незачем. Я опять свирепо потащила девочку за собой. Даша еле успевала перебирать ногами.

Выйдя на Тверскую, оглянулась. Бандиты меня в городе, наверное, просто так не найдут. Город большой. Слава богу! Но вот то, что у каждого милиционера теперь есть мое описание, меня совершенно не радовало.

Постоянно оглядываясь, я дошла до метро и встала в очередь к кассе.

Почему в России до сих пор ничего нельзя сделать с очередями? Везде, где можно и нельзя, пусть чуть-чуть, но тебя обязательно заставят постоять. Наверное, здесь до сих пор такие психологические критерии: если очереди нет совсем, то просто закрывают лишнее окно, чтобы хоть небольшую очередь, но создать. Ох, как же не просто, а главное — не быстро изменить менталитет! Это тебе не денег где-то наворовать и евроремонт сделать!

Простояв минут пять, я оказалась, наконец, у окошечка кассы.

— Сколько стоят две поездки? — спросила у сидевшей в окошке тетки.

— Там написано.

Я не поняла.

— Где написано?

— Прямо перед вами. Читайте.

Я подняла глаза. Вся стеклянная стена кассы была густо увешана объявлениями. Висели какие-то бумажки с цифрами, правилами провоза багажа, пользования метрополитеном, и вообще бог знает чего тут только не было! Побегав с полминуты глазами по вывешенным бумажкам и так и не найдя желаемой цены на две поездки, я опять нагнулась к окошку.

— А вы что, не знаете наизусть, что ли? Зачем я буду читать? Тут же очередь скапливается.

— Читайте, — процедила опять сквозь сжатые губы повелительница метрополитена.

Меня опять взорвало приступом бешенства. Я обратилась к очереди:

— Все могут идти, откуда пришли! В метро вы больше не попадете. Я сейчас читать буду! Я сюда читать вообще пришла! Сейчас вот надену очки и зачитаюсь на полчасика, сколько стоит этот чертов билетик на две поездки.

Читать я не стала. Меня опять затрясло. Даша смотрела на меня испуганными глазами. Очередь тоже почему-то не стала мне подсказывать, сколько стоит билетик. Я закрыла глаза и вздохнула. И меня осенило! Я вовсе не обязана давать деньги без сдачи!

Бросив в окошко самую крупную из имеющихся у меня купюр (этого-то уж точно должно хватить, сколько бы он там ни стоил, этот билетик!), я приказала:

— На две поездки!

Кассирша послушно дала мне прямоугольничек билета и стала не спеша отсчитывать сдачу.

И это называется — я просто хотела помочь убыстрить процесс у кассы и дать деньги без сдачи?! Да тут никому, кроме меня, не надо ничего убыстрять и оптимизировать!

Получив сдачу, я победно оглянулась на очередь. Народ молчал. Всех все устраивало? Или все ко всему давно привыкли?

Бараны! Все, что угодно можно с ними делать! Слова не скажут! Ни на хамство, ни на очереди, ни на что-то другое, происходящее в стране! По дачам сейчас все разъедутся, а там — хоть потоп устраивай.

Меня все еще потрясывало. Мы прошли через автоматы, спустились по эскалатору и встали на перроне.

Сегодня был волшебный день осуществления всех мечтаний? Я наконец-то попала в кулуары цирка? Тогда почему бы мне не осуществить и свою вторую детскую мечту и не проехаться в кабине у машиниста? Сколько мне вообще осталось еще жить? Откладывать жизнь на потом уже, кажется, было некогда, — того гляди все закончится.

— Даш, поехали с машинистом?

Дашины глаза зажглись восторгом.

Договориться, как выяснилось, было совсем просто. Одна улыбка, мелкое вранье: «У дочки сегодня день рождения! Я ей давно обещала» — и мы оказались в кабине.

Поезд тронулся и прямо на нас поехал полукруг наступающего черного туннеля.

Машинисты даже обрадовались нашему присутствию. У Дашки совершенно натурально захватывало дух от восторга, она ахала и замирала, переводя глаза с мигающего разными огоньками и лампочками пульта управления поездом на саму черноту туннеля и обратно.

Мы проехали пару остановок.

— Ну, вам пора, — сказал, наконец, машинист. — Вы на какую станцию едете?

— Не знаю, — честно ответила я. — Нам на вокзал.

— Вокзалов по кольцевой линии много. Вам на какой надо?

— На любой.

Машинист немного удивился:

— Сейчас будет «Киевская». Там Киевский вокзал.

— Спасибо, — сказала я. — Киевский нас вполне устроит.

* * *

У вокзала суетливо толпился народ. В само здание никого не пускали. Стоял наряд охраны, и у всех входящих проверяли билеты на поезда. Билета у меня не было.

— А где теперь найти старушек, сдающих комнаты? — спросила я у бомжеватого на вид алкоголика.

Этот наверняка почти местный и должен знать всю вокзальную кухню как свои пять пальцев.

— А вот там, — показал он.

Конечно же, несмотря на охраняемое теперь здание, выжить полностью привокзальную инфраструктуру пока не удалось. Старушек нашлось сразу несколько. И они, судя по всему, оказались многопрофильные. Занимались и бутылками, и сдачей комнат, и продажей кукурузы и домашних пирожков. «Да, гоняют нас, не без этого. Да, и лицензии на продажу, конечно же, нет. Но всегда можно как-то откупиться, договориться, в милиции же тоже зарплаты небольшие, и люди они ж, як не звери, как ни крути, так что как-то до сих пор удавалось выжить», — поясняли женщины охотно.

Комнат нашлось аж несколько. Пара подешевле, и одна — сразу целая квартира.

— Я ее вообще-то по дням не сдаю, — бормотала тихого вида, потрепанная, но видно, что интеллигентная женщина. — Она у меня для богатых, две тысячи долларов стоит. Мне-то самой — что? Мне для себя ничего не надо. Но вот дочь у меня, непутевая, ребеночка родила, а папаши… и след простыл. Так что мне помогать им нужно… А то, что дорого беру, — так квартира в самом центре, в Староконюшенном. Но пока жильца постоянного нету, можете там пожить недолго. Разве что вот люди ходить будут из агентства, смотреть. Тогда вы их пускайте. Вам самой надолго ли надо?

После пережитого шока я находилась в подавленном и тупом состоянии. Разговаривала почти механически, без улыбок и эмоций.

Да-да, квартира мне нужна временно. Нет, на сколько точно — сказать не могу. Провожать меня не надо, ключей достаточно. Да, я знаю, это недалеко. Деньги, конечно, заплачу вперед. За три дня пока, можно? И слава богу, что нет телефона. Нет, я его не люблю. Горячая вода есть? Спасибо и до свидания. Ключи вернуть в почтовый ящик не забуду. И никого не наведу. Я одна с девочкой, в Москве у меня совершенно никого больше нету…

Это, конечно же, было неправдой. В Москве у меня еще оставались мама и Макс. Но чем дальше я держусь от мамы — тем целее она будет. А Макса найти не представлялось возможным вообще. Если до сегодняшнего утра я надеялась, что, дозвонившись до Вики, решу все свои проблемы и выйду на Макса, то теперь надеяться было абсолютно не на что.

Набегавшись и наоравшись за это утро, я растеряла остатки своей энергии, и теперь мы не спеша брели с Дашей самыми тихими улочками и разговаривали о жизни.

— А почему твои мама и папа не живут вместе? — спросила я.

Ребенок сосредоточенно лизал очередное мороженое.

— Потому что папа много работает.

— Да? Это тебе мама так сказала?

— Не-а… Это моя прошлая няня-Лена мне сказала.

— А что еще она сказала?

— Что мама была всегда одна, и к ней ходил дядя Саша.

Ого! Это какой такой дядя Саша? Не много ли тут у нас Саш получается? Или это все один и тот же Саша такой мастер на все руки?

— А мама что сказала?

— А мама уволила няню-Лену. Потому что она много разговаривает.

— А меня бы твоя мама тоже уволила?

— Угу. Ты тоже много разговариваешь.

Я замолчала.

Остановилась у маленького магазинчика, даже не магазинчика, а того, что в Москве выросло на месте бывших коммерческих палаток, — по сути те же унылые палатки, но следующего поколения: странные стеклянные постройки, стоящие прямо на тротуаре, но уже более смахивающие на магазины, чем их предшественники, по крайней мере в эти уже можно было войти. С витрины на меня тоскливо взирала дешевая китайская бижутерия и немного парфюмерно-косметических товаров того же качества, что и бижутерия. В то, что предлагаемые здесь духи имеют хоть какое-то отношение к Франции, не верилось ни на минуту.

— Давай зайдем и купим нам что-нибудь смешное, — предложила я, соображая, как бы мне минимальными средствами изменить нашу внешность.

Проведя в магазине около получаса, я вышла оттуда с двумя большими пакетами. В одном, непрозрачном, сидел теперь заяц Вася («Ему там очень уютно!» — сказала Даша, а я радовалась, что хотя бы один пункт из описания нашей внешности теперь спрятан). Во втором лежал дешевый парик цвета «жгучая брюнетка», огромные, на пол-лица, солнцезащитные очки (из дешевой мягкой пластмассы, но какая теперь была разница?), и огромная панама для Даши, скрывающая половину ее головы. Также валялись там и купленные мной по принципу «самое дешевое из всего, что у вас есть» — шампунь, расческа, зубная щетка и прочие мелочи, без которых, как выяснилось, совершенно невозможно жить.

Проплутав арбатскими переулками и несколько раз спросив дорогу, мы, наконец, завернули в арку, ведущую в тихий двор. Прижавшись спиной к стене арки, я выждала полминуты и резко выглянула на улицу. Я копировала виденное мной в кино поведение скрывающихся шпионов. «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно».

Улица выглядела совершенно пустой.

Я слегка расслабилась и обогнула двор, читая номера на подъездах. Нужный нам оказался последним. Я налегла всем весом на огромную старинную дверь, с вставленными в нее цветными стеклами, и оказалась в предбаннике с домофоном. Нажала сказанный мне привокзальной бабкой код, и… — дверь не открылась.

О господи! Так это новый вид кидалова? Берешь деньги на вокзале, даешь любые, найденные где угодно, ключи, называешь адрес — и все? А что потом? Каждый день менять вокзалы, чтобы люди не нашли тебя для разборки? Или такие комнаты снимают только приезжие, а у них нет времени разбираться?

Я набрала код повторно. И опять с тем же нулевым результатом.

— А ты ее ударь! — посоветовала Даша.

— Кого? — не поняла я.

— Ну, дверь ударь.

Я набрала код и одновременно ударила дверь ногой. И точно! Сезам открылся и пропустил нас в недра старинного арбатского дома.

— А ты откуда знаешь, что надо дверь ударить? — спросила я девочку.

— Видела, как мама так делает, когда мы в гости ходим.

Лифт медленно привез нас на последний этаж. Прежде чем выбраться из безопасной кабины, я выглянула и оглядела лестничную площадку. У меня начиналась настоящая паранойя. Я подозревала, что, не зная даже таких простых вещей, как то, что, набирая код подъезда, дверь надо хорошенько пнуть ногой, я могла не учесть массу других факторов и напрасно и необоснованно считать, что мы с Дашей находимся в безопасности, хотя на самом деле нас уже давным-давно вычислили и поджидают бандиты или милиция с мешочком героина.

Впрочем, лестничная площадка тоже выглядела нормальной. Без конца озираясь, я просунула ключ в современную железную дверь. Замок щелкнул и повернулся. Перед нами оказался огромный холл с паркетными полами и потолками не меньше трех с половиной метров.

— Пол скрипит, — сказала Даша.

Я побыстрее захлопнула дверь и заперлась на все обороты. Проверила видимость в глазок — вся лестничная клетка и лифт прекрасно просматривались. И только после этого расслабилась и перевела дух.

— Скрипит?

— Да. И пружинит, как качели!

Даша запрыгала по вздувшемуся куску паркета.

— А куда мы сегодня еще пойдем? — весело спросила она.

— Сегодня? Никуда! Будем тут обживаться. Это наша новая крепость! Сейчас мы вымоемся и поедим для начала. А потом я устрою нам постели и расскажу тебе сказку. Идет?

День десятый

Заснуть вчера мне так и не удалось.

Как следует вымыв себя и девочку, обнаружив, что от дешевого шампуня волосы все-таки категорически лежать не могут, рассказав ребенку ужасно печальную сказку и поцеловав ее в курносый нос, я долго слонялась без сна по квартире.

Квартира оказалась аж четырехкомнатной и совершенно ужасной на вид. И как такую можно сдавать за две тысячи долларов? Похоже, что где-то на заре приватизации кто-то пытался сделать здесь евроремонт. Стена между гостиной и кухней была наполовину сломана и заменена на подобие барной стойки. Ванная, явно расширенная за счет прихожей, отделана в каком-то цезарском стиле (ужасная огромная плитка с вензелями, вычурная безвкусная сантехника, и все это — в похабных розовых тонах). Окна были, почему-то только частично, заменены на новые, пластиковые стеклопакеты. На этом евроремонт заканчивался, и начиналась полная эклектика. Обои все еще были старорежимные — в мелкий цветочек и пупырышек, а мебель вполне сгодилась бы для музея мебели ХХ века. Чего тут только не было: и антикварный буфет, и цветастый диван с подушками, и современный стеклянный журнальный столик на хромированных ножках… Матрасы на кроватях огромные, двуспальные, но простыни в доме нашлись только односпальные. И как их надо было стелить — оставалось непонятным. Из техники попались пара чайников и тостеров на кухне, сильно устаревших моделей, и огромный черный гроб телевизора.

Смотреть телевизор не хотелось.

Не хотелось, впрочем, вообще ничего. Ни спать, ни есть. Ни одна из найденных в буфете книжек не привлекла моего внимания.

Уложив ребенка и закончив осмотр нашего временного прибежища, я устроилась с ногами на широком подоконнике и невидящим взглядом уставилась в темноту за окном. Я не могла заставить себя поверить в происходящее. И никогда еще в жизни я не испытывала такого сильного чувства потерянности и одиночества.

Где-то там внизу, в темноте этого неулыбчивого жесткого города, жил Макс. Я попыталась его представить, вызвать образ улыбающегося лица, ярких карих глаз хотя бы на минуту, но у меня ничего не получалось. Тогда я заставила себя нарисовать в воображении его московскую квартиру. Макс сидел в кресле у выключенного телевизора и позвякивал льдом в стакане с виски. О чем он думал? Нервничал ли он? Был ли зол? Или подавлен? Звонит ли сейчас его телефон, и, если звонит, то каким голосом он говорит? Ищет ли он нас с Дашей или полностью поверил в то, что мы находимся в руках Саши? Звонит ли ему Вика? Верит ли он в ее поддельные слезы? Больше всего меня интересовало, думает ли он обо мне? Может ли он сегодня заснуть или выдвигает все ящички в ванной в поисках завалявшегося снотворного?

Я не могла представить себе ни малейшей детали про Макса. С режущей душу очевидностью я осознала, что на самом деле совершенно ничего про него не знала. Я вообще не понимала, что он за человек и из какого теста слеплен.

Ну, то есть начало его истории было мне понятно. У нас было очень похожее прошлое, старшие классы школы, первые попытки заработать, первые по-настоящему дорогие вещи, первые хорошие рестораны… А дальше? Я уехала, чтобы начать все заново в чужой и такой непохожей на все, что у меня было до сих пор, стране. А он? Когда наше детство закончилось и все началось уже по-взрослому, что ему приходилось делать, чтобы стать тем, кем он стал? И какой след в душе человека, нормального, умного, развитого человека, каким он мне казался, должно оставлять все то, что он делал и свидетелем чего являлся?

Часто в Голландии меня мучил вопрос, как бы сложилась моя жизнь, не покинь я Россию. Еще будучи студенткой третьего курса журфака, я уже заняла хорошее место в рядах корреспондентов программы «Время». Выиграла небольшой конкурс по документальным короткометражкам и была принята в Союз журналистов России. Мне было двадцать два года. Кинуло бы меня, как и многих московских феминисток того времени, на раскручивание карьеры, или я вышла бы замуж и имела сейчас пару таких вот уютных Даш? Я бы приезжала на выходные в Амстердам, и как тотальное большинство русских туристов, ничего бы не успевала понять в этом городе? Слонялась бы по барам и ресторанам с путеводителем «Афиши» в руках, накуривалась травы в одном из рекомендуемых в брошюрке кофешопов и наивно полагала бы, что Амстердам — просто милая маленькая деревня, где ничего, кроме ночной жизни, не происходит?

А, с другой стороны, подумала я вдруг, что вообще в действительности происходило в Амстердаме? Благополучная сонная Европа давно уже не могла никого обмануть своими яркими ночными огнями. По сути, вся она давно заснула мертвым сном. Немного сока подбавляли нам нежданно расплодившиеся эмигранты из стран третьего мира. Эти арабы, марокканцы и турки заставляли тихих аборигенов запирать свои дома и не слоняться ночами по неблагополучным районам. В прессе шла оживленная полемика на темы, могут ли турецкие девицы носить головные платки в школах. Будет ли расизмом запретить им их мусульманскую одежду. А приехавшие недавно из Лондона друзья жаловались: дошло до того, что начались дебаты о запрещении ежегодной рождественской елки на Трафальгарской площади. Ведь Рождество, как ни крути, — праздник религиозный и оскорбляет чувства мусульманского населения столицы.

Самым большим потрясением за последние годы стало для голландцев убийство Тео ван Гога — журналиста, оскорбившего Коран и получившего за это нож в спину. Утром, в центре Амстердама. Страна ненадолго проснулась и возмущенно задискутировала. Прошел ряд передач по телевизору. Похороны. И все снова заснули.

Голландский вечный сон периодически нарушался то вялотекущим экономическим спадом, то и вовсе незначительным ростом цен на недвижимость, но в целом страна пила пиво на террасах и обсуждала сплетни про соседей и цены на путевки к морю. Даже погоду обсуждать, в отличие от тех же англичан, на родине тюльпанов было абсолютно бессмысленным занятием. Она не менялась ни летом, ни зимой, всегда оставаясь «мягким климатом». И только в редкие солнечные деньки народ чуть оживлялся, укладывался общей кучей на всевозможные лужайки в парках, а счастливчики с лодками изрезали все водные маршруты страны, вызывая у береговой публики порой что-то похожее на совсем легкую зависть. Мать же Россия просто поражала разнообразием оглушающих тебя буквально ежесекундно потрясений. Била фонтаном, и, как давно и верно было замечено, — всегда именно по голове.

Российское население от этого уставало, жаловалось на радио, по-черному завидовало благополучным западным соседям, напивалось в стельку и сочиняло на каждую тему по новому анекдоту. Но оно жило! Возможно, такую жизнь можно было назвать не жизнью, а выживанием, в постоянно меняющихся, но всегда экстремальных условиях. Да что там политика! Взять хотя бы природу. Каждый дождь в Москве превращался в стихийное бедствие. Мостовые заливало по колено, ливень переходил посреди лета в град, а рядовые пешеходы достигали рекордных успехов по прыжкам через вечные бездонные лужи. Зима поражала сменой невероятных российских морозов на текущую черной жижей слякоть, а дорогущие иномарки полностью ржавели за пару лет от запрещенных во всем мире химикатов, добавляемых в снег. Снега при этом меньше не становилось, по утрам народ заряжался бесплатным фитнесом, раскапывая свои автомобили из образовавшихся за ночь сугробов, а ночами несчастные ломали шеи, поскальзываясь на льду. Весной начинались жертвы от падающих то тут, то там сосулек. А осенью случался очередной экономический кризис или переворот. В редчайшие спокойные моменты народ разъезжался по дачам, строил загородные дворцы с башенками и гонял на мотоциклах, пытаясь сделать свой евроремонт еще более европейским и даже не догадываясь, что по-настоящему евроремонт — это криво покрашенные за выходные с друзьями стены, а европейским его делают не деньги, а вкус. Вкусом же России заниматься было некогда. До этого никогда не доходили руки. И сердиться за это на россиян уже не хотелось. Их было просто жаль. Живи я тут, смогла бы я сама по-другому?

Безвкусно и дорого одетые люди засовывали по утрам в желудки что попало и неслись жить. Откапывали машины из сугробов, заливали в них разбавленный бензин, выстраивались в умопомрачительные пробки, включали радио и ржали над новыми анекдотами. Игнорируя поступающие постоянно дикие новости, они настраивались на музыкальную волну и снимали девушек в застрявших по соседству машинах. Несмотря ни на какие кризисы и перевороты, россияне чихать хотели на продуманное планирование семьи и женились и рожали в самые неподходящие моменты. Надрываясь до потери чести и памяти на всевозможных нивах, они умудрялись постоянно создавать все новые и новые возможности, списки олигархов заставляли морщиться политиков и экономистов развитых стран, но денег русской стране все равно никогда не хватало. Это была огромная бездонная бочка, насытить которую, казалось, было невозможно.

Россияне всегда, до умопомрачения, хотели жить! Хотели иметь все, что только может предложить им планета. Их души вмещали в себя абсолютно все доступные человеку чувства, и им все равно было этого мало. Вот кто мог так любить, как русская баба? А кто мог так грязно ее предавать, как русский мужик? Какой американец бы не умер, работая так, как простой российский клерк? У какого немца бы хватило здоровья выпить столько непищевой алкогольной гадости, сколько может залить в себя, не подавившись, обычный русский физик-ядерщик из замшелого НИИ? Кто так безоглядно бросался грудью на немецкие амбразуры, спасая незнакомого ребенка? Кто, не моргнув, предавал лучшего друга детства за лишние двести долларов? Покажите мне еще одну такую страну, где люди так много рыдали? Или так много, до упаду, в любое, даже самое страшное время, смеялись? Покажите мне страну, где с нормальным, ни в чем не повинным человеком за какие-то десять дней могут произойти все те события, свидетелем и участником которых я стала?

Я чувствовала себя тем самым несчастным немцем, чей желудок отказался переваривать гвозди. Я совершенно запуталась. Чего я добилась, приучая себя к здоровой и сбалансированной пище? Только того, что мой желудок начинал болеть уже от одного взгляда на обычную пачку пельменей? И стоило ли этим гордиться, — было уже непонятно. Стал ли мой желудок здоровее от изнеженного питания исключительного качества продуктами, или наоборот, растерял все свои адаптивные качества и подвел бы меня при первом же удобном случае? То, что моя психика совершенно разучилась держать стресс — было уже очевидно. Приученная к проблемам, снять которые был способен простой «Tropical Rain», я оказывалась абсолютно пассивной рыдающей рохлей при первых же русских проблемах.

Меня возмущало и повергало в состояние шока абсолютно все. Казалось, что в этой стране все перевернуто с ног на голову. Все специально сделано самым неправильным образом. Милиция, которая по закону должна меня защищать от произошедшего беспредела, как раз и работала сейчас против меня, подстерегая с мешочком героина, чтобы навсегда упрятать в российскую тюрьму, и все это — по заказу именно тех, от кого и должна была меня защищать. Законы были специально написаны с такими дырами, как объяснил мне Денисов, что сами и помогали уводить у честных собственников их законное имущество. И переписывать их никто и не собирался, потому что «рыба гниет с головы», и государство не собиралось лишать себя возможности пополнить свои резервы за счет очередного нефтяного олигарха.

Перед глазами опять встала торчащая из-под стола старушечья нога в обрезанной носком серой колготке. Живот свело судорогой, и меня затошнило. Придерживая стену, просто чтобы оставались хоть какие-то вертикали в жизни, ориентиры, опираясь на которые я не сойду здесь окончательно с ума, я дошла до розовой римской ванной. Наклонилась над вычурным унитазом, и меня стошнило. На дне унитаза отчетливо виднелись кусочки съеденной недавно вареной колбасы. Она что, вообще не переваривается? — мелькнуло в голове. Она же по преданию должна быть из бумаги? А бумага прекрасно усваивается человеческим организмом.

Вконец измученная, я попыталась лечь в кровать. Но простыня как нарочно собиралась в кучу, подушка была из мерзкой дешевой синтетики и тоже формировала бугры у меня под щекой. Вдобавок кто-то, несмотря на позднее время, постоянно пользовался лифтом, и дверь его с жутким грохотом хлопала, каждый раз заставляя меня в ужасе красться на цыпочках к дверному глазку, чтобы проверить, не по мою ли душу пришли.

Уже ближе к утру, когда соседи наконец улеглись и забылись крепким сном, моя измученная нервная система обнаружила новый раздражитель: за окном раскачивались какие-то тросы. Непонятно откуда взявшийся ветер кидал их на стекло, и каждый раз я вздрагивала. Подойдя к окну и изучив ситуацию, я пришла в полный ужас. Похоже, по дому шли покрасочные работы, и прямо на уровне моего окна внизу, у самого тротуара, на толстых тросах болталась строительная люлька. Я с ужасом поняла, что проникнуть в мою квартиру не составляет вообще никакого труда. Трясущейся рукой закрыла окна на все шпингалеты. Попыталась отвести глаза от тросов, но у меня ничего не вышло. Закрыла занавески, чтобы не смотреть постоянно на тросы. Поняла, что так еще страшнее, и пошла опять их открыла. Всю оставшуюся ночь я присматривалась к жутким тросам, и мне постоянно казалось, что они начали двигаться, и люлька с вооруженными бандитами уже неотвратимо ползет к моему окну…

К утру простыня моя сбилась во влажную от пота кучу, глаза и щеки горели, я так и не сомкнула глаз, меня почему-то еще и подташнивало, и, окончательно проснувшись, я поняла, что в завершение всего у меня поднялась температура.

Только этого еще и не хватало!

Допив литр яблочного сока и накормив ребенка бутербродами, я приползла опять в кровать, свернулась без сил клубочком, подтянув колени под самый подбородок, натянула сверху одеяло и тупо уставилась на качающиеся тросы за окном.

Ночной ветер пригнал откуда-то тучи, и сегодня, наконец, было пасмурно. Жара при этом не спадала, а предвещала тропический ливень. Тяжелые грозовые тучи висели низко над столицей, дышать было абсолютно нечем, и наверняка что-то не так с атмосферным давлением. Сердце у меня стучало не в груди, а в висках, тошнота подкатывала к самому горлу, и лоб покрывала липкая и холодная испарина.

— Пошли гулять! — заявилась на порог моей комнаты выспавшаяся и с аппетитом позавтракавшая Даша.

— Все. Не могу.

— Можешь!

Ребенку было скучно в доме.

— Не могу я больше ничего, Даш. Иди отсюда. Поиграй в гостиной. Я болею. Я сейчас умру.

— А мой папа никогда не болеет!

— Да? Какой он у тебя молодец!

— И мне запрещает. Говорит, что болеют те, кому нечего делать.

Господи, Макс! Откуда у тебя вообще такая трудоспособность? А я где была, когда вам ее тут раздавали? Сидела в своем Амстердаме?

— Пойдем! — настаивала девочка.

— КУДА мы пойдем, моя зайка?

— Пойдем в аптеку и купим тебе лекарства.

Мысль неплохая. Пара таблеток парацетамола мне бы не помешала. К тому же в доме нет ни чая, ни воды (пить из-под крана я не решилась, а жажда меня мучила уже вполне ощутимо), заканчивались продукты и сигареты. И, даже несмотря на температуру и тошноту, почему-то страшно хотелось выпить чего-нибудь крепкого.

Я заставила себя встать. Дойти до ванной и посмотреть на свое отражение. Отражение было не мое. Я отвернулась. Надела купленные вчера парик и очки. Сердце колотилось и колени подкашивала омерзительная слабость. Голова под париком немедленно вспотела.

— Ну ты ваще… — с восторгом заявила Даша. — Такая другая стала!

Я напялила на ребенка огромную панаму. На всякий случай.

— Васю оставляем дома сторожевым зайцем? — спросила я с надеждой.

— У-у-у… — моментально завыла девочка.

— О’кей, о’кей, берем с собой. Но только в пакете! И несешь его сама! Понятно?

Это было понятно.

Понаблюдав с пять минут за тишиной и безлюдностью лестничной клетки через очень удачно оказавшийся в двери панорамный глазок, я тихонько провернула ключ в замке и приоткрыла железную дверь нашей крепости. Сердце отчаянно билось о ребра.

— Ходим перебежками. Как на войне. Я первая. Ты за мной по моему сигналу. Понятно?

— Понятно. А почему?

— Потому! Или так, или вообще никуда с тобой не пойду!

Постоянно оглядываясь по сторонам, передвигаясь короткими перебежками, мы выбрались из подъезда во двор, а оттуда — на тихую улицу. Никаких признаков преследователей нигде не обнаруживалось. Зато от выброса адреналина в кровь я, кажется, взбодрилась и чувствовала себя немного лучше. Сердце уже не так колотилось в груди, и слабость вроде бы почти прошла.

План! Надо всегда иметь какой-то план!

Решила начать с аптеки. Купить себе убойную дозу снотворного и что-нибудь от температуры. Страшно захотелось поливитаминов, но это, скорее всего, было нам временно не по карману. Полученные за мои бриллиантовые часики деньги просто таяли на глазах. Продавать мне было больше абсолютно нечего. Бандиты уже обзавелись второй моей сумкой. Интересно, Вика в результате оставит их себе? Обе сумки отличнейшего качества, кожаные, хороших брендов и к тому же — из последней коллекции.

Ну, раз я еще могу жалеть о сумках, значит, пациент жить пока готов, — решила я и выдавила из пересохших за ночь губ некое подобие улыбки. Гордо подняла голову, распрямила спину, тряхнула волосами цвета «жгучая брюнетка» и зашагала по безлюдному и тихому Староконюшенному куда глаза глядят.

Глаза привели меня на игрушечный лубочный Старый Арбат. Какая порнографическая и бездарная улица у них тут получилась! Пытались изобразить что-то типа пешеходного старого центра, наподобие, как в каждом уважающем себя европейском городке. А вышло — совершенно непонятно что. Пародия какая-то. Улица выглядела как наспех смонтированные в дешевой студии декорации к фильму.

Но аптеки на ней нашлись сразу. Хоть в этом повезло. Закупившись всеми возможными медикаментами, я поплелась обратно на улицу. Делать было абсолютно нечего. Идти никуда не хотелось. Я постоянно оглядывалась, нет ли вокруг милиции. План мой на аптеке начинался и на ней же, к сожалению, и закончился.

— Ну и?.. — я посмотрела на Дашу.

— Мороженое, — подсказала она.

— Ну тогда и кофе.

Зашли и сели на открытую террасу какого-то народного кафе.

«Бизнес-ланч за 156 рублей!» — гласила гордая вывеска.

— А что такое «бизнес-ланч»? — поинтересовалась я у подошедшей официантки.

— Фиксированное меню из супа, котлет с гарниром и компота. Котлеты сегодня куриные. На гарнир — гречка. Компот клюквенный, — как робот отрапортовала неулыбчивая девушка.

Мне безумно захотелось есть.

Заказав себе кофе и бизнес-ланч, я закурила и уставилась на проходивших мимо прохожих.

В Москве явно присутствовал какой-то странный демографический кризис. Причем количество мужчин и женщин в принципе совпадало, а разница обнаруживалась в их статусе. Я попыталась их всех мысленно переженить, и у меня ничего не вышло. Девицы — все были как золушки. Блестящие накрашенные глазки, умильные фигурки, одеты и причесаны нарядненько, у каждой в наманикюренной лапке по модной сумочке и по мобильному телефону — ждать правильного звонка. Звонить, впрочем, было некому. Мужики выглядели крайне несоответствующе образу предполагаемых женихов. Стандартного бизнес-вида, все спешащие и озабоченные, не просто не мечтающие сделать из золушек королев, а даже на них и не оборачивающиеся.

Золушки собирались группками. Хихикали и пересказывали друг другу новости. За соседним столиком присела парочка молодых девушек. Как и почти все остальные посетители кафе, заказала бизнес-ланч. Я прислушалась к разговору.

— …да делай ты аборт уже, а то дотянешь! Ни фига он на тебе все равно не женится. Ежу понятно, — сказала сидящая ко мне спиной брюнетка.

— А может, если я рожу, то он посмотрит на ребенка и все-таки женится? — с надеждой произнесла ее беременная подруга.

Я присмотрелась к ней повнимательнее. Золушка. Ну вылитая! Одень ее в «Кавалли», дай денег на хорошего парикмахера и посади в достойный интерьер — ну ничем не хуже тех «светских львиц», которыми пестреют российские журналы.

— Ну ты и дура! — сказала небеременная брюнетка. — Зачем ему на тебе жениться-то, если у него уже и так все есть? И дети, и жена. Ты думаешь, он разведется ради тебя?

— Он сказал, что разведется. Еще год назад!

Брюнетка бестактно заржала:

— Вот именно! Еще год назад! И до сих пор прекрасненько себе женат. А ты тогда и не беременная была даже. А теперь? Вообще убежит, как узнает.

— Он уже знает, — грустно сказала Золушка. — Я на прошлой неделе еще сказала.

— А он?

— А он перестал подходить к телефону. Может, что-нибудь случилось? — Золушка с надеждой подняла глаза на подругу.

— Угу. На спор сейчас я со своего номера его прозвоню, и он спокойно снимет трубку. Звоню?

— Не надо!

— Ну видишь? Ты сама все понимаешь. Иди фигачь аборт и забывай его.

У меня, кажется, опять стала подниматься температура. Простудных симптомов при этом видно не было. Может, стресс проявляет себя в такой странной форме? То ли от плохого самочувствия, то ли нервы уже просто ни к черту не годились, меня опять потянуло на слезы. На сей раз мне стало жутко жалко беременную Золушку. Хотелось ей сказать, что он никогда уже не уйдет от жены. Если бы хотел, ушел бы еще год назад. Они, если сразу не уходят, то потом уже не уходят никогда. Страсть — она самая сильная только поначалу, и со временем лишь ослабевает, а не наоборот. И если он даже на пике ее не уходил, то сейчас и подавно… Но девушка так трогательно надеялась на Чудо.

— Мне кажется, надо все-таки родить. И он не выдержит, — говорила она. — Он же обещал! И жена у него — Медуза-Горгона! Не любит он ее давно. Ей только деньги от него и надо. А мне — он сам нужен. Лично. Как человек.

Милая! Да ему проще деньгами давать. Ты же еще больше от него хочешь — ЕГО самого! В русских девушках каким-то совершенно невероятным способом сочетались внешняя прожженность, многоопытность и грубость и в то же время — удивительная наивность и вера в лучшее.

Подруга же тем временем продолжала свою безжалостную речь:

— Да не разведется, говорю ж я тебе точно! Сама подумай: в жену там уже столько бабок вложено, проверенная она уже, мать его детей к тому же. И развод с ней обойдется в копеечку. Дело ж не в любви, и все так прозаично просто.

Дурацкая слеза на моем нижнем веке слилась в одну большую каплю, и та, застыв на минутку в уголке глаза, подумала и перевалила через край. Потекла вдоль носа, остановилась в ложбинке у основания ноздри, подождала там немного и все-таки коснулась соленой влагой уголка рта.

Я прихватила ее пальцем. Попробовала на вкус. Жидкость показалась мне очень вкусной, и захотелось заплакать сильнее. О чем-нибудь абстрактном, не о своих проблемах, а о чужой девушке, сразу обо всех девушках, так наивно надеющихся на то, что «все будет хорошо». Да, конечно, все их возлюбленные на них женятся! Даже несмотря на то, что все мы знаем, что этого никогда не произойдет. Русские традиционно полагали, что Вера творит Чудеса.

Может быть, так оно и есть? А наш расчетливый западный прагматизм как раз лишает нас половины возможностей?

Чем я отличалась сейчас от этой золушки? Бездумно тратя остатки денег на кофе и мороженое, я сидела на террасе некрасивого кафе, без малейшего нормального плана в запасе, преследуемая государством и бандитами, с маленьким уставшим ребенком на руках, и надеялась, что Макс «просто найдется».

КАК он найдется — я даже уже не думала. Нет, понятное дело, я надеялась, что Я САМА ЕГО НАЙДУ. Но еще раз — КАК я это сделаю?!

Температура, наверное, ползла все выше и выше. В глазах появились черные мушки, щеки горели, и бежавшие по ним слезы сразу высыхали.

Столь внезапно появившийся у меня аппетит столь же неожиданно опять пропал. Расплатившись за почти несъеденный бизнес-ланч, я встала. Пора уходить из кафе. Устраивать публичное шоу из обеда вперемешку со слезами, в разгар дня в центре столицы, мне совершенно не хотелось.

Голова кружилась все сильнее, и в горле неожиданно пересохло. Я спустилась со ступеней, ведущих на тротуар. Окинула взглядом улицу. В двадцати метрах от меня стояла группа милиционеров. И все они смотрели прямо на меня.

Страх имеет вкус и запах, — успела подумать я. Во рту моментально стало горько и в нос ударил запах пота. А в животе, наоборот, стало холодно и пусто. Наверное, страх живет в животе, и когда нарастает, поднимается все выше, бьет в голову, а в животе на его месте остается пустота, похожая на черную дыру. Появилось странное чувство, как будто из меня вынули позвоночник.

Заметив краем глаза, как Даша повернула в сторону группки милиционеров, я попыталась окликнуть ее, но вместо этого издала лишь неприятный кашляющий хрип. Мушек в глазах становилось с каждым мгновением все больше и больше, я уже плохо различала улицу, в горле пересохло настолько, что я не могла больше сглотнуть. Какая духота! Быстрее бы начинался дождь!

Схватившись за перила, я попыталась сесть на ступеньки, но движения получались медленные, тело перестало меня слушаться, и мушки срослись в одно черное пятно, полностью вытеснившее изображение. Я ничего не видела, кроме черноты.

— Смотрите, девушка совсем бледная, — услышала я рядом женский голос. — Вам плохо? Девушка?

Я не могла дышать и стала оседать на ступени кафе.

— Да помогите же, мужчина! Что вы стоите и смотрите? — раздался где-то в темноте тот же голос.

Парик! Они меня не смогут в нем узнать! — подумала я и потеряла сознание.

* * *

Когда я открыла глаза, оказалось, что я полулежу все на тех же ступеньках кафе. Ступеньки были обиты чем-то типа зеленого коврового покрытия и мягкими на ощупь. Я села и огляделась. Даша сидела рядышком и разговаривала с какой-то немолодой женщиной. Наряда милиции на прежнем месте уже не было. Дождь так и не начинался.

— Спасибо! — сказала я женщине. — Я, кажется, слегка потеряла сознание?

Женщина повернула ко мне обрадованное лицо:

— Голубушка! Ну что ж вы так себя доводите? У вас же температура. Дома сидеть надо! Вы почти на пять минут отключились, я уж думала «скорую» вызывать.

В голове моей все еще немного шумело, и я плохо соображала.

— Да? А откуда вы знаете, что у меня температура? — спросила я довольно тупо.

— Ребенок ваш сказал, что вы больная. В аптеку пошли. Ну, я лоб ваш и потрогала — а там!.. Вам лежать следует, а не шастать по улицам в таком состоянии, особенно с ребенком!

Я согласно кивнула. Сил разговаривать у меня не было.

— Вам хоть есть кого попросить за вами ухаживать? Зачем вы сами-то в аптеку? — продолжала участливая женщина.

Я отрицательно покачала головой.

— А где вы живете?

— Там, — я едва заметно мотнула головой в сторону Староконюшенного.

Женщина тоже покачала головой и посмотрела на свои наручные часы.

— Домой вам надо, в кровать. Давайте я вас провожу от греха, не то опять не дойдете. У меня еще полчаса до конца обеденного перерыва, уложусь. Я рядом тут работаю. Да и живу тоже близко. Ходить-то вы в силах?

Я опять кивнула и попыталась встать. Ноги были как ватные, но вполне держали мой вес. Женщина подставила мне локоть, и мы медленно пошли в сторону переулка.

— Спасибо вам огромное! — сказала я снова. — Мне, наверное, правда, полежать надо. Я просто в аптеку и за едой выходила.

Моя спасительница окинула меня оценивающим взглядом:

— Продукты-то вы купить не успели?

Продуктов при мне не было.

— Кажется, не успела, — сказала я.

— А родня где ваша?

— Нету у меня родни. Я вообще не местная.

— А где же вы остановились?

— Сняла… Квартиру. На пару дней. У меня… небольшие дела в Москве… — сказала я уклончиво.

Заботливая женщина проводила меня до самой квартиры. На этот раз я вошла в подъезд, почти не оглядываясь. Почему-то с ней мне было не так страшно. Женщина была такая обычная и чем-то похожая на мою маму — химическая завивка, блузка, широкая юбка чуть ниже колена, сумочка из кожзаменителя, полусношенные туфли на низкой старомодной танкетке — казалось, что ничего ужасного при ней произойти просто не может.

— А можно мне сделать один ма-аленький звонок с вашего телефона? — спросила я уже у самой двери в квартиру.

Женщина протянула мне устаревшую модель дешевенькой «Nokia».

Собравшись с духом, я набрала мамин рабочий номер. Послышались гудки, и потом бодрый мамин голос объявил мне, что я попала в Московский пенсионный фонд. «Говорите! Я вас слушаю», — повторяла мама.

Я молчала и, счастливая, слушала мамин голос. Говорить мне ей было нечего. К тому же я боялась, что материнское сердце уловит в моих интонациях что-то подозрительное и начнет беспокоиться. Послушав тишину, мама еще немного поалекала и рассоединилась.

Я вернула телефон женщине и, еще раз поблагодарив ее напоследок, забаррикадировалась на все замки и в изнеможении прислонилась к стене прихожей.

Продуктов купить я так и не успела, а на повторную вылазку после потери сознания посреди улицы, я уже не решалась.

Доесть пельмени, воду из-под крана вскипятить и остудить — и будет питьевая, поискать по телевизору мультфильмы, или научить Дашу играть в крестики-нолики — обдумывала я свое ближайшее будущее. Про Макса я подумаю потом. Вечером. Когда мне станет чуть получше. Или завтра. Я напоминала себе страуса, за неимением песка зарывавшего голову в телевизор.

Даша после моего обморока была тихая и вдруг очень взрослая.

— Тебе сказали, ложись в кровать, — велела она мне.

— А ты что будешь делать?

— Я сегодня буду твоей няней.

Выпив тройную дозу таблеток, я повернулась спиной к тросам за окном, натянула одеяло на ухо и немедленно провалилась в сон.

* * *

Проснулась я уже только к вечеру. Завернувшись в одеяло, я сидела в гостиной, за неимением чая пила простой кипяток и тупо переключала каналы телевизора. Даша крутилась на кухне, играя в хозяйку дома. Перекладывала с места на место кухонную утварь и пыталась приладить кастрюлю в лапы своего зайца. На улице грохотал гром и лил страшнейший ливень. Тросы за окном раскачивались от ветра, но смотреть на них у меня уже не было сил.

По телевизору передавали какую-то чернуху, причем сразу по всем каналам.

Как здесь можно не сойти с ума, если тебя каждый день накачивают такой гадостью? — думала я, болезненно морщась при виде каждого трупа и постоянно переключаясь с канала на канал.

Про мою вчерашнюю старушку не передавали ни слова. Подумаешь, убили бабушку в квартире — тоже невидаль в Москве…

Я продолжала листать каналы.

«…заявил, что кризиса банковской системы в ближайшем времени не предвидится», — бодро заверял с экрана молодой человек в костюме. По его счастливому выражению лица можно было заключить, что вообще-то кризис этот был очень вероятен, и то, что его все-таки не предвидится — потрясающе отличная новость. Я покачала головой.

Мой палец с обломанным ногтем (пилку я так до сих пор и не успела купить) дотронулся до слегка мягкой резиновой кнопочки на пульте, и на экране замигали упаковки сока. Безобразная реклама, сделанная прямо в лоб, без малейшей изюминки. Рекламируют сок — значит, и показывают пакет сока. Ноль фантазии.

Палец коснулся кнопки еще раз.

«…бывшему мэру грозит четыре с половиной года тюрьмы за превышение должностных полномочий…» — вещала милая ведущая новостей.

Я поморщилась. В очередной раз щелкнула пультом.

На экране закрутилась графика заставки какой-то передачи, и в студию вошел подтянутый моложавый мужчина. «Борьба за собственность — это передача для тех, кому есть, что терять. Было ваше — стало чужое. Ваша собственность — это то, что вы можете потерять уже завтра. Поучительные истории про правила и способы борьбы за ваше законное имущест во — смотрите в нашей передаче…»

Щелкнула пультом еще раз и уставилась на балет. По сцене маленькими шажочками поплыли миниатюрные девушки в белых пачках. Смотреть на них было откровенно тоскливо, но зато нервы на этом канале отдыхали.

Отдохнув и заскучав, я переключилась дальше, и с пять минут слушала душераздирающие жалобы современных российских знаменитостей на то, с какой ненавистью прямо в их дома, ночью, когда они и их семьи спокойно спят, кидают бутылки с горючей жидкостью. «…Да от зависти все, душит население она, вот и пытаются поджечь… — уверял с экрана известный актер. — Многие из наших с Валдая уезжать стали. А что сделаешь? Не первый уже поджог… Мы с сыном дом спасли, но без ожогов не остались…»

Вернуться к балету? Или выключить этот телевизор вообще на хрен?

Взяла с книжной полки первую же попавшуюся книгу. «А. Блок» — смотрели на меня с обложки позолоченные буквы. Открыла наугад.

И, наконец, увидишь ты,

Что счастья и не надо было,

Что сей несбыточной мечты

И на полжизни не хватило,

……………………………………….

И только с нежною улыбкой

Порою будешь вспоминать

О детской той мечте, о зыбкой

Что счастием привыкли звать!

Закрыла книжку, вздохнула и закрыла глаза. Я напоминала себе скульптурку из трех обезьянок, виденную мной как-то в Индии: не вижу, не слышу, не говорю… Только дышу еще. Из последних уже сил.

Неожиданно дом прорезал резкий звук дверного звонка. Я подпрыгнула на диване.

Нет! Оказывается, я еще очень даже в состоянии слышать!

Бандиты звонить бы не стали! Или стали? Или если звонят — то это милиция с понятыми и заранее припасенным героином? Я лихорадочно прикинула, смогут ли они выставить железную дверь квартиры, если я откажусь открывать? Хотя в чем смысл не открывать — было непонятно. Все равно они устроят засаду снаружи и выманят меня отсюда, когда у меня совсем кончится еда. Или вызовут дополнительный наряд и выбьют эту чертову дверь.

Я устала бороться за выживание. Судя по телевизору, концовка здесь всегда была одна, и дергаться — лишь продлевать свои страдания.

Подкравшись на цыпочках к прихожей, я нащупала выключатель и зачем-то выключила свет, оказавшись в полной темноте. За дверью было совсем тихо. Осмелев немного, я подкралась поближе и припала к дверному глазку. Прямо на меня смотрело дурацки вытянутое овальное лицо с огромным носом и миндалевидными глазами, накрашенными тушью и голубыми тенями.

Баба. Чужая. Понятая? А где ж тогда наряд милиции?

Лестничная клетка за женщиной не просматривалась. Стоят рядом? Или спрятались и выпрыгнут, как черти из табакерки, едва я открою дверь?

Звонок прогремел еще раз, прямо у меня над головой. Я опять чуть не подпрыгнула от неожиданности.

А, будь уже что будет, к черту!

— Кто там? — спросила я тихо.

— Это я! — обрадовался женский голос за дверью. — Светлана. Я вам сегодня дойти помогла, когда вы в обморок упали.

Тьфу ты, господи!

У меня вырвался вздох облегчения.

— Отойдите, пожалуйста, подальше от двери, я вас разгляжу, — попросила я.

Она сделала шаг назад, и в глазке показались химическая завивка, висячие серьги с крупными камнями и мокрый капюшон дождевика. Лестничная клетка тоже вошла в кадр и оказалась совершенно пустой.

Пошуровав замком, я открыла и впустила промокшую женщину в квартиру, затем тщательно вновь забаррикадировалась на все замки и только тогда вопросительно уставилась на гостью.

— Вы сказали, что одна в Москве. С ребенком и больная. И продукты купить не успели. А я тут недалеко живу, — словно оправдываясь, сказала она. — Купила фарша, наготовила котлет и решила отнести вам. Мне одной столько не съесть. А вы хоть поедите нормально, глядишь — быстрее выздоровеете.

Освободившись от туфель и поставив сушиться открытый зонт, она хозяйственной походкой прошла мимо меня на кухню, оставляя на паркете влажные следы от промокших насквозь эластичных носков. Я машинально отметила, что на левой пятке у нее поехала стрелка, и прошла за ней в гостиную, зачем-то подтирая подошвой кед следы на чужом паркете. Остановилась при входе на кухню, подперев плечом косяк двери.

Я не верила своим глазам.

Светлана оказалась моложе, чем мне показалось днем. Лет сорока с небольшим, слегка полноватая и высокая, с большими руками с полустертым маникюром, она смущенно огляделась по сторонам и, остановившись у барной стойки, стала выкладывать из сумки несложную свою стряпню. Голодный ребенок тут же подскочил к продуктам и стал жадно высматривать что-нибудь вкусное.

На деревянной барной стойке появилась бережно завернутая в фольгу тарелка с котлетами, знакомая мне с детства красно-золотая пачка печенья «Юбилейное», кусок сыра, полбатона хлеба, банка из-под маринованных огурцов, заполненная чем-то жидким, похожим на суп, упаковка чая в пакетиках, банка варенья, полплитки шоколада «Аленка», полиэтиленовый пакетик с домашними блинчиками, вареная картошка в мундире, половина огурца, пара помидоров и кучка яблок. Видно было, что женщина хорошенько порылась в собственном холодильнике и принесла лучшее, что в нем нашлось.

Я завороженно смотрела на растущую на моих глазах кучу еды и молчала, абсолютно пораженная происходящим.

— А у вас вроде бы днем волосы были совсем черного цвета? — спросила Светлана удивленно.

Я очнулась от шока и скосила глаза на висевший на спинке стула парик.

— А-а-а, да… Парик ношу.

Женщина удивилась:

— С такими роскошными волосами — и парик зачем-то?

Она окинула быстрым и неожиданно пронзительным взглядом наше жилище и посмотрела мне прямо в глаза.

— У вас случилась какая-то беда? Да не темните вы, и так все видно. Я от доброго сердца помочь пришла. Вы можете мне полностью доверять.

Я совершенно обалдела от того, с какой расслабленной непринужденностью чужая женщина лезет в мою частную жизнь. При других обстоятельствах я бы, наверное, разозлилась и возмутилась такой беспардонностью. Но в этой гостье, пришедшей ко мне вечером, после работы, по жуткому ливню, да еще с сумкой, полной ее собственной еды, чувствовалась такое искреннее участие и почти материнское сопереживание и забота, что я сдалась.

Устало опустившись на диван, я кивнула, что да, мол, в общем, случилась небольшая беда, можно и так сказать, попыталась поднять голову и проявить мужество и улыбнуться, но вместо этого неожиданно для себя вдруг заплакала. Причем заплакала как-то сразу слишком сильно. Как будто давно ждала такой вот женщины, которая присядет рядом со мной на краешек дивана и будет гладить меня по сотрясающимся от рыданий плечам и голове, и молчать до тех пор, пока мои слезы не кончатся сами, а вместе с ними не выплеснется весь стресс, душивший меня последние сутки.

Час спустя, сытые и почти счастливые, мы все втроем пили чай с блинчиками и малиновым вареньем («Сейчас пропотеете, и болезнь к завтрашнему дню полностью пройдет» — пообещала мне Светлана).

Жизнь опять налаживалась. Как немного, в общем-то, надо человеку, чтобы опять найти в себе силы противостоять обстоятельствам и даже находить в них что-то, способное вызвать улыбку, пусть поначалу только грустную, но — улыбку! Человеческое тепло и участие, возможность выговориться и крепкий чай с малиновым вареньем. У меня не возникло никаких иллюзий, что мои проблемы удастся переложить на чьи-то плечи, но теперь я чувствовала, что у меня есть силы жить дальше. Я подмигнула Даше и налила чай в четвертую чашку, поставленную напротив принимающего участие в чаепитии Васи.

Светлана сидела на стуле вполоборота ко мне, закинув ногу на ногу и все время зачем-то разглаживала цветастую юбку на полном колене. С непривычной для меня откровенностью близкой подруги она поведала мне историю своей непростой жизни.

Родившаяся в арбатских переулках в семье профессора химии и преподавательницы французского языка, она ходила в хорошую школу и собиралась пойти по стопам матери, отдав свое сердце французской литературе. Но, как говорится, сердце — орган капризный и приказов не принимает. Вместо завидного Иняза сразу после окончания школы не внявшая уговорам родителей Светлана вышла замуж за веселого и бесшабашного будущего химика, студента ее отца, частенько бывавшего у них в доме, и вскоре родила ему двойню. Вопрос об институте как-то сразу же отложился на неопределенный срок, и Светлана погрузилась в проблемы пеленок и детского питания. Близнецы росли шумно и весело, а любимый муж после защиты диплома поступил в аспирантуру, и Светлана разрывалась, не зная, кому из трех мальчишек, оказавшихся у нее на руках, она нужна больше. Французская литература присутствовала в ее жизни все меньше и меньше, вытесненная детскими книжками и разложенными везде по квартире, включая даже туалет, справочниками и журналами по химии. Не успела Светлана и оглянуться, как пролетело время. Отпраздновали два события: дети пошли в школу, а муж, ныне кандидат наук, получил кафедру в экспериментальной химической лаборатории. Дом опустел, дети после школы проводили время в различных кружках и секциях, а муж засиживался в лаборатории до полуночи. Добрые соседки по двору подсказывали Светлане, что не бывает таких интересных профессий, и, скорее всего, прямо под носом у счастливой жены и матери происходит банальнейший служебный роман, прямо посреди пробирок. Долгое время моя непрошеная гостья не давала волю своей фантазии и зарождающемуся подозрению, но благодаря настырному участию завистливых соседок однажды все-таки не выдержала, пристроила уже заснувших мальчиков на одну из подруг, взяла такси и поехала прямиком к мужу на работу. И точно… Конечно, не прямо среди пробирок, а на диванчике в задней комнате отдыха любимый муж и был ей застукан с одной из молодых стажерок. Светлана, пожертвовавшая институтом и карьерой ради семьи, разнервничалась и перестала себя контролировать. По лаборатории зазвенело разбитое стекло («Вот тебе твоя химия! Вот тебе твои пробирки! Вот тебе твоя диссертация!» — кричала Светлана, плохо соображая, что делает), испуганная стажерка в расстегнутой кофточке зажалась в дальний угол, а муж в попытках успокоить жену и спасти остатки экспериментальной лаборатории мужественно двинулся прямо на беснующуюся женщину.

— У вас нет закурить? Вообще-то я не курю… — прервала рассказ моя гостья.

Затянувшись сигаретой и прищурившись от дыма, она поведала мне, какая мелкая доля секунды порой в состоянии сгубить всю жизнь. Схватив очередную пробирку, она еще держала ее, когда услышала испуганный крик мужа «Дура! Не сметь! Не ЭТУ!!!», но занесенная для броска рука уже не успела остановиться, и жидкость выплеснулась прямо в лицо неверному супругу. На этом все отпущенное в этой жизни на долю Светланы счастье закончилось. Ни полгода по больницам, ни молитвы и слезы не смогли вернуть мужу ни навсегда изуродованного лица, ни полностью утраченного зрения. Прожить на одну инвалидность не представлялось никакой возможности, и Светлана устроилась на работу, поближе к столь дорогой ей французской литературе, а именно — в книжный магазин. Денег все равно не хватало, жили впроголодь («Хорошо хоть родители помогали, иначе не знаю, как свели бы концы с концами»), а хуже всего, что муж так и не смог простить Светлане своей инвалидности, и в доме царила депрессивная и молчаливая обстановка. Уже подросшие дети перестали бывать дома, используя любой повод, чтобы улизнуть из мрака, повисшего над родителями, а тут еще и грянула перестройка со всеми ее возможностями быстрых заработков. Уставшие завидовать каждой паре новых джинсов одноклассников, близнецы сразу после школы подались в бизнес. В карманах их модных теперь новых курток Светлана стала находить неизвестно где и чем заработанные доллары, а вскоре — и травку, и «еще кое-что похлеще». Слепой и со временем совершенно замкнувшийся в себе отец в вопросах воспитания отпрысков принимал участие слабое и нерегулярное, периодически срываясь на истеричный крик, только отдалявший его от мальчиков. Светлана работала уже на двух ставках в разных магазинах и почти не бывала дома. К тому же после случившегося дети относились к ней как к нервной полусумасшедшей маньячке, изуродовавшей их отца, и к ее голосу особенно не прислушивались. Беда, как известно, не приходит одна. Сначала Костя, один из близнецов, попал в какие-то «разборки по бизнесу», суть которых моя гостья так никогда и не узнала, и с пробитым ломом черепом остался лежать в коме. Потом в семье и вовсе пошла череда похорон. Первым скончался не выдержавший шока отец Светланы, а за ним через год пришлось хоронить и мать. Оставшийся сын полностью отдалился от родителей и вскоре съехал из дома. Светлана осталась наедине со слепым мужем. По ее словам, от сумасшествия спасли только книги и еще раз книги, причем любимая с молодости французская литература оказалась малопригодной для сложившейся ситуации, и на прикроватной тумбочке моей гостьи стала расти стопка совершенно иной литературы, по большей части христианского содержания. От мужа не было никакого толка, а чувство вины при виде его беспомощности давило настолько сильно, что когда, наконец, пришлось похоронить и его, Светлана почувствовала себя даже лучше. Завела спаниеля и, за неимением другого объекта для любви, кормила его не абсолютно несъедобным химическим «Педигрипалом», а свежими говяжьими котлетами.

— Так что я про горе знаю не понаслышке, и взгляд ваш, затравленный какой-то, мне еще днем не понравился, — закончила она свой рассказ. — Сколько мимо меня прошло равнодушных людей, когда я годами мучилась, переживала все это, готовая порой расколотить голову об стену… До того иногда охватывало отчаянье, что я просто не могу теперь оставить человека в беде. Так вот переживешь с мое, сердце-то и откроется. Оно только от горя и открывается, а не от шоколадной жизни. Да и кто еще здесь поможет, если не живые люди? На правительство ни в пенсиях, ни в выплатах да и ни в чем другом рассчитывать особо не приходится… Хотя зачем я все это вам рассказываю? Утешить, наверное, как-то хотела. Да вышло неудачно. Да вы не берите близко к сердцу. Ложитесь сейчас спать, утро вечера мудренее. А завтра я еще зайду, если хотите, мне готовить-то особо не для кого, хоть девчушку вашу порадую чем домашним. Давайте я вас провожу в кровать.

Я уже готова была позволить ей уложить меня в кровать и даже гладить по голове, пока я не засну, но мне надо было как следует замуровать дверь на все засовы после ее ухода, так что от заманчивого предложения пришлось отказаться.

Дождик тем временем успокоился, и на улице разлилась прохладная вечерняя свежесть, наполненная озоном и тихим шелестом вымытой листвы, и я даже нашла в себе мужество распахнуть все окна, включая и то, под которым так и болталась пугающая меня строительная люлька.

Над Москвой опять повисла подсвеченная городскими огнями очередная летняя ночь.

День одиннадцатый

Ночью мне снова снился Макс.

Он пришел в эту снятую мной дыру в Староконюшенном переулке как рыцарь на белом коне, поднялся ко мне в замок на болтающейся на тросах строительной люльке, чтобы протянуть мне руку и разбудить одним поцелуем, забрать из мрака моего тяжелого сна и отвезти на остров.

Что за остров — неважно, абсолютно любой. Тот, где красивый мулат приносит коктейли прямо в уютный пляжный шезлонг (шезлонг мягкой модели, без упирающегося в ребра белого пластмассового корпуса — а значит, остров был недешевый, без переполненных туристами пляжей и забитых детьми клубных отелей, напоминающих бездарные океанские лайнеры).

Мы лежали под раскидистой низкой пальмой, и ветер играл развевающейся тонкой накидкой, наброшенной на шезлонг, бросая ее на раскаленное плечо, и поднимал на коже пушистые, выгоревшие от солнца волоски, а прилипший и уже успевший высохнуть мелкий песок осыпался с тела от прикосновения руки Макса. Его ладонь медленно скользила по моей руке, вниз, к самой кисти, пальцы его переплетались с моими, отрываясь только для того, чтобы дотронуться до запотевшего коктейльного бокала, и опять, уже холодные от соприкосновения с ледяным «Мохито», возвращались к моим пальцам, обвивая их и пытаясь остудить их жар.

Я щурилась от слепящего полуденного солнца, от ярких золотых бликов на мелкой ряби изумрудного моря, и мои сухие губы беззвучно просили остаться здесь навсегда и никогда-никогда не возвращаться в темную и мрачную реальность нашего московского лета. Макс улыбался, и его пальцы продолжали гладить меня по раскаленной коже, но глаза его были серьезны, и он едва заметно качал головой: «Нет, это невозможно».

Почему это невозможно — я не понимала, и вопрос этот сводил меня с ума. Почему нам непременно надо жить тяжело, если счастье всегда так рядом, и достаточно никогда больше не подниматься на трап самолета, и это море и солнце останутся с нами навсегда?

«Нет, — говорили его глаза. — Так только кажется. Все это нереально. Не-реально…»

Я открыла глаза и поняла, что реальность сегодня, и правда, была немного другой. Солнце светило уже вовсю, пылая высоко над крышей соседского дома, из чего я заключила, что проспала как минимум до полудня. Робкий московский ветер чуть шевелил тонкую занавеску, оставляя тросы за окном неподвижными. Я сконцентрировалась на тросах, испепеляя их взглядом и пытаясь нащупать внутри себя обжигающий меня вчера очаг страха, но его там больше не было.

Вскочив одним прыжком с кровати, я поняла, что полностью выздоровела и полна свежести и бодрости.

Сон не желал уходить совсем, и у меня было странное чувство, что Макс где-то совсем близко, я даже оглянулась, но меня это не беспокоило, а наоборот, придавало сил. Запев утреннюю песню, я пошлепала босыми ногами в сторону гостиной. Макс шел рядом.

Моя послушная подопечная уже сидела там. Деловито соскребая варенье со стенок банки, она листала подобранный нами на днях на какой-то из детских площадок комикс.

— Привет! — сказала я бодро и подмигнула.

— Привет.

— Как дела?

Даша подняла на меня свои не по-детски красивые глазищи и грустно сказала:

— Я соскучилась по папе.

— Радость моя! Как мы в этом с тобой солидарны, ты даже не представляешь! Я тоже ТАК соскучилась по твоему папе! И знаешь что? Мы с тобой сегодня придумаем план, как его найти и найдем! Угу?

Даша кивнула:

— А почему папа не едет за нами?

Вопрос был неправильный. Почему Макс за нами не едет — думать было страшно. А от страха я вчера уже заболела, упала в обморок на улице, и продолжать в этом духе не видела никакого смысла.

Похоже, пришла я к выводу, наше месторасположение было ни бандитам, ни милиции неизвестно, иначе они бы уже сюда нагрянули, а, следовательно, в квартире на Староконюшенном мы находились в относительной безопасности. И это уже хорошее начало!

Соорудив нам несложный, но по-русски питательный завтрак из оставленных Светланой продуктов, я уговорила Дарью посмотреть мультфильм, а сама заняла наблюдательный пост на балконе (именно том, под которым болталась люлька) и предалась размышлениям. Размышления выходили медленно и сложно, словно каменный цветок у нерадивого мастера. Особенно мешала люлька, которая привезла этой ночью ко мне моего Макса. Я все время поглядывала на тросы, не едет ли на самом деле Макс, а периодически даже вставала с пола, чтобы перевеситься через перила и обозреть двор — нет ли там Макса на белом коне.

Макса не было ни во дворе, ни в люльке, но радовало то, что и подозрительно припаркованных джипов, и якобы бесцельно прогуливающихся милиционеров нигде тоже не было видно.

Я стряхнула с себя сонное наваждение и вернулась к реальности. Надо все-таки что-то делать. Сигареты и продукты опять кончались, да и денег оставалось уже не так много. Соблазнительным планом было оплатить квартиру еще на неделю, закупить еды и выпивки и забаррикадироваться в неизвестном моим преследователям тихом и добром Староконюшенном. Но я решительно отбросила желание поддаться этой слабости. Во-первых, такой план не привел бы ни к чему иному кроме отсрочки принятия какого-то решения максимум еще на неделю. Во-вторых, в голове постоянно крутились слова Денисова: пока Макс не знает, что мы с Дашей на свободе, а не у Саши, он не может действовать, а тем временем драгоценные дни, когда сделки, лишающие его всей собственности, еще могут быть расторгнуты, истекают. Сколько именно их у Макса было, я так от Денисова и не добилась, но по-любому выходило, что немногим больше недели, а сегодня была как раз ровно неделя с того незадачливого дня, как мы поехали к нему домой, и я убежала с его дочкой.

Единственная неразрешимая проблема… Я не имела ни малейшего представления, как в этом огромном деловом многомиллионнике можно найти человека, о котором я ничего толком не знаю.

— Дорогая, у твоего папы какой бизнес? Аптеки? — спросила я у Даши, войдя в гостиную.

— Бизнес, — согласилась девочка, не отрываясь от телевизора.

Я выключила телевизор.

— Какой бизнес? Аптеки?

— Аптеки. Включи обратно!

— Не включу. Какие аптеки? Как называются? Где они находятся? Ты у папы на работе была когда-нибудь?

— Включи немедленно! Была я у папы. У него секретарша — сука.

— Что?! — я совершенно обалдевала порой от Дашиного лексикона и недетской осведомленности. — Почему сука?

— Мама так говорит.

— А где секретарша сидит? Не в аптеке же?

— Нет. У папы в офисе. Включи мультик!

У Макса есть офис. Ну, разумеется, у него есть офис! Как я раньше не подумала…

— Заинька, а где папин офис? Как он называется или где находится?

Дашины познания о мире, кажется, еще не включали в себя географических ориентиров и сложных названий офисов. Она смотрела на меня ничего не выражающими глазами и просила включить ее дурацкий мультфильм.

Я сделала последнюю попытку:

— Ты к папе в офис на машине приезжала?

— На машине.

— С мамой?

— И с мамой.

— И с папой?

— С папой тоже.

— А это далеко? Там что рядом?

— Речка.

— Большая? Москва-река?

— Ну, такая речка, — Даша повела рукой, показывая, какая речка.

Легче не становилось ни на грамм.

— Золотце, а папины аптеки как называются?

Ничего не выражающий взгляд.

— А больницы у папы есть? Ну, где люди лежат и болеют?

— Больницы, — тупо кивнул ребенок.

— А где ты еще у папы была?

— В зоопарке.

— В каком зоопарке? У папы есть зоопарк?!

— Ну, в зоопарке, — Даша начинала раздражаться моей непонятливости. — Где звери живут. Там есть такой маленький олененок, в пятнышках. Я его кормила. А еще там волки не злые совсем и лиса очень хитрая. Я подхожу, а она спряталась и выглядывает…

— Все ясно про зверей, — оборвала я поток неуместных сейчас детских воспоминаний, поняв, что речь идет об обычном московском зоопарке. — А дома у папы была?

— Была, конечно. Я часто у папы живу. Он со мной всегда играет, и с Васей играет тоже.

— Где, зайка моя, папин дом? В Москве?

— В Москве.

— Где в Москве?

— В Москве. Такой большой город, знаешь, где машины и дома, и много-много людей… — тараторила девочка, продолжая пялиться в выключенный телевизор, будто это могло помочь ей увидеть мультфильм.

— А второй дом — это откуда мы с тобой убежали?

— Убежали.

Даша тупо повторяла мои последние слова, и я вовсе не была уверена, что она вкладывает в них хоть какой-то смысл. Но я вспоминала, что Макс говорил мне, что у него есть московская квартира, где он почти не живет, предпочитая свежий воздух загородного дома.

— Как папин дом называется? Он где?

Сама я ни за что не нашла бы дорогу от Павловской Слободы до загородного дома, откуда впопыхах убежала ночью.

— Ты ж говорила мне уже! Помнишь? Как папин дом называется? А то я забыла. — Я умоляюще сложила руки у груди и повертела у Дашиного носа пультом от телевизора. — Скажешь — включу мультик.

— Веледниково.

Слава тебе господи! Хоть понятно, где дом искать. Не добившись от девочки больше никаких ориентиров, названий и адресов, я вернулась на балкон обдумывать свой план.

Собственно, обдумывать тут было почти нечего. Все и так ясно. Если Макс не получает моих имэйлов (а больше я про него ничего не знала), то единственная возможность его найти — ехать в этот ненавистный мне загородный дом, откуда я еле унесла ноги в ту жуткую ночь. И адрес дома был мне, по крайней мере, приблизительно известен. Я почти уверена, что это чертово Веледниково окажется не таким уж и большим, и обойдя его за полчаса, я узнаю Максов дом с дурацкой античной статуей у входа.

Сердце мое совершенно не лежало к этой поездке, а в душу при воспоминании о той ночи, опять закрался ледяной комочек страха, но делать нечего — никакого другого выхода я не видела.

— Дашуля! — Я вернулась в гостиную. — Ты одна дома посидишь, если я сейчас уеду на несколько часов?

Глаза ребенка немедленно налились слезами и ужасом.

— У-у-у… — заревела она немедленно. — Не-ет, одна не хочу! Мне нельзя одной! Мне мама запрещает! Она тебя точно уволит! Я ей нажалуюсь! Я не хочу одна! Я с тобой поеду!

Брать ее с собой я совершенно не хотела. Мало ли как сложится моя поездка? Да и светиться с ребенком, когда мы обе объявлены в розыск, тоже было неумно. Одна я, в черном парике, спокойно бы прошла никем не замеченная, а с ребенком, да еще зайцем ее чертовым… И ходит Даша все-таки медленно…

План пришел в голову совершенно неожиданно.

Собрав девочку и приладив на голову парик, я перекрестилась и, на всякий случай по-шпионски оглядываясь, покинула наше временное жилище.

Староконюшенный выглядел как обычно безлюдно. Дойдя до детской площадки, остановилась у первой попавшейся выгуливающей свое чадо мамашки (мать с ребенком точно не пойдет гулять далеко от дома, а значит — местная и все тут знает). Поговорив с минуту, узнала адреса всех книжных магазинов в районе. Оказалось, что их всего два, один огромный — на Новом Арбате, и маленький — на Старом.

Решив начать с огромного, я решительно потянула за собой упирающуюся Дашу, желавшую непременно остаться на детских качелях.

Знакомый мне с молодости огромный двухэтажный книжный успел заметно преобразиться. Как и положено нормальному магазину, к книгам теперь был прямой доступ, люди разгуливали между стеллажей и полок, а продавцы, готовые что-то подсказать, стояли почти в каждом отделе.

Отказав себе в удовольствии хорошенько порыться на книжных полках, я пробиралась сквозь покупателей и сканировала взглядом продавцов и, к своему огромному облегчению, на втором этаже в разделе современной западной прозы нашла то, что искала.

Моя вчерашняя Светлана стояла у кассы и, держа в руках несколько новеньких томиков, что-то увлеченно рассказывала молодому парню.

— Здравствуйте, — улыбнулась я ей как старой знакомой, подождав, когда парень наконец отойдет к кассе оплачивать выбранные фолианты.

— Ой! Вы? Как вы себя сегодня чувствуете? Получше? А как вы меня нашли? Или случайно забрели сюда?

Светлана, казалось, обрадовалась встрече.

Заверив ее, что я полна сил и бодрости, а все исключительно благодаря ее малиновому варенью, я раскрыла свои несложные дедуктивные методы («Вы же сами говорили, живете в этом районе, работаете рядом, в книжном, а книжных тут не так уж и много») и подошла к главному вопросу.

— Можно попросить вас о небольшой услуге? Нельзя ли оставить у вас ребенка на вечер? Мне кое-куда съездить надо, и очень бы не хотелось брать Дашу с собой.

Оказалось, что не просто можно, а это даже сделает одинокую женщину счастливой. И пирог она как раз печь собиралась для моей Дашки, и с собакой они вместе погуляют, и вообще все как нельзя лучше и удачнее складывается.

— Я и так хотела вас сегодня с пирогом навестить. А у меня посидеть — это даже удобнее.

Решив, что я заведу к ней ребенка после шести вечера, когда она придет домой с работы, я записала ее адрес и, купив еды и сигарет, пошла домой делать йогу и настраиваться на предстоящий мне вечер.

* * *

Водитель еще раз сверился с картой.

— Ну вот, это и есть ваше Веледниково. Считайте повезло, почти без пробок доехали. А все мост новый, очень кстати тут построили. Умеют, если захотят. Вам куда здесь?

— А тут остановите. Я дальше пешком, — сказала я.

Расплатившись и выбравшись из старенькой «Волги», я огляделась по сторонам. Вокруг царило полное дачное запустение. Меня опять одолели сомнения. А что, если Макса в доме нет? Или ребенок неправильно запомнил название Веледниково? Или здесь не одно, а два Веледниково в районе? Или от Веледниково до Максовского дома пара километров по лесу в неизвестную мне сторону, а Даша называет дом Веледниково просто по близлежащей деревне, до которой на самом деле на оленях?.. Как я вообще отсюда выберусь?

Я сунула голову в опущенное окошко машины:

— А сколько будет стоить, если вы меня подождете и отвезете обратно на Арбат?

Уже собравшийся уезжать водитель озадачился. Глянул на часы на своем мобильном, провел рукой по лбу и неуверенно посмотрел по сторонам.

— Ну, это смотря сколько подождать.

Сколько мне понадобится времени, я не знала. Если предположить самый лучший вариант, что я быстро найду дом, и Макс окажется там, то машина мне вообще больше не нужна. Я представляла себе, как упаду к нему на грудь и долго-долго буду рассказывать обо всем случившемся, и, скорее всего, не обойдется без приличной порции виски, а потом Макс сам все придумает, и мы вместе, уже на его машине, поедем забирать Дашу. Если же его не окажется дома, то передать ему записку через чудом уцелевшую и даже не ведающую ни о чем домработницу, или, если и ее нет, то нацарапать записку и приколоть к двери, займет, наверное, не больше пятнадцати-двадцати минут. Деревня на первый взгляд показалась мне совсем небольшой.

— Минут двадцать-тридцать. Если я не появлюсь, то уезжайте.

— Деньги тогда оставьте за ожидание, — сказал водитель, которому не улыбалось торчать тут бесплатно.

Всунув в окошко несколько смятых купюр, я не спеша пошла вдоль заборов, пытаясь рассмотреть, какой же из домов — мой.

Заборы шли почти сплошной стеной, и все — выше меня. Приходилось то и дело припадать к каким-то щелочкам, чтобы рассмотреть участки. Запомнившегося мне каменного дома в бельгийском стиле с античной статуей у входа нигде не было.

Я завернула на другую просеку и опять пошла вдоль заборов. И тут вдруг посреди безлюдной деревенской дороги увидела черный припаркованный джип. И хотя джипы в России не редкость, сердце мое моментально опять ушло в пятки. Видно, на джипы у меня выработался уже нехороший условный рефлекс.

Джип стоял прямо у забора, а ворота были наглухо закрыты. Дурной знак. Если это машина хозяина дома, то почему он не загнал ее на участок? А если приехал ненадолго, то почему не оставил открытыми ворота или калитку? К тому же проселочная дорога на этом доме заканчивалась, и начинался лес. А я отчетливо помнила с прошлого посещения Максовского дома: у него крайний к лесу участок.

Сердце сжалось у меня в груди, подсказывая, что я нашла нужный мне дом.

Пригнувшись, я быстрым шагом обошла участок и джип и вошла в лес за каменным забором. Обогнула угол и пошла вдоль по узкой, удобно протоптанной кем-то (Максом?) тропинке, пока не увидала заднюю калитку в заборе.

Я была почти уверена, что за ней увижу постриженную лужайку и античную статую у парадной двери в дом. Я подергала калитку, и она оказалась открыта. Выглянув в образовавшуюся крохотную щель, я поняла, что не ошиблась и пришла прямо по адресу.

Максовской машины я нигде не заметила (может, в гараже?), и вообще никаких признаков человеческого присутствия в доме. Не было вынесенных по случаю жары кресел на улицу, все окна плотно закрыты, и сам дом, казалось, погружен в сон.

Я присела на корточки и закурила. Сердце выбивало в груди предательскую чечетку, и дурное предчувствие не оставляло меня — джип здесь припаркован не к добру. Выйти прямо на ищущих меня бандитов мне совершенно не улыбалось, но и уйти, не удостоверившись, что в доме нет Макса, я не могла. Не знаю, сколько бы я так просидела, но вдруг входная дверь дома распахнулась, и на крыльце показался тот, кого я уже отлично знала под именем Колян. Я вздрогнула и прикрыла щель калитки почти полностью, оставив себе лишь узенькую полоску обзора.

Колян покрутился на крыльце, покурил и поплевал на цветущие рядом кусты. Он негромко переговаривался с кем-то по телефону и механически пинал ногой, обутой во все тот же запомнившийся мне пумовский кроссовок, горшок с какими-то растениями, стоявший на ступеньках парадного крыльца.

Стало совершенно очевидно, что Макса в доме нет. Представить, что он позволил бы каким-то отморозкам вот так пинать его цветы и по-хозяйски бычковать окурки в горшки с растениями, было невозможно.

А раз Макса здесь нет, то и мне делать тут нечего. Мысль пытаться оставить записку прямо в руках бандитов мне решительно не понравилась. Не могла же я позволить себе попасться сейчас на глаза бандитам, сесть в тюрьму и бросить несчастного ребенка на руках у одинокой несостоявшейся преподавательницы французской литературы… План мой рухнул в одночасье.

Попятившись в кусты, я отползла с тропинки и в обход участка двинулась к ожидавшей меня «Волге».

— Обратно на Арбат?

Я кивнула, и машина тронулась назад в безопасность моего убежища в Староконюшенном переулке.

— Радио можно включить? — спросила я, боясь остаться наедине со своими растерянными мыслями.

— Чего ж нельзя? Вам какое?

— Не знаю. Любое.

— Ну тогда «Русское радио».

Конечно, русское! Какое же еще радио может отвлечь тебя от русских бандитов? Машина тотчас наполнилась довольно мелодичным женским голосом, с надрывом тянущим песню со смутно знакомыми словами:

…Сердце бьется все чаще и чаще,

И уж я говорю невпопад:

«Я такой же, как вы, пропащий,

Мне теперь не уйти назад».

Низкий дом без меня ссутулился,

Старый пес мой давно издох,

На московских изогнутых улицах,

Умереть, знать, судил мне Бог…

Вслушавшись в слова, я на минуту просто обалдела.

— А можно другое радио? — попросила я жалобно.

— Можно. «Серебряный дождь» пойдет?

— Давайте.

Из радио полился другой голос:

…Этот город самый лучший город на Земле.

Он как будто нарисован мелом на стене.

Нарисованы бульвары, реки и мосты,

Разноцветные веснушки, белые банты.

Этот город, просыпаясь, смотрит в облака.

Где-то там совсем недавно пряталась луна.

А теперь взрывают птицы крыльями восход,

И куда— то уплывает белый пароход.

Этот город не похожий ни на что вокруг,

Улыбается прохожий ни за пять минут,

Помогает человеку верить в чудеса,

Распускаются фонтаны прямо в небеса.

Я не знаю, где еще на этом свете

Есть такая же весна…

Я, пожалуй, отпущу попутный ветер

И останусь навсегда…

— А другое?

Что такое осень? Это ветер,

Вновь играет рваными цепями.

Осень, доползем ли, долетим ли до ответа?

Что же будет с Родиной и с нами?

Осень, доползем ли, долетим ли до рассвета?

Осень, что же будет завтра с нами?

Я вздохнула, и водитель покосился на меня с интересом.

— Ничего не нравится? Сейчас поищем еще…

Снова покрутил ручку радио.

…All you need is love,

All you need is love!..

Я посмотрела умоляюще:

— А еще другое? Последний раз?

На этот раз вместо песни мы нарвались на читаемые речитативом стихи:

…Мне осталась одна забава:

Пальцы в рот — и веселый свист…

— Ну вот. Есенин хоть годится? — спросил водитель.

— А давайте вообще без радио, в тишине поедем? Лучше уж с мыслями… — я сглотнула опять начинающиеся слезы.

Водитель равнодушно пожал плечами и выключил звук. Стало слышно, как урчит видавший виды мотор его старенькой «Волги».

— Ну, с мыслями так с мыслями. Как вам будет угодно. Только по мне — так уж лучше с радио. А то мысли — дело опасное, до нехорошего могут довести.

* * *

С мыслями… Мыслями…

С мыслями («дело опасное») у меня было совсем плохо.

Ехать домой на Староконюшенный совершенно расхотелось. ЧТО я скажу Даше? Что не нашла ее папы? Что не имею больше ни малейшего представления, как и где его искать? Что мы с ней теперь будем жить вместе в противной полупустой чужой квартире до тех пор, пока у нас не кончатся деньги, а потом я пойду в милицию, сдамся и сяду в тюрьму, откуда, вероятнее всего, больше никогда не выйду, а Дашу отдадут матери, и Макс останется на полном нуле и начнет жизнь заново?

Пока мы доехали, в Москве уже начались красивые сиреневые сумерки. Попросив остановить машину, я вышла у метро «Киевская», и ноги сами повели меня в сторону недавно построенного стеклянного моста через реку. Облокотившись о каменный парапет набережной, я смотрела на уходящую куда-то воду, и мысли мои текли на грустный философский лад.

Вот так, думала я, нас рождают, забыв предупредить, что теперь со всем этим надо лет семьдесят делать, и мы, как палочки-веточки, соринки в безбрежных жизненных водах куда-то плывем себе по течению, и что нас ждет впереди — даже не догадываемся. Вернее, в самом-самом далеком будущем концовка у нас известная, но мы живем так, как будто именно этого мы и не знаем. Как будто мы вечные, и все это никогда не закончится. Пытаемся биться за место под солнцем, будто его можно забрать с собой.

Мимо меня по набережной проехал троллейбус. Прилипнув к окну расплющенным носом, на меня уставилась из него маленькая девочка. Я помахала. Она отлипла носом от стекла и, улыбнувшись, словно на минуту солнышко из-за туч вышло, тоже помахала мне.

Когда-то давно (было ощущение, что настолько давно, как будто уже в прошлой жизни) я ездила на этом троллейбусе номер тридцать четыре каждый день в школу. Вот так же расплющивала нос о грязное стекло и смотрела на взрослых теть, которые, возможно, так же стояли, облокотившись о парапет Москвы-реки, и в полной безысходности смотрели на уходящую воду.

Я попыталась понять по воде, в какую сторону она течет, но темная в быстро сгущающихся сумерках река, казалось, двигалась без направления. Тогда я плюнула в воду, чтобы посмотреть, куда будет двигаться слюна. Но, едва коснувшись поверхности, она тотчас растворилась и пропала. В голове крутилась навязчиво привязавшаяся песня «Русского радио»:

…Низкий дом без меня ссутулился,

Старый пес мой давно издох,

На московских изогнутых улицах,

Умереть, знать, судил мне Бог…

Неужели это было все? Больше я ничего не могу сделать, чтобы найти Макса, и мне отсюда уже не выбраться? Растворит меня Москва в себе и не заметит так же, как и мой плевок в водах этой реки? Была Ксения — и не стало, и никто, кроме мамы и папы ничего и не заметит. Стало жутко стыдно перед родителями, страшно представить себе, какую боль им придется пережить, навещая меня в Бутырке, или куда тут сажают наркодилеров? Лучше уж вообще исчезнуть, никогда не пользоваться правом одного звонка, не биться и не нанимать адвоката, и родители, возможно, подумают, что я уехала в Голландию и забыла позвонить. Совсем забыла? Навсегда?

Было ясно, что в такое они все равно не поверят, начнут меня искать, пойдут в милицию, и им сообщат, где я и за что сижу.

Или бежать, пока не совсем поздно? Купить поддельные документы? Вылететь первым же рейсом куда угодно? А там как-то добраться до Амстердама, и никогда больше оттуда носа не высовывать? Не хватит же у Саши наглости подавать меня в розыск в Интерпол? Да и кто в Европе будет подкладывать мне наркотики при задержании? Там такими вещами никто не занимается.

Оказаться в своем любимом тихом городе из коричневого кирпича и мощеных мостовых… Пристегнуть велосипед к чугунной решетке моста, забиться во внутренний дворик моего офиса, и, положив подбородок на согнутые коленки, дуть на горячий мятный чай и пролистывать страницы бухгалтерии… Ездить осенью в Италию на просмотры уютных старинных особняков, гулять, шурша листвою под ногами в амстердамском лесу, коротать вечера в тихих маленьких ресторанчиках на каналах, заказывая суп из лобстера и мою любимую утку с грушами… Мыться под насадкой «Tropical Rain», носить свою приличную и чистую одежду, взятую из удобного большого шкафа, спать на мягком атласном белье…

Я посмотрела вниз на свои черные от грязи, а не так давно — еще белоснежные кеды, и, впервые за многие годы, откусила ноготь. Грызть ногти оказалось вкусно и почему-то очень успокаивало.

В конце концов, вся эта московская история — не мое дело. Какое отношение ко мне вообще теперь имела эта странная страна, где я то и дело плакала, — то от горя и свалившегося на меня ужаса, то от потрясения человеческими судьбами, поступками и, наконец, совершенно рвущими душу песнями на радио?

Позвонить Вике из телефона-автомата, предупредить, где я оставлю Дашу, наврать ребенку, что отошла за мороженым, и оставить ее одну на каком-нибудь углу, где ее скоро подберет мамаша? Какая бы сука она ни была, но ребенку-то с матерью точно лучше, чем вот так скитаться со мной по съемным квартирам и питаться чем бог пошлет. Бог, правда, послал нам совершенно потрясающую Светлану с ее домашними блинчиками, вареньем и супами, но не можем же мы долго пользоваться гостеприимством и щедростью нашей случайной знакомой… А Макса просто бросить разбираться с его украденным бизнесом? Отдать ребенка в руки матери — это то же самое, что отдать бандитам. Манипулируя на его отцовских чувствах, Саша благополучно отберет у Макса всю его собственность и, возможно, на этом все и закончится. Не будет ведь Саша его потом и убивать.… Или будет? Хотелось позвонить Денисову, который так хорошо умел предсказывать мотивы и действия своих российских современников, но эту мысль я отбросила как невозможную. Слышать его противный голос я заставить себя не могла.

Но бросить Макса и убежать значило дать в очередной раз Злу одержать победу… В очередной раз Добро у нас оказывалось слабой стороной, излишне интеллигентной и запуганной, а Зло цвело, всем своим ядовитым видом подавая пример для подражания, чтобы и новое растущее поколение уже не сомневалось, что надо делать для того, чтобы преуспевать в жизни. Не слишком ли много в России развелось таким образом уже гадости и подлости, а все хорошее давно залило свои стыдливые глаза водкой по русским кухням? Почему Добро всегда оказывалось слабым?

Вспомнилась сказка про медведя и мужика. Что-то они сажали там постоянно, вершки и корешки. И каждый раз умный мужик оказывался хитрее бедного лесного жителя. Выберет наивный медведь себе корешки, мужик посадит что-то в свою пользу, решит медведь остановиться на вершках, наглый мужик посадит что-то с вкусными корешками. Как ни крути, выходило, что Зло всегда побеждало, и более того, победы его аж были воспеты в русском фольклоре и с детства внушались подрастающему поколению в качестве примера, как «умно» надо жить. А мне лично, всегда, даже в самом детстве, было жалко того медведя. Я вспомнила, как спросила у мамы, почему медведю так ничего никогда и не достается, а она посмотрела на меня грустно, закрыла книгу и ушла курить на кухню.

Но что я могла сделать теперь? Макса или закрыли где-то (не думать, не думать о плохом!), или просто напрочь изолировали от моих имэйлов, в Веледниково вместо него поселились бандиты, никаких других его адресов я не знаю, а единственная связь с ним через его бывшую жену оказалась предательской и чуть не стоила мне жизни. Если бы не случайно посланный мне Богом мальчишка-клоун, не стояла бы я здесь сейчас, печально наблюдая темнеющую Москву-реку.

Если трезво взглянуть на вещи, то могла я не больше моей мамы в том случае со злополучным вопросом о медведе, — пойти на кухню и закурить. А именно — поступиться гордостью, вернуться к Денисову, попросить раздобыть мне поддельные документы и валить отсюда в Амстердам подобру-поздорову. И, как бы мне не было тошно от такого решения, похоже, в сложившейся ситуации, все другие были полным безрассудством.

Понуро перейдя реку через новый мост и даже не взглянув на открывающийся с него вид, я побрела в арбатские переулки к Светлане. Забрать Дашу, позвонить прямо сегодня вечером ее матери, договориться, где я оставлю ребенка, пообещать, что не буду пытаться искать Макса, надеяться на то, что раздобыть поддельные документы через Денисова вполне реально и по ним мне удастся уже через несколько дней уехать отсюда к чертовой бабушке! А с мамой я буду, как и раньше, встречаться на нейтральной территории. Она и в Лондоне еще не была, кажется? Да и мало ли мест на планете, получше и поспокойнее этой Москвы?

На душе у меня скребли кошки, а под языком собиралась какая-то кислятина, из-за которой лицо перекашивало в гримасу отвращения к жизни. Петляя по переулкам и даже не пытаясь искать оптимального маршрута в запутанных улочках старого центра, я шла, глядя себе под ноги, пинала мелкие камушки под ногами и решала дилемму: что лучше: купить коньяка и напиться побыстрее или наказать себя и растянуть муку на две бутылки сухого вина? Эффект, на который я надеялась, в обоих вариантах ожидался практически одинаковым: полная потеря рефлексии, звонок Дашиной маме, потом звонок Денисову, потом спать пару дней, пока мой бывший любовник не раздобудет мне документы. И в любом состоянии (придется докупать алкоголя, поняла я) — добраться до дома и постараться забыть все мои московские приключения, как страшный сон (и еще, и еще докупать вина, пока психика сама как-то не упакует произошедшее в тот вид, в котором его уже можно будет навсегда забыть в отдаленных уголках памяти).

Я прикинула, что там только не валяется уже, в этих отдаленных уголках… Вот бы забраться туда с пылесосом, засучив рукава застиранного халата, и хорошенько там разобраться… Халат представился такой: темно-синий, хлопковый, с накладными карманами, в каких в школе нас заставляли ходить на уроки труда — бр-р-р, мерзость! Откуда вообще берутся подобные образы? Застиранного халата у меня сто лет уже как не было.

Откуда мы все вообще беремся, и какое неожиданное влияние на наши мысли и поступки оказывают якобы забытые нами мелочи типа застиранных и ненавистных в детстве халатов для уроков труда? А растянутые на коленках тонкие синие спортивные штаны, походив в которых на уроки физкультуры, я потом лет десять пыталась избавиться от комплексов, что я глиста? А сшитый бабушкой жуткий мешок с не менее жуткой сменной школьной обувью, которого никогда-никогда не оказывалось на крючке в школьной раздевалке, и, найдя его, с ясными отпечатками пинавших его мальчишечьих ботинок, где-нибудь в дальнем углу гардеробной, я плакала от жалости к своей обуви (я думала, ей было больно), и от собственной беззащитности перед «сильными мира сего». «Сильными» в тот момент были школьные мальчики. А еще более сильными — дворовые мальчики, при виде которых я терялась от ужаса и стеснения и, прижимая к груди мешок с униженной сменной обувью, убыстряла шаг и пыталась идти некрасивой походкой — специально, чтобы они вообще меня не заметили. Сколько же лет потом я потратила, чтобы научиться ходить красивой походкой?

Все это, все эти сменные обувные мешки, синие тренировочные штаны и халаты для уроков труда (о боже, у халата еще были коротки рукава, что делало мои и без того худые руки просто чудовищно длинными и тощими!), а главное, — все полученные из-за моего закомплексованного поведения школьные обиды, ответы на которые до утра крутились в моей детской голове, мешая заснуть, но никогда-никогда не были сказаны мною вслух в глаза обидчиков, — все это валялось где-то там по уголкам памяти, и сейчас я готовилась положить туда еще один увесистый сверточек с очередным кирпичом — сверточек с моим предательством, вызванным страхом и бессилием, который останется у меня после этой поездки на Родину.

Весы качнулись последний раз и великодушно склонились в сторону коньяка. Я завернула в Староконюшенный и увидела малюсенькую продуктовую лавку с безобразными решетками на окнах. А как насчет оформления витрин? Представила дизайн, который сейчас согрел бы душу. Выглядел он как большой белый плакат-растяжка с толстыми черными буквами: «Дешевый коньяк». И все, и нечего лицемерить, а то дизайн витрин… Кому он, к черту, нужен в наше непростое время?

Магазин выглядел как сельский лабаз: крохотный зал, раза в два меньше, чем моя гостиная в Амстердаме, с трех сторон по периметру огражденный прилавками. Каждая стена была украшена номером: 1, 2 и 3, написанными, как я и мечтала — на простом листе бумаги форматом А4, а за каждым из трех прилавков стоял свой продавец. Похожи они были как близнецы: три усталые девицы под окном, бесцветные и безвозрастные, с одинаково застывшими гримасами, определить которые можно как «чувство превосходст ва над покупателем».

— Коньяк подешевле и пачку… Нет! Две пачки «Marlboro», пожалуйста, — обратилась я к одной из них.

— Сигареты во втором отделе, — сказала девица, кивнув на стоящую напротив продавщицу.

— Господи боже! У вас тут не только прилавки, но еще и по отделам разбито? Круто! — выдохнула я с уважением к такой непоколебимой никакими перестройками консервативности.

Бесцветный полиэтиленовый пакетик тоже стоил денег — семь рублей! Я в шоке проморгалась и покачала головой.

— А что вы хотите? — спросила продавец с заранее заготовленной агрессией.

— Я? Я ничего уже не хочу кроме коньяка, — сказала я совершенно серьезно. — Хотя знаете… Дайте что-нибудь еще на закуску. Что у вас есть?

— Мармелад «Лимонные дольки» берут обычно под коньяк.

— Да? — Странный выбор, но, наверное, местным было виднее. — Ну дайте мне тоже лимонные дольки. Чтоб жизнь вообще медом не казалась. А то хорошо мне сегодня — нет слов!

Продавцы переглянулись, показывая взглядом, что «ходют тут»… «понаехали» в Москву идиотки типа меня…

— Да они сладкие. Мармелад же все-таки, — успокоила меня самая добрая из трех сестер.

Светлана жила в моем же Староконюшенном, на два дома дальше нас с Дашей. Засовывая на ходу в рот лимонные дольки, я вспомнила, что ничего сегодня толком не ела. Дольки оказались не просто сладкие, а приторные, и сахарный песок неприятно прилипал к пальцам.

— Хорошо прошла поездка? — спросила Светлана, открыв дверь. Потом присмотрелась ко мне повнимательнее и утешила: — Да все проходит. Перемелется — мука будет.

Я кивнула. Куда и зачем я ездила, я решила ей не рассказывать. Целее будет. Связываться со мной людям было опасно, и я старалась никого по возможности не вовлекать в детали своих приключений.

Забрав сонную уже девочку, я пошла домой. При приближении к ведущей в наш двор арке у меня привычно защемило от страха сердце. Оглянулась, вошла в арку, притормозила, выждала минуту и резко выглянула. Никого. Такими же уловками и оглядками добралась до подъезда. Двор казался абсолютно пуст.

Благополучно миновав основные опасные точки: подъезд, расстояние до лифта, выход из лифта на нашем этаже, я успокоилась, только забаррикадировавшись на все засовы железной двери.

— Ты у тети Светы поела? Тогда мыться и спать! — скомандовала я, решив, что пока я достаточно напьюсь, чтобы позвонить Дашиной маме, ребенок поспит спокойно хотя бы пару часов.

Назначать передачу ребенка в этой квартире я посчитала неразумным. Мне еще пригодится этот адрес, чтобы было где отсиживаться, ожидая, пока Денисов сделает мне поддельные документы на выезд. Так что придется после звонка будить Дашу и отводить куда-нибудь к ближайшей станции метро, где ее и подберет мамаша.

— А тетя Света сказала, что я очень красивая, — сказала девочка, раздеваясь у зеркала.

— Конечно, солнышко, ты очень красивая. Посмотри, какие у тебя яркие большие глазки. Как у твоего папы…

Пускай растут дети, которые не считают себя глистами, не носят жутких халатов и не переучиваются потом во взрослом возрасте красиво ходить! Может быть, Даше удастся прожить так, что ей потом не придется в середине жизни пылесосить по дальним углам своей памяти, выметая оттуда все скопившиеся за годы унижения, оскорбления, предательства и подлости, которые пришлось молча стерпеть или сделать самой… Я же просто налью туда себе сейчас для дезинфекции коньячку.

— Ты очень красивая, моя радость! И скоро поедешь, наконец, жить домой.

— К папе?

Я вздохнула:

— Нет, зайка. К маме.

— А к папе мы когда поедем?

— Ты — потом. А я — никогда. Мне пора уезжать уже. Я тут у вас загостилась. Мне тут не место. В смысле — просто нет для меня места тут, тесно у вас, самим ничего не хватает, вот и толкаетесь… И больно, надо заметить, толкаетесь так! До слез больно!

Даша посмотрела на меня внимательно:

— А ты где живешь? У вас там не толкаются?

— И у нас, конечно, тоже толкаются. Но шутя. Не больно. И всегда потом говорят «Sorry». А у вас толкаются — так толкаются, киска моя. Мне выпить надо, а ты ложись. Скоро-скоро ты поедешь к маме.

— А сказка? — спросила Даша с вызовом. — Почему ты мне давно сказку не рассказывала?

— Сказку?

Мне было жаль расставаться с ребенком, в душе что-то тянуло и щемило, и я была рада полежать с ней в обнимку, рассказывая ей сказку и глядя на прощанье в Максовские ее глаза. Я откупорила крышку бутылки и, прихлебывая коньяк прямо из горлышка, накрылась одеялом и прижалась к лежащей девочке, накручивая ее кудряшки себе на пальцы.

— Значит, так… Сказка… Про что сказку хочешь?

— Про маленькую девочку, которая заблудилась в лесу!

— Хорошо. Жила-была маленькая девочка… — я поцеловала Дашу в висок и сглотнула идиотские слезы. — Жила она хорошо. Ходила в школу и получала там хорошие оценки. Домик у нее был свой, ремонт она недавно сделала, красиво вышло, и душу ей очень грело…

— Маленькие девочки не делают ремонт! — возразила Даша.

— Ну почему не делают? Ну ладно, пускай не делают. Короче, жила себе девочка, жила, но что-то ее мучило, чего-то ей не хватало…

— Чего?

— Не знаю чего. Она и сама не понимала. Чего-то «настоящего».

— А у нее родители были? Они ее любили?

Я прихлебнула коньяку.

— Были, конечно, у нее родители. И любили ее очень. Но она тоже хотела любить кого-то, понимаешь? Вот у тебя есть твой Вася, и ей тоже кого-то хотелось иметь.

Даша понимающе кивнула и прижала зайца покрепче к груди.

— Дальше рассказывай!

— Ну, а дальше прознала девочка, что есть такой большой лес неподалеку, и там живет волк. Сильный такой, красивый… И решила девочка пойти в лес к нему знакомиться.

— А почему волк к ней сам не пришел знакомиться? — спросила Даша.

— Волк был очень занят делами.

— Как папа?

— Ну, приблизительно. Не перебивай. И пошла, короче, девочка в лес. Одна, как и положено в хорошей сказке. А там в лесу такое творится! Девочка и не знала, что такое бывает! Кругом бегают злые животные…

— Какие?

— Шакалы, наверное. Такие, знаешь, с острыми зубами, злобные — ужас, но при этом с поджатыми хвостами и облезлые. И они ее закружили, она от них побежала, упала, встала, опять бежит… Еле оторвалась. Смотрит: а вокруг черт-те что. Все деревья местами поменялись, тропинки никакой не видно, ночь начинается, стемнело, ночевать негде и есть нечего. Ну, наша девочка оказалась находчивая, прямо как ты, и смелая. Она легла спать прямо на полянке. Помнишь, ты тоже на полянке со мной спала?

Даша кивнула и прижалась ко мне теплым мягким и доверчивым комочком.

— А зачем шакалы ее съесть хотели?

— А у нее пирожки были вкусные для волка с собой, она напекла и принесла. И от нее пахло ими, вот шакалы и захотели ее пирожков. Ты все время перебиваешь! Ну так оно и пошло, короче, дальше. Девочка не может из леса выбраться. Кружит-кружит днями напролет, а спит под деревом. Кругом шакалы рыщут, ее ищут. Они учуяли запах девочки в лесу и спать не могут, хотят пирожки у нее отнять, а саму ее съесть. Девочка научилась спать высоко на деревьях, чтобы шакалы не достали.

— Они прыгать не умели?

— Не умели. Но спать на дереве было очень неудобно. Заснешь крепко — упадешь. И вот девочка плохо спала и плохо кушала…

— Пирожки не кушала?

— Нет. Они для волка были. А то он с голоду умирал.

— А что кушала? Ягоды?

— Грибы в основном. Сырые.

— Как?! — у Даши расширились глаза от ужаса.

— А так. Все лучше, чем на лес этот трезво смотреть. Ты вырастешь — приедешь ко мне в гости в Амстердам, я тебя угощу. У нас тоже они есть. Но ты смотри, так никогда сама в лесу не делай!

Я спохватилась. Господи! Чему я учу ребенка? Но ничего, еще пару часов, и все, — вернется Даша в свой нормальный мир с приличными нянями, которые коньяк при детях не пьют и идиотские сказки не рассказывают.

— Стала девочка искать волка тогда. Ну чтобы он шакалов съел, и ее спас. Ищет — не может найти. Волк пропал как будто. Как будто его самого шакалы съели.

— А они едят волков?

— А бог их знает. В лесу этом все такое странное было. Девочка же не из леса, а из города, она и не знала толком, кто тут кого ест на самом деле.

— Ну а чем потом закончилось?

— Закончилось? А ничем. Устала девочка очень. Волка не нашла. И пошла к шакалам мириться. Отдала им пирожки, а они ее за это из леса вывели обратно в город.

— И все? — Даша была разочарована. — А волк?

— А волк с голода умер без пирожков. В городе у девочки в газетах потом об этом писали. Нашли, мол, мертвого волка в лесу.

— А девочка?

— А девочка всю оставшуюся жизнь плакала.

— Волка было жалко?

— Да всех ей было жалко. И волка. И себя. Она же так одна и осталась. И главное, шакалов тоже было жалко! И лес было жалко этот дремучий, и всех его других лесных жителей…

— Кошмарная какая сказка! Давай придумаем по-другому! Ну чтобы все хорошо кончилось! Пусть она найдет волка, и он съест всех шакалов!

— Пусть.

(«Пусть Антон отвезет холодильник на дачу!»)

— Ну, правда! — требовала девочка.

— Ну, правда! Что она могла-то, девочка эта? Одна, в лесу? Устала она совсем уже, понимаешь? И не могла ничего!

— Неправда! Так нечестно! Папа говорит, что мы можем все, что захотим. Надо только в это верить точно-точно, и оно случится! Что в этом весь секрет! Почему у тебя щека блестит? Ты плачешь?

— Нет, золотко мое любимое! Я не плачу. — Я поцеловала ребенка и уютнее подоткнула вокруг нее одеяло. — Все. Спи. Я рядом.

Выключив свет, я поплелась на кухню, прихлебывая янтарную обжигающую жидкость прямо из горлышка.

— Пусть она нашла волка, и он съел всех шакалов! — донесся до меня требовательный детский голос из темноты оставленной мной комнаты.

* * *

«Пусть… Антон отвезет холодильник на дачу…»

«Низкий дом без меня ссутулился,

Старый пес мой давно издох,

На московских изогнутых улицах,

Умереть, знать, судил мне Бог»

«А что вы хотите?!»

Стены кухни натуральным образом плыли у меня перед глазами, а в ушах звучали обрывки услышанных где-то и когда-то фраз.

Фрейда бы сюда, разбираться с памятью…

Или пылесос и синий халат…

Хороший коньячок. Де-ше-вый… а хо-ро-ший какой…

Глаза мои были сухие, и я подумала, что больше никогда-никогда в жизни не заплачу. Слезы кончились навсегда, и душа стала иссохшая, как пустыня.

Пришла в голову теория: душа — это земля, из которой мы все вышли, и питается она человеческими слезами. А когда жизнь складывается так, что плакать мы больше уже не можем, то душа, оставаясь без влаги, превращается в растрескавшуюся и ссохшуюся пустыню. И тогда приходит смерть. И с этого момента человеку становится легко жить… С одной лишь оговоркой: он уже мертвый…

В ушах продолжался концерт по заявкам пьяных зрителей.

«…Мне осталась одна забава:

Пальцы в рот — и веселый свист…»

«Пусть она нашла волка, и он съел всех шакалов!»

«Папа говорит, что мы можем все, что захотим. Надо только в это верить точно-точно, и оно случится! Что в этом весь секрет!» Угу! Какой у тебя УМ-НЫЙ папа… золотко ты мое… И где только тут таких пап у вас штампуют? И куда они потом самоустраняются, когда так нужны?!

«А шакалы едят волков?»

А шакалы все едят, наверное. И никогда не плачут… Им все по фигу… Где тут была моя вторая пачка сигарет?

Ак-ку-ратненько, держась за вот этот стульчик…

Черт, стульчики они тут делают!

А… По фигу… Держась, значит, за стеночку… Стенки-то тут не падают у них?! Правильно! Па-дают стеночки тоже!

Гооовно-страна! Ничего нормально сделать не могут, даже стен!

Куда я там звонить-то собиралась? Дашиной мамаше? Это которая уже разжилась двумя моими сумками? Из последней коллекции? Вот дрянь, а?!

Ничего… Доберусь до дома, куплю себе самую лучшую сумку… И съем… Ха-ха-ха…

Меня просто душил неостановимый хохот.

… и съем!..

Шакалы у них тут, значит, едят волков?!

А девочки у них тут не едят, случаем, шакалов?

Весь расчет на что? На слабых девочек? Пугливых таких, в синих халатиках…

Устав сама от себя и внимательно рассмотрев обнажившееся донышко пустой бутылки, я закурила стотысячную за этот вечер сигарету…

Никуда я к черту отсюда не поеду! Не жить мне потом с такими кирпичами по углам памяти! Никакие душевые насадки и коньяк не спасут убитой души отца русской аристократии…

Но ЧТО я могу сделать?!

И вдруг ПЛАН — совершенно безрассудный и при этом абсолютно действенный и реальный, пал мне на голову прямо с разверзшихся небес! Кто сказал, что я ничего не могу сделать? Кто сказал, что слабые девочки в халатиках никогда не найдут в лесу волка?

Я прошла к Даше в комнату и осторожно дернула за зайца. Ребенок крепче прижал к себе игрушку. Тогда я по очереди разжала ее пальцы и вложила вместо зайца ей в руки запасную подушку.

Вася! Друг ты мой, Вася! И как я сразу не додумалась! Другие зверушки из леса давно уже помогли моей девочке! Зайцы, например! Чем не помощники?

Убедившись, что процедура подмены игрушки прошла удачно и ребенок продолжает крепко спать, я вышла из комнаты.

Остап! Поедем на таксо!

Я наблюдала почти со стороны, как неожиданная решимость придала мне сил. Стены продолжали слегка разъезжаться в разные стороны, но это вовсе меня не смущало.

Я напялила на голову парик. Долго хохотала истерическим смехом, поняв, что надела его задом наперед. И откуда у меня вдруг такая че-лоч-ка? Ха-ха…

Засунув в карман деньги и пачку сигарет, я разомкнула все засовы и вышла на спящую лестничную клетку.

«Если есть в кармане пачка сигарет… и билет на самолет с серебристым крылом…»

Во! Уже до Цоя докатились! А кроме пачки сигарет у меня и правда больше ничего не было. Даже билета на самолет! Даже сумки, куда можно положить все это… Ха-ха!.. А ведь когда-то, еще не так давно, у меня были и сумка, и билет… Или так только казалось? И когда это было? В прошлой уже жизни?

Спустилась на лифте на первый этаж. Выглянула. Никого.

Девочки едят шакалов? Нет, говорите?! Да что вы говорите!

У вас тут девочки пугливые, наверное? Или просто не голодные? Или, может, у них, в отличие от меня, есть билеты на самолет?

Улица тоже шаталась, а вместе с ней — и столбы фонарей, и стоящие по сторонам старинные особняки.

А ведь Москва — красивый город, в общем-то…

Если вот так вот, после коньячка-то…

На московских изогнутых улицах,

Умереть, знать, судил мне Бог…

Господи, вот привяжется же песня иногда, а?!

Пошатываясь и продолжая истерично хохотать, пытаясь представить, как я выгляжу со стороны: пьяная, шатающаяся и сгибающаяся пополам от смеха девушка в грязных кедах, посреди ночной улицы, прижимающая к груди когда-то белого огромного зайца — я дошла до Светланиного дома. Позвонила в дверь.

Светлана выглядела как свеже разбуженный немолодой человек: щека примята, маленькие ненакрашенные глаза испуганно моргают, рука придерживает на груди расстегнутый халатик. Не синий.

— Эт-то мы, — сказала я бодро и качнула головой зайца, чтобы он тоже поздоровался. — Из-звините, что поздновато зашли и без звонка. Мне звонить-то вам, в общем-то, неоткуда. Можно вас еще раз, после-е-дний разик совсем, напрячь по моим делам?

Светланина вдруг оказавшаяся могучей рука втащила меня в квартиру.

— Вы с ума сошли? Что вы делаете? Да вы же совершенно пьяная!

Я кивнула:

— Ну, есть немного. Это так… Для смелости. Не обращайте внимания, короче. Или, как это говорить по-русски?.. — специально исковеркала я на иностранный лад слова. — Дэло житэйский?

И неожиданно получила оч-чень отрезвляющую пощечину.

— Ого! Зачем ви драться? Что я вам сделать?

И тотчас получила вторую пощечину. Обе щеки запылали, а Светлана уже втащила меня за руку на кухню и протягивала мне стакан с ледяной водой из-под крана.

— Я из-под крана не пью, — пыталась я слабо возражать. — Там сплошная инфекция. Не очищается вода в Москве нормально.

— Зато мозги от нее нормально очищаются! Пейте!

Я послушно выпила полный стакан воды и присела на краешек табуретки.

— Лучше? — спросила хозяйка дома.

— Ну, так…

— Значит, еще стакан, и нашатыря сейчас дам понюхать. Сидите тут.

— Ой, нашатыря не надо!

— НАДО!

Я вопросительно посмотрела на Васю. Вася кивнул.

— Ну, если вы все настаиваете…

Под нос мне уже совали ватку с невероятным запахом.

— У-у-у-уфф!

— Лучше?

Я потрясла головой, сгоняя опьянение. Мир неожиданно выстроился ровнее, и стены перестало качать.

— Лучше. Только не надо больше этого вашего нашатыря, о’кей? Я вас просто попросить хотела. Посидеть пару часов с Дашей. У меня дома. А то она уже спит, будить жалко. Ребенок все-таки…

Я умоляюще сложила руки на груди и подняла, как мне казалось, несчастный взгляд на женщину.

— Посидеть — нет проблем. Но не раньше, чем вы объясните мне, куда вы решили посреди ночи и в таком состоянии отправиться.

Я отрицательно покачала головой:

— Вам же лучше ничего не знать. Без объяснений — не посидите? Я должна, просто обязана, попытаться сделать кое-что хорошее. Понимаете? ХО-РО-ШЕЕ! И можно у вас одолжить ножницы, иголку и нитки?

* * *

Удивительные все-таки люди живут в этой, на первый взгляд, дикой стране, думала я, шагая обратно в нашу с Дашей квартиру. Переодевшаяся в кофту и полосатую юбку и накинувшая на плечи очень русскую шаль Светлана молча стучала каблучками по мостовой спящего города.

— Хотя бы утра подождите, — попросила она.

Я отрицательно мотнула головой:

— Не могу. Утром ничего уже не получится. Надо ехать сейчас.

Вот возможен ли был весь этот бред в Голландии? И где, скажите на милость, нашла бы я там такую женщину?! А веселого клоуна Олега, спасшего мне жизнь? А трогающих душу водителей «девяток» или цирковых грузовиков, готовых забесплатно отвезти совершенного чужого человека на другой конец города, просто потому, что, судя по его виду, он попал в беду?

Пришедший мне в голову план был предельно прост. Поскольку в доме в Веледниково засели бандиты, то дождаться, пока туда приедет Макс, решительно невозможно. По той же причине не могла я и подбросить в дом записку с нашим адресом. Но! Разве я не могу дать знать Максу о том, что мы с Дашей не украдены, а благополучно находимся на свободе, проникнув незаметно и оставив в доме какой-то намек, непонятный для бандитов?! И, кажется, я знала, какой намек для него будет очевиден. Раз Макс настолько привязан к своей дочери, что, несмотря на дикую занятость, регулярно брал ее к себе и говорил о ней часто, много и с удовольствием, то он, скорее всего, помнит: девочка никогда не расстается со своим зайцем, а ночами обнимает его железной хваткой, которую я недавно сама испытала. Я надеялась, что, вернувшись в ту роковую ночь домой, Макс обнаружил пустую детскую кроватку и заметил, что зайца в ней нет тоже, то есть ребенок похищен в обнимку с любимой игрушкой. Соответственно, решила я, если теперь Макс где-то вдруг наткнется на Дашиного ушастого друга, то поймет, что это послание от дочки. А в игрушечное брюхо этого «троянского коня» вполне можно зашить записку с нашим адресом на Староконюшенном. Бандиты же, как я надеялась, не заметят подброшенного ночью зайца и спишут все на то, что раз у Макса периодически ночует дочь, то игрушка, скорее всего, находилась тут всегда.

План был прост и имел только одно слабое место: что, если Макс совсем перестал появляться в Веледниково? И не значит ли дежурство там бандитов, что Макса полностью изолировали? Хотя интуиция мне подсказывала, что для того, чтобы полностью изолировать энергичного и свободолюбивого Макса, его пришлось бы убить. А раз в планы заказчика входило украсть ребенка и тем самым заткнуть Максу рот, значит, убивать его не собирались. Да и одно дело — грохнуть для острастки никого не интересующую старушку, и совсем другое — крупного бизнесмена.

Как бы там ни было, никакого другого плана у меня все равно не было, и за неимением лучшего, я просто запретила себе думать в непозитивном ключе «А что, если?..»

Дальше дело пошло как по маслу. Главным было — отключить ненужную и только мешающую теперь голову, но с помощью коньяка цель эта была уже достигнута.

Высунувшись из открытого окна пойманной мной машины, я подставила горящее лицо прохладным потокам ночного воздуха и попыталась поймать радость жизни. Радость моментально словилась (кажется, если я уцелею после этих приключений, то алкоголизм до конца жизни мне гарантирован), и я наслаждалась простым фактом: в данную минуту Я ЕСТЬ… I AM… IK BEN… В руках я сжимала большой полиэтиленовый пакет с плюшевым «троянским конем».

Мимо разогнавшейся на пустой трассе машины пролетали сначала огни ночного города (прав Макс, и Москва и правда может быть смертельно красива, если захочет), а затем, после пересечения МКАДа, замелькали черные сосны. Фонарей на дороге больше не было, а свежесть загородного воздуха достигла апогея, и я казалась себе птицей, несущейся в ночи навстречу своей судьбе.

Страха не было. Меня больше ничего не смущало, и я чувствовала, что делаю единственно правильное из всего возможного. Отсутствие выбора придавало сил. И зачем все так всегда боролись за выбор, который не порождает ничего, кроме ненужной рефлексии?

Не смутило меня и нежелание водителя подождать меня в спящем поселке.

— Вы уж извините, но я, пожалуй, все-таки поеду. Всегда недолюбливал темноту Подмосковья. И в Москве-то посреди освещенной улицы недолго нарваться ночью на неприятности, а ночами по деревням шастать — точно не мое, — сказал водитель, и задние огни его машины быстро исчезли за поворотом.

В обход дороги, огородами, я тихонько добралась до забора нужного особняка. Обогнула его по известной мне уже тропинке и оказалась у задней калитки. Потрогала холодную металлическую ручку, нажала вниз, — тяжелая дверь поддалась и чуть приоткрылась.

Как мышь, проскользнув в щель, я замерла за кустом и присмотрелась. Глаза уже привыкли к темноте, и я отчетливо видела чернеющий силуэт дома. На первом этаже в окнах горел приглушенный синий свет, то и дело вспыхивая вспышками разной интенсивности. Кто-то смотрел телевизор. Сердце забилось чаще. Вдруг, подползя к распахнутому окну гостиной и осторожно подтянувшись к высокому подоконнику, я увижу развалившегося в кресле Макса, уютно сжимающего в руке стакан с виски? Господи, дай, чтобы это был Макс!

Но подарки на сегодня закончены. Видать Господь решил, что чувства безграничного счастья, испытанного мной по дороге, вполне достаточно за один вечер. Я, в общем-то, была согласна и покорно приняла увиденное в окне. На Максовском кресле, задрав обе ноги на мягкий подлокотник, полулежал, сонно уставившись на экран работающего телевизора, незнакомый мне мужик. Не Колян. Наверное, второй бандит. Коляна нигде не видно. Спят по очереди? Судя по тому, что на востоке за деревьями уже начинало чуть светлеть, время было где-то под утро. Часов около пяти, прикинула я зачем-то.

Макса в комнате, разумеется, не было.

Оставить зайца снаружи дома я считала слишком заметным. Кровь из носа необходимо, чтобы он попал в комнату, где, среди прочих вещей, его появление вполне могло бы ускользнуть от внимания бандитов.

Тихонько наступая резиновыми кедами на постриженный у дома газончик, я кралась вокруг дома в поисках какой-нибудь лазейки. Но особняк был построен как крепость. Окна располагались настолько высоко, что даже встав на цыпочки на опоясывающий здание высокий карниз из декоративных камней, я все равно едва доставала подбородком до подоконника. Стены были абсолютно лишены каких-либо декоративных изгибов и изысков, являя собой сплошные вертикальные каменные массивы без единого водостока или карниза. Ближе к концу длинной фасадной стены особняка их густо увивал плющ или какое-то другое вьющееся до крыши растение, но, подергав за его стебли, я поняла, что они слишком тонкие и слабые и вес мой не выдержат, так что забраться по ним на второй этаж — пустая затея. Да и окна второго этажа все равно наглухо закрыты.

Продолжая обследовать неприступную крепость, я завернула за угол. Каменный массив стены сменялся тут толстыми стеклами, начинавшимися почти от самого карниза. Прилипнув к ним лбом, я долго всматривалась в темноту помещения, пока не различила слабый голубой свет, распределенный по большому прямоугольному периметру на уровне пола. Бассейн, дошло до меня. Я легонько постучала костяшками пальцев по стеклу. Звук вышел абсолютно глухой и как будто каменный. Подергала за ручку раздвижных стеклянных дверей, ведущих из бассейна в сад, и убедилась, что они, разумеется, закрыты.

Дальше стекло опять сменялось каменной кладкой, и, завернув за следующий угол, я поняла, что дом не отличался архитектурной изобретательностью, и в целом особняк представлял из себя прямоугольник с выступающими стеклянными пристройками. За углом глухие каменные стены снова шли абсолютно однообразно и отвесно, также кое-где увитые бесполезным для меня плющом, а окна на втором этаже, конечно, заперты. Завернув за последний угол, я увидела что-то типа застекленной веранды, двери которой опять же не поддались.

Вернувшись обратно к фасаду здания, я поняла, что единственная возможность попасть в дом — настежь открытое окно гостиной, в которой дежурный бандит развалился у телевизора. Надежда проникнуть в дом через входную дверь, даже в том случае, если ее оставили на ночь незапертой, — абсолютно бессмысленна. Из холла арка дверного проема вела только в гостиную, и, лишь пройдя вдоль длинной стены самой гостиной, человек мог попасть во второй, более просторный холл, откуда расходились коридоры по первому этажу и начиналась широкая лестница с античными скульптурами на второй.

Отлично. Значит, выбора у меня опять нет, что упрощает задачу. Надо как-то отвлечь сидящего в кресле, заставить его выйти из гостиной хотя бы на несколько минут, а там я бы попробовала подтянуться на руках и влезть в открытое окно. Положить зайца в угол дивана или пристроить его на свободное кресло, быстро перепрыгнуть подоконник и сигануть к задней калитке, а оттуда — знакомым мне маршрутом в лес. Если будет погоня, то спрятаться и подождать, пока бандитам надоест бегать по абсолютно черному лесу, а если мои маневры останутся незамеченными, то подождать для верности минут десять-двадцать и тихонько, огородами, выбраться на дорогу, и, выйдя из поселка на трассу, попытаться поймать машину в Москву.

Сказано — сделано (ох, уж эта пьяная решимость от отчаянья!). Обойдя дом еще раз, я нашла что искала. У деревянного домика, служащего чем-то вроде сарайчика для садовника, лежала аккуратно собранная по размеру и совершенно сухая под навесом поленница, используемая, наверное, для барбекю или камина. Там же я нашла и стопку сухих старых журналов. Перетаскав довольно большую часть дров в отдаленный угол участка с противоположной по отношению к раскрытому окну стороны от входной двери, я разложила дрова домиком, а внутрь напихала побольше скомканных журналов. Зажигалка, слава тебе господи, у курильщиков всегда с собой. Матерясь, и только с пятого раза, я все-таки умудрилась разжечь что-то типа костра. Тихонько отползла под открытое окно и, закрытая со стороны входной двери в особняк большим кустом, считала удары своего сердца и молилась, чтобы неудачненький мой костеришко не потух, а разгорелся настолько ярко, чтобы его стало видно с крыльца дома.

Минут через десять, доведя меня до предынфарктного состояния и почти потухнув под порывами ветра, пламя все-таки набрало силу, и я решилась приступить к самой ответственной стадии своего импровизированного плана.

Тихонько подкравшись к крыльцу, я со всей силы ударила заранее припасенным поленом по двери. Звук в тишине ночи вышел даже громче, чем я надеялась, и не мог остаться незамеченный бандитом. Быстро пробежав обратно к своему окну, я подтянулась на руках и заглянула в комнату.

Сидящий в кресле приподнялся на руках и подозрительно смотрел в сторону прихожей.

НУ ЖЕ! НУ! ИДИ ПОСМОТРИ, ЧТО ТАМ ТАКОЕ! КОЗЕЛ ВОНЮЧИЙ! ТЕБЕ ЖЕ ЗАПЛАЧЕНО, НЕБОСЬ, ПРИЛИЧНО ЗА РАБОТУ!

С минуту бандит продолжал прислушиваться, и мне уже стало казаться, что придется повторить этот рискованный маневр еще раз, но тут что-то все-таки перевесило на его внутренних весах сомнений, и он, поставив телевизор на паузу, тихо встал с кресла.

СЛАВА ТЕБЕ, ГОСПОДИ!

В руке бандит зажимал что-то маленькое и черное. Пистолет?! Сердце запрыгало в ушах, и кровь прилила к щекам, которые, казалось, горели ярче, чем устроенный мной костер.

Бандит, оказавшийся рослым детиной, подошел к двери в прихожую и оглянулся в сторону окна. Я еле успела пригнуть голову и молилась изо всех сил, чтобы вид яркого пламени, заметного прямо с крыльца, вызвал у мужика желание подойти к огню и разобраться, в чем же все-таки дело, и тогда, учитывая, что от крыльца до костра было как минимум около двухсот метров, я получу несколько минут, чтобы быстро выполнить свой план и убежать.

Главное в моем деле сейчас — синхронность. Поднявшись на локти и достигнув уровня подоконника, я оказывалась выше прикрывавшего меня куста и проделать фокус с влезанием в окно могла ровно в те несколько секунд, когда бандит уже вышел из гостиной и не заметит моих маневров из прихожей, но еще не вышел на крыльцо и не увидит меня, влезающую в окно, со стороны двора.

Я перекрестилась и, прочно укрепив пальцы на подоконнике, приготовилась к прыжку. Детина пооглядывался в мою сторону в дверях в прихожую и все-таки скрылся в темноте арки.

Пора! Быстрым движением закинув в окно зайца, я изо всех сил напрягла мышцы рук и заставила себя подтянуться. Оперлась на грудь, закинула ногу и через долю секунды свалилась на пол комнаты, загремев при этом костями так громко, что от ужаса на секунду даже зажмурилась. Парик при этом упал с моей головы на пол.

Слышал?! Или уже вышел на крыльцо и увлекся картиной полыхающего вдалеке костра?!

Руки после неожиданной физической нагрузки моментально затряслись мелкой дрожью. Но я почти не чувствовала сейчас своего тела, работая в таком нервном напряжении, что действия мои напоминали нарезку отдельных кадров на пленке монтажника-практиканта.

Стремительно преодолев расстояние до дивана, я сунула зайца поглубже в валявшиеся там подушки. Секунду полюбовалась получившейся картиной и небрежности ради кинула одну из подушек так, что она полуприкрыла собой ушастого посланца. Получилось «как будто так всегда и было». Оставшись удовлетворена результатом, я развернулась к окну и даже успела сделать в его направлении пару шагов, как вдруг услышала раздавшийся откуда-то сзади, из дальнего угла гостиной, резкий мужской окрик.

— Куда?! Стоять! Стреляю!

Я замерла на месте как парализованная, боясь не то чтобы оглянуться, но и даже дышать. От спасительного подоконника меня отделяли какие-то два-три метра. Рискнуть?! Побежать?! Или меня застрелят в упор?!

Сзади меня раздался голос читавшего мои мысли телепата:

— Даже не думай прыгать! Застрелю на месте!

Тяжелая рука рванула мое плечо на себя, развернув лицом к хозяину голоса. Я мгновенно узнала своего давнего знакомого Коляна.

— Бля буду! Голландка! — в свою очередь радостно узнал меня бандит.

И, продолжая направлять на меня дуло очень реального маленького черного пистолета, затараторил по зажатому в руке телефону:

— Рустам! Че там у тебя? Я поймал нашу голландку! Да! Сюда греби, как проверишь ситуацию… Держу ее на прицеле, никуда уже не денется. Давай!

Бежать было бессмысленно. Я повела глазами в сторону открытой нараспашку двери в дом, но Колян только прицыкнул языком:

— Стоять, бояться, деньги не прятать! Куда ты денешься, родимая?! По-русски-то мы говорим?

Я молчала.

— Говорим, я спросил?! Че глазки пучим?

В грудь мне тыкнулся тверденький такой и очень убедительный ствол его пистолета.

Я кивнула.

— Ну и отлично! — заключил удовлетворенный Колян. — Разговаривать, значит, будем. А бегать — свое уже отбегали. Согласна?!

Я опять промолчала.

Тогда бандит неожиданно ловко схватил меня за кисть руки и молниеносным движением выкрутил ее куда-то за спину, туда, куда по всем моим представлениям о человеческой анатомии, рука вообще согнуться никак не может. Я сложилась пополам, и меня пронзила резкая боль, а в глазах мгновенно потемнело.

— Согласна, говорю?!

— Согласна, — сказала я на чисто русском языке.

— Вот, блядь, и умница!

В комнату вошел второй бандит, которого, как теперь выяснилось, звали Рустамом.

Меня довольно бесцеремонно толкнули на диван рядом с моим зайцем и, продолжая направлять на меня дуло пистолета, засовещались.

Недолгие их переговоры привели к тому, что было решено звонить Саше. А поговорив по телефону и получив, надо думать, инструкции к дальнейшим действиям, Рустам забегал по дому, притащил откуда-то толстую строительную изоленту, заклеил мне рот, разбив при этом губу о зубы, отчего во рту сразу стало солоно, и, скрутив мои еще дрожащие от прыжков через подоконники руки сзади, тоже смотал их намертво изолентой.

Даже не закрыв дом ключами, мы пошли быстрым шагом в сторону ворот. Продолжая получать очень больные тычки в спину и бока, я без всяких возражений забралась на заднее сиденье уже знакомого мне черного хромированного джипа, и машина тронулась.

Я в тоске оглянулась на виднеющийся в еще неярком утреннем свете дом, где так и остался сидеть на диване никем не замеченный плюшевый заяц Вася с зашитой в животе запиской с нашим адресом…

Слез почему-то не было, и только в голове тупо крутилась привязавшаяся со вчера роковая мелодия:

На московских изогнутых улицах,

Умереть, знать, судил мне Бог…

День двенадцатый

Выкрученное недавно плечо сильно болело, возможно, даже было вывихнуто, но мне было на это совершенно наплевать. Ну и что плечо? Очень вероятно, что оно мне больше в этой жизни уже не пригодится. Мыслей почти не было. Да и какие уж тут мысли, если от меня ничего больше в моей собственной жизни не зависело… Хотелось только одного — чтобы все как можно быстрее закончилось.

Приняв, насколько это было возможно с выкрученными и связанными за спиной руками, максимально удобную позу на заднем сиденье джипа, я равнодушно глядела в окно сквозь сильно тонированные стекла. По сторонам шоссе опять мелькали сосны, стволы которых, то тут, то там подсвеченные утренними лучами, отливали бронзой. Между соснами проглядывали кусочки ярко-голубого летнего неба, на котором не было ни облачка. Судя по всему, сегодня Москве опять светила жарища. В машине же, непонятно зачем в такую утреннюю рань, вовсю работал кондиционер, и мои руки в футболке с короткими рукавами постепенно стали покрываться мурашками.

Я подумала, что уверенность, будто впереди ждет еще много лет жизни, налагает на человека немалую ответственность за сегодняшний день. Начинаешь заниматься построением будущего, стараться не испортить иммунитет, нормально питаться и избегать вредного кондиционерного воздуха, от которого по статистике сплошь и рядом — простуды, а при постоянном тесном общении с искусственно охлажденным воздухом — хронические воспаления и отеки легких и в результате астма. Обычно я везде старалась обходиться обычным вентилятором, а там, где экология позволяла, — просто открывала окно и охлаждалась натуральным ветерком. Теперь же мне впервые стало абсолютно безразлично, простужусь ли я от царившего в машине дубняка и сядет ли у меня со временем иммунитет, потому что, по всей вероятности, сесть окончательно он уже просто не успеет.

С такими «радужными» мыслями мы въехали, наконец, в освещенную ранним, розовым еще светом Москву. Вдоль окон поплыли сначала спальные районы, а потом дома стали ниже, солиднее, и мы въехали в центр города.

Я скосила глаза на жидкокристаллические циферки на приборной панели. В Москве была половина седьмого утра.

— Были инструкции про мешок на голову? — спросил Колян своего напарника.

— Не-а, — протянул тот.

Колян обернулся и выразительно на меня посмотрел. Мне показалось или в его глазах проскочило что-то типа жалости? Насмотревшись американских блокбастеров, я безошибочно поняла его взгляд. Равнодушно пожав плечами, я опять отвернулась к окну.

— А может, все-таки наденем ей?

— У тебя что, есть мешок?

— Не-а…

— Ну и расслабься.

Обогнув желтый четырехэтажный особняк на все равно неизвестной мне маленькой улочке, машина зарулила во двор и остановилась.

Колян повернулся ко мне и приказал:

— Давай! Вышла быстро и без приключений. Впереди вон товарищ пойдет, — кивнул на партнера, — затем ты, а я замыкаю. Быстрым шагом и без фокусов, прямо к тому подвальчику. Все понятно?

Я согласно кивнула.

Вышли. Рустам первый, за ним я, Колян замыкающим шествие, быстро и, как и просили, без приключений дошли до железной двери в полуподвальный этаж, потыкали кнопочки кода и вошли в темноватый после яркого уличного света коридор.

Навстречу нам поднялся человек в милицейской форме.

— Александр Аркадьевич еще не приехал? — спросил Рустам.

— Звонил, сказал запустить вас в бильярдную. Щас сам подтянется.

Рустам кивнул, и мы пошли по длинному и виляющему коридору, мимо многочисленных закрытых дверей куда-то в глубь здания. В конце пути нас действительно ждала комната, служившая чем-то вроде комнаты отдыха. В дальнем углу стояли барная стойка и пара столиков, у стены с закрашенными краской и расположенными под самым потолком узкими окнами — бильярдный стол. Русский. Огромный. С маленькими лузами и большими шарами. Так я в него и не научилась играть, подумалось почему-то с грустью, словно это было хоть сколько-то важно.

Указав мне на кожаный диван, Колян закурил и пошел к барной стойке.

— Капуччино будешь? — спросил он, не оглядываясь.

Я замычала сквозь заклеенные губы.

Колян удивленно обернулся:

— Ты-то чего мычишь? Не тебя спрашиваю! Тебе его и пить-то нечем. Или разлепим ее? — последние слова предназначались его напарнику.

Тот только пожал плечами.

— Посмотри, пожрать там ничего нету? Я если ночью не посплю, с утра всегда жуть голодный.

Я вдруг поняла, что тоже со вчерашнего дня ничего не ела. Желудок предательски заурчал на всю комнату.

— Жди главного, — прокомментировал звук Колян. — Приедет, сам разберется, что с тобой делать.

Капуччино мне не достался, и я коротала время, наблюдая за, надо отметить, довольно хорошей игрой моих тюремщиков. Огромные шары невероятно ловко проскакивали в лузы, и, хотя правил я не знала, партия отвлекала меня от мучительного ожидания.

Саша приехал только через час. Быстрым шагом вошел в комнату, кинул строгий костюмный пиджак в тонкую полоску на барный табурет, пригладил уложенные гелем волосы и внимательно расправил манжеты рубашки, скрепленные золотыми запонками.

— Нормально? Время восемь, а уже отстоял свое в пробке! А еще говорят, у народа денег нет, а?! На каждую семью по две машины, наверное, уже приходится, — бросил он на ходу и повел носом. — Мужики, сделайте нам с иностранной дамой тоже кофе, и по-быстрому.

Подошел ко мне и без всяких предисловий резко дернул за клейкую ленту на моем лице.

— Fuck! — вырвалось у меня от резкой боли.

— Не фак, а бесплатная эпиляция, — заржал Саша, пребывающий, казалось, в отличном расположении духа. — Ну, здравствуй еще раз. Помнишь меня? Мы уже виделись как-то, но ты тогда носом что-то крутила и держалась необщительно. Надеюсь, сейчас уже обрусела тут у нас немножко и стала разговорчивей?

Разговаривать нам, на мой взгляд, было не о чем. Все и так понятно. Поэтому я промолчала. Колян поставил на низкий столик у моего дивана две дымящиеся и источающие аппетитнейший запах чашки с кофе.

— Молоко, сахар? — вежливо осведомился Саша.

Я кивнула.

— Коляныч, молоко в холодильнике есть? Принеси даме. И руки-то ей развяжи, что ж так мучить слабый пол? — И, обращаясь уже ко мне, пояснил: — Я черный всегда пью, у меня аллергия на лактозу. Ну, рассказывай.

Облокотившись на спинку стоящего напротив моего дивана кресла, он шумно втянул в себя обжигающий губы кофе и закурил, наблюдая, как Колян освобождает мои руки от стянувшей их повязки. Потерев полупарализованные кисти друг о друга, я скосила жадный взгляд на сигарету. Моя пачка вывалилась из кармана и осталась лежать на сиденье в джипе.

Саша понял мой взгляд и небрежно кинул на столик свою пачку с сильно облегченными сигаретами. Я сделала пару затяжек и не обнаружила в дыме ни грамма никотина. Обалдеть! Он, оказывается, бережет свое здоровье!

— Ну, рассказывай, — повторил он.

Вложив в голос все возможное бесстрашие, я попыталась бросить ему что-нибудь героическое и отчаянное, но вместо этого (я надеялась, что просто от долгого молчания) у меня изо рта вырвался тоненький и писклявый звук:

— Что рассказывать?

Саша гоготнул опять и даже подавился своим кофе.

— «Что рассказывать…» — пропищал он, издевательски пародируя мой голос, и продолжил уже нормальным тоном: — Куда малышку дела, рассказывай! Что ж еще-то я про тебя не знаю? Документы твои смотрел, да и все шаги твои абсолютно предсказуемы. Даже то, что попрешься туда, где мы тебя рано или поздно и словили, тоже было заранее понятно.

Я искренне удивилась. Я и сама до последнего момента не представляла, что решусь опять поехать в Максов дом в Веледниково. И если бы не коньяк… Но Саша не дал мне додумать и сам пояснил свою мысль:

— Я боялся, что ты еще русская в башке. А ты оказалась иностранкой. А они легко просчитываются. У них на нас всего две реакции: или впадают в транс и ступор и, поджавши хвост, бегут быстрее к себе обратно, в спокойненькую вашу западную житуху, где все всегда по правилам и можно сидеть до конца жизни в обеспеченной государством спячке, или теряют последние мозги от общей непуганности и неопытности и начинают здесь, вконец ополоумев, кидаться в истерике на амбразуры. Вот после твоего звонка с «Белорусской» и стало понятно, к какой группе ты относишься. «Не-на-ви-жу! Макса найду!» — опять передразнил он меня тонким фальцетом. — Нам оставалось лишь аккуратненько выставить везде посты и ждать, пока ты сама объявишься бороться за справедливость, демократию и гласность… Так оно и вышло. Ну, так где ребенок-то все-таки?

Я молчала.

— Ну и молчи. Тоже мне, партизанка… Я сейчас пойду поднимусь в офис, поработаю малек, деловой я человек, недосуг мне тут с тобой кофейничать часами. А ты скажи ребятам, когда тебе молчать надоест. Лады?

Саша начал подниматься с кресла:

— Мужики! А вы девушке помогите быстро вспомнить, где она ребеночка-то оставила, договорились? Только без особенного изуверства. Она нам пока еще пригодится.

И, весело мне подмигнув, спортивный, подтянутый, в отличном настроении вышел из комнаты, оставив за собой шлейф из одеколона.

Смерти я не боялась с детства. Прыгала в канавы, переплывала болото на жалком плоту, самозабвенно играла в партизан в овраге у дома на Мосфильмовской и продолжала воровать у огородников морковку даже после того, как один обезумевший от жадности дед насмерть зарубил лопатой за пучок морковки парнишку из соседнего подъезда. Но вот боли я боялась всегда и очень сильно.

Оставшись в комнате наедине с бандитами, я покосилась в их сторону. Колян, кажется, испытывал ко мне что-то типа симпатии, и предстоящее занятие воспринял без энтузиазма. Облокотившись о бильярдный стол, он никак не среагировал на слова Саши и продолжал целиться в шар. Второй же — Рустам — задумчиво посмотрел на меня и вытащил из кармана пачку сигарет.

— Слышала? — спросил он, постукивая пачкой о ребро ладони и пытаясь достать сигарету.

Загипнотизированная ужасом и его взглядом, я молчала.

— Вот и чему вас там учат за границей, а? Ты ж не дура вроде… Скажи нам, где ребенок, и расстанемся полюбовно. Ща вот Колян тебе кофе еще сварит. Да, Колян?

Кий резко дернулся и, издав слишком звонкий звук, по косой смазал шар. Отлетев не туда, шар растолкал перспективно стоящую в приятной близи от лузы кучку других шаров.

— Вот черт! — выругался Колян. — Такая комбинация была! Я его сразу под тот, в дальнем углу, ставил.

В комнате опять воцарилась тишина. Колян обошел стол и начал прицеливаться к очередному шару. Рустам курил, изучая свои ногти.

Я вспомнила, как давным-давно, сразу после школы, мы отдыхали с Селиверстовой в Адлере. Компания у нас в тот раз подобралась, мягко скажем, странная. Поехали мы с Селиверстовой и два ее любовника, тогда — оба студента МГУ — Тимур и Костик. Тимур отличался любвеобильным характером и, кроме Селиверстовой, готов был любить абсолютно весь университетский пансионат, включая трех милых девушек, снявших соседнюю с нашей комнату в трехкомнатной квартире, до единого метра сдаваемой отдыхающим студентам местной хозяйкой. Костик же был до беспамятства влюблен в Селиверстову, и одна мысль о том, что ее придется делить с грубым и вечно хохочущим и сыплющим анекдотами Тимуром приводила его в нервный трепет. Расчетливая хозяйка поставила в каждой комнате ровно столько кроватей, сколько в принципе возможно было впихнуть в небольшие помещения, и цены драла за спальные места для нашего скромного студенческого бюджета просто зверские. Экономии ради наша компания поселилась в одной комнате, причем кровати стояли настолько близко друг к другу, соприкасаясь деревянными спинками, что при активизации тимуровских чувств раскачивание одной из них передавалось соседней кровати и по цепочке — всем остальным.

— Вместе хочешь или будем дни делить по очереди? — предложил Тимур нелегкий выбор Костику в самый первый вечер.

Романтичного Костика передернуло, и был установлен режим «по очереди» — право любить знойную Селиверстову доставалось каждому их них в строгой очередности (по четным — Костик, по нечетным — Тимур). Мне же, после моего отказа участвовать, были благодушно выданы беруши и выделена самая дальняя от Селиверстовой кровать.

— Ну или ты можешь гулять на улице, если так заснуть не получится. Или кури на кухне. Мы же недолго, — решил все за всех Тимур.

Пара ночей так и прошла: я курила до часа ночи на кухне, наблюдая из распахнутого настежь окна целующиеся под южным звездным небом парочки студентов, а страдающий от сложившейся ситуации Костик в первую же нечетную ночь напился до чертиков и буянил, сорвав своими собственническими чувствами Тимуру его очередь. Понятное дело, что наутро, мрачно ковыряя ложками купленный один на всех огромный арбуз, мы все осознали невозможность придуманного Селиверстовой отдыха сразу с двумя любовниками и, не придя ни к какому компромиссу, просто перессорились.

Выяснилось, что наших мальчиков такая ситуация очень устраивает, а вот у нас с Селиверстовой мгновенно начались проблемы. Еще в Москве мы сложились по двести рублей, сформировав некий общак, из которого мои двести рублей сразу ушли на покупку четырех плацкартных билетов на поезд, а селиверстовские двести — на оплату снятой нами комнаты. Костик же и Тимур свои деньги держали при себе и должны были по продуманному еще в Москве плану платить за еду, сигареты и выпивку во время всего отдыха. Но перессорившись, мы узнали, что поскольку мы с Селиверстовой представляем слабый пол, да к тому же обе наделены природой привлекательной внешностью, то и кормить нас должны теперь другие мальчики, а вот нашим спутникам придется не только покупать свой хлеб самим, но и платить за снятых ими студенток, иначе они совсем останутся «ни с чем, и на фига нам такой отдых?!»

Эмгэушные умы немедленно разработали вариант, вошедший в историю под названием «трехходовка». Первый ход выглядел так: уставшие от солнца, моря и загара девочки, то есть мы с Селиверстовой, должны были ежевечерне отправляться в близлежащий поселок, где местные джигиты с удовольствием покупали красивым москвичкам вкусный кавказский ужин в одном из имеющихся там в изобилии ресторанчиков. После этого имеющие виды на накормленных ими москвичек джигиты начинали класть девушкам руки на плечи и пытаться «кто дэвушку кормит — тот ее и танцуэт». Но тут начинался второй ход: девушки предлагали танцы в расположенном рядом эмгэушном лагере с отрытой танцплощадкой, где немедленно знакомились с московскими студентами, и те, собравшись плотным кольцом вокруг джигитов, быстро изгоняли гостей с территории лагеря. А натанцевавшись с эмгэушниками, также имевшими на нас виды после героических разборок с местными, мы должны были приступить к третьему ходу, а именно — ровно в условленное время привести ухажеров на оговоренную заранее романтическую лужайку, куда, в соответствии с нашим планом, выбегали из кустов одаренные крупным телосложением и развитой мускулатурой Тимур и Костик и с криками «Ах вот вы где шляетесь, вот и женись потом!» освобождали нас от наших спутников, чтобы мы с Селиверстовой могли спокойно в гордом одиночестве удалиться спать.

Какое-то время вариант «трехходовка» благополучно срабатывал, и все оставались довольны. Тимур с Костиком покупали свои ужины сами и ни разу не забыли оказаться на условленной лужайке для спасения нас с Селиверстовой от последствий вынужденного безденежья. Но однажды в плане произошел досадный сбой. Еще на первом ходе, выйдя из ресторана с очередными джигитами и предложив танцы в эмгэушном лагере, мы с ужасом поняли, что никакими уговорами заманить туда наших джигитов не удастся. Взятые крепко за локоть, мы были препровождены в летнюю пристройку в поселке, где проживали местные, и усажены за стол с легкими закусками и ящиком «Киндзмараули».

Джигитов было два. Оба молодые и, при других обстоятельствах, я бы сказала — приятные парни. Разлив вино по стаканам, они довольно на нас поглядывали, не забыв при этом на всякий случай запереть дверь пристройки на ключ, а его положить в карман. Пойманные в ловушку, мы с Селиверстовой вовсе не собирались легко сдаваться. Пнув меня под столом ногой, Селиверстова начала свою сагу. С юмором и потрясающей для необразованных джигитов фантазией, она принялась живописать им все приключения студенческой московской жизни. Джигиты умирали со смеху и, с удовольствием слушая, продолжали налегать на вино. Когда часа через полтора голос беспрестанно сыпавшей историю за историей Селиверстовой перешел на хрип, я получила от нее очередной пинок под столом и поняла, что должна немедленно перехватить инициативу. Исчерпав все истории, виданные и слышанные мной за последние годы, я перешла на выдумки. Джигиты были невероятно довольны и, затаив дыхание, с интересом слушали. Когда же и в моем горле через час пересохло, а мозг отказался сочинять все новые и новые байки, и в комнате повисла опасная пауза, а руки джигитов опять оказались у нас на плечах, Селиверстова легко скинула начавшиеся поползновения и продолжила эстафету. Руки убрались, и джигиты, забыв о своих желаниях, вновь судорожно заливались хохотом от наших историй. Так, передавая друг другу эстафету каждый час и следя, чтобы паузы сильно не затягивались — иначе джигиты успевали вспомнить о целях, с которыми притащили нас в свою пристройку, — мы работали с Селиверстовой Шехерезадами почти до самого утра. Когда же, утомленные «Киндзмараули» и безудержным смехом кавказские жители прикорнули, сидя прямо на табуретках и положив буйные молодые головы на сложенные на столе руки, мы благополучно достали из кармана ключ и усталые, но гордые собой отправились восвояси.

Уже тогда подававшая надежды будущий профессор психологии Селиверстова прокомментировала мне произошедшее так: пока мы говорим — мы люди. А людей нельзя бить по морде и насиловать, так как оба эти действия относятся почти к животным инстинктам. Другими словами, пока мы говорим — мы всегда будем целы. Но вот если замолчать на минутку, то из людей мы превращаемся в абстрактные существа, наделенные ярко выраженными половыми признаками, и тогда по отношению к нам может быть применено поведение физиологическое, то бишь — животное, и вот тут можно и по морде схлопотать, и вообще быть принужденным к нежелательным действиям.

Опыт тот я усвоила навсегда и много раз в жизни удачно применяла, например, к собакам. Однажды, помню, бросился на меня дикий и, кажется, бешеный пес. Прыгая вокруг меня, он жутко рычал и скалился, разбрызгивая слюну, но пока я представляла собой человека, а именно — беспрерывно говорила псу что-то властным голосом, он, и это было очевидно, не мог меня укусить. Если же я на секунду замолкала, псина моментально зверела и пыталась хватануть меня зубами. Так, беспрерывно разговаривая, я дождалась спасения: минут через пятнадцать пьяный сторож близлежащей автостоянки вышел за угол по малой нужде и забрал принадлежавшего стоянке пса, а я в очередной раз сделала вывод о великой силе произнесенного слова.

Вспомнив все это, я подняла глаза на казавшегося мне более добродушно настроенного Коляна и посоветовала:

— Заводи чуть-чуть левее.

Колян чуть сдвинул руку с кием:

— Так?

Последовал удар, успешно загнавший в лузу шар.

— Играешь, что ли, хорошо? — спросил Колян, не отрывая глаз от кончика кия и прилаживаясь к очередному шару.

— Нет. Играю так себе. Рука неточная, но глазомер зато отличный. Опять чуть левее заводи.

Я подошла к столу и уперлась руками в полированный край. Шар снова вошел прямо в лузу. Колян стал перемещаться к следующему шару.

Кажется, мой метод опять работал?! Приободренная успехом, я начала вновь болтать без умолку обо всем, что приходило в голову: сначала на бильярдную тему, а потом, исчерпав ее, перешла к рассказам об Амстердаме, как тут все это время молчавший Рустам перебил меня:

— Харе выделываться, иностранка. Я всю ночь не спал, мне надоело. Давай говори, где ребеночек, и я спать пойду уже.

Я судорожно сглотнула. Было ясно, что дай я сейчас адрес Даши, мужики немедленно поедут на Староконюшенный и еще неизвестно как поступят с оставшейся там Светланой. Дашка, очутившись в руках Саши, будет использована против Макса. А я, после того, как Вика получит ребенка, буду уже никому не нужна, и… И все.

В животе возникла черная пустота, а под ложечкой неприятно засосало.

Рустам тем временем подошел ко мне сзади, и я отчетливо ощутила, что Шехерезада в этот раз, кажется, не сработает… То ли мужики, пережившие последние пятнадцать непростых лет в этой стране, пока я налаживала новую жизнь в старушке Европе, стали хуже цепных полубешеных собак и горцев, то ли я в отсутствии постоянной практики разучилась быть хорошей Шехерезадой…

— Где ребенок? — четко спросил голос за моей спиной.

Кинув быстрый взгляд на Коляна, я поняла, что подмоги тут мне не будет.

— Я скажу, и вы меня убьете?

— Ты скажешь, мы отведем тебя к Александру Аркадьевичу и поедем спать. А что он решит — дело его. Так тебя устраивает?

— Нет.

И тут рука сзади неожиданно схватила меня за волосы и резко дернула вниз и вбок, сложив мне шею набок и больно натянув волосы.

— «Нет» бабушке своей скажешь. А мне никогда не говори! Поняла?!

Мои волосы натянулись еще сильнее, а мне пришлось выгнуться всем телом, чтобы шея не сломалась.

— Адрес? — потребовал голос сзади, опять дергая за волосы.

Я сморщилась от боли и выгнулась еще сильней. Тогда рука дернула меня за волосы, развернув к говорящему полубоком, и под правую челюсть, откуда-то снизу, прилетел резкий и быстрый удар. Голова немедленно запрокинулась еще дальше назад, а перед глазами сначала вспыхнула сияющая золотом вспышка, а потом резко стало совсем темно. Рот быстро заполнился густым и соленым.

— Бля-я-я, это пипец какой-то с бабами! — Рука отпустила мои волосы и убралась. — Колян, давай сам, дорогой. Я, правда, спать хочу, сил нет. Я всю ночь дежурил, пока ты отсыпался там, как сурок. Займись девчонкой.

— Сам займись. Не видишь, я занят. Я кофе иду делать, — сказал Колян, отставляя кий к стене и действительно направляясь к барной стойке.

Оказавшись на минуту на свободе и обнаружив, что ко мне вернулось зрение, я провела рукой по губам. На пальцах осталось немного крови. Тогда я пошарила языком по зубам. Зубы вроде были все на месте, а разбитым и кровоточащим оказался то ли язык, то ли щека, то ли и то и другое. Челюсть горела, и до нее невозможно стало дотронуться. На глазах сами собой немедленно выступили унизительные слезы.

Рустам предпринял еще одну попытку. Взяв меня за подбородок, он развернул меня к себе лицом и неожиданно нежно проговорил:

— Мы такие героические, да? Думаешь, Максим Сергеич за тебя заступится? Да он понятия не имеет, что ты здесь! И ни в жизнь не найдет тебя никогда! Не понимаешь?! А мы домой к тебе съездим, семью твою возьмем! Нам адрес твой известен… Да что ты можешь тут одна вообще сделать? Тебе конкретно не повезло, ты не там и не в то время оказалась. Все теперь! Упираться бессмысленно. Или ты думаешь, мы из тебя адрес этот, если захотим, не выбьем? Ну зачем нормальных людей напрасно вынуждать, а?! Ты думаешь, это кому-то здесь приятно? Скажи адрес, и расстанемся полюбовно. И все довольны будут. Дошло до тебя?

И до меня неожиданно действительно вдруг все дошло. Если бы он орал, бил меня или что-то в этом роде, то, возможно, насмотревшись кино, я бы упиралась и партизанничала, но от этого спокойного стального голоса у меня в голове и вправду все моментально встало на места. У меня нет ни малейшего выхода. Не сказать им сейчас под побоями (еще бабка надвое сказала, в состоянии ли я на самом деле не сказать что-то под побоями?), так они притащат сюда мою маму, и дальше мне было очевидно, что, заглянув в ее перепуганные и такие родные голубые глаза, окруженные мелкими морщинками, я сходу скажу им адрес Даши.

Зубы мои застучали сами собой, из глаз хлынули слезы ручьями, колени подкосились, и я, будто со стороны, пронаблюдала, как тихо присела на корточки и обхватила дрожащие колени руками, уставившись прямо перед собой в пол. Надо мной возвышался Рустам, и от каждого его движения я инстинктивно втягивала голову все глубже в плечи.

— Адрес скажешь? — спросил он почти устало.

Продолжая дрожать и обнимать себя за коленки, я закрыла глаза и тихо покивала головой.

— Все. Звони Александру Аркадьевичу, — распорядился Рустам, отходя к дивану. — Пьем кофе и расходимся. Я, по крайней мере, должен пару часов поспать.

Колян поставил перед ним чашку с кофе и потыкал в кнопочки мобильника.

— Докладываю. Адрес она дает. Че делать дальше?.. Угу… Угу… Ждем. — Захлопнул раскладушку телефона. — Короче, сейчас приедет Вика, и они спустятся. Перекур. Ждем. Тебя отпускать спать пока не велено. Жопу-то подвинь, развалился!

Не поднимая головы, я услышала скрип кожаного дивана. Меня продолжало трясти, а во рту густая соленая масса уже заполнила все свободное место, и, не решаясь ее проглотить, я слегка повернула голову посмотреть, куда бы сплюнуть. В основании шеи при этом что-то защемило, и внутри головы прокатилась молния.

— Можешь умыться, красавица, — услышала я с дивана. — Ща тут все кровью заляпаешь — мыть кто будет? Вон у бара мойка.

Добравшись до раковины, я пыталась привести себя в порядок, прикладывая смоченное в холодной воде полотенце к челюсти. Слезы остановились, и во рту осталось лишь немного соли и горечи.

Сидящие на диване тем временем травили старые анекдоты.

— …Короче, Новый год… пришел папа-зайчишка к медведю в магазин… Дай елочку, говорит. Тот ему: да нету елок, разобрали, бери березу. Зайчишка ноет, мол, Новый год, дома шестеро зайчат по полкам сидят, какая, на хер, береза? Дай хотя бы сосну… А медведь ему: ну хорошо, достал ты меня, сосни, бери березу и уходи!

С дивана раздался дружный смех.

— Сосни, бери березу и уходи!.. — хохотал до слез Колян. — Не могу!.. Сосни, говорит!.. Умора!

Опершись рукой о край раковины, я стояла спиной к комнате, прикладывая компресс к скуле, и думала, что жизнь кончилась. Причем кончилась как-то совсем не героически — предательством. И до чего же бессмысленными показались мне сейчас все мои попытки последней недели… Бегания по раскаленной душной Москве без денег, ночевки по непонятным квартирам, безуспешные поиски Макса… Какого черта я не слушала папу с мамой и приперлась в эту страну?! Предупреждали же меня сто раз — прогулялась по Кремлю и все, надо ехать обратно! Нет, понесло меня на родину, к русскому бизнесмену. Сопли-слюни размазывать, «Русское радио» слушать, ах, какие они тут все сердечные, эти загадочные русские! А против лома — нет приема, и никогда и ни за что в этой стране ничего нормально не было и не будет! И стоило жизнь свою класть, чтобы понять то, что и так до меня было всем известно. Взять хотя бы моего папу…

Дверь открылась, и в комнату вошли двое. Саша посмотрел на меня, стоящую у бара с полотенцем, прижатым к челюсти, потом на сидящих на диване и обернулся, пропуская в дверь уже знакомую мне блондинку.

— Ну, вот и нашлось твое чадо, зайка, а ты боялась! — обратился вошедший к своей спутнице. Вон девушка из братской Голландии уже согласна сказать нам адрес. Поедем сейчас, заберем Дашку. И все будет тип-топ.

Вика посмотрела на меня с ненавистью. Похоже, дошло до меня, ее материнское сердце неровно билось, пока ребенок находился вне ее контроля. Хотя неужели она могла предположить, что я буду плохо обращаться с ее девочкой?

— Адрес? — обратился ко мне Саша.

Помолчав напоследок с минуту, я честно назвала дом и квартиру в Староконюшенном.

— Врать не советую, — сказал Саша, записывая номер дома в мобильник. — Если ребенка там нет, то мы вернемся обратно. И то, что тут сейчас было, покажется тебе просто раем на Земле по сравнению с тем, что тебя тогда ждет. Это ведь ясно?

Я кивнула. Это было ясно.

— А что будет со мной? — не выдержав, спросила я через минуту.

Саша посмотрел на меня удивленно:

— Ну, это мы поглядим. А что бы тебе хотелось? Домой в Голландию? В принципе… конечно, паспорт твой у меня в целости и сохранности. Любовался на него на досуге. Хорошая ксива. Полезная. Но тебя же выпускать-то стремно? Ты рассуди сама: чего ты сделаешь, если тебя отпустить? Ты ведь у нас прям Зоя Космодемьянская, за правду по снегу босиком пойдешь… Начнешь тут по судам бегать, про независимые СМИ вспомнишь… Ты не в курсе, наверное, что у нас таковых нет давно, да, впрочем, никогда и не было… Так что — не знаю. Ты пока молись, что правильный адрес нам дала, а там мы поглядим.

Прозвучало все это как-то неубедительно.

— То есть, возможно, вы меня убьете? — спросила я в лоб.

Саша удивленно поднял брови:

— Ну, зачем так сразу? Мы же не звери. Достаточно тебя на улицу вывести и позвонить кое-куда, и тебя примут в свои сочные знойные объятия органы безопасности. Наша милиция нас бережет, помнишь еще? А там как суд решит.

Вика, на высоченных шпильках и с тщательно уложенными волосами, изучала свои акриловые ногти, то и дело поглядывая на меня с большим интересом.

— И что он в ней нашел? — сказала она, наконец, ни к кому именно не обращаясь. — Ни кожи, ни рожи. Джинсики, кеды какие-то… как ребенок, ей-богу. Поехали уже, Сашуль!

* * *

Ну, вот все и стало на свои места. «Сашуль»… Конечно, они давно любовники, эти два придурка, оставшиеся в тени бурлящего и вечно без оглядки спешащего вперед Макса. Ладно еще Саша, с института давящийся желчью своей зависти. Но Вике-то чего в этой жизни не хватило? Макс, судя по всему, ее прилично содержал. Она могла растить ребенка, периодически выезжая то в один загородный дом, то в другой, который вскоре был бы куплен Максом в Италии, не работать, иметь кучу свободного времени и все эти дорогие вещи, так густо ее украшающие… Чего ей не хватило? Какая такая обида, жадность или злоба погнала ее во всю эту грязную историю с бандитами?

Забрав с собой обоих бандитов и Вику, Саша шутя попросил меня сварить им кофе к их возвращению и вышел. До меня донеслись звуки проворачиваемых в двери замков.

— И не вздумай ломиться наружу, — донеслось до меня уже из-за двери. — В коридоре охрана с инструкциями «огонь на поражение».

И шаги удалились.

Отложив уже ненужный мне компресс из полотенца (челюсть припухла, и попытки открывать и закрывать рот доставляли мне боль, но кровь из разбитой щеки вроде бы уже остановилась), я сделала круг почета по комнате.

Выбраться из полуподвального помещения можно было двумя способами — через окно и через дверь. Как меня предупредили, за дверью ждала вооруженная охрана с какими-то не вполне оптимистичными инструкциями про «поражение», окна после пристального изучения я тоже отбросила как вариант. Узкие и находящиеся под самым потолком, они были закрашены краской, поскоблив которую ножом, я обнаружила с наружной стороны крепкие стальные решетки. Выбраться из моего подвала не представлялось никакой возможности.

За неимением сигарет, я брезгливо выковыряла из пепельницы самый длинный бычок и закурила, подводя неутешительные итоги.

Бежать невозможно — это раз. Отпускать меня Саша не собирался — это два. Сейчас он обнаружит в Староконюшенном Викину дочку и предъявит ее Максу, связав того уже окончательно по рукам и ногам и тем самым полностью выводя Макса из бизнеса — это три. Судьба подставленной мной Светланы — полностью на моей совести (и что-то подсказывало мне: возможно, ее ждут не самые радужные перспективы) — это четыре. Моя судьба? Пока я была единственная, кто знал, где находится ребенок, — избавиться от меня они не могли. Но теперь, когда девочка уже у них, смысла возиться со мной больше не было, и они или отпустят меня восвояси (что вряд ли, поскольку Саша не верит, что я тихонько уеду домой, не создавая никому никаких дополнительных проблем), или… — наша милиция нас бережет… Это пять. Представить моих родителей, носящих передачи в места не столь отдаленные, воображение просто отказывалось. Виделся какой-то инфаркт у папы, вечно слезящиеся мамины глаза, проданная бабушкина дача ради уплаты бессмысленных адвокатских счетов и потрясенная Машкина физиономия… Представились соседки по камере: разбитные девицы, отнимающие у меня миску с жидкими щами. Почему-то перед глазами встала потрясшая меня в свое время фотография Ходорковского: в синей зэковской форме, на фоне линялой стены… Кожа покрылась мурашками от неизвестно откуда взявшегося озноба.

Я тряхнула головой, прогоняя ненужные видения. Попыталась представить что-нибудь позитивное. Допустим, Саша ограничится получением отличного бизнеса и в благодушном настроении все-таки решит отправить меня домой. Воображение подкинуло образ: я, подгоняемая пинками в спину, сдаю багаж улыбающейся стюардессе и прохожу на свой рейс. «И чтоб ноги твоей тут больше не было, поняла, иностранка?!» — раздается у меня за спиной прощальное Сашино напутствие. Я увидела себя в Амстердаме. Боящуюся залезать в новости «Яндекса», трясущейся рукой открывая свою почту, — не дай бог Максу придет в голову написать мне, как сложилась дальше его жизнь… В картинке, где я пью мятный чай в уютном дворике моего офиса, произошла небольшая подмена, и вместо дымящейся чашки в руках очутился холодный стакан с виски. Интерес к моему милому бизнесу немедленно пропал, и вот я уже вижу, как сажусь на велосипед и, подгоняемая дождем и ветром, еду прочь из офиса… домой. Мой дом. Свет везде выключен, и только горит настольная лампа на письменном столе. Я сижу почему-то на полу и опять пью виски… Сколько надо виски, чтобы забыть свое предательство? Чтобы по ночам (вспомнился угрюмый плакат откуда-то из советского прошлого: мечущийся по кровати помятый мужик и красными трясущимися буквами поперек плаката «Сон алкоголика краток и тревожен») мне не снилась старушечья нога в отрезанной по щиколотку колготке, или Дашины глаза, или Макс, шьющий тапочки, на носу — тонкая металлическая оправа, опять как у Ходорковского…

Позитивной картинки у меня никак не выходило, и интерес к такой жизни стремительно пропадал. Стало как-то очень ясно, что я никогда больше не смогу себя уважать, а заодно и спать спокойно, и расслабленно пить мятный чай во дворике. Приезд в Москву стоил мне убитой старушки, мук о том, во что обошлась помощь мне сердечной женщине Светлане, испорченной судьбы Макса и растоптанной в грязную кашу совести, которая никогда не научится жить с совершенным мной предательством.

Бычки в пепельнице закончились. Пора было и мне заканчивать, — поняла я.

Равнодушно обведя глазами комнату, я оценила все имеющиеся у меня варианты. Повеситься — страшно и не на чем. Зарезаться — я была уверена, что никогда моя рука не сможет воткнуть в меня саму ни ножа, ни другого острого предмета. Даже здесь я оказалась слабой и никчемной. Вскрывать вены, не имея в распоряжении ванны, как я знала из кино, — занятие бессмысленное. Я представила жуткий смех Саши, когда он откачает меня и посмотрит мне в глаза: «Ну что, иностранка, не вышло покинуть нас?» Нужно было придумать что-то не сложное, не страшное и чтобы наверняка. Угарный газ? Кажется, я где-то читала, что смерть от газа выглядит приятно и не больно. Ты тихонько отъезжаешь в галлюцинации, и сознание навсегда покидает тебя. И все.

Это я могла. Главное, отключить все сомнения и следовать принятому решению. Сколько у меня было времени? Я прикинула, что пока по московским пробкам Саша доберется до Староконюшенного, вынесет железную дверь (я была уверена, что Светлана не сдастся без боя), получит девочку, Вика с ней немного пообнимается, возможно, попросит добросить ее до дома, Саша как-то решит судьбу Светланы и, опять по пробкам, доберется сюда — пройдет как минимум часа полтора-два. Значит, если сесть прямо рядом с открытой духовкой имеющейся за барной стойкой плиты, то я, по всем моим прикидкам, прекрасно успевала тихонько покинуть эту омерзительную сцену еще до Сашиного возвращения.

Решено — сделано. Курить все равно больше нечего. Пить?

Я прошла в бар и к своему огромному облегчению обнаружила там огромный выбор спиртных напитков.

Коньяк или виски?

Остановившись на коньяке (однажды, и совсем недавно, он уже отлично себя зарекомендовал), откупорила новую бутылку и присела на пол у газовой плиты. Открыла дверку духовки. Повернула ручку газа до максимума. Сделала первый глоток коньяка прямо из горлышка и расслабленно прикрыла глаза.

Газ шел с едва заметным шумом. Подумав секунду, я включила на всякий случай и все четыре имеющиеся на плите конфорки. Звук усилился.

Сколько мне надо ждать? Полчаса? Час?

Говорят, перед смертью у тебя в голове проносятся картинки всей твоей жизни. Я сосредоточилась на экране перед собой, но картинок почему-то не было.

Я заставила себя напрячься и вспомнить что-нибудь из детства.

Перед глазами встала пыльная дорога нашего дачного поселка в Малаховке. Освещенные косыми лучами предзакатного солнца бронзовые стволы сосен, длинные вечерние тени от дощатых заборов вдоль дороги, и вдалеке — подпрыгивающая походка маленькой фигурки, бодро шагающей навстречу мне от станции — папа! Я сорвалась ему навстречу. В груди билось сердце, и ножки быстро ударяли песчаную дорогу. Я бежала все быстрее и быстрее, и казалось, что ноги не успевают за моим сердцем, которое билось уже в бешеном темпе…

Картинка внезапно исчезла, и перед глазами опять стало темно. Я поняла, что сижу на полу, и у меня действительно очень быстро бьется сердце. И, кажется, ОЧЕНЬ болит голова.

Уже действует? Я прислушалась к себе. Голова болела нестерпимо и слегка кружилась. Сердце выплясывало африканские пляски. В ушах слегка шумело (или это был звук от идущего газа?). Я попыталась встать и поняла, что у меня нет сил. Рука, которой я оперлась о пол, стала какая-то неуверенная, кисть безмерно ослабела и болела. Я вспомнила, что не так давно эту руку мне почти вывернул «добрый» Колян. Попробовала опереться о другую. Боли не было, но в руке тоже чувствовались предательская слабость и дрожь.

Так быстро? Сколько прошло времени? Десять минут? Пятнадцать?

Я откинулась на дверку кухонного шкафчика.

Все идет хорошо. Газ, по всему видать, уже действует.

Опять закрыв глаза, я попыталась вспомнить что-нибудь еще.

Перед глазами возникло улыбающееся личико Даши. Я улыбнулась ей в ответ.

«Пойдем! — Даша тянула меня куда-то вперед за руку, упираясь ногами в пол. — Пойдем быстрее! Там пришел папа!»

Я опять улыбнулась и попробовала вырвать руку из цепких детских пальцев.

«Папы нет, солнышко. Ты иди одна. Я тут посижу. Я устала почему-то…»

Девочка продолжала тянуть меня за руку. Я отбивалась.

«Я больше ничего не хочу! Уходи одна. Иди к папе. Оставь меня, я очень устала…»

Даша опять потянула меня за руку, и мою руку свела жуткая судорога боли.

Я застонала, или мне показалось, что я застонала. Судорога… она мне мерещится или скручивает меня на самом деле?

Вырвав руку от Даши, я попыталась размять ее, но она не поднималась, а висела парализованной плетью, как бывает во сне, когда отлежишь руку так, что приходится поднимать и перекладывать ее второй рукой, поскольку она больше не в состоянии сама пошевелиться.

Этот город самый лучший город на земле… — запел в голове знакомый голос. Я опять улыбнулась.

Передо мной встал отчетливый образ: нога в колготке, торчащая из-под стола со свисающей до пола кривой клеенкой. Густая засохшая липкая черная лужа на линолеуме, влипшие в нее куски упавшего со стола хлеба и остатков яичницы…

Нет! Я попыталась помотать головой, чтобы отогнать видение.

Голова закружилась, и пол поехал куда-то вбок и встал вертикально.

Вертикально — это нехорошо. Непорядок. Я попыталась повернуть голову набок, чтобы выровнять тем самым пол. Голова проделала неописуемую траекторию и повисла в очень неестественной позе. Пол от этого опять пришел в движение и издевательски перевернулся вверх ногами. Оказавшийся на полу потолок со встроенными в него круглыми лампочками подвесной подсветки дрожал, но двигаться дальше не стал.

Я устала бороться за правильность конструкции и захотела прилечь.

Тело слушалось меня едва-едва и было словно налито свинцом. Тяжелые руки и ноги слегка помогали упираться в пол, пока я принимала горизонтальное положение.

В голове раздавались уже не тихие звуки идущего газа, а шум реактивных моторов.

Уже скоро, — поняла я.

Уже скоро все кончится.

«Папа пришел!» — настаивал Дашин голос где-то в темноте у меня перед глазами.

Не цепляться за сознание! Не цепляться! Отпустить себя и дать миру погаснуть! Не биться за жизнь! Она того больше не стоит…

И как только я это поняла — мир потух. Стало абсолютно тихо и темно. И очень-очень хорошо…

Господи!..

Откуда я это про Господа?! Я же вроде была атеистка?

А впрочем, какая теперь разница, кем я БЫЛА?

Господи! Прими душу рабыни твоей Ксении и прости меня за все, на что мне не хватило духа и смелости…

Вот черт…

* * *

Первое, что я увидела, когда открыла глаза, — это низко-низко склоненное надо мной лицо Макса.

Я улыбнулась и опять закрыла глаза. Жаль, нельзя вернуться и рассказать человечеству, что умирать — вовсе не страшно и не так неприятно, как народ думает. Напротив, это даже очень сладко, и, если жизнь пошла наперекосяк, нет никакого смысла там мучиться и бояться смерти.

Макс был очень настойчив. Он тер мою кожу на руках и ногах, зачем-то давил руками на грудь и пытался вдохнуть мне в рот воздух.

Я попыталась отмахнуться и сказать ему, что он совершенно напрасно старается, и у меня и так все хорошо. Мне просто отлично, и я почти счастлива, но рука не поднималась, а из горла не выдавилось ни звука. Губы пошевелились и вновь затихли.

— Ксюшенька, милая! Посмотри на меня опять! Открой глаза!

Максов голос казался настырным. Почему он не дает мне спокойно полежать? Мне так хорошо, но он, наверное, просто об этом не знает. Надо как-то дать ему понять.

Я опять попробовала поднять руку, и на сей раз она пошевелилась, и мои пальцы коснулись чего-то мягкого и теплого, но чего, я не рассмотрела, — в глазах снова потух свет.

К моим губам опять прислонились чужие губы, и в легкие мне насильно рванулась струя воздуха. Чужой воздух отчетливо пахнул кофе.

Я открыла глаза и посмотрела перед собой. Надо мной нависала прямая и длинная челка Максовских волос, а чуть ниже, если скосить взгляд, виднелись два пытливо в меня всматривающихся карих глаза.

Ну, точно, — это был Макс. Я вновь улыбнулась и попыталась отъехать обратно в теплую и приятную дрему, но твердая рука взяла меня за подбородок и настойчиво затрясла мое лицо. Пришлось опять открыть глаза.

— Ксения! Ты меня слышишь?! Немедленно дай мне знать, если слышишь!

Мне не хотелось расстраивать хлопочущего вокруг меня человека, и я попыталась взять его за руку. Удивительно, но на этот раз у меня это получилось. На ощупь Макс оказался мягкий и теплый.

— Господи, слава богу!.. Леша?! Ты дозвонился до «скорой»? Отменяй! Не надо! Все, кажется, обошлось. Она пришла в себя. Кто-нибудь принесет еще нашатыря?! И чая тоже тащите! И шевелитесь, шевелитесь! Что застыли-то как истуканы?

Вокруг началась какая-то суета. Надо мной наклонилось обеспокоенное женское лицо. Незнакомое. Поморгало и исчезло.

— Она очень бледная! Может, все-таки вызвать «скорую»?

И снова рядом зазвучал Максов энергичный голос:

— Не надо, говорю же, никакой «скорой». Нашатырь и чай принесет уже кто-нибудь наконец?!

В нос ударил едкий запах.

— Э-э-а-ау-ум-м-м… — дернулась я в ужасе. — Не надо…

— Отлично… все… она дышит и говорит! Леша! Займись ею, я на телефоне… Нет, лучше ты иди со мной, а Галина Семеновна пусть Ксюшей займется. Да, мать твою, чай сюда и вызови мне охрану еще раз!.. Где Палыч?! Алле?! Виктор Петрович? Это Максим говорит…

Сознание постепенно возвращалось ко мне, и я осторожно повернула голову.

Кажется, я была жива? Я лежала на диване в совершенно незнакомой мне светлой и красивой комнате. Прямо на меня из трех огромных окон, начинающихся почти у самого пола, падали лучи яркого солнца. Посреди комнаты стоял огромный деревянный письменный стол, окруженный старинными креслами с ажурной рамой. Кресла были обтянуты бутылочного цвета кожей. В углу — впечатляющих размеров аквариум, где плавала всего одна рыба — черный и одинокий скат. Вдоль боковой стены, насколько мне удалось вывернуть голову, высился резной массивный шкаф, забитый какими-то справочниками и папками, и в дорогой кадке стоял метрового роста бонсай. Дальше повернуть голову не выходило из-за резкой боли в основании черепа.

Я сморщилась и опять легла ровно, глядя в потолок.

— Сесть сумеете? — спросил участливый мужской голос рядом и просунул руку мне под спину, помогая привстать.

— Подушки ей положи под спину. Она слабая совсем, сидеть не сможет, наверное, — сказал женский голос.

Меня посадили, как куклу, облокотив на подушки, и я увидела всю комнату.

Макса в ней больше не было. Зато кругом бегали какие-то люди. Мне в руку всунули чашку с горячим чаем. Рядом со мной присела милая женщина средних лет.

— Чай держать можете? Как вы себя чувствуете? Вы можете что-то сказать? Дышать нормально можете?

Я кивнула и послушно вдохнула воздух.

Все было очень реальным, и до меня постепенно стало доходить, что, кажется, это никакой не Рай, а меня каким-то чудом откачали и вернули обратно в московскую реальность. Только реальность эта каким-то волшебным образом очень сильно изменилась по сравнению с той, что я помнила перед смертью.

— Я жива? — уточнила я на всякий случай у женщины.

Женщина заулыбалась и погладила меня по голове:

— Конечно, душенька, жива! Но напугала ты тут всех здорово! Десять минут в себя не приходила! Максим Сергеевич уже кричал про «скорую» и про кому! Не отходил от тебя. Все искусственное дыхание тебе делал. Лично. И растирал тебя постоянно, и уговаривал открыть глаза. Такую суету тут навел! Орал страшным голосом, аж стекла звенели, требовал одновременно чай, нашатырь, «скорую» и телефон! Никого к тебе не подпускал и сам не отходил ни на минуту… — Женщина покачала головой. — Давно я его таким не видела.

— А где он сейчас? — спросила я.

— Как всегда, везде одновременно. Сразу на всех этажах и во всех кабинетах может находиться и говорить по пяти телефонам, — пояснила женщина и опять погладила меня по голове. — Да ты не волнуйся! Он тут где-то, скоро, наверное, опять к тебе подойдет. Ты чай попей пока, в себя приди. Все уже кончилось. Теперь все будет хорошо.

Каким-то чудом меня спасли, дошло до меня. Но каким?! И откуда взялся Макс?!

— А мы где вообще? — спросила я.

— В «Промедике». В приемной Максима Сергеевича, — охотно поясняла женщина. — Да ты не волнуйся и не говори много. Полежи спокойно, чайку попей. Ох, и настрадалась же ты, бедная, наверное? «Скорую» все-таки не вызвать?

Я отрицательно покачала головой и поморщилась от резкой боли в затылке. Значит, я нахожусь в офисе Макса?..

— А где Саша? Вы знаете Сашу, ну… партнера Максима Сергеевича?

Женщина отвела глаза:

— Александра Аркадьевича-то? Знаю, разумеется. Он тут правая рука, замдиректора… Не знаю, что уж он сделал такого, да только говорят, что лицо ему Максим Сергеевич разбил лично. Я мельком его видела: на половину лица — один бордовый синяк… И кровь из носа. Я деталей-то не знаю, все быстро произошло. Охрана его сразу куда-то закрыла.

— Охрана?

— Ну да. Максим Сергеевич появился в офисе вместе с командой Палыча… Ну это начальник охраны у нас — Палыч… Человек десять их влетело, все в масках, в полной униформе, при полном оружии, ботинками грохочут по этажам… Я перепугалась, подумала сначала — очередной захват какой-то. На прошлой неделе соседей наших по зданию захватили вот таким именно способом. Посреди рабочего дня влетают люди в масках — и все, лицом всех на пол, руки за голову… Да, смотрю, нет, вроде, это наши же и бегут, Палыча команда… Значит, не захват, думаю. Весь офис на уши поставили, мы в коридор, а там уже Максим Сергеевич тебя на руках несет. А у тебя голова свисает неестественно, с губы кровь течет, лицо меловое, как маска… Я первым делом подумала, что ты уже… Ну, в смысле… Да неважно. А потом смотрю, тащат Александра Аркадьевича, с разбитым лицом, и вторую группу охраны, с объекта, и Вика — это бывшая Максима Сергеевича — тоже почему-то сзади идет и нервно курит на ходу… и охрана несет дочку Максима Сергеевича… Потом быстро развели всех по кабинетам и заперли. А тебя сюда внесли, и начались гром и молнии: «скорую», нашатыря, всех уволю!..

— Дочку? — я встрепенулась. — Дашу?!

— А вы ее знаете? Да, Дашу. Ох, и получилась девчонка у директора нашего на славу! Чертенок, а не девочка! И красавица вырастет наверняка. Она уже и сейчас так себя ведет, как будто это понимает. Да и балует ее Максим Сергеевич без всякой меры. Души в ней не чает.

— Знаю, — я улыбнулась. — А где она сейчас? С ней все нормально?

Я резко крутанула головой, озираясь, и тотчас сморщилась от боли. При повороте головы что-то защемляло в верхушке шеи, и меня пронзала страшная боль.

— С девочкой? Нормально. — Женщина, казалось, удивилась моему вопросу. Похоже, она была совершенно не в курсе Дашиного похищения. — Вызвали няню, и они с охраной куда-то уже уехали.

— Ольга?! — раздался из коридора приближающийся бас Макса. — Быстро разыщи мне Расторгуева! И не сидеть тут! Что сидим?! Делать нечего? Все разошлись по местам и работают! Я один должен все за всех делать?!

Макс как вихрь, окруженный парой работников с телефонами в руках, влетел в комнату, говоря в трубку:

— Я сейчас буду у вас… Да!.. Через десять минут… Ну, двадцать… Надеюсь, что решим! Обнимаю. — Отключил трубку и гаркнул на одного из сотрудников: — Есть свободная машина?! Давай ее ко входу быстро! Я через минуту выезжаю!

Тот моментально выскочил из кабинета, и Макс махнул рукой, чтобы все остальные тоже вышли. Комната моментально опустела, как ветром всех сдуло.

Ну и дисциплину он тут навел, — мелькнуло у меня в голове. Мне бы такую в мой офис в Голландии!

— Ксюшенька! Солнышко! Дьявол, я чуть с ума не сошел, когда тебя у плиты этой на полу увидел! Как ты себя чувствуешь?

Макс присел рядом на диван и взял мою руку в свои ладони. Посмотрел пристально мне в глаза, и я вспомнила, что когда-то, совсем еще недавно, не могла выносить его прямого взгляда. А сейчас уже могла… Все так стремительно поменялось за эту мою неделю в Москве. Или это были две недели? Время совершенно спуталось в моей голове.

— Нормально чувствую, — кивнула я, слегка сжав его пальцы.

— Я очень хочу тебя поцеловать… Но я должен срочно бежать дальше. Уже и так столько времени упущено… Сейчас допиваешь свой чай, и тебя отвезут в мою квартиру. Держи ключи. Пароль от охраны: «Симферополь». Скажешь шоферу, что тебе надо. Не знаю… вещи какие-то, косметика, одежда, еда… Заедете вместе и все купите, или пошли его одного… как захочешь, короче, он полностью в твоем распоряжении. Я дам вам одного человека из охраны, но, думаю, он вам не пригодится. Уже нет никакой необходимости. И жди меня на квартире. Я все сделаю — и сразу же к тебе. А ты пока выздоравливай.

Макс чмокнул меня в лоб и поднялся с дивана.

— А! Чуть не забыл. — Залез в карман и вынул из кошелька пачку денег. — Держи. Купи все, что нужно.

И комната опять опустела.

Я осталась сидеть на диване с чашкой чая в руке, ошарашенно глядя на закрывшуюся за ним дверь, все еще не в состоянии осознать свое чудесное спасение.

* * *

Не прошло и пары минут после того, как Макс вышел из комнаты, и ко мне сразу же вернулась головная боль.

Боль не покидала меня, давя на виски и вызывая тошноту и головокружение, и когда меня вели по коридорам офиса куда-то вниз, и на кожаном удобном кресле шикарной машины, на которой меня повезли к Максу, и в самой квартире, где я, даже не раздевшись, немедленно забралась в огромную кровать и заснула мертвым сном.

Когда я проснулась, за окнами уже стемнело. В квартире никого не было (шофера с охранником я отпустила еще перед тем, как лечь спать), и мне стало внезапно очень холодно и одиноко.

Не сразу обнаружив кухню в этом странном, нелогичном, явно с постперестроечным размахом перестроенном из пары-тройки квартир жилище, я с трудом добилась от навороченной кофеварки чашечки ароматного напитка и закурила. Единственной моей покупкой, совершенной по дороге из офиса, была пачка сигарет.

Кажется, мою нервную систему окончательно подорвали события последних суток, и контакт с окружающим меня миром был какой-то слабый и крайне неэмоциональный.

Я вспомнила, что больше суток уже ничего не ела, и поплелась к холодильнику. Похоже, Макс не сильно утруждал себя готовкой. Если не считать приличных запасов бутылочного пива, льда, замороженной пачки пельменей и трех совершенно сгнивших помидоров, то огромный холодильник оказался абослютно пуст. На полу у помойного ведра стояли четыре пустые бутылки из-под виски. В мойке — с пяток грязных кофейных чашек.

Сварить пельменей? Господи, опять эти пельмени! Что у Гриши, что у всех остальных, включая вроде бы не обиженного финансами Макса, в холодильнике не водилось ничего более стоящего. Открыла наобум несколько шкафчиков — кастрюли нигде не попалось. Ну не попалось — значит, и не надо! От слабости и лени есть тотчас перехотелось. Голод — это мысль, вспомнила я. Человек вполне может обходиться без еды… Сколько? Около сорока суток? А если он при этом пьет кофе с сахаром? Сахар — это же мощнейший источник энергии. А продвинутые йоги вообще со временем переходят на солнечную энергию, как батарейки… Надо заменить мысль о голоде на любую другую. Обмануть вечно о чем-то беспокоящийся ум. Неужели после такого приключения мне не о чем больше подумать, кроме как о мещанской традиции питаться три раза в день? Наверное, я просто еще находилась в состоянии шока, раз забыла, что у меня есть волнения посерьезнее пельменей.

Найдя в квартире телефон, я набрала мамин номер.

— Алло! — услышала я ее, как обычно, бодрый голос.

— Мамуль!

— Господи! Ксения! Ну, можно так пропадать?! Ты уже четыре дня не звонила! Где ты? Твой телефон не отвечает!

— Мамуль… — я внезапно почувствовала, что страшно устала и не могу говорить своим нормальным голосом. — Я же говорила… Я с Максимом. У него дома. А телефон… У меня не было с собой зарядки, и он просто разрядился. Бывает… У тебя все хорошо?

У мамы было все хорошо. Она ходила на работу, жаловалась, что почти не видела меня в мой приезд, сообщала, что Машка звонила из Испании несколько раз и у нее тоже все в порядке, ругала меня за то, что так не пропадают и хотя бы изредка звонят матери, она же волнуется…

— Когда ты, наконец, появишься?

— Не знаю… Завтра… Мамуль, я тебя очень люблю! — Мой голос скрипел и дрожал, как расстроенное пианино.

Господи! Опять эти слезы! И когда они уже кончатся?! И сколько их вообще в человеке?!

— Угу… Завтра, мамуль, точно! Ты во сколько вечером будешь дома? Угу, с ума я сошла… Да… Конечно, я забыла, что завтра суббота, и ты не работаешь. Да… Ну вот с утра, значит, и приеду. Ключей у меня нету. Есть?! А, ну да. Я забыла. Есть, конечно. Хотя я их, кажется, потеряла… Да, я еще позвоню завтра… Мамулечка, я так рада, что у тебя все хорошо! Нет… Конечно, у тебя всегда все хорошо, это я так просто… Не знаю, почему вдруг сказала. Да. И я тоже. И тоже тебя люблю и соскучилась. Да нет, нормальный у меня голос… Да точно, нормальный! Я, наверное, слегка простыла. До завтра.

Господи! Неужели все это и вправду закончилось?! И завтра я, как нормальный человек, смогу приехать домой, туда, где лежит мой чемодан с моей чистой красивой одеждой, где стоит на тумбочке брошенный, оставленный мной пылиться в одиночестве мой родной компьютер, где на кухне моя мама вечно жарит и варит с утра какие-то свои невообразимые голубцы?! Неужели я опять заживу нормальной жизнью, и все, что было, уйдет в прошлое? Такое вообще возможно? Как люди возвращаются к обычной жизни после страшнейших катастроф? Потрясений? Войн, наконец?!

Хотелось еще кому-то позвонить и прокричать в трубку, что у меня все нормально, что я жива, и весь этот ужас закончился. Но я не смогла вспомнить ни одного московского номера. Да и кому, в общем-то, я собиралась звонить? Денисову? Грише? Селиверстовым? Папа, наверное, был еще на Алтае. Да и смогла бы я скрыть от него свои приключения? И что бы он сказал, если бы узнал хоть малую толику случившегося?

Не придумав ничего лучше, я набрала домашний номер моей амстердамской бухгалтерши.

— Как погода в Москве? Не знаю. Кажется, было очень душно последнее время… А в Амстердаме? Идут дожди? Да… Москва? Ну так… Не знаю, понравилась ли… Нет… В Большом театре не была. Как-то не сложилось с Большим театром. Не было времени… Как дела в офисе? Сломался кофейный аппарат? Починим. Да? Уже вызывали мастера, а он не пришел? У Саскии случился насморк, и она пропустила аж два рабочих дня? И на работе тотчас начался без нее ужасный завал? Пройдет. Да, по итогам квартала можно рассчитывать на легкую премию… Не знаю, когда приеду. Не помню, на какой день у меня билет. Голос? Нормальный. Наверное, чуть простыла просто. Отчет почитаю. Да, можно его сбросить по электронной почте. Целую. Пока.

Послушала гудки в трубке. Я чувствовала себя как человек, вернувшийся после войны в страну, где никогда не видели танков. Я ясно осознала, что никогда и ни с кем из тех, кто не был там же, где и я, не смогу говорить обо всем пережитом. По сути, говорить мне хотелось только с Максом, но я так и не узнала его телефон, и, как обычно, с ним не было никакой связи. Но связь все-таки была — я вспомнила, что нахожусь у него дома. Он скоро сюда придет, и можно будет говорить часами.

Как только я это поняла, я перешла в «режим ожидания». Сколько же, черт возьми, сейчас вообще времени? Посмотрела на левое запястье. Ах да! Мои проданные часы… Уже неважно. Будут другие.

Резко заскучав, я пошла смотреть дом. Квартира имела заброшенный вид. То тут, то там валялись небрежно кинутые вещи. В спальне я нашла сваленную прямо на пол гору одежды. Тут было как минимум три пары джинсов, пара рубашек и несколько мятых носков. Я подобрала одну из рубашек и зарылась носом в воротник. Рубашка пахла смесью пота и одеколона. Я бросила ее обратно в кучу. На подоконнике спальни стояла битком заполненная пепельница, вокруг которой густо просыпан пепел. Видать, Максу тоже не спалось ночами? Чашки из-под кофе и пустые стаканы попадались по всей квартире, даже в ванной. В кабинете, как после хорошего обыска, по полу были раскиданы какие-то документы, папки вынуты из шкафа, и много скомканных листов бумаги валялось на столе. Я развернула один из них и ничего не поняла. На исчирканном карандашом листе нарисованы какие-то схемы из квадратиков и соединяющих их стрелочек, много квадратиков густо перечеркнуто, а внизу стояли знаки вопросов. Вместо пресс-папье на столе красовалась очередная пустая чашка с забычкованными прямо в кофейную гущу сигаретами. Я машинально их пересчитала. Тринадцать… Символично…

Я попыталась собрать чашки и стаканы и отнести их на кухню, но быстро устала от этого занятия и бросила все как есть. По-хорошему, сюда срочно надо вызывать отряд профессиональных уборщиц.

В голове было пусто. Я опять зашла в ванную, разделась и уставилась на свое отражение в большом зеркале. Кажется, московские каникулы сработали лучше любой диеты. Я явно потеряла не меньше пяти-семи килограммов, что при моей и без того стройной комплекции было немного даже лишним. Кожа на скулах натянулась. Под глазами — синюшные тени. В углу губы запеклась черная болячка — привет от Коляна. Волосы растрепаны, на бедре не помню откуда взявшийся крупный синяк. Я потянулась, проверяя, болят ли плечи. Вывихнутое плечо немного болело, но бывает и хуже. Медленно открыла и закрыла рот. Челюсть вроде бы тоже нормально двигалась. В целом вид у меня был побитый и очень усталый, но никаких сильных повреждений или увечий я не обнаружила. Отделалась легким испугом? Душ «Tropical rain»? Зайдя в душ, который у Макса оказался самой обычной модели, я включила воду и закрыла глаза. Несмотря на горячие струи, меня продолжал бить озноб. Наверное, просто нервное, — решила я про себя. Или все-таки от голода? Интересно, озноб — это тоже всего лишь мысль?

Потоки горячей воды стекали по телу, доставляя мне неимоверное облегчение и унося прочь опять начинающуюся головную боль. Время остановилось, и мне казалось, что прошел, наверное, час или больше, а я все никак не могла заставить себя выйти из душа. Мне нравилось, что по лицу текла вода, и я не понимала, плачу ли я или мне только кажется?

Мне опять захотелось спать. Надеть на чистое тело свою старую одежду, с отпечатанными на ней следами последних дней, казалось мне нереальным. Одежду хотелось уничтожить. Лучше всего — сжечь. Выйдя наконец из душа, я долго ходила по квартире, думая, куда бы ее деть, и, наконец, засунула в черный мусорный пакет, найденный под мойкой на кухне, и выбросила в помойку. Все до последнего предмета. Даже нижнее белье и кеды. Порывшись в шкафу, стащила с вешалки большую белую рубашку, которая доставала мне почти до колена, и, завернувшись в нее, опять залезла под одеяло. Электронные часы, стоявшие на тумбочке у кровати, показывали 23:15. Макс так до сих пор и не появлялся.

Наверное, я опять заснула, потому что когда снова посмотрела на часы, светящиеся в темноте красные циферки почему-то уже показывали 00:47. Где-то в коридоре громко хлопнула дверь, и до меня отчетливо донеслись гулкие мужские шаги. Макс?! Шаги удалились в сторону кухни, послышались звуки шуршащих пластиковых пакетов и перезвон бутылок, затем шаги опять вернулись в прихожую и стали приближаться к спальне. Я села в кровати, готовая ко всему. Больной мозг подсказывал, что это опять пришли бандиты, или милиция, или кто угодно. Сердце заколотилось быстрее, и я инстинктивно спрыгнула с кровати и в секунду оказалась за шкафом.

— Солнышко, ты где? — послышался голос Макса, и в комнате зажегся свет.

Я выдохнула с облегчением и выглянула из своего убежища. Макс стоял в дверях, облокотившись плечом о косяк, и выглядел смертельно усталым.

— Что ты делаешь за шкафом? — он удивленно поднял брови.

— Я? — Я оглянулась на шкаф. — Ну так, на всякий случай… Мало ли кто придет…

Макс покачал головой:

— Все кончилось. Ты у меня дома. Никто сюда не придет. Больше ничего плохого не случится. По крайней мере, с тобой… Выходи.

Я оглядела себя и запахнула рубашку плотнее, так и не выйдя из-за шкафа.

— Я не одета.

Макс опять вскинул брови:

— Ну и что?

— Ну…

— Ну, так оденься, если тебя это смущает.

— Мне не во что. Я выбросила все свои вещи в помойку. Я как-то не подумала…

— Да? — Макс казался каким-то рассеянным, почти холодным. Как будто вовсе не был рад встрече. Он вышел из комнаты, и из прихожей послышался его усталый голос: — Там, в шкафу. Возьми себе что-нибудь. А я пока сделаю нам что-нибудь выпить.

Через пару минут я появилась на кухне босиком, завернутая в огромный махровый мужской халат. Макс оглядел меня с головы до ног и покачал головой.

— Ты ничего не стала себе покупать? Я ведь дал тебе денег? Или я забыл?

Я мотнула головой:

— Дал. Да не до того как-то было, если честно… Я, кажется, была в полушоке или не знаю… Я проспала почти весь день. И вылила на себя не меньше тысячи литров воды в ванной. У вас вода платно?

— Что? Ну что ты несешь? Какая вода? Да хоть бы и платно.

Макс смотрел на меня странным и очень серьезным взглядом, в котором была какая-то жуткая смесь горечи, понимания и вины. Я ничего не понимала. Я что-то не так делаю? Я его раздражаю? Он устал? Что-то случилось плохое? Я все-таки опоздала, и его бизнес уже не спасти? Я терялась в вопросах и не решалась задать ни один из них вслух.

— Так ты и не ела, выходит, ничего? — спросил Макс.

Нагнувшись к полу, он зашуршал принесенными пакетами, и на столе быстро выросла кучка белых пенопластовых коробочек, из которых потрясающе запахло едой.

— Вот, заехал, взял take away в ресторане по дороге. Тут утка, баранина, картофельное пюре, какие-то закуски, салаты, что-то сладкое, кажется, тоже положили… Я и сам не жравши. День сегодня был, знаешь… — Макс выразительно помотал головой.

Я заметила, что он очень бледный, и под глазами у него лежат заметные черные тени, а на виске вовсю блестят тоненькие ниточки седых волос. Мне казалось, что раньше я их не видела. Или я никогда по-настоящему на него не смотрела?

Не раскладывая ничего по тарелкам, мы прямо из упаковок быстро и молча поглотили все, что оказалось на столе. Откуда-то появилось вино и бутылка виски, которые пустели прямо на глазах. Жадно засовывая в себя все вперемешку и заглатывая куски, как волк, почти не жуя, я остановилась, только когда все коробочки опустели.

Откинувшись на спинки стульев, мы закурили и посмотрели друг на друга. Над кухней повисло что-то вроде неловкости. Я невероятно путалась в чувствах и никак не могла понять, как себя вести. С одной стороны, после всего произошедшего Макс уже был мне абсолютно родной и нереально любимый человек, почти как родственник, как будто мы вместе прошли какую-то длинную войну, постоянно жертвуя друг ради друга жизнью, а с другой стороны, мне как-то не удавалось абстрагироваться от того, что мы виделись от силы четыре раза в жизни, и, несмотря на то, что я сидела посреди ночи в его квартире, завернутая в его халат, мы даже ни разу не целовались, и именно это почему-то казалось мне сейчас самым странным, и меня очень смущала интимность этой ночи в доме, наедине с… с кем? По сути, совершенно с чужим и малознакомым мужчиной. Который при этом, кажется, уже успел спасти мне жизнь? Как-то не так я все себе представляла. Не так оно обычно бывает. По крайней мере, не в такой очередности. И почему в поведении Макса мне все время мерещится какая-то необъяснимая холодность?

Совсем смутившись и запутавшись, я отодвинулась подальше от стола и зачем-то запахнула халат потуже.

— Макс…

— Да, солнышко?

— Объясни, что происходит? Как ты меня нашел? Ну в смысле… в бильярдной? Я думала… что уже все… И вообще, я же ничего не знаю, что происходило и происходит!

— Я знаю… — Макс провел ладонью по лбу, глубоко вдохнул и медленно выдохнул воздух, устало закрыл глаза. — Я знаю, что не знаешь…

Я ждала. Открыв глаза, Макс прикурил вторую сигарету прямо от первой, прищурился от попавшего в глаза дыма и хриплым, каким-то не своим голосом рассказал мне, как вернулся в ту ночь в Веледниково и в ужасе обнаружил, что в открытом нараспашку доме ни Даши, ни меня больше нет. Как бросился мне звонить, и трубку снял Саша, который, разумеется, сообщил ему, что мы обе у него, предъявив в доказательство готовность показать мой паспорт. Как в бешенстве, уже второй раз за ту бесконечную ночь, Макс кинулся обратно в Москву, поднял на уши всю свою охрану, пытаясь найти хоть какие-то наши следы, но мы словно сквозь землю провалились. Саша планомерно совершал шаги по узакониваю своих незаконных действий, а Макс не мог ничего сделать, потому что боялся за нас с Дашей, и, несмотря на протесты адвокатов, не подавал никаких встречных исков. Как потом якобы вернулась из Твери его Вика и очень натурально рыдала и царапалась у него в объятьях — он украл у нее то единственное, что у нее было в жизни, а именно — их дочь, и он один за все в ответе, и если что-то случится… А он ей верил, и гладил по волосам, и нес весь крест этой ответственности в одиночку… Как он метался всю эту неделю по Москве, как в бессилии сбил кулаки о стены, обещал уволить половину российской разведки и всех остальных тоже, добился приема у одного «очень серьезного человека» в Кремле, почти перестал ночевать в Веледниково, которое видеть после всего случившегося не мог, и, прилично затарившись ящиками с виски, обосновался в московской квартире, доводя всю Москву постоянными звонками, днем и ночью, и так и не получив в результате о нас с Дашей никаких новостей.

— Ты даже не представляешь себе, до чего страшно чувствовать свое бессилие! Я думал, я сойду с ума! Мои люди, разумеется, постоянно следили за Сашей, но он никак, ни своими передвижениями, ни звонками, не выдавал вашего с Дашей местонахождения, — устало рассказывал Макс. — Да теперь и понятно почему. Потому что вас-то у него и не было! Вот, черт, мне бы раньше допереть до этого! Да меня сбила твоя сумка. Откуда она у него оказалась-то к дьяволу?

Я рассказала подробно, как мне пришлось стремительно бежать из дома, и было уже не до забытой на диване сумки.

— Так ты натурально просто оттуда убежала? С Дашкой на руках?! И эти дебилы тебя не догнали?

— А ты их знаешь?

— Да видел мельком раньше. Они из Сашиной личной охраны, пришли не через меня, а напрямую сам он их где-то набрал. Мне еще тогда это не понравилось: зачем ему отдельная команда охраны? Да как-то руки не доходили разобраться… Я чувствовал уже давно, что что-то с ним не то. Интуиция. Но не послушал себя, не верил в такое, просто не ждал от этой суки такого, если честно… И прозевал все. Сам во всем виноват. Дурак… сам бы и расхлебывал. А так что вышло? Все в основном досталось тебе! — Макс в сердцах долбанул ребром ладони по столу.

— А когда ты понял, что мы — не у… Саши?

— Когда? Да я дебил полный! Только когда зайца увидел, тогда и понял. Я готов был биться об заклад, что раньше его на диване в гостиной не было. А тут заехал в Веледниково за документами… Да неважно. Зашел в гостиную, и меня как молнией пронзило: сидит заяц этот среди подушек… Я кинулся наверх, в спальню. На минуту мне показалось, что я там увижу спящую Дашку… Или тебя… Но дом был, конечно, пустой… Вернулся вниз. Крутил зайца, все не понимал, как он тут оказался, и вдруг вижу — среди свалявшейся шерсти проглядывает что-то красное. Нитки какие-то. Прощупал. Под ними хруст типа бумажного. Разодрал нитки — а там записка с вашим адресом.

У меня почти вырвался стон облегчения! Не зря я, оказывается, рисковала, подкладывая посланца в тщательно охраняемый бандитами дом! Не зря попалась и пережила весь этот ужас, вплоть до духовки… Был толк! Иначе Макс не нашел бы Дашку! Не узнал бы никогда, что мы на свободе! И… И, возможно, не успел бы ко мне тогда, в бильярдную…

— А дальше? — попросила я.

Макс опять принялся рассказывать, как, обнаружив записку с адресом, немедленно вызвал туда свою службу безопасности, сам же, аж с неположенными ему мигалками, нарушая все возможные правила движения, понесся в этот чертов Староконюшенный.

— Я понятия не имел, давно ли заяц этот в Веледниково валяется… Я же не заезжал туда почти пять дней уже. Видеть этот дом не мог! Продам его к черту, когда все закончится! Думал: а если вас уже по тому адресу нет? Пропали? Поймал вас кто-то? Да мало ли, что вообще могло еще случиться?

Макс курил одну за другой и, избегая смотреть мне в глаза, рассказывал дальше. Когда он приехал, отчаянная Светлана не хотела его пускать, пока его голос не услышала через дверь и не заорала Дашка. И как он чуть не сошел с ума от счастья обнять дочь, которая и рассказала ему, сбивчиво, несвязно, обо всех наших с ней приключениях, и как жутко рыдала Светлана, и как никто не мог ему объяснить, куда я уехала и где теперь меня искать. Он не мог уехать, не дождавшись меня. А Светлана продолжала рыдать и утверждать, что со мной случилось несчастье, поскольку меня нет уже черт знает сколько, и я никогда не стала бы опаздывать, ведь я знаю, что ей к девяти утра на работу, а уже половина десятого. И тогда Макс принял решение ждать меня еще полчаса на Староконюшенном, но вместо меня туда неожиданно заявились Саша, Вика и Сашина охрана… И тут все окончательно стало на свои места, и, с помощью ребят Палыча удалось быстро вытащить из Саши, где я нахожусь. И вся бригада на четырех машинах немедленно рванула в их с Сашей офис, где в подвале, в оборудованной для охраны бильярдной, и нашли меня, уже без сознания, на полу у открытой духовки…

— А дальше? — спросила я.

— А дальше — ты пришла в себя, и я осознал, что никого убивать я не стану.

— А если бы я не пришла в себя?

— Солнышко, не задавай глупых вопросов. Ты же пришла в себя. Я лично этим занимался.

Я почему-то покраснела:

— Так с Дашкой все в порядке?

Макс бросил на меня короткий взгляд:

— Да. И все благодаря тебе. Даже несмотря на всю мою тупость, ты умудрилась сохранить мне ребенка. И не знаю, смогу ли я когда-нибудь…

Я покраснела и поспешила сменить тему:

— А что теперь с Сашей?

Макс устало вздохнул:

— Да ничего. Против него будет заведено уголовное дело. А уж адвокаты у меня хорошие, в этом я уверен.

— А… Вика?

— А Вика может забыть про ребенка… Такой матери незачем иметь детей. Дашка уезжает с няней жить в Лондон. Пойдет там в хорошую школу. Я все уже решил с этим. Вылетают прямо завтра. Я не могу больше ею рисковать.

— Как?! Уже прямо завтра?! Ты даже с ней не пообщаешься? Она так по тебе скучала! И я… даже с ней не успею попрощаться? Я думала, мы…

Макс резко перебил:

— Завтра — значит завтра. Я же сказал! Я никем не могу рисковать! Ты не понимаешь?

От резкого, грубого тона я вздрогнула. Что-то случилось. Не так должен вести себя Макс сейчас! Не так! Несмотря ни на какую усталость, не может он так бить кулаком по столу! Он избегает смотреть мне в глаза. Что-то недоговаривает… Какой теперь есть риск для Даши? Все же закончилось? Или мне просто хочется так думать?

Я заставляла себя задать самый важный вопрос и никак не могла решиться.

— Макс, — тихо произнесла я после длинной паузы. — А ты понял вообще, откуда Саша узнал адрес в Староконюшенном?

Макс улыбнулся:

— Ты ему сказала.

Вот почему он так холоден! Он знает о моем предательстве! Я ему омерзительна!

— Они сказали, что приведут мою маму. У нее, знаешь, голубые такие глаза, в морщинках… Она не выдержит, у нее сердце… Я бы не выдержала… — Мой голос начал как-то нелепо прыгать. — Макс! Я тебе не пара! Я — трусливая западная рохля! Истеричка! Изнеженная идиотка! Я не выдержала одной мысли про маму! Совершенно дохлая оказалась, плаксивая, нестойкая… Я тебя предала! Ты сможешь меня простить, Макс? Я еще и тупая к тому же! Я так протянула с зайцем, никак не могла придумать, как на тебя выйти. Я должна была раньше придумать подложить в твой дом зайца! Я приезжала туда! Честное слово! В Веледниково. А там были бандиты! Тебя не было!.. Ты еще что-то успеешь теперь сделать или… уже слишком поздно? Да? Слишком поздно? Скажи честно, ты поэтому такой?

Макс смотрел на меня, как будто не понимая, о чем я. Потом внезапно встал со стула, в два шага преодолел расстояние между нами, сгреб меня в охапку и крепко тряхнул.

— Ты просто сумасшедшая! Что ты несешь?! Истерику быстро прекратить! Ты самый стойкий оловянный солдатик из всех, что я знаю! Ты просто невероятно смело себя вела! Я потрясен! Без денег, документов… Никого толком не зная, одна, чужая в городе, в стране… О каком вообще предательстве ты тут несешь?! Да это я — мудак, что вел себя так глупо. Мне бы сразу догадаться, что вы не у этого ублюдка, и искать вас получше, а не бухать тут до потери пульса! А ты… Ты сделала больше, чем кто-то когда-либо для меня делал в жизни! Да я бы тебя вот так держал, и никуда от себя больше никогда!.. — Макс резко отпустил меня, устало провел рукой по лбу, откинул назад отросшую челку и вздохнул. — Да ладно. К черту!

Я потрясенно молчала. Придвинула стул. Не глядя, села, потянулась к бокалу с вином. Рука заметно дрожала. Черт! Сходя с ума бессонными ночами по чужим квартирам, моля всех на свете богов, ежечасно проверяя электронную почту… не так я представляла себе нашу встречу!

— То есть ты на меня не зол?

— Ты просто не понимаешь… Ты многого не знаешь…

Голос Макса стал совсем хриплым и тихим.

— Что я не знаю? Почему мне кажется, что ты… ну какой-то… другой?.. Ты просто очень устал? Или что-то хуже? Твой бизнес?.. Ты не ответил. Слишком поздно?

— Фигня, — Макс встрепенулся и улыбнулся мне, но улыбка опять вышла грустной. — Прорвемся, солнышко. Еще не через такое прорывались.

Мне страшно захотелось оказаться у него на коленях и изо всех сил его обнять, прижаться и, наконец, осознать, что все уже закончилось, и он рядом, и мне с ним жутко хорошо, но мне почему-то было стыдно делать первое движение, а сам Макс не проявлял никакой инициативы и только пристально смотрел на меня, не моргая, усталыми и серьезными глазами.

— Ты, наверное, очень хочешь спать? — спросила я.

— Нет. У меня много дел, я не собирался сегодня ложиться. И… Я хочу еще побыть с тобой. Я должен тебе объяснить одну вещь. Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Взяв меня за руку, Макс повлек меня куда-то в недра его огромного жилища. Повернув, коридор привел нас в дальнюю часть квартиры, куда я днем не забредала, и уперся в элегантную винтовую лестницу. Откуда-то сверху падал еле заметный свет.

— Иди за мной, — сказал хозяин дома и, ловко забравшись на самый верх, стал нажимать какие-то светящиеся в темноте зеленые кнопки.

Кусок потолка, оказавшись стеклянным, беззвучно отъехал куда-то вбок, и резко пахнуло свежим воздухом. Поднявшись наверх, я поняла, что мы находимся на крыше.

— Тут у нас раньше такой бардак везде стоял, что мне удалось приватизировать чердак и кусочек крыши, — пояснил Макс, проходя вперед к каменному парапету на краю крыши. — Иди сюда, не бойся. Смотри, какая красотища!

Потрясенная неожиданностью, я прошла босиком по плитам, которыми был выложен пол, и встала рядом, облокотившись о еще хранящий дневное солнечное тепло камень невысокой ограды. Глубоко вдохнула сочный воздух летней ночи и посмотрела вниз.

Внизу, отражаясь своими огнями в плавно изгибающейся реке, сколько хватало взгляда, во все стороны простирался огромный город. Внезапно завороженная открывшимся видом, я почти не дышала, и на глаза опять почему-то стали наворачиваться слезы.

— Смотри, какое величие! Какая мощь! — тихо сказал Макс, глядя вдаль.

Я повернулась к нему, и у меня закружилась голова от его близости, от слегка хриплого бархата его голоса, от блестящих глаз, в которых отражались далекие огни. Что-то почувствовав, Макс, не оборачиваясь, накрыл рукой мою ладонь, лежавшую на парапете.

— Ты страшно любишь этот город? — скорее сказала, чем спросила я.

Макс промолчал и чуть сильнее сжал мою руку, и я решилась, наконец, задать так долго мучавший меня вопрос:

— Ты не поедешь со мной в Амстердам?

Едва заметно Макс покачал головой:

— Я не могу.

— Почему?

— Я не могу отсюда уехать.

— Но почему?!

Макс обвел рукой простирающийся под нами город и сказал, не оборачиваясь ко мне, но, продолжая все крепче сжимать мою руку:

— Это моя жизнь. Я не могу все это бросить.

— Что «это»? Этот город? Страну? Друзей, родителей?.. Свой бизнес? Объясни! Здесь ежедневно происходят такие ужасные, дикие вещи, здесь же нормальному человеку просто невозможно жить!

Макс медленно оторвался от ночного города и повернулся ко мне, и мне на минуту вдруг показалось, что в его глазах тоже блестят слезы.

— Мои родители умерли. Дочь пока останется в Лондоне, по крайней мере, на долгое время, об этом я позабочусь. Друзья… Я думал, что мне удалось сохранить хотя бы кого-то из них, но, как оказалось, я был слишком самоуверен, и в большом бизнесе все-таки не бывает друзей. А мой бизнес… — в голосе Макса отчетливо зазвучала какая-то космическая горечь, — мой бизнес, кажется, мне больше не принадлежит.

— Как «не принадлежит»?! Уже слишком поздно? Да? Ну что ты так смотришь? Ты же говорил, у тебя хорошие адвокаты… Я… слишком долго?.. Ты уже опоздал подать все иски? Ты уже не сможешь разбить… ну, то, что сделал Саша?..

Лицо Макса, слабо освещенное луной, казалось, не выражало вообще ничего. Ни одной эмоции, ни малейшего движения мускулов. Застывшая, ледяная маска. Молчание. Бесконечная пауза.

— Саша — это ерунда, — сказал он наконец. — С ним я бы разобрался и без исков. Но сегодня я хорошенько вник в ситуацию… очень хорошо… и узнал, что Саша — просто пешка в руках более серьезных людей. И им, солнышко, безумно хочется иметь мой бизнес. Безумно… А когда таким большим людям что-то крайне хочется в нашей стране… Понимаешь?

Я ничего не понимала.

— То есть ты хочешь сказать, что твой бизнес не удастся вернуть?

— Думаю, нет. Хотя я, конечно, еще поборюсь, — попытался улыбнуться Макс.

— Тогда почему ты не хочешь уехать со мной, если, выходит, тебя здесь ничего больше не держит?! У меня есть там работа, деньги… нам на двоих хватит. Или тебе не нравлюсь я?.. Или Амстердам?..

Внезапно рука Макса обвила меня за спину и сильно прижала к нему. Его глаза оказались очень близко и, не моргая, смотрели прямо в мои.

— Никогда так не говори! Ты мне невероятно нравишься! Просто жутко нравишься! Ты даже не знаешь, как ты мне нравишься!

Мне показалось, что никогда в жизни я не слышала чего-то более искреннего и сильного. У меня закружилась голова и в ногах появилась неожиданная слабость.

— Тогда я останусь здесь с тобой.

Макс слегка оттолкнул меня, убрал руки и опять оперся о парапет, смотря в даль.

— Нет, — он покачал головой. — Ты должна уехать. Тебе нельзя тут оставаться. Со мной сейчас просто опасно, ты не понимаешь. Я не собираюсь так просто отдавать все то, что делал всю свою жизнь. К чему готовился всю жизнь. Мой бизнес… Он потребовал от меня всего — всего моего образования, всего накопленного опыта… Я работал запоем, по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки, не вылезал из командировок… Я думал, что осуществляю свою мечту… Но где-то по дороге вышло, что моя мечта зажила своей жизнью, самостоятельно, отдельно от меня, а я должен ее охранять, как ее слуга, раб. Понимаешь? Я не могу теперь никуда уехать. Раньше — еще мог. Но теперь уже нет… К тому же, да… Ты, наверное, права. Я все-таки люблю мою страну, мою Москву. Вроде бы огромный и безразличный город, где мы копошимся, как муравьи, и на каждом шагу происходят жуткие подлости, но сколько, несмотря ни на что, здесь красоты и величия! Сколько в людях тепла и душевности: иррациональных, ничем не объяснимых, не благодаря, а вопреки… Над нами здесь веками измываются, а не сломали до сих пор! Здесь же ежедневно все просто рвет душу. Уехать отсюда — это как сдаться, в конце концов, я смог бы, наверное… Переступить через себя и уехать, а вот жить там, переступив, — не знаю… У меня нет никакого выбора. Я должен остаться.

Макс посмотрел на меня, проверяя, понимаю ли я что-либо из того, что он говорит.

— Ты, может, думаешь, что дело в деньгах? — спросил он озабоченно. — Да у меня еще в девяносто седьмом денег было столько, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Больше, чем нужно для личных потребностей и потребностей моей семьи… Тогда еще даже не было Дашки… Дело не в деньгах. Они нужны, только когда их нет. А когда они есть, то довольно быстро понимаешь, что они не могут сделать тебя счастливым. Даже наоборот…. Я бы сказал, что когда пересекаешь какую-то условную границу в количестве бабла, то это скорее делает тебя несчастным, чем счастливым. Слишком уже становится огромной ответственность — за все, что ты уже сделал и чего добился, за судьбы доверившихся тебе людей… А потом приходит и жуткое одиночество, когда понимаешь, что ты космически один на один со всем этим. Нет, дело не в деньгах. Я просто не могу отсюда уехать. Бросить все, добровольно отказаться, сдаться… Это уже не борьба за имущество, это — борьба за самого себя, за свободу и право быть собой. За право всех в этой стране, наконец, быть собой и нормально жить. Ты понимаешь? Здесь, в этой стране, абсолютно все перевернуто сейчас с ног на голову, и каждый гребет исключительно под себя, и в душе даже рад: чем больше в стране бардака, тем легче нагрести в свой карман. Я все это вижу и знаю, но я не хочу принимать в этом личного участия! Я почему-то запомнил, как однажды, еще давно, когда я еще читал, я прочел у Искандера: «Настоящая ответственность бывает только личной, и человек краснеет один». Я отвечаю за самого себя, я хочу и, главное, — умею строить больницы в этой напрочь разваленной социальной системе, где выживает сильнейший, а до больных и слабых никому никогда не было дела. Да, я могу устроить так, что кроме пользы больным людям, у меня тоже будет от этого прибыль. И не маленькая прибыль. Но это не потому, что я краду эти деньги у больных, а потому, что хорошо знаю свое дело и могу организовать все так, что все будет и полезным, и прибыльным. Почему я должен теперь отдать все это чужим людям? Ладно, мои деньги… Хотя и это тоже ненормально, что я должен их кому-то отдать. Но ведь они развалят все, просто потому, что не умеют это сделать так, как я. Я должен остаться, просто обязан, и попробовать сделать лично все, что смогу.

Повернувшись ко мне, Макс взял мой подбородок в свои пальцы.

— А вот ты должна уехать. Потому что я не могу взять на себя такой ответственности, как рисковать тобой. Ты уже и так, не успела подойти ко мне близко, а оказалась по уши в таком дерьме… Ты вообще знаешь, как мне больно видеть тебя сейчас, и понимать, что я виной всему, что с тобой произошло?! Ты знаешь, что я чувствовал, когда нашел тебя там на полу?! А что я чувствовал всю эту неделю, пока от тебя не было никаких вестей? Я должен быть здесь один. А ты больше не принадлежишь этому миру, ты все, ты уехала, давно, тебя все это больше не касается, ты уже другая — чистая, умытая, от тебя даже пахнет уже чем-то нерусским… какой-то чистой совестью! Ты здесь просто уже не сможешь. Тебе тут не место. Я не могу позволить себе оставить тебя тут. Если что-то случится — я никогда в жизни себе не прощу. Ты должна уехать, хотя бы потому, что я тебя люблю. Не отводи глаза. Посмотри на меня. Ты мне веришь, что я тебя люблю?

Мой голос начал предательски дрожать:

— Макс… Я понимаю, ты не можешь по-другому, кругом одна вечная борьба… Но как насчет тебя? Ты здесь сможешь быть по-настоящему счастлив?

— Солнышко! Я невероятно хочу тебя обнять. Отойди лучше, а? Не обижайся!

Я сделала пару неуверенных шагов в сторону. Босые ноги уже замерзли на холодных плитах, которыми была вымощена крыша, и я поставила одну ступню на другую и поежилась. Макс удовлетворенно кивнул и продолжил:

— Счастлив? В простом и житейском смысле этого слова — наверное, нет. Здесь… по крайней мере, поверь мне, так будет еще долго… — никто не сможет чувствовать себя в безопасности, здесь ни за какие бабки не купишь ни покоя, ни справедливости, ни даже элементарного комфорта. И я знаю, подлецы живут порой даже лучше, чем приличные люди, но я абсолютно уверен, что, несмотря ни на что, они все равно гораздо несчастнее. Человек… я верю, понимаешь, так устроен, с незапамятных пор, что он инстинктивно стремится к свободе, к правде, к чему-то… справедливому, и только на этом пути он действительно может быть счастлив. И в этом смысле, да, только здесь я смогу… Я рожден и выращен этой страной, у меня достаточно сил, ума и выносливости, и, в конце концов, кто-то ведь должен этим заниматься? И в этом мое счастье — знать, что я делаю то, что могу. И не меньше этого. А в бытовом смысле, я думаю, дело вообще не в счастье. Не для этого мы вообще сюда пришли. И, если посмотреть в этом ключе, то жить в России — это как на полигоне, знаешь, на таком специальном полигоне, где нельзя заснуть ни на минуту… Во-первых, — Макс усмехнулся, — тебе просто никто здесь не даст расслабиться достаточно, чтобы заснуть, а во-вторых, спать для нормальной человеческой души, в конце концов, — просто вредно.

Я посмотрела на Макса. Господи! И ведь ему всего тридцать пять! А такое чувство, что он прошел войну! Годы горечи, одиночества и горя, и очень непростых выборов и решений! И война-то была какая-то странная, словно наизнанку вывернутая, внутренняя, даже не гражданская, а какая-то духовная. И у тех, кто выжил на этом полигоне, оставшись тут не подлецом, действительно, под воздействием ежедневных, смертельных тренировок развилась и закалилась душа…

По моему лицу уже давно, не таясь, текли ручьи слез. Я обнимала себя руками за плечи и даже не пыталась сдерживать сотрясающих меня рыданий. Я поняла, что Макс во всем прав, и я здесь уже никогда не смогу жить, я неизбежно отсюда уеду… Точно и навсегда. Потом. Но не сегодня. А сегодня…

— Макс! — почти взмолилась я. — Я так больше не могу! Обними меня, пожалуйста! Я хочу, чтобы ты меня все-таки хотя бы один раз поцеловал. Ты же тоже этого хочешь! Ты же сам сказал, что хочешь? Да? Хочешь?

Мой голос становился все тише и неувереннее. Макс обернулся, оторвавшись от завораживающей его ночной Москвы, посмотрел мне в глаза.

— Хочу? Дьявол! Да я не просто этого хочу, я… я дико этого хочу! Но… Ты завтра уезжаешь. Ты понимаешь, что я не шучу? Так что лучше — не надо. Так всем будет проще. Просто поверь мне.

— Нет!

Я не выдержала и подошла к нему вплотную. Посмотрела снизу вверх. С отчаяньем, вызовом… Макс сделал глубокий выдох.

— Ты всех мучаешь, солнышко.

— Нет!

— Да.

— Ну нет! Так не бывает! Это неправильно! Это, в конце концов, просто жестоко!

— Не бывает? А по-моему, в основном именно так и бывает: неправильно и жестоко.

Меня как ударили по лицу. Я, кажется, опять заплакала. Обняла себя за плечи, чтобы успокоить дрожь. Внезапно мне стало холодно, будто ветер принес откуда-то холод смерти. Все умерло. У нас ничего не будет. Я хоронила свою надежду, свое чувство, все то, что у нас могло бы быть, и никогда уже не будет.

Наверное, все это было написано у меня на лице, и Макс все-таки не выдержал.

— Дьявол! Хорошо! Ты обещаешь, что уедешь?

Все уже было разрушено. Похоронено. Не надо было мне оживать. Я же уже попрощалась с этим миром. Еще тогда… в бильярдной…

Мертво, как над могилой усопшего, я кивнула и прошептала:

— Да. Я обещаю. Я уеду. Теперь, когда все достаточно плохо, чтобы быть похожим на то, как оно «в основном и бывает», ты меня поцелуешь?

И Макс меня поцеловал. Казалось, что перегороженные веками плотины внезапно разом прорвало, и нас понесли бурлящие потоки бешено ревущей воды. Мы проваливались в волны и опять всплывали, хватая ртами воздух и не видя вокруг ничего, и ни капли не заботясь сохранять равновесие. Я абсолютно перестала понимать, где небо и где земля, голова кружилась, и перед глазами мелькали в бешеной пляске далекие огни этого сумасшедшего города, и Макс подхватил меня на руки и куда-то понес, мимо мелькнули ступени в квартиру, коричневые стены коридора, дверь в спальню, и слезы продолжали катиться по моему лицу, и Макс собирал их губами, и в ушах моих шептал его голос: «Солнышко ты мое, бедное солнышко! Зачем я, дебил, тебя сюда вытащил?! И как же я тебя люблю!»

* * *

Слабые, еще неуверенные в себе и слегка розоватые утренние лучи легли на висок, бликами заиграли на жестких серебристых седых волосах, то тут, то там проглядывающих среди своих, еще вчера таких темных, почти черных собратьев, прочертили нежную полоску на небритой щеке, обозначив тенью глубокую продольную морщинку в уголке губ. Сквозь двухдневную колючую щетину виднелась маленькая родинка. Мне смертельно захотелось хотя бы на миг, нежно-нежно дотронуться до нее кончиком пальца, еще один, самый последний раз, и я подняла глаза на ее хозяина, как бы пытаясь спросить разрешения.

Макс курил и не смотрел на меня. Казалось, его уже не было рядом. Он лежал, облокотившись на подушку, и облако сигаретного дыма медленно соскальзывало с его лица, уносимое легким движением ветра в сторону распахнутого окна. Из-за густых и длинных ресниц поблескивали холодным стальным блеском его слегка прищуренные и красноватые от бессонной ночи глаза. Я беззвучно выдохнула и убрала свой замерший над родинкой палец.

Сквозь шевелящуюся тонкую занавеску в комнату уже начали проникать первые звуки города, в котором начинался очередной, самый обычный московский день.

День тринадцатый

Внимание! Заканчивается посадка на рейс KL904, вылетающий в Амстердам. Просьба оставшихся пассажиров срочно пройти на посадку к стойке номер 14».

Неизвестно каким волшебным образом просочившийся за паспортный контроль и сейчас стоявший рядом со мной у грязной стеклянной стены, за которой бело-голубой Боинг уже готовился к взлету, Макс повернулся и слегка дотронулся до моей руки.

— Тебе пора, — сказал он.

Я снова была одета в свою привычную родную и чистую одежду, еще пахнувшую влажным воздухом Амстердама. Вызванный утром шофер отвез меня, прямо в Максовском халате и тапочках, ко мне домой, где я быстро переоделась, покидала в чемодан так ни разу и не пригодившиеся шелковые платья и каблуки, наспех поцеловалась с некстати расплакавшейся мамой и, все на том же шофере, без особых приключений доехала до «Шереметьево 2».

Так и не заснувший ни на минуту этой ночью Макс смотался куда-то ранним утром и вернулся с моей, оставленной когда-то, где-то давно, еще в прошлой жизни, в доме в Веледниково, сумкой, в которой в целости и сохранности лежали все мои документы, кошелек с заблокированными мной кредитками, мобильный телефон и ключи от амстердамской квартиры, а также где-то уже раздобытый им билет на сегодняшний рейс в Амстердам. Один билет…

— На вот, — грустно улыбнулся Макс. — Кажется, тут все на месте. Все обвинения в наркоторговле с тебя сняты. Я еще раз сегодня проконтролировал. Так что лети спокойно.

И куда-то немедленно убежал.

В следующий раз я увидела его уже в аэропорту, в зале ожидания посадки. Вежливо раздвигая толпу руками, он шел по серому залу, высматривая меня с высоты своего роста.

— Как ты вообще сюда прошел?

Лицо его после бессонной ночи было бледнее, чем вчера, и карие глаза казались от этого еще более темными и большими.

— Захотел и прошел. — Он едва заметно улыбнулся и прижал меня к себе. — Что это там у тебя торчит из сумочки?

Я опустила глаза и увидела, что из моей сумки выглядывает какой-то черный бархатный бантик. Потянула за него, и в моей руке оказалась маленькая изящная коробочка с тиснеными золотыми буковками «Cartier».

— Это не моя, — удивилась я. — Я не имею понятия, как она ко мне попала.

Макс поцеловал меня и слегка сжал мое плечо:

— Почему-то мне кажется, что это уже твоя коробочка. Не хочешь открыть?

Я отрицательно покачала головой. Не хочу.

— Забери. Зачем? Ты мне ничего не должен…

Макс взял коробочку у меня из рук и положил обратно в мою сумку.

— Покажи мне твой самолет. Какой тут твой? Вот этот огромный, такой весь из себя голубой?

Он разговаривал со мной, как с Дашей, с чуть излишним ненатуральным оптимизмом, с каким взрослые обычно обращаются к детям.

— Где Даша? — спросила я.

— Утром улетела.

— Макс? Да что ж ты всех уже разогнал от себя! Ну неужели все ТАК ПЛОХО?! Давай хотя бы я останусь? Мне уже на все плевать! Я не боюсь. Я все равно никогда не смогу жить себе спокойно в Голландии, как жила раньше: ни о чем не задумываясь и ничего не зная…

В посерьезневших глазах мелькнули искорки стали.

— Ты обещала. Все. Здесь нечего обсуждать.

Промолчав, я смотрела прямо через стекло, на людей в оранжевой форме, умело задраивающих грузовые люки моего самолета. На улице, несмотря на солнечное утро, к обеду собрались тучи, стало пасмурно и едва накрапывал мелкий дождь. Какая-то глупая птица зачем-то пыталась присесть на двигающуюся вдалеке тележку с чужими чемоданами, но все время срывалась и, взмахивая крыльями, снова и снова повторяла попытку.

— Девушка, вы на какой рейс тут стоите? Не на Амстердам? — коснулась моего локтя стюардесса.

Я рассеянно кивнула, не отрывая взгляда от птицы.

— Тогда пройдите на посадку. Все пассажиры уже в самолете. А вы кто, молодой человек? — обратилась она к Максу.

— Я? Я, мадам, уже никто.

Макс галантно поклонился стюардессе и подтолкнул меня к стеклянной двери, за которой начиналась звериная нора в самолет.

Сознание мое будто парализовало, руки и ноги перестали меня слушаться, и я, как робот, не оглядываясь, пошла за стюардессой.

— Мы еще увидимся, солнышко! Я обещаю. И все будет хорошо! — услышала я сзади голос Макса.

Я не могла ни оглядываться, ни отвечать. На меня обрушилось какое-то оцепенение… пустота… и я, ничего не соображая, шла вперед.

— Ваши билет и паспорт.

Глядя в одну точку, протянула документы.

— Проходите. Счастливого вам полета!

Главное сейчас было не оглядываться. Если я еще раз увижу его глаза, у меня разорвется сердце и, как дешевая бумажная новогодняя хлопушка, на потеху зрителям разлетится по всему залу блестящими красно-сине-желтыми лоскутками.

Два раза зацепившись ватными ногами о ровное место, я тупо и оцепенело прошла в коридор. Вошла в самолет.

— Your ticket, please! Your seat is at the end on your right side.

Не видя ничего перед собой, я шла сквозь строй уже сидящих на своих местах и смотревших на меня пассажиров. Вокруг, как по мановению волшебной палочки, резко исчезли русские лица и стала преобладать голландская и английская речь. Неведомо откуда запахло заграницей. В самолете играла приглушенная классическая музыка, и люди были одеты как-то чище и стильнее, чем обычная толпа на московских улицах, а на розовых благополучных и расслабленных лицах застыли ничего не выражающие приветливые маски. Душ «Tropical Rain»…

Два голландских клерка в приличных льняных костюмах учтиво вышли в проход, давая мне пройти, и я села на свое место у окна. Открыла сумку. Потянула за черный бархатный бантик и открыла подаренную Максом коробочку. Краем глаза заметила, как округлились глаза и вытянулись шеи у моих голландских попутчиков. Макс просто сошел с ума!

Или это все-таки я сошла с ума? Что я тут делаю? Куда и зачем я лечу?! Немедленно очнуться и выйти из этого самолета! Разбить окошко и выпрыгнуть прямо на потрескавшийся асфальт!

— Please fasten your seatbelts, — попросил вышколенный женский голос по радио.

Я механически пристегнула ремень безопасности и подумала, что дальше все так и будет — очень безопасно, комфортно, легко и… и очень механически. Вся жизнь — с пристегнутыми ремнями. Чтобы, если мы вдруг окажемся жертвами статистики, и наш самолет вздумает упасть, мы, накрепко и безопасно к нему привязанные, ухнули вниз, увлекаемые железным корпусом, прямо на жесткую землю…

Самолет взревел моторами и вырулил на взлетную полосу. Я прислонилась лбом к холодному иллюминатору, за которым, казалось, прямо мне в лицо моросил усиливающийся дождь, и тупо смотрела на замелькавшие сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее кривые и облезлые столбики с какими-то аэропортовскими пометками. Когда у меня заложило уши, я поняла, что самолет уже оторвался от земли и взлетает в серое пасмурное небо.

Почему-то мне не хотелось сглатывать, прочищая уши, и я дала давлению достигнуть такой степени, что совершенно перестала что-либо слышать, кроме слегка гудящей в ушах тишины. Москвы не было видно, и в окошке проплывали только какие-то угрюмые леса и изредка попадающиеся уродливые дачные поселки из жавшихся друг к другу кирпичных уродцев с мавританскими башенками. А вскоре мы влетели в густую вату из низких грозовых облаков, и ничего вообще больше не стало ни видно, ни слышно.

Почему-то подумалось, что я умерла. И еще подумалось, что я никогда больше не вернусь в эту вывернутую наизнанку и так пронзительно рвущую душу страну. И еще подумалось, что сев в этот самолет, я совершила самую большую ошибку в своей бесцельной и дурацкой жизни.

А еще потом самолет неожиданно вынырнул из туч, оставив далеко внизу эту странную планету, и мне в глаза, щипавшие то ли от бессонной ночи, проведенной с Максом, то ли от засохших и так никогда и не вылившихся наружу слез, до боли резко ударил яркий солнечный свет. Я по-прежнему ничего не слышала, а вокруг не было ничего, кроме слепящего и безумного голубого неба.

И тогда, впервые нарушив правила безопасности, я отстегнула к черту этот ремень. Ведь, если без страхующего твою душу ремня, — то при падении самолета есть хотя бы маленький шанс не ухнуть вниз, а взмахнуть развязанными свободными руками, выпорхнуть в окошко и взлететь туда, вверх, к бескрайнему небу?

Вместо эпилога

From: «Ксения Воронцова» <ksenvorontsova@xs4all.nl>

To: “Papa” <agvorontsov@bk.ru>

Sent: Wednesday, November 29, 2008 00:15

Subject: Re: как жизнь?

Привет, папуль!

Извини, что последнее время так редко пишу. Ужасно много работаю, больше ни на что времени не остается. Затеяла ремонт в офисе, уже второй месяц работаем в полуаварийных условиях — кругом снуют рабочие, идут покрасочные работы. Персонал моего офиса в стрессе. Они тут, если кофемашина временно недоступна из-за ремонта на кухне, сразу начинают говорить о невозможных условиях труда и беспрестанно жаловаться на тяжести жизни:) Я как-то попыталась объяснить им, ЧТО ТАКОЕ тяжести жизни, но встретила полное непонимание и отстала. Выдала им по небольшой премии за «невозможные» условия, и на этом они вроде успокоились.

Самочувствие мое уже лучше. В сентябре провела две недели в частной клинике в Австрии — пила травы, лежала в грязевых ваннах, много гуляла одна по холмам (там очень красиво в альпийских предгорьях) и здоровье более-менее пришло в норму. Желудок, правда, еще беспокоит, и так и не прошла бессонница, но врачи говорят, что все идет нормально, и сон со временем восстановится.

Я прихожу в офис к восьми утра и просиживаю там, бывает, до одиннадцати вечера — налаживаю новое направление. Решила продавать недвижимость не на русский рынок, а на наш тут, западный. Так что клиентов из России больше у меня не бывает. Работники в офисе этому рады. Они всегда жаловались, что с русскими слишком тяжело работать.

Ты был прав, и с Максом у меня ничего не было. Я никогда после Москвы его не видела и не слышала. Он как сквозь землю провалился.

Очень жаль, что мы так мало пообщались в Москве, и надо бы увидеться еще раз. Как ты смотришь, чтобы прилететь куда-то сюда? Давай я сниму нам домик где-нибудь на побережье в Нормандии. Ты же там никогда не был? В Россию я больше не собираюсь. После всего, что случилось, представить себе, что я смогу там жить, я просто не в силах. Но и здесь мне теперь все время чего-то не хватает. Мучительно, просто до боли не хватает.

Да, и я решила завести собаку… Наверное, лабрадора — шоколадно-коричневого или черного. Будет не так одиноко вечерами, да и в парке возле моего дома хорошо, особенно осенью: знаешь, кругом желто-красные деревья, под ногами приятно шелестит листва… Я уже познакомилась там с собачниками… Там даже есть специальная купальня для собак на канале, где я обычно кормлю лебедей.

Один из собачников — Клаас — довольно миловидный экономист из банка, что расположен на соседней улице, начал было предлагать мне помощь в выборе щенка и вообще… но я отказалась. Мне почему-то последнее время совсем не хочется ни с кем общаться. Единственный мой сейчас знакомый — один парень, совсем молодой, из Москвы. Я пригласила его сюда, устроила работать в наш цирк. Я не рассказывала тебе, наверное, он мне однажды очень помог… Он часто заходит в гости со своей новой подружкой, она работает с ним вместе.

Я почти все вечера просиживаю дома и полюбила выпивать на ночь немножко коньяка. Помогает заснуть, кстати, и не так вредно, как таблетки, которые мне прописали в Австрии. От таблеток у меня иногда немного кружится голова.

Я опять стала много читать. Очень хотелось бы как-нибудь сесть с тобой и просто поговорить. Вот пара высказываний, которые не выходят у меня из головы последнее время:

«Человек может смеяться или плакать. Всякий раз, когда ты плачешь, ты мог бы смеяться, выбор за тобой» — это Энди Уорхол, и «Человек живет не для того, чтобы быть счастливым. Есть вещи гораздо более важные, чем счастье» — Арсений Тарковский.

И вообще, как ты считаешь, люди обязательно должны стремиться к тому, чтобы жить легко, комфортно и счастливо, или вся наша жизнь все-таки не про это?

Я часто сижу на лавочке в парке и, когда не думаю об этом, то просто смотрю на голубое небо. У нас, правда, стоит необычно пасмурная осень, и небо почти всегда затянуто тучами… Но ведь там, за ними, все равно всегда голубое небо, поэтому — какая разница?

Очень тебя люблю.

Твоя Ксения.

Content

Катерина Кириченко Отстегните ремни

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый

День десятый

День одиннадцатый

День двенадцатый

День тринадцатый

Вместо эпилога