Сахаров В. П.

Жидилов Е. И.

Харитонов А. Д.

У черноморских твердынь. Отдельная Приморская армия в обороне Одессы и Севастополя. Воспоминания

Полковник В. П. САХАРОВ, генерал–лейтенант Е. И. ЖИДИЛОВ, полковник А. Д. ХАРИТОНОВ

У черноморских твердынь. Отдельная Приморская армия в обороне Одессы и Севастополя. Воспоминания.

Маршал Советского Союза Н. И. КРЫЛОВ

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

В годы Великой Отечественной войны Отдельной Приморской армии выпала честь совместно с Черноморским флотом защищать Одессу и Севастополь.

Оборона Одессы и Севастополя проходила в особых условиях. Она осуществлялась на изолированных и блокированных с суши приморских плацдармах, удаленных от баз снабжения, при недостаточном авиационном прикрытии. Единственными путями доставки на эти плацдармы всего необходимого для жизни и боя были морские коммуникации, что создавало крайне тяжелые условия для ведения оборонительных боев. Защитники городов–героев проявили исключительные мужество и стойкость и своим беспримерным героизмом снискали уважение и восхищение не только народов Советского Союза, но и всего мира.

Время отдаляет нас от лет тяжелой борьбы с фашистским нашествием, и поэтому слово участников и живых свидетелей героического прошлого приобретает все большее значение.

Авторами этого сборника являются непосредственные участники обороны двух городов–героев. В своих воспоминаниях они раскрывают картины пережитого в тот суровый, грозный год, рассказывают о славной борьбе соединений и частей армии, показывают массовый героизм и отвагу, стойкость и самоотверженность ее рядового, командного и политического состава. Из прочитанного мы узнаем о многих доблестных делах наших воинов, подразделений и частей, делах, о которых до сих пор ничего не было сказано или сказано очень мало. Ценно, что многие авторы подкрепили свои воспоминания материалами архивов и дневниками, которые велись в то время.

С большим удовлетворением прочел я эти воспоминания. Они глубоко взволновали меня, так как мне самому довелось во время обороны Одессы и Севастополя быть в рядах Отдельной Приморской армии в должности начальника ее штаба. В памяти всплыли многие большие и малые события тех дней.

Обороне Одессы посвящены содержательные воспоминания бывшего командующего Отдельной Приморской армией генерал–лейтенанта в отставке Г. П. Софронова, бывшего члена Военного совета генерал–майора запаса Ф. Н. Воронина. Со славными делами летчиков 69–го истребительного авиаполка знакомит читателей Герой Советского Союза полковник запаса А. Т. Череватенко. Посмертно публикуется работа бывшего командира 95–й дивизии генерал–лейтенанта В. Ф. Воробьева.

Наибольшая часть материалов сборника посвящена обороне наших войск в Крыму и под Севастополем. Хорошо рассказывает о создании непреодолимой обороны и боевых действиях приморцев под этим городом русской славы бывший командующий артиллерией армии генерал–полковник в отставке Н. К. Рыжи. Особое внимание Н. К. Рыжи, естественно, уделяет артиллерии, раскрывая ее роль в отражении всех трех вражеских штурмов. Он ярко показывает тесное взаимодействие и боевое содружество армии и флота, что явилось одним из важнейших условий мощи обороны Севастополя.

В первых рядах защитников Севастополя и Одессы всегда находились коммунисты и комсомольцы. О них написал в своих воспоминаниях бывший начальник политотдела армии генерал–майор Л. П. Бочаров.

О беззаветной верности советских воинов социалистическому Отечеству и родной Коммунистической партии, о их боевой доблести в борьбе за честь, свободу и независимость нашей Родины говорят и другие авторы— командиры и политработники.

Воспоминания участников обороны двух городов-героев, впервые столь широко освещающие действия Отдельной Приморской армии в самый тяжелый период Великой Отечественной войны, безусловно принесут большую пользу. Познавательное и воспитательное значение сборника несомненно.

Спасибо авторам за хорошую, правдивую книгу.

Маршал Советского Союза Н. И. КРЫЛОВ

Генерал–лейтенант Г. П. СОФРОНОВ

ОДЕССКИЙ ПЛАЦДАРМ

Великая Отечественная война застала меня в должности заместителя командующего войсками Северо–Западного фронта. В июле вызвали в Москву, к начальнику Генерального штаба генералу армии Г. К. Жукову. Он без всяких предисловий сказал, что требуется командующий Приморской армией, сформированной на Южном фронте, и есть предложение послать туда меня.

— Положение на Южном фронте трудное, — продолжал начальник Генштаба. — Не исключено, что этой армии придется, увязывая свои действия с Черноморским флотом, остаться в тылу у противника. Конкретно — в районе Одессы. Одессу нам нужно удержать, не дать врагу использовать ее как свою базу на Черном море.

— Защищать Одессу готов всегда, — ответил я.

Георгий Константинович заинтересованно посмотрел на меня, и я пояснил, что еще в 1917 году мне довелось командовать в Одессе отрядом революционных солдат, подавлять мятеж гайдамаков. А в январе — марте 1918 года был начальником штаба Социалистической армии, созданной в Одессе для обороны города от румынско–немецких войск.

— Это хорошо, что район Одессы вам знаком, — улыбнулся Жуков.

Очевидно, считая вопрос о моем назначении решенным, он вкратце познакомил меня с тем, что представляет собою Приморская армия. Вернее — что она должна представлять, ибо армии как таковой пока еще не было.

— На левом фланге Южного фронта, — говорил Георгий Константинович, — выделена из девятой армии Приморская группа в составе трех стрелковых дивизий. Она и развертывается в армию. В нее войдут пять–шесть дивизий. Как пойдут там военные действия, сказать пока трудно. Но на всякий случай надо готовить Одессу к обороне в окружении. А когда создадутся условия для перехода Красной Армии в контрнаступление, Приморская армия сможет содействовать его успеху, используя свое положение на фланге противника…

— Задача мне ясна, — сказал я, выслушав Г. К. Жукова.

Скоро я был уже в Виннице, в штабе главнокомандующего войсками Юго–Западного направления. Генерал А. П. Покровский, исполнявший обязанности начальника штаба, рассказал об обстановке. Речь шла главным образом о прорыве 1–й танковой группы немцев из района Бердичев, Житомир, поставившем в тяжелое положение наши войска.

В кабинет Покровского вошел главком С. М. Буденный. Я представился. Знакомиться со мною Семену Михайловичу не требовалось: он знал меня давно. А детально разговаривать по существу моих ближайших действий он, как видно, не собирался, — наверное, было не до того.

— Скорее принимайте Приморскую армию, — сказал главком. — Я думаю, вам не следует тратить время на поездку в штаб фронта — Тюленев вас знает. Можете ехать прямо в Одессу.

Так я и сделал. Путь лежал через Николаев. Там уже чувствовалась близость фронта. Город запрудили толпы беженцев. Много их было и на дороге Николаев — Одесса. Большая часть шла пешком совсем налегке, некоторые везли домашний скарб на ручных тележках…

Прибыв 31 июля в Одессу, я поехал прямо к генерал-лейтенанту Н. Е. Чибисову. Это был мой сослуживец по Уральскому военному округу. А сейчас он ждал меня, чтобы передать командование армией.

Развернув карту, Н. Е. Чибисов стал вводить меня в курс дел.

— Приморская армия имеет две стрелковые дивизии, — начал он.

— Как? Только две? — переспросил я.

— Да, было три, а теперь две.

Оказалось, что из трех дивизий, входивших в состав 14–го стрелкового корпуса, в армии осталась лишь 25–я Чапаевская. 150–я дивизия неделю назад переброшена в Котовск в распоряжение фронта. Вчера штаб фронта забрал в свой резерв и 51–ю. А в Приморскую армию вошла 95–я стрелковая дивизия, которая вела сейчас бои с войсками противника, переправившимися через Днестр у Дубоссар. Кроме того, армии были подчинены Одесская военно–морская база и Дунайская флотилия, отошедшая в Николаев, Тираспольский укрепрайон, пограничный полк НКВД, зенитная бригада, запасной полк и еще некоторые части. В Одессе формировалась кавалерийская дивизия, но один ее полк штаб фронта уже перебросил в Вознесенск. Туда же отправлялось Одесское пехотное училище.

— Какую же задачу имеет армия? — спросил я, уяснив все это.

— Оборонять занимаемый рубеж по восточному берегу Днестра, — отвечал Чибисов. — Разгранлиния с девятой армией идет от Григориополя через Жовтнево и Вознесенск — это уже на Южном Буге.

Я взял циркуль. Получался почти квадрат. Протяженность переднего края обороны — около 150 километров. Глубина полосы — до Буга — тоже 150 километров. Многовато для двух стрелковых дивизий…

— Георгий Павлович, Приморская армия имеет также задачу оборонять морское побережье от устья Днестра до Николаева включительно, — добавил Чибисов.

— Ну, это уж пусть делает Черноморский флот. Армии и без того придется тяжело, — в сердцах сказал я, вспомнив про шесть дивизий, о которых упомянул Г. К. Жуков. Если бы они у нас были!..

Н. Е. Чибисов сообщил, что на одесском направлении подготовлен ряд оборонительных рубежей. Мы перешли к выработке плана боевых действий. Можно было ожидать, что противник будет наносить главный удар на стыке Приморской и 9–й армий. На этом направлении следовало бы держать основные силы. Но как их выделить из двух дивизий? Ведь хоть одну надо было оставить для прикрытия самой Одессы.

— Придется все‑таки формировать третью дивизию, — сказал Чибисов. — В нее могут войти пограничный полк, запасной и полк моряков, два истребительных батальона, пулеметчики Тираспольского укрепрайона…

Я решил просить командующего Южным фронтом И. В. Тюленева либо пополнить Приморскую армию стрелковыми дивизиями, либо снять с нее николаевское направление, ограничив нашу задачу, в случае отхода войск фронта, обороной района Одессы.

Но разговор по прямому проводу, состоявшийся следующим утром, ничего не изменил. За Приморской армией оставалась оборона всей широкой полосы, включавшей и Одессу, и Николаев. Не изменялась и разграничительная линия с 9–й армией. Новых дивизий командующий фронтом не обещал. Для меня стало ясно, насколько тяжело положение войск фронта. По–видимому, не исключалась возможность отхода и нашей армии за Буг.

Обсудили положение дел с членом Военного совета армии дивизионным комиссаром Ф. Н. Ворониным и начальником штаба генерал–майором Г. Д. Шишениным (оба они были назначены и прибыли в Одессу еще до меня). На всякий случай решили кроме запасного командного пункта армии, оборудованного в Чебанке, под Одессой, готовить второй — в селе Нечаянное на тракте Одесса — Николаев.

В последующие дни ясность в наше положение внесли сами события на фронте. Развивались они стремительно и грозно.

Наступавшая с севера 1–я танковая группа немцев, выйдя в тыл нашим 6–й и 12–й армиям, 2 августа захватила Первомайск, к которому подошли с северо–запада и части 17–й немецкой армии. 6 августа противник подступил с севера уже к Вознесенску. Появилась угроза окружения 9–й и Приморской армий.

В этой обстановке войска Южного фронта получили директиву Ставки об отходе на промежуточный рубеж по Южному Бугу и далее на Днепр. Во исполнение директивы командующий Южным фронтом 6 августа приказал 9–й армии форсированно выйти на рубеж Братское, Березовка, а Приморской начать в ночь с 7–го на 8–е отход на рубеж Березовка, Катаржино, Кучурганский лиман. При этом в составе нашей армии значилась кроме 25–й и 95–й дивизий также и 30–я горнострелковая, передававшаяся из 9–й армии.

Фактически, однако, с нами оказались лишь два ее полка, отрезанные от остальных двух еще у Днестра. Но и это пополнение, по сути дела, не успело влиться в Приморскую армию. Полки 30–й дивизии были при отходе на новый рубеж на нашем правом фланге — именно там, куда пришелся удар наступавших немецких войск. Враг потеснил эти полки, и они примкнули к 9–й армии. А между нею и нами образовался большой разрыв, в который устремились немецкие дивизии.

К полуночи 10 августа Приморская армия отошла с северо–запада и запада на дальние подступы к Одессе — на линию: Александровна, Буялык, Бриновка, Карпово, Беляевка, Овидиополь, Каролино–Бугаз. На правом фланге мы к утру 11 агуста заняли оборону по рубежу Булдинка, Свердлово, Ильинка, Чеботаревка.

С суши район Одессы и Приморская армия были отрезаны. Мы оказались на изолированном плацдарме, глубина которого — от переднего края до города или до берега моря — нигде не превышала 40 километров. Общая протяженность фронта Одесской обороны составляла около 150 километров.

Войска армии усиленно занялись укреплением оборонительных рубежей. Но сразу же пришлось и отражать вражеские атаки. Уже 12 августа противник попытался прорваться к городу. Приморцы встретили этот натиск достойно. Враг понес большие потери. В районе Беляевки, где наши позиции атаковали 12 танков, 7 из них было подбито.

В это время мы получили телеграмму, подписанную главкомом Юго–Западного направления С. М. Буденным. Он требовал от Приморской армии обороняться, удерживая Одессу до последней возможности. Так все окончательно определилось: мы оставались в тылу у врага, чтобы оборонять Одессу.

13 августа был отдан приказ по армии, ориентировавший войска на длительную и упорную оборону. Одесский плацдарм разделялся на три сектора. В Восточный (комендант— комбриг С. Ф. Монахов) вошли 1–й полк морской пехоты, сводный полк НКВД, 54–й полк Чапаевской дивизии и еще некоторые подразделения. Западный сектор предстояло оборонять 95–й стрелковой дивизии под командованием генерал–майора В. Ф. Воробьева, Южный— Чапаевской дивизии (без одного полка), которой командовал полковник А. С. Захарченко.

По секторам распределили пулеметные батальоны расформированного Тираспольского укрепрайона (мы получили от него более 400 станковых и 300 ручных пулеметов и около 5 тысяч бойцов). Резерв армии составляли 1–я кавдивизия (переименованная впоследствии во 2–ю) и понтонный батальон.

Нас поддерживали береговые батареи Черноморского флота, имевшие 35 орудий. Кроме того, командование флота в начале августа сформировало отряд поддержки в составе крейсера «Коминтерн», двух эсминцев, дивизиона канонерских лодок, а также подразделений малых кораблей. Командовал отрядом контр–адмирал Д. Д. Вдовиченко.

В дальнейших боях за Одессу принимали участие и другие корабли. Из Севастополя приходили крейсеры, лидеры, эсминцы. В общей сложности они сделали, поддерживая войска, 165 выходов на огневые позиции.

Попытка захватить Одессу с ходу провалилась, и враг, осадивший город, перешел к планомерному наступлению, стремясь прорвать оборону то на одном, то на другом участке.

15–16 августа противник вклинился в наши позиции в Восточном секторе, захватив деревню Шицли. За нее вел упорные бои 1–й морской полк Я. И. Осипова — бывшего командира Одесского военного порта, который тогда еще имел звание интенданта 1 ранга, а уже потом стал полковником. Морякам приходилось туго, и мы перебросили на автомашинах им на подмогу батальон только что сформированного 2–го морского полка.

Потом мне рассказали, как одна из прибывших рот с ходу ринулась в атаку с командиром впереди, но он сразу был сражен вражеской пулей. На минуту наступило замешательство — кто‑то залег, кто‑то повернул назад. В этот критический момент, когда атака готова была захлебнуться, раздался громкий голос краснофлотца Дмитрия Воронко:

— Рота, слушай мою команду! За Родину! Вперед!

Бесстрашный моряк, будучи раз за разом трижды ранен, продолжал увлекать за собой товарищей, пока не упал замертво. Краснофлотцы ворвались в Шицли.

На следующий день 1–му морскому полку была придана рота пулеметного батальона. Поддерживаемый также береговой артиллерией и канонерской лодкой «Красная Грузия», он мужественно отстаивал свой рубеж. И все же противнику, продолжавшему наращивать свои силы и беспрерывно атаковать моряков, снова удалось их потеснить. Оголился фланг левого соседа — полка пограничников. Дальнейшее продвижение врага на этом участке могло иметь тяжелые последствия для всего Восточного сектора.

Положение помог выправить резервный батальон пограничного полка, доставленный на машинах к участку прорыва. Он внезапно нанес удар во фланг и тыл вклинившемуся в нашу оборону противнику. В районе деревни Шицли враг был окружен и разгромлен. Совместными контратаками пограничники и моряки отбросили и подошедшее неприятельское подкрепление. Морской полк полностью восстановил свои позиции. Были взяты пленные, захвачено 18 орудий, 3 танка, броневик и другие трофеи.

Такие бои шли на различных участках обороны. Однако главный удар враг наносил с северо–запада — в полосе 95–й дивизии. Как потом выяснилось, он имел здесь в первом эшелоне 3–ю и 7–ю пехотные и часть 1–й гвардейской дивизии, а во втором — 5–ю и 11–ю пехотные. 17 августа на этот же участок прибыла танковая бригада. В тыловом районе противника сосредоточивались 8–я и 14–я пехотные дивизии и 9–я кавалерийская бригада.

Наша 95–я — дивизия держалась стойко, не допуская прорыва своей обороны. Однако напряжение боев порой бывало таким, что командирам полков приходилось лично водить подразделения в контратаку.

17 августа командир 90–го стрелкового полка полковник М. С. Соколов сам возглавил свой резерв с двумя зенпульустановками и отбросил назад два румынских батальона с большими для них потерями. Счетверенные зенитные пулеметы, установленные на грузовых автомобилях, имели все стрелковые полки, и они широко использовались для отражения наземных атак.

За два–три дня противник потерял только в районе станции Карпово до 3 тысяч солдат убитыми. Но чего стоило удержать здесь наши позиции! Об этом может свидетельствовать, например, появившаяся 17 августа в журнале боевых действий армии запись о том, что командир 95–й дивизии бросил в контратаку последний резерв — комендантский взвод и роту связи во главе с начальником оперативного отделения штаба.

Надо сказать, что генерал В. Ф. Воробьев не жаловался на тяжелое положение своей дивизии и не просил усилить ее армейскими резервами. Правда, 95–я дивизия не так зависела от территории, как войска в других секторах, и могла ненадолго позволить себе даже маневренную оборону (здесь передний край отстоял от города примерно на 40 километров, а в других секторах кое–где он был ближе вдвое).

В какой‑то степени Военный совет армии был тогда спокоен за Западный сектор. Утром все того же трудного дня 17 августа я даже временно взял три из девяти батальонов дивизии Воробьева для поддержки 25–й дивизии в соседнем Южном секторе. И шесть стрелковых батальонов, поддерживаемые одним пулеметным, противостояли шести пехотным дивизиям румын… Что и говорить, такое соотношение сил, допущенное даже на короткое время, могло иметь печальные последствия. Однако обстановка заставляла идти на риск.

Вдобавок на генерала Воробьева возлагалось руководство контрударом, который был предпринят, чтобы восстановить положение на стыке 95–й и 25–й дивизий. Но на следующий день пришлось думать о том, чем и как помочь самой дивизии Воробьева: появилась реальная угроза, что враг возобновит здесь наступление крупными силами.

Готовых резервов не было. Мы собрали 600–700 бойцов из выздоравливающих и только что призванных, взяли из Восточного сектора отряд моряков и бронепоезд и все это передали в распоряжение В. Ф. Воробьева. Артиллеристам его дивизии подбросили снарядов, в которых у нас тогда ощущался острый недостаток. На поддержку этой дивизии нацелили с утра всю истребительную авиацию — 69–й авиаполк.

Но важнее всего было то, что к встрече противника основательно подготовилась сама 95–я дивизия. На танкоопасное направление — по обе стороны железной дороги — были выдвинуты артиллерийский полк майора А. В. Филипповича и отдельный противотанковый дивизион капитана В. И. Барковского. На ожидаемом направлении главного удара оборонялся 161–й стрелковый полк под командованием опытного и энергичного полковника С. И. Сереброва. Тут же находились пулеметчики— кадровые, отлично подготовленные — из Тираспольского укрепрайона. Местами станковые пулеметы были расставлены в 40 метрах один от другого.

Начарт дивизии полковник Д. И. Пискунов хорошо организовал огонь артиллерии. Было приказано открывать его, как и пулеметный огонь, только по сигналу, который последует при подходе пехоты и танков на 200— 300 метров к переднему краю.

Как мы и догадывались, противник утром 18 августа перешел здесь в наступление. После сильной артподготовки к нашим позициям двинулись танки, за ними — густыми цепями пехота. Не встречая ответного огня, она шла во весь рост, стреляя на ходу.

Наши бойцы и командиры проявили огромную выдержку, ожидая сигнала. Когда он последовал с НП 161–го полка, был открыт огонь из всех видов оружия. Поле боя окуталось дымом — горели танки. Цепи вражеской пехоты остановились, залегли, потом начали отходить.

В этом бою противник потерял 28 танков и не менее половины участвовавших в атаке солдат и офицеров, что подтвердили потом неприятельские оперативные документы. Были разбиты наступавшие в первой линии две пехотные дивизии (3–я и 7–я) и танковая бригада.

Разгром противника у станции Карпово явился результатом слаженных действий пехоты, артиллерии, авиации. Отлично действовал бронепоезд, построенный одесскими рабочими (он был передан армии в первых числах августа), который зашел противнику в тыл и вел пулеметный огонь сразу с двух бортов.

Все было согласовано, как на хорошей военной игре. Во время боя штаб дивизии имел надежную связь со штабом армии, а генерал Воробьев, находившийся на своем НП, был связан непосредственно со мною.

Наверное, я волновался больше самого Василия Фроловича, когда он доложил о начале вражеской танковой атаки. Ведь в то время наша пехота еще страдала танкобоязнью и порой не выдерживала танковых атак.

Я готов был прыгать от радости, услышав по телефону:

— Танки противника горят, пехота расстреливается нашими пулеметами…

Общее ликование царило в эти минуты не только на переднем крае, на всех наблюдательных пунктах, откуда видели бой своими глазами, но и у нас в штабе армии.

В Западном секторе на некоторое время наступила тишина. В других секторах бои продолжались. В Восточном одна за другой отбивались атаки у Булдинки. В Южном секторе 25–я дивизия при поддержке полка 95–й вела напряженный бой с превосходящими силами противника на своем правом фланге. Положение здесь осложнялось тем, что у нас кончились 122–миллиметровые снаряды и были на исходе 76–миллиметровые.

Тревожные вести поступали с моря. Авиаразведка установила выход из Сулина группы транспортов, охраняемых самолетами и сторожевыми катерами. Наши бомбардировщики атаковали эти корабли, потопили два транспорта и один повредили, заставив остальные повернуть обратно. Естественно, возникал вопрос: не было ли это попыткой противника высадить где‑то в районе Одессы морской десант?

Напряженный день 18 августа ознаменовался также усиленными налетами неприятельской авиации на город и порт.

Утром 20 августа мы узнали о решении Ставки Верховного Главнокомандования создать Одесский оборонительный район под командованием контр–адмирала Г. В. Жукова.

Создание оборонительного района с подчинением его командованию Черноморского флота явилось в сложившейся обстановке хорошим решением. До этого Приморская армия, отрезанная от наших сухопутных сил, находилась в положении, когда над нею фактически не было непосредственного высшего начальства, которое могло бы повседневно ей помогать, заботиться о ее боеспособности.

Теперь я, оставаясь командармом Приморской, становился заместителем командующего оборонительным районом по сухопутным войскам. Ф. Н. Воронин стал членом Военного совета OOP, Г. Д. Шишенин — начальником штаба района. Членом Военного совета армии был назначен бригадный комиссар М. Г. Кузнецов. Обязанности начальника штаба армии перешли к полковнику Н. И. Крылову, до того — начальнику оперативного отдела, причем он был теперь также и заместителем начальника штаба района.

На посту командующего оборонительным районом контр–адмирал Г. В. Жуков показал себя хорошим организатором. Он умел координировать работу своих заместителей и помощников, не мешая им проявлять широкую инициативу. Г. В. Жуков поддерживал тесный контакт с местными партийными и советскими органами, что в специфических условиях осажденного города было особенно важно.

Но, чтобы не кривить душой, я должен сказать, что мы с Г. В. Жуковым сработались не сразу. Серьезные недоразумения возникли уже в день назначения его командующим районом, когда между нами еще не были четко распределены функции и обязанности, да и вообще не вполне было ясно, сохранится ли в составе OOP Приморская армия как таковая со своим командующим и штабом.

Тогда я был поставлен перед фактом неожиданного для меня отвода 25–й и 95–й дивизий на новые рубежи. Приказ об этом был отдан Г. В. Жуковым через штаб военно–морской базы и стал известен штабу армии уже от командиров соединений, получивших его для исполнения. Отход не везде прошел организованно. Мы уменьшили свой и без того ограниченный, трудный для маневрирования силами плацдарм. То, что части, отошедшие на новые рубежи, могла лучше поддерживать корабельная артиллерия, трудно было признать убедительным доводом в пользу такого «уплотнения обороны».

Потом мне удалось во многом убедить Гавриила Васильевича, и больше он никогда не отдавал приказов сухопутным войскам через мою голову. В свою очередь я, прежде чем проводить в жизнь серьезные решения по армии, докладывал о них командующему OOP, получая его согласие. Так, по обоюдной договоренности мы усилили руководство некоторых соединений. Комдивом 25–й Чапаевской был назначен командир кавалерийской дивизии генерал–майор И. Е. Петров, а на его место — командир 241–го полка полковник П. Г. Новиков.

С созданием оборонительного района в ведение его командования и штаба постепенно перешли многие вопросы, связанные с обеспечением нормальной жизни города, с частичной эвакуацией населения и ненужного для обороны имущества. Мне уже не нужно было в такой степени, как раньше, вникать в различные городские дела, часами обсуждая их с председателем облисполкома Т. Д. Кальченко и другими товарищами.

Командование Приморской армии сосредоточило свое внимание на руководстве боевыми действиями на сухопутных рубежах Одесской обороны. Флот помогал нам огнем кораблей, людскими подкреплениями, делился боеприпасами из своих фондов.

К вечеру 20 августа фронт в Западном и Южном секторах стабилизировался по линии Палиово, хутор Октябрь, Вакаржаны, Фрейденталь, Францфельд. На новом рубеже продолжались такие же упорные бои. 24–го противнику удалось захватить в Южном секторе Петерсталь.

В эти же дни враг перешел в наступление в Восточном секторе, нанося удар в направлении Шицли, Новая Дофиновка. Он стремился выйти на побережье непосредственно у Одессы с восточной стороны, чтобы держать под обстрелом город и порт.

Части Восточного сектора, поддерживаемые корабельной и береговой артиллерией, оборонялись упорно. И в первый, и во второй день наступления атаки были отбиты. Потом мы временно теряли деревню Шицли, но вновь восстанавливали положение контратаками. К 24 августа противнику все же удалось оттеснить наши части на линию Александровка, совхоз Ильичевка, Корсунцы, хутор Черевичный. Враг оказался здесь всего в 4–5 километрах от берега моря. Разведка доносила, что на это направление он перебрасывает свежие силы, особенно на перешеек между Куяльницким и Хаджибеез–ским лиманами. Наш фронт вытянулся по берегу до Чебанки включительно. Между тем возникала реальная опасность, что противник, выйдя к морю у Фонтанки, захватит удобные позиции для обстрела Одесского порта.

Чтобы помешать этому, нужны были резервы. Восточный сектор их не имел. Взять что‑нибудь из других секторов не представлялось возможным: ожесточенные вражеские атаки не прекращались и там. Армия могла сейчас получить резервы лишь за счет сокращения фронта, а точнее — путем ликвидации Чебанкского шлейфа. В этом случае высвобождался целый полк морской пехоты.

Такое предложение я и высказал Г. В. Жукову.

— Но в Чебанке новейшая береговая батарея, — возразил Гавриил Васильевич. — Это гордость Черноморского флота, батарею оставлять нельзя.

Я и сам знал, что такое 412–я береговая батарея, огонь которой не раз помогал нам сдерживать и отбрасывать назад вражеские войска. Слышал я и о том, что только на днях личный состав батареи заменил новыми тяжеловесные стволы 180–миллиметровых орудий, выполнив эту работу своими силами чуть ли не за одну ночь. И все же я настоял, чтобы мое предложение было обсуждено Военным советом оборонительного района.

Военный совет сперва не соглашался с моими доводами. Но я продолжал доказывать, что другого способа получить резервы нет, а положение в Восточном секторе крайне тяжелое. Не сегодня–завтра противник может просто отрезать Чебанку вместе с батареей. А тогда придется взрывать перемычку и затоплять район Пересыпи, откуда, очевидно, надо уже теперь выселять жителей…

— Пересыпь затоплять нельзя — там живут тысячи рабочих, — резко сказал секретарь Одесского обкома партии А. Г. Колыбанов, также являвшийся членом Военного совета.

Что же делать?

Наступило тягостное молчание. После нескольких минут раздумья контр–адмирал Жуков сказал:

— Отводите войска.

Военный совет района принял решение, по которому в ночь на 25 августа береговая батарея в Чебанке была взорвана. Утром морская пехота, прикрывавшая ее, с ходу вступила в бой на самом напряженном участке Восточного сектора, и вражеские атаки были отбиты. Потом противник все же вышел здесь к морю. Однако мыс с отметкой 47.4, откуда просматривался Одесский порт, остался в наших руках.

В боях, которые шли в конце августа в Восточном секторе, большую помощь войскам оказали корабли Черноморского флота. Маневрируя вдоль берега, лидер «Ташкент», эсминцы «Фрунзе», «Смышленый», «Беспощадный» и другие вели огонь по боевым порядкам противника, зачастую сами попадая под обстрел и бомбежку. В то же время флотская авиация наносила удары по скоплениям пехоты и танков у Булдинки, Свердлова, Старой Дофиновки и Кубанки. Действия морских бомбардировщиков, прилетавших из Крыма и с Кавказа, являлись существенной помощью нашим войскам в условиях, когда на самом одесском плацдарме мы имели единственный полк истребителей, использовавшихся и для штурмовок неприятельской пехоты. С 20 августа до конца обороны флотские бомбардировщики совершили в район Одессы 1647 самолето–вылетов. Их удары по врагу были мощными и точными.

Шестидневные бои в Восточном секторе обескровили 13–ю и 15–ю румынские дивизии, а добился противник немногого. Правда, выход к восточному берегу Большого Аджалыкского лимана дал ему возможность обстреливать оттуда артиллерией город и порт. 28 августа враг предпринял на всем фронте сектора ночные атаки, к которым раньше не прибегал. По и они были отбиты. Части Восточного сектора захватили два неприятельских орудия и три миномета, взяли в плен роту 89–го румынского полка.

Исход этих боев на правом фланге Одесской обороны заставил немецко–румынское командование отказаться от дальнейших попыток выйти к городу с востока. В первых числах сентября противник перешел на этом направлении к обороне.

Тем временем мы приступили к объединению полков и отрядов, действовавших в Восточном секторе, в новую стрелковую дивизию. Она получила наименование Одесской, а позже — 421–й. Возглавил ее полковник Г. М. Коченов, бывший командир Тираспольского укрепрайона.

Но если в каком‑то одном секторе на время становилось спокойнее, то вообще под Одессой не было ни дня затишья. Враг упорно рвался к городу, продолжая наращивать свои силы. К началу сентября он сосредоточил против нас 17 пехотных дивизий, 3 кавалерийские бригады и 1 танковую.

Атаки противника чередовались с нашими контратаками. Однако мы не всегда могли отбросить врага назад. Направляя на узкие участки фронта массированный огонь артиллерии и удары авиации, он ценою больших потерь вклинивался в нашу оборону. Левый фланг армии нам пришлось отвести на линию Сухого лимана. К середине сентября Одесса была городом, зажатым в тиски, городом, который ежедневно обстреливался артиллерией и подвергался все усиливающимся бомбежкам.

Разрывы снарядов и бомб часто вызывали пожары. Для их тушения были созданы в разных местах запасы морской воды. Водопровод не работал. Население получало небольшие порции питьевой воды из артезианских колодцев. Жители почти круглые сутки стояли в очередях за водой, за продуктами.

Но заводы, мастерские работали, оказывая большую помощь армии. Усилиями одесских рабочих было построено 5 бронепоездов. На заводе имени Январского восстания получили вторую жизнь 44 поврежденных танка. Там же было налажено покрытие броней тракторов. На них поставили пулеметы, и три десятка таких тракторов–танков пошли из заводских ворот на фронт. Одесса дала Приморской армии около 1300 минометов, сотни траншейных огнеметов, четверть миллиона ручных гранат, 90 тысяч бутылок с горючей смесью, десятки тысяч противотанковых и противопехотных мин. Вот только орудийными снарядами город не мог нас обеспечить. А их часто не хватало. Бывали дни, когда 76–миллиметровые пушки совсем умолкали.

В городе ходил трамвай. Как обычно, заполнялись кинотеатры. Одесса оставалась Одессой — бодрой, жизнелюбивой, неунывающей. И надо было видеть, как встречала она каждый маршевый батальон, прибывший с Большой земли. Бойцы проходили по улицам под восторженные возгласы, их забрасывали цветами.

Часть жителей города перебралась из разрушенных зданий в знаменитые одесские катакомбы. Однако, несмотря на все тяготы жизни в осаде, одесситы не хотели расставаться со своим городом. Чуть ли не насильно приходилось эвакуировать тех, кто не был нужен для обороны и лишь напрасно подвергался опасности. Транспорты, возвращавшиеся в Крым, часто уходили недогруженными— пассажиров не хватало…

Одесская партийная организация послала на фронт 20 тысяч коммунистов (из 22 тысяч, состоявших в ее рядах). 73 тысячи бойцов (конечно, не только в Приморскую армию) отправил сражаться за Родину одесский комсомол. Из них 11 тысяч пошли добровольцами, в том числе 3200 девушек.

Но недостаток людей в частях ощущался все сильнее. Расформирование некоторых тыловых учреждений армии дало немного. Мобилизация в городе военнообязанных старших возрастов — до 55 лет — прибавила 8 тысяч бойцов.

Особенно трудно было восполнять потери командного состава. Пришлось создать свои курсы с месячной программой обучения, на которые посылали младших командиров и просто бывалых красноармейцев. Курсы дали армии около 300 командиров взводов. Нередко проявившие себя в бою люди становились командирами без всяких курсов. Всего за время обороны Одессы было произведено в младшие лейтенанты около 700 человек.

Еще в августе Военный совет OOP стал настойчиво просить о пополнении войск резервами. С 30 августа начали прибывать маршевые батальоны и роты. В сентябре мы стали получать все больше и больше людей.

С 15 по 19 сентября в Одессе высаживались части 157–й стрелковой дивизии. Она насчитывала в своих рядах двенадцать с половиной тысяч человек при 70 орудиях и 15 танках. Всего же за август и сентябрь Приморская армия получила свыше 46 тысяч новых бойцов. Восполнив потери, мы почувствовали себя увереннее.

Неприятельская тяжелая артиллерия заняла позиции в районе Чебанки. У врага увеличились возможности обстреливать прицельным огнем город, порт и корабли на подходе к нему.

Нужно было что‑то предпринять, чтобы положить этому конец. После того как мы получили хорошо вооруженную 157–ю дивизию, а остальные основательно пополнились, такая задача стала реальной.

Военный совет района решил прежде всего нанести сильный контрудар в Восточном секторе, с тем чтобы, отбросив противника от Чебанки, Булдинки, Александровки, лишить его возможности обстреливать город и порт. На этом направлении можно было хорошо использовать огневую поддержку кораблей. Существовали благоприятные условия и для высадки морского десанта (включить его в план контрудара предложило командование флота).

Для нанесения удара выделялись 421–я дивизия полковника Г. М. Коченова и 157–я дивизия под командованием полковника Д. И. Томилова. Наступление было назначено на 8 часов утра 22 сентября. Несколько раньше, перед рассветом, кораблям флота предстояло высадить в районе Григорьевки сформированный в Севастополе 3–й морской полк. Небольшой воздушный десант выбрасывался у врага в тылу.

Настало 22 сентября. В целях соблюдения секретности плановая таблица контрудара, разработанная начальником штаба армии Н. И. Крыловым, была передана в войска лишь накануне. На рассвете наш 69–й истребительный полк, ведомый майором Л. Л. Шестаковым, совершил налет на только недавно разведанные аэродромы противника у селений Баден и Зельцы. Сосредоточенные там и искусно замаскированные немецкие самолеты были уничтожены на земле. Тем временем бомбардировочная авиация флота наносила удар по войскам противника на направлениях атаки наших дивизий.

К началу наступления еще не были известны результаты высадки морского десанта. Установить с ним связь по радио почему‑то не удавалось. Катера, посылавшиеся из Одесского порта, обстреливались противником с берега и возвращались обратно. Закрадывалось сомнение: высадился ли десант вообще? Не уничтожен ли он на подходе к берегу вражеской авиацией?

Но оказалось, что все шло по плану. 3–й морской полк, очистив от врага Чебанку, Новую Дофиновку и другие селения, двигался навстречу войскам, наступавшим с одесского плацдарма.

Вначале враг оказал наступающим частям ожесточенное сопротивление. Особенно — в районе Фонтанки, где были дзоты, проволочные заграждения, приспособленные для обороны каменные дома. Но наша артиллерия, хотя у нее и было маловато снарядов, хорошо поддержала пехоту, и та прорвалась вперед.

В отряд кораблей, высаживавший морской десант, входили крейсеры «Красный Кавказ» и «Красный Крым». После высадки десанта его поддерживала артиллерией группа эсминцев. Их огонь помог сломить сопротивление противника. Он начал в беспорядке отходить, а потом просто побежал, бросая орудия, пулеметы. Морской десант соединился с частями 421–й дивизии. Успех контрудара был полный.

4–я румынская армия потерпела 22 сентября серьезное поражение. Ее 15–я пехотная дивизия была разгромлена, а 13–я понесла такие потери, что уже не принимала активного участия в боях до конца обороны Одессы. Отброшенный на 7–8 километров от побережья противник лишился возможности обстреливать с этого направления город и порт.

Нам пришлось похоронить около 2 тысяч убитых неприятельских солдат, подобранных на поле боя, и это была лишь часть вражеских потерь. В числе наших трофеев оказались 39 орудий, 6 танков, 110 пулеметов, много разного военного имущества.

Тяжелые орудия, недавно обстреливавшие город, провезли по его улицам. На них появились красноречивые надписи мелом: «Эта пушка больше не будет стрелять по Одессе». Надо ли говорить, как поднял успешный контрудар настроение жителей города, боевой дух всех его защитников!

Теперь надо было оградить Одессу от артиллерийского обстрела и с юго–запада. Другими словами, напрашивалась мысль о контрударе со стороны Южного сектора в направлении Ленинталь, Петерсталь, с тем чтобы выйти на старый оборонительный рубеж, разбив неприятельскую группировку, действовавшую против левого фланга 25–й дивизии.

Военная теория учит, что для успешного наступления необходимо иметь в три раза больше сил, чем у противника. Под Одессой было как раз наоборот: против пяти наших соединений, считая и несильную кавдиви–зию, — восемнадцать соединений вражеских. На участке, где я намечал (пока мысленно) новое наступление, у противника было пять пехотных дивизий. Мы же могли выделить для удара максимум три дивизии вместе с той же кавалерийской. Еще менее утешительно для нас выглядело соотношение сил в авиации и артиллерии.

Однако я был убежден, что решиться на наступление все‑таки можно. В известной мере полагался при этом и на то, что румыны не очень‑то хотели воевать ради захватнических интересов своих немецких союзников. Нам были известны случаи, когда в некоторых частях противника солдаты отказывались идти в наступление. Иной раз, судя по интенсивности огня, велась артподготовка, но за ней не следовало атаки пехоты.

Я поделился своими соображениями с начальником штаба армии Николаем Ивановичем Крыловым, и он целиком со мной согласился. Поддержал идею нового контрудара и Гавриил Васильевич Жуков. Начальник штаба района Г. Д. Шишенин высказал некоторые сомнения. Но в конце концов решение провести наступление в Южном секторе было принято. 157–ю дивизию, которой предназначалась в нем важная роль, вывели в резерв.

Был уже готов и план, а наступать нельзя — нет снарядов: артиллерия имела в среднем половину боевого комплекта. Приходилось ждать подвоза боеприпасов, обещанных командованием флота.

Я познакомил с планом контрудара командира 25–й дивизии генерал–майора И. Е. Петрова. Мои указания о подготовке к предстоящим действиям он принял к исполнению как‑то неохотно. Иван Ефимович Петров, служивший офицером еще в старой русской армии, был человеком весьма сведущим в военном деле. Он отличался также личной храбростью, часто бывал на передовой и пользовался большим уважением у бойцов своей дивизии. В то же время генерал Петров был очень осторожным командиром, когда дело касалось принятия решения за полк или дивизию. Здесь он добивался прочной гарантии успеха, на риск идти не любил.

26 сентября в Восточном секторе развернулись бои за только что освобожденную Новую Дофиновку. Врагу удалось было выбить из нее подразделения 3–го морского полка, но мы быстро восстановили положение. Это еще раз убеждало: можем бить и гнать врага наличными силами.

Тем временем осложнилась обстановка в Крыму — немцы начали нажимать у Перекопа. Стали поговаривать о том, что возможна высадка на Крымском полуострове вражеского воздушного десанта.

Мы получили просьбу командующего Черноморским флотом отправить в Севастополь 100 грузовых машин. Вот как быстро все менялось! Месяц назад оттуда ободряли нас: «Будем помогать, чем можем. Держитесь». Теперь мы отправили в Севастополь 70 автомашин и ободряющую телеграмму, в которой обещали выслать 100 минометов одесского производства.

Наконец 29 сентября пришел транспорт со снарядами. Контрудар в Южном секторе был назначен на 2 октября.

А вечером 30 сентября в Одессу внезапно прибыл заместитель наркома Военно–Морского Флота вице–адмирал Г. И. Левченко. Он привез директиву Ставки — такую, какой никто не ждал. Она гласила:

«…В связи с угрозой потери Крымского полуострова, представляющего главную базу Черноморского флота, и ввиду того, что в настоящее время армия не в состоянии одновременно оборонять Крымский полуостров и Одесский оборонительный район, Ставка Верховного Главнокомандования решила эвакуировать OOP и за счет его войск усилить оборону Крымского полуострова…»

Нелегко было вот так, сразу, принять это как неизбежное. Ведь и в самые трудные дни Одесской обороны мы не помышляли о том, что можем отсюда уйти. А теперь положение было куда прочнее, чем, скажем, в августе. И даже многолетняя привычка безоговорочно выполнять приказы плохо помогала быстро перестроить мысли на встававшие в порядок дня новые, эвакуационные, заботы.

Мы долго не расходились после экстренно собранного ночного заседания Военного совета оборонительного района. Гордей Иванович Левченко рассказывал о положении, создавшемся в Крыму, о том, что одной 51–й армии его не отстоять и приморцы нужны там как можно скорее— пока бои идут еще у Перекопа.

В ту же ночь было принято решение прежде всего отправить в Крым 157–ю стрелковую дивизию — как наиболее укомплектованную и боеспособную. Начать ее эвакуацию предстояло уже завтра — транспорты были в пути из Севастополя.

К переживаниям этого дня прибавилось и большое личное горе: пришла телеграмма от жены о том, что на фронте под Москвой погиб наш старший сын — капитан Дмитрий Софронов.

В столь резко изменившейся обстановке, естественно, вставал вопрос: проводить ли назначенный на 2 октября контрудар? Единодушно решили: проводить. Теперь это наступление приобретало новый смысл: прикрыть начинающуюся эвакуацию, помешать противнику разгадать наши намерения. Но состав сил, участвующих в контр-ударе, был уже иным: рассчитывать на 157–ю дивизию не приходилось. 1 октября приказ о контрударе в Южном секторе был отдан.

Вечером ко мне приехал командир 25–й дивизии генерал–майор И. Е. Петров. Рассказал о своих делах, о трудностях. Я заверил Ивана Ефимовича, что окажем всемерную помощь. 25–ю дивизию, наносящую основной удар, будет поддерживать вся артиллерия армии, а также и морская. Ей придаются танковый батальон и гвардейский дивизион реактивных минометов. Прощаясь с И. Е. Петровым, я обещал к началу наступления, до которого оставалось несколько часов, быть у него в дивизии.

Но выполнить это обещание не довелось. Ночью мы обсуждали с Г. В. Жуковым и Н. И. Крыловым практические вопросы эвакуации, потом я стал набрасывать ее общий план. Позже снова вызвал Крылова, чтобы дать последние указания по контрудару. И вдруг резанула по сердцу острая боль, потемнело в глазах. Попытался встать — и не смог. Вошедший в этот момент Николай Иванович бросился за врачом. Как потом выяснилось, у меня был инфаркт… Под утро я заснул. Проснувшись, попросил позвать Крылова: не терпелось узнать, как с нашим наступлением.

— Все в порядке, — успокоил меня Николай Иванович. — Наступление началось по плану и развивается успешно. Даже успешнее, чем было вначале в Восточном секторе. Противник уже побежал, бросая оружие. Дивизия Петрова заняла Ленинталь.

Врач прервал его, потребовав кончить служебный разговор.

Через час Крылов снова был у меня.

— Наступление развивалось хорошо, — доложил он, — но генерал Петров приостановил его для приведения частей в порядок и закрепления на достигнутых позициях.

Как И. Е. Петров доносил впоследствии, продолжить наступление после передышки ему не удалось вследствие усилившегося сопротивления противника. Поставленная цель полностью достигнута не была. Но все же Чапаевская дивизия сделала большое дело и основательно поколотила врага. Все его попытки вернуть утраченные позиции ни к чему не привели. Дивизия закрепилась на новом, отвоеванном ею рубеже. Нами было захвачено 44 орудия, много пулеметов и других трофеев.

Замечательно действовал танковый батальон. В журнале боевых действий армии было записано: «В бою 2 октября 1941 года армейский танковый батальон (командир — старший лейтенант Юдин) в составе 35 танков (в большинстве это были тракторы «ЧТЗ», обшитые броней. — Г. С.) проявил мужество и геройство. Обгоняя атакующую пехоту, батальон ворвался на передний край вражеской обороны противника и, расстреливая огнем и давя гусеницами, преследовал отступающего в панике противника… Батальон уничтожил до тысячи вражеских солдат… Возвращаясь обратно, танковый батальон забрал 24 орудия, прицепив их к танкам, и взял, сколько можно было увезти, пулеметов и минометов».

Небезынтересно, как оценил наш контрудар командующий 4–й румынской армией в донесении главному командованию:

«Противник 2 октября между 6.30 и 8.00 с перерывами произвел артиллерийские налеты, возможно, с целью маскировки гула моторов танков, приближавшихся к исходным позициям для атаки. В 9.30 противник начал сильную артиллерийскую подготовку на всем протяжении фронта пограничной дивизии… В 10.00 после мощного налета авиации противник атаковал вдоль шоссе Дальник — Фрейденталь шестью тяжелыми танками, которые направлялись прямо на огневые позиции артиллерии. Тяжелые танки сопровождались тремя волнами по шесть бронированных тракторов.

При появлении танков 8–й пулеметный батальон был охвачен паникой и отошел в беспорядке, втягивая в бегство Зб–й пулеметный батальон, батальон 6–го пехотного полка пограничников и 1–й батальон 2–го пехотного полка пограничников, которые находились южнее. Правый фланг пограничной дивизии потерял связь, и в движении на запад беглецы были остановлены только у селения Красный Переселенец артиллерией, где были перегруп" пированы и поставлены снова на фронт…»

Оба наши контрудара — 22 сентября в Восточном секторе и 2 октября в Южном — имели большое значение и для обеспечения скрытности эвакуации Приморской армии. После них враг вряд ли мог рассчитывать на то, что мы собираемся оставлять Одессу.

3 октября противник ввел в бой для восстановления утраченных накануне позиций подошедшую свежую 27–ю пехотную дивизию. Однако атаки, продолжавшиеся также 4 и 5 октября, успеха не имели.

Как теперь известно, 5 октября 1941 года сам Гитлер направил Антонеску послание с советами, как лучше захватить Одессу. В конце его письма говорилось: «Я поручил генерал–фельдмаршалу фон Рундштедту связаться с Вами, маршал Антонеску, для урегулирования оперативных вопросов…» 7 октября состоялось совещание между командующим 4–й румынской армией, начальником немецкой военной миссии в Румынии генералом Гауффе и командиром немецких частей на южном участке фронта генералом фон Гойрбире, на котором были выработаны предложения по осуществлению нового наступления на Одессу.

Оно было предпринято противником с утра 9 октября одновременно на всем фронте Приморской армии с вводом в бой кроме 27–й еще двух новых пехотных дивизий— 2–й и 18–й. Но, понеся опять большие потери, враг оказался на всех направлениях отброшенным в исходное положение. Несмотря на свой огромный численный перевес, он не смог потеснить нас и в последующие дни. Эта последняя попытка взять Одессу с ходу кончилась тем, что неприятельские войска приступили к укреплению своих рубежей, готовя их к обороне…

А мы готовились перебраться в Крым. Дело было новое, незнакомое мне, да и другим товарищам, даже теоретически. Мы с контр–адмиралом Жуковым и начальниками штабов обсуждали несколько различных вариантов.

Сроки и темпы эвакуации в конечном счете целиком зависели от обеспечения операции морским транспортом. Но огромные трудности представлял и сам вывод дивизий из боя — это надо было сделать так, чтобы враг не устремился за нами по пятам.

Со 157–й дивизией было все ясно, поскольку она уже находилась в резерве. Следующий этап — вывод еще двух дивизий из четырех (считая кавалерийскую), которые занимали оборону на фронте в 65 километров. Но как удержать такой фронт двумя дивизиями?

Получалось, что надо сперва сократить фронт отходом на вторую линию главного рубежа обороны (Крыжановка, Усатово, Татарка, Сухой Лиман). Протяженность его 40 километров, из которых 15 — по лиманам. Оборонять такой рубеж короткое время две стрелковые дивизии, пожалуй, могли, хотя им и пришлось бы сдерживать противника, превосходящего их численно примерно в десять раз. Думая об этом, я возлагал много надежд на инженерное оборудование рубежа, особенно на поставленные там траншейные огнеметы.

Однако труднее всего решался следующий вопрос: как потом снять части прикрытия? Сколько я ни прикидывал, удовлетворительного решения не получалось. Ведь не подлежало сомнению, что производить какие-либо сложные перегруппировки сил противник нам не даст. Нужно было также по возможности избежать боев в самом городе, которые привели бы к напрасным жертвам и разрушениям.

Мы долго ломали над всем этим голову.

— Ладно, Георгий Павлович, давай еще подумаем каждый отдельно, а завтра обсудим и утвердим план на Военном совете, — предложил Гавриил Васильевич Жуков.

Но мне работать над планом эвакуации больше не пришлось: болезнь окончательно вывела из строя. 5 октября меня отправили в севастопольский госпиталь. В командование Приморской армией вступил генерал-майор И. Е. Петров.

Когда окончательно выяснились транспортные возможности флота, было найдено новое решение проблемы эвакуации, не требовавшее последовательного отвода войск на промежуточные рубежи. Весь основной боевой состав армии — три стрелковые дивизии и кавалерийская— одновременно оставлял в ночь на 16 октября свои рубежи и следовал в порт для погрузки на корабли. Как известно, этот план был успешно выполнен.

73 дня Одесской обороны вошли в историю Великой Отечественной войны как незабываемые дни стойкости и мужества. Не имея тыла на суше, испытывая недостаток и в людях, и в вооружении, и в боеприпасах, Одесский оборонительный район надолго сковал огромные силы противника.

Успех обороны одесского плацдарма в столь трудных условиях обеспечило тесное боевое взаимодействие Приморской армии с силами Черноморского флота. Неоценимую роль сыграли и самоотверженная работа местных партийных и советских органов, мужество жителей города, их героический труд и неизменная готовность помочь войскам. В боях за Одессу фронт и тыл (если только можно назвать тылом город, находящийся под вражеским огнем) поистине слились воедино.

Генерал–майор Ф. Н. ВОРОНИН

ГОРОД СТАНОВИТСЯ НЕПРИСТУПНЫМ

Военный совет Приморской

Вот тут я оборудовал командный пункт армии, — сказал генерал–лейтенант Чибисов, подводя меня к какому‑то облезлому приземистому зданию, похожему на старый каменный сарай. — Это ничего, что вид неказистый, так даже лучше. Ни с воздуха, ни с земли не привлечет внимания. Знаете, что тут до революции было? Известный коньячный завод Шустова… Под землей — еще три этажа. Водопровод и канализация есть, вентиляцию наладили. Будет и собственная электростанция.

Слушая пояснения моего спутника, я думал о том, что Никандр Евлампиевич Чибисов — прекрасный организатор и очень хозяйственный человек в лучшем смысле этого слова. Ему, командующему Одесским военным округом, пришлось «по совместительству» временно — до прибытия другого командарма — возглавить создававшуюся на левом фланге Южного фронта Приморскую армию. И генерал Чибисов сумел сделать за короткий срок очень многое.

Наша встреча с ним произошла в Одессе 30 июля 1941 года. Пятью днями раньше я, тогда начальник политуправления Южного фронта, узнал от командующего фронтом И. В. Тюленева и члена Военного совета А. И. Запорожца, что Ставка дала указание готовить Одессу, город, имеющий стратегическое значение, к самостоятельной обороне.

— Там, как вам известно, уже формируется Приморская армия, — говорил Иван Владимирович Тюленев. — Командарма назначит Ставка.

— А членом Военного совета, — добавил А. И. Запорожец, — мы решили рекомендовать вас. Как вы на это смотрите?

— Приложу все силы, чтобы оправдать доверие, — ответил я.

Начальником политотдела Приморской армии был назначен полковой комиссар Л. П. Бочаров. Вместе с ним мы и прибыли в Одессу.

Знакомя меня с обстановкой и вводя в курс дел, генерал–лейтенант Чибисов делился мыслями о том, почему главное командование уделяет Одессе совершенно особое внимание:

— Во–первых, находясь в Одессе, наши войска будут нависать над флангом гитлеровской армии, угрожая ее тылам. А во–вторых, Ставка, конечно, исходит из того, что, когда армия будет полностью отмобилизована и промышленность обеспечит ее всем необходимым для разгрома врага, наши Вооруженные Силы перейдут в контрнаступление. Тогда наши войска в Одессе смогут очень существенно помочь тем, которые будут наступать с востока. Ну и, наконец, Одесса — это порт, большая морская база. Надо, чтобы ею пользовался наш флот, а не вражеский…

Приморской армии были подчинены Тираспольский укрепленный район, Дунайская флотилия (уже отошедшая к тому времени с Дуная) и Одесская военно–морская база.

— Главное внимание, — рассказывал Никандр Евлампиевич Чибисов, — я сосредоточил на строительстве оборонительных сооружений, на подступах к Одессе да и в самом городе. В этом деле нам крепко помогает начальник инженерных войск фронта Аркадий Федорович Хренов.

— А разве он еще здесь?

— Здесь! И все время на строительстве оборонительных рубежей. Сейчас, я думаю, и мы с вами туда поедем.

Я еще в штабе фронта слышал о том, что генерал-майор инженерных войск Хренов, выехавший в Одессу в командировку, никак не хочет возвращаться — докладывает, что тут у него совершенно неотложные дела. Так он и остался в Одессе (потом уже в должности заместителя командующего оборонительным районом).

В этот же день мы побывали на создаваемых оборонительных рубежах. Работы там шли полным ходом. В степи были вырыты противотанковые рвы, копались окопы. Уже заметна была подготовка к обороне и в самом городе. У окраин возводились противотанковые препятствия, баррикады. Вместе с бойцами инженерностроительных батальонов работали жители города. Одесса готовилась стать частью фронта, поднималась на борьбу с ненавистным врагом.

На следующий день, 31 июля, прибыл генерал–лейтенант Г. П. Софронов, назначенный командующим Приморской армией. С Георгием Павловичем мы встретились тогда впервые и сразу стали работать очень дружно. По всем существенным вопросам у нас было полное единодушие, практические дела решались быстро.

В качестве члена Военного совета к нам прибыл бригадный комиссар Михаил Григорьевич Кузнецов, работавший до войны секретарем Измаильского обкома партии. Таким образом, Военный совет был создан и приступил к работе.

Решать приводилось много самых различных вопросов, в том числе и такой, что делать с тылами других армий.

Наши войска отходили под натиском врага на восток. И нередко им приходилось двигаться, придерживаясь не дорог, а лишь определенного направления. Тылы же, как правило, отходили по дорогам. А на территории Одесской области почти все большие дороги вели в Одессу. Так и вышло, что к началу ее обороны тут скопилось немало тыловых и вспомогательных частей и подразделений, полевых госпиталей, принадлежавших другим армиям Южного фронта, особенно 9–й. Их командиры и начальники являлись в штаб Приморской армии, чтобы выяснить, как им теперь быть, кому подчиняться.

Командир Одесской военно–морской базы контр–адмирал Г. В. Жуков считал, что все оказавшееся в Одессе должно здесь остаться, автоматически включаясь в Приморскую армию. Но безоговорочно согласиться с этим Военный совет не мог. Мы дали начальнику штаба армии генерал–майору Г. Д. Шишенину указание: оставляя то, что действительно необходимо для укомплектования частей, подходить к решению вопроса разумно, по–государственному. Нельзя было, например, (хотя нам и не хватало людей) использовать рядовыми радиотехников и других специалистов, медицинский персонал. Их следовало вернуть в свои армии, а собственные задачи решать теми силами и средствами, которые нам даны. Это и делалось, указание Военного совета штаб выполнял неуклонно.

Остановить врага можем!

Первейшая, самая главная задача, которая сразу встала перед Военным советом, заключалась в том, чтобы обеспечить переход Приморской армии к жесткой обороне и тем остановить дальнейшее продвижение врага. Сделать это было тем более трудно, что отход с боями от рубежа к рубежу, продолжавшийся второй месяц, стал для некоторых частей уже чем‑то привычным.

И не только противотанковые рвы и окопы требовались для устойчивой обороны. Нужно было создать перелом в сознании людей, укрепить у бойцов веру в свои и общие наши силы, убедить всех, что мы можем остановить фашистских захватчиков. А путь к такому перелому, важнейшее средство, способное его обеспечить, мы определили так: поднять роль коммунистов и комсомольцев в бою.

Кто, как не они, передовые люди армии, могли и должны были личным примером мужества, стойкости, отваги помочь всей массе бойцов обрести и развить в себе эти качества! И прежде всего обязаны были делать это, находясь там, где решается успех боя, коммунисты и комсомольцы, поставленные на любые командные посты, все наши политработники. Того же требовали мы от коммунистов штаба, от работников политотдела армии, направляемых в войска.

Вспоминая то трудное и грозное время, я вновь вижу героев–командиров, героев–комиссаров. И если командиру все‑таки часто было необходимо управлять боем с КП, то для политработника в бою существовало одно место — в окопе переднего края, в первой шеренге атакующих бойцов.

Перед глазами встает обычная для тех дней картина. Часть ведет жаркий бой. Чтобы сдержать натиск противника, наши подразделения идут в контратаку. Враг обрушивает на них яростный артиллерийский и минометный огонь, и вот — бойцы остановились, залегли… И тогда встает во весь рост комиссар или политрук. Призывно подняв над головой автомат, он кричит:

— Товарищи, братцы! Вперед за мной! За Родину!..

И уже заглушает могучее «ура» разрывы мин и снарядов, и никаким огнем не остановить порыв людей.

— Комиссар впереди! — ободряют они друг друга. — Комиссар с нами!..

Так водили бойцов в контратаки, показывая образцы неустрашимости, старший политрук Григорий Лимонов из нашей кавдивизии, военком 161–го стрелкового полка старший батальонный комиссар Самуил Лившин, комиссар 1–го морского полка старший политрук Митраков. Не будет преувеличением сказать, что так же вели себя все политработники. Иначе тогда было просто нельзя.

Как известно, в начале войны отход наших частей и подразделений нередко объяснялся тем, что многих красноармейцев страшила, приводила в смятение бронированная лавина вражеских танков. И в частях, которые вошли в состав Приморской армии, встали на защиту Одессы, эта танкобоязнь тогда еще не исчезла. А у нас было очень мало противотанковой артиллерии, совсем еще не было специальных противотанковых гранат…

Но к тому времени бывалые солдаты уже знали, каким сильным средством борьбы с фашистскими танками может служить наполненная горючей жидкостью бутылка. Это средство успели даже усовершенствовать. Рабочие одесского стекольного завода стали изготовлять к бутылкам самовоспламеняющиеся запалы (раньше, прежде чем бросить бутылку, ее нужно было поджечь). Налаживалось в Одессе и производство ручных гранат повышенной взрывной мощности, которые тоже годились против танков.

Обсуждая в Военном совете, как побыстрее изжить в армии танкобоязнь, мы пришли к выводу, что одной разъяснительной работы тут недостаточно. Необходимо было показать и доказать бойцам, что в их распоряжении есть средства, которыми можно уничтожать танки.

Отделу боевой подготовки штаба было поручено организовать практическое обучение использованию этих средств. Из каждого подразделения брали по нескольку красноармейцев, младших и средних командиров, и они на учебном полигоне метали в подбитый танк или негодный трактор бутылки с горючей жидкостью, усиленные гранаты. Люди своими глазами видели, как танк горит, своими руками ощупывали только что нанесенные ему повреждения.

А потом этих «курсантов» размещали по стрелковым ячейкам, окопам и траншеям и обкатывали переползавшими через них танками. Красноармейцы и командиры вылезали обсыпанные землей, немного оглушенные и, отряхиваясь, говорили: «Страшновато, но жить можно!»

В свои подразделения они возвращались убежденными, что управа на фашистские танки у нас все‑таки есть. А если в это твердо поверил один боец, поверит и другой.

Политотдел армии выпустил листовку–памятку, в которой доходчиво и предметно излагались приемы борьбы с танками. Листовку довели до каждого бойца. Вся эта работа не была напрасной: когда противник вскоре применил в боях под Одессой большие группы танков, оказалось, что основная масса красноармейцев уже не страшится их, как прежде.

Тогда, в первой половине августа, противник еще не расстался с планом овладения Одессой с ходу. Он сосредоточил свои главные силы вдоль железной дороги Раздельная — Выгода — Одесса, очевидно считая, что это — кратчайший путь к городу. 11–12 августа на этом направлении в Западном секторе обороны завязались ожесточенные бои.

Здесь прикрывала подступы к городу 95–я Молдавская стрелковая дивизия. Только что заняв оборону, она сразу проявила большую стойкость и начала давать врагу крепкий отпор. Подпуская атакующих фашистов на 100–150 метров к своим окопам, подразделения дивизии встречали их дружным и точным огнем из всех видов оружия. Хорошо были использованы против вражеской пехоты и счетверенные зенитные пулеметы. Установленные на автомашинах, они быстро перебрасывались на самые напряженные участки боя.

С начала боев на дальних подступах к Одессе 95–й дивизией командовал генерал–майор Василий Фролович Воробьев, который до этого был начальником оперативного отдела штаба армии. Он показал умение разгадывать замыслы противника и парировать его удары, расчетливо используя свои силы и средства. И именно боевые успехи этой дивизии, отмеченные тогда командованием фронта, положили начало созданию под Одессой жесткой, стойкой обороны.

Вот приказ, с которым Военный совет Приморской армии обратился к войскам 15 августа 1941 года:

«Товарищи красноармейцы, командиры и политработники!

Партия и правительство возложили на нас ответственную и почетную задачу — совместно с Военно–Морским Флотом преградить путь фашистским людоедам к Одессе.

Высокая оценка, которую дал нашей боевой работе командующий войсками Южного фронта, обязывает каждого бойца, командира и политработника с еще большим упорством драться с врагом и разгромить его на подступах к Одессе. Ни одного шага назад! Ни при каких условиях не отступать! — таков приказ главкома Юго-Западного направления Маршала Советского Союза тов. Буденного.

Стойко оборонять свои рубежи, решительным образом бить врага — вот наша боевая задача. Военный совет уверен, что красноармейцы, командиры и политработники Приморской армии напряжением всех своих сил, стойкостью и организованным огнем уничтожат противника.

В бой за Родину до полной победы!»

Я привожу этот приказ, потому что в те дни он сыграл важную роль в сплочении личного состава армии, был положен в основу большой разъяснительной работы, суть которой состояла в том, чтобы во всех частях по-настоящему поняли и осознали: на своих оборонительных рубежах мы встали твердо, отходить дальше не должны и не будем.

18 августа противник вновь перешел в наступление вдоль железной дороги, причем атаку пехоты поддерживало около 60 танков. Это было очень серьезным испытанием стойкости 95–й дивизии, и особенно полка, которым командовал полковник С. И. Серебров, оборонявшегося на направлении главного удара. Бойцы дивизии и в этот раз не дрогнули ни перед густыми цепями неприятельской пехоты, ни перед десятками ринувшихся на наши позиции танков.

Немало танков было в тот день подбито нашей артиллерией, подожжено бутылками. И все же значительная группа танков прорвалась в тылы дивизии. Создалось очень тревожное положение: приходилось считаться и с такой возможностью, что эти танки выйдут к городу, до которого было совсем недалеко. А никакого подвижного противотанкового артиллерийского резерва мы тогда не имели. Военный совет принял решение: снять с огневых позиций один из дивизионов бригады ПВО и послать его навстречу танкам. Зенитчикам было приказано любой ценой задержать танки, не пустить их в город.

Однако дивизиону ПВО вступать в бой с танками не пришлось. Их сумели остановить, а значительную часть уничтожить артиллеристы самой 95–й дивизии. Особенно отличился при этом противотанковый дивизион капитана Василия Ивановича Барковского. Что же касается вражеской пехоты, то она, несмотря на поддержку десятков танков, вообще не смогла дойти до нашего переднего края.

Все на командном пункте армии облегченно вздохнули, когда стало ясно, что попытка очень сильной ударной группировки противника прорваться к городу потерпела полный крах. Хотелось скорее пожать руку и генералу Воробьеву, и полковнику Сереброву, и капитану Барковскому, и другим героям дня. Среди них был очень молодой — двадцатидвухлетний! — командир стрелкового батальона лейтенант Яков Бреус, имя которого не раз упоминалось в докладах генерала Воробьева о ходе боя. Батальону Бреуса пришлось выдержать особенно сильный нажим врага. На этом участке фашисты предприняли психическую атаку: вздумали наступать с оркестром, под бравурный марш. Молодой комбат не растерялся. Он все время находился там, где было особенно трудно, сам водил бойцов в контратаки. И враг не прошел.

Мы позаботились о том, чтобы вся Приморская армия узнала об отличившихся 18 августа в борьбе с фашистскими танками младшем лейтенанте Володько, сержанте Дмитрии Якунине, красноармейце Михаиле Магарычеве, ефрейторе Иване Гвоздеве и других мужественных и умелых бойцах и командирах. Их боевые дела были лучшим свидетельством того, что приморцы в состоянии не пустить врага в Одессу.

Командующий Южным фронтом генерал армии И. В. Тюленев и главком Юго–Западного направления маршал С. М. Буденный поздравили Приморскую армию с боевым успехом. Перелом на фронте под Одессой был достигнут — враг остановлен.

Одесский оборонительный район

В первые недели боевых действий под Одессой Приморская армия была подчинена Южному фронту. Но выход противника на побережье восточнее Одессы отрезал армию от остальных войск фронта и вообще от сухопутного тыла. С 10 августа мы имели связь со штабом фронта лишь по радио.

Все снабжение армии могло осуществляться теперь исключительно морскими путями — из портов Крыма или Кавказа. Оказавшись на изолированном приморском плацдарме, мы почувствовали себя особенно тесно связанными с Черноморским флотом. Он нас не забывал. Все чаще выходили на огневые позиции под Одессой, поддерживая войска, боевые корабли. Когда в армии создалось, вследствие отрыва от баз снабжения, трудное положение со снарядами, флот поделился с нами своими запасами, срочно доставив снаряды из Севастополя на двух эсминцах. В рядах Приморской армии уже сражались подразделения морской пехоты.

В сложившейся обстановке Ставка Верховного Главнокомандования приняла абсолютно правильное решение, возложив ответственность за оборону Одессы на Военный совет Черноморского флота. 19 августа был создан Одесский оборонительный район под командованием контр–адмирала Г. В. Жукова.

Гавриил Васильевич Жуков пользовался большим авторитетом не только в Одесской военно–морской базе, но и в городской партийной организации, да и вообще в городе. Это был старый моряк, участник гражданской войны. В последние годы он в числе других советских добровольцев успел повоевать в Испании. Контр–адмирал Жуков заслужил уважение и в Приморской армии.

На следующий день после создания Одесского оборонительного района я был назначен членом Военного совета OOP. В него вошел также дивизионный комиссар И. И. Азаров, а затем и секретарь Одесского обкома партии А. Г. Колыбанов. Обязанности между собой мы распределили так: Азаров ведал морскими делами, Колыбанов — использованием в интересах обороны местных ресурсов, а на меня была возложена ответственность за дела на сухопутном фронте. Это не означало, конечно, что кто‑либо из нас занимался лишь одними «своими» вопросами, не вникая в остальные. Все, что имело отношение к обороне Одессы в целом, касалось нас всех. Решения принимались единодушно, хотя нередко бывали и большие споры, в которых каждый высказывал и отстаивал свою точку зрения.

С 20 августа бои шли уже непрерывно. Особенно ожесточенными они по–прежнему были в полосе обороны дивизии Воробьева: не сумев взять Одессу с ходу и приступив к ее осаде, враг не оставлял надежды пробиться к городу кратчайшим путем. Естественно, что мне доводилось бывать в 95–й дивизии чаще, чем в других частях, и я знакомился здесь со многими замечательными людьми, узнавал о все новых и новых проявлениях мужества и подлинного героизма.

В одном из боев неприятельская пехота прорвалась к огневым позициям артиллерийского дивизиона старшего лейтенанта Георгия Наумова. Артиллеристы обычно не ходят в атаки — их дело поддерживать войска огнем. Но тут был особый случай, коммунист Наумов понял это и повел бойцов в контратаку. Кончилась она тем, что враг бежал, оставив на поле боя до трехсот убитых и раненых солдат.

Такую же высокую боевую доблесть показал младший политрук Четвертных. Заменив раненого командира, он в течение одного дня несколько раз поднимал красноармейцев в контратаки, и враг, намного превосходивший численно эту роту, был отброшен с большими потерями.

Нравилось мне, как вели себя в дивизии Воробьева офицеры штаба. В наиболее напряженные боевые дни, а таких в конце августа было немало, они, как правило, находились непосредственно в подразделениях, практически помогая менее опытным командирам или принимая на себя командование там, где кто‑то выбыл из строя. Не раз водил резервные подразделения в контратаки начальник оперативного отделения штаба дивизии капитан В. П. Сахаров. Одна из таких контратак — дело было 27 августа — помогла полку С. И. Сереброва вернуть утраченные на этом участке позиции.

В той обстановке, какая была под Одессой, долг командира или политработника не мог ограничиваться выполнением прямых обязанностей по должности. Когда враг начал теснить подразделения 287–го полка Чапаевской дивизии, секретарь полкового партийного бюро тов. Поляков заменил убитого пулеметчика. Именно этот пулемет помог остановить фашистскую пехоту на очень опасном участке прорыва.

В прославленной Чапаевской дивизии от поколения к поколению воинов передавались боевые традиции, складывавшиеся еще в огне гражданской войны. И теперь подвиги, память о которых бережно хранилась в полках, словно оживали, становясь примером для нынешних чапаевцев.

Начальник политотдела дивизии старший батальонный комиссар Н. А. Бердовский как‑то рассказал мне о пулеметчике Вафине, который перед боем любил напомнить бойцам своего расчета:

— Так что значит воевать по–чапаевски? А вот что! Не хватит патронов — будем бить врага гранатами. Кончатся гранаты — пойдет в дело штык, а то и приклад. Но все равно врага будем бить!

Пулеметный расчет коммуниста Вафина отличился при отражении многих фашистских атак. Такие, как он, передовые бойцы и приумножали своими делами чапаевские традиции.

Чувство гордости за наших людей вызывала у меня каждая встреча с летчиками 69–го истребительного авиаполка. Это была единственная авиационная часть (если не считать небольшого подразделения гидросамолетов), базировавшаяся на территории одесского плацдарма. Но не только поэтому летчики 69–го полка пользовались особой славой и почетом. В полку, воспитавшем многих Героев Советского Союза, во всем чувствовалась исключительная сплоченность, каждый здесь самоотверженно шел на выручку товарищу, все жили единой заботой о том, чтобы самолеты были готовы к бою.

А самолеты были отнюдь не новейшие, в большинстве И-16. В боях они получали много повреждений. Однажды вечером оказалось, что во всем полку лишь пять истребителей способны подняться в воздух — остальные требуют восстановительного ремонта. Но рано утром уже поступил доклад: «Двадцать три самолета готовы к выполнению боевых заданий». Это означало, что за ночь инженеры, техники и механики сумели вернуть в строй 18 боевых машин.

В авиационном полку было около 65 коммунистов, и командир полка майор JI. Л. Шестаков (ставший вскоре Героем Советского Союза) всегда подчеркивал:

— Сила нашего боевого коллектива — в крепкой парторганизации, в том, что и у летчиков, и у техников перед глазами пример коммунистов.

Образцом воина–коммуниста, наряду с отважным командиром полка, был для летчиков их военком батальонный комиссар Н. А. Верховец. Нередко он возглавлял группы самолетов, вылетавших на боевые задания.

После того как OOP получил дивизион реактивных минометов («катюш»), летчики стали добиваться, чтобы им разрешили применить реактивные снаряды с самолетов — при штурмовках вражеских войск. Это предложение было неожиданным, но старший в оборонительном районе авиационный начальник комбриг В. П. Катров убедил меня, что оно вполне осуществимо. Авиаторы прикрепили к плоскостям И-16 пусковые балочки, и к каждому самолету можно было подвешивать по четыре снаряда. Использование «эрэсов» при штурмовках дало прекрасные результаты.

Мы старались, чем только можно, помочь нашим летчикам, сократить потери единственного авиаполка Приморской армии, очень для нее важного. Когда аэродром истребителей оказался под артиллерийским обстрелом, для самолетов были построены железобетонные укрытия. Впоследствии был оборудован и новый аэродром в черте города.

Не меньшей, чем полк истребителей, любовью всех защитников Одессы был окружен и армейский артиллерийский полк майора Н. В. Богданова. У нас долго не было почти никаких резервов, и богдановский полк в какой‑то мере их заменял: его выдвигали туда, где особенно наседал враг, где требовалась помощь. В стрелковых частях часто приходилось слышать: «Если богдановцы поддержат — выстоим!»

Известен был этот полк и противнику. Помню, один пленный капитан дал такие, например, показания:

— Наше командование назначило особую награду тому, кто точно укажет командный пункт Богданова или местонахождение его лично. Еще большую награду получит тот, кто доставит Богданова живым или мертвым.

Майор Богданов славился в армии и личной храбростью и талантом артиллериста. Этим все восхищались. Но, мне кажется, успехи его полка в огромной мере определялись также и отношением командира к подчиненным. Богданов был весьма требователен к ним и в то же время прост, доступен, очень внимателен к людям. Он отечески любил своих артиллеристов и не стеснялся этого чувства. Помню, когда на глазах у командира полка одна из батарей подбила четыре танка, причем особенно отличились сержант Мешков и наводчик Сидоренко, майор Богданов, выскочив из окопа, подбежал к ним и горячо расцеловал обоих.

Кто бывал на фронте, тот знает: за такого командира бойцы пойдут в огонь и в воду.

Очень трудным, очень жарким, хотя и совсем не потому, что нас припекало южное солнце, был одесский август сорок первого года. Но он стал и месяцем, когда защитники Одессы, выдержав первые боевые испытания, почувствовали свою сплоченность и силу. И, как всегда бывает у нас в трудные дни, многие беспартийные бойцы и командиры стремились стать в ряды коммунистов, отлично сознавая, что после этого спрос с них будет вдвойне и втройне.

«Клянусь не выпускать из рук оружия, пока враг не будет окончательно уничтожен», — писал в своем заявлении разведчик Яковлев. «Лучше погибну, но не отступлю перед врагом», — заверял партию красноармеец Филенко. За август партийные организации Приморской армии пополнились 866 молодыми коммунистами.

Оружие, созданное в осаде

С тех пор как район Одессы превратился в изолированный плацдарм во вражеском тылу, стало все труднее получать какое‑либо вооружение. Написать любую заявку в центр было, конечно, проще всего. Но как и когда доставят в блокированный с суши город требующееся оружие? Да и есть ли сейчас там, в далеком тылу, снабжающем все фронты, то, что мы просим?

Поневоле приходилось задумываться над тем, нельзя ли на месте, в самой Одессе, не только ремонтировать оружие, но и делать новое. Ведь обеспечил же город армию гранатами.

Однажды в Военный совет пришел командующий артиллерией полковник Н. К. Рыжи и прямо поставил вопрос о том, что пора организовать в Одессе изготовление минометов. Казалось, это не встретит особых трудностей — ведь Одесса большой промышленный город. Но заводы, наиболее приспособленные для выпуска такой продукции, были эвакуированы, оборудование их вывезено. Уехали в тыл страны и квалифицированные рабочие — те, которые не были призваны в армию.

Однако минометы нам действительно были крайне нужны.

— Узнаю, разведаю и скажу, что можно организовать, — ответил на нашу просьбу председатель облисполкома Никифор Тимофеевич Кальченко.

Дня через два он приехал на КП с группой убеленных сединой мастеров. Собственно говоря, это в основном были уже пенсионеры. Но глаза их светились молодо, а в пожатии рук с твердыми многолетними мозолями чувствовалась сила. Мастера подошли к делу совершенно практически.

— Покажите‑ка нам, товарищи военные, что вам нужно, — попросили они.

Принесли 50- и 82–миллиметровые минометы. Нужно было видеть, с каким вниманием осматривалась и ощупывалась каждая деталь. Тут же обсуждалось, какие станки потребуются, какая сталь. Старые мастера отлично знали, что из оборудования и на каких предприятияу осталось невывезенным, где есть станки, а где сырье.

Посовещавшись между собой, они разъехались по городу, а к вечеру были снова у нас и дали окончательное заключение: такие минометы делать в Одессе можно.

Все наладилось быстрее, чем мы могли ожидать. Уже через несколько дней первые минометы одесского производства поступили в части. Всего за время обороны в Одессе было изготовлено 1037 50–миллиметровых минометов и 225 82–миллиметровых.

Город передал армии пять оснащенных всем необходимым для боя бронепоездов. Развернулось изготовление и другого вооружения.

Я не помню, кто внес предложение об изготовлении огнеметов. Но об этом, после консультации опять‑таки со старыми производственниками, Военный совет принял специальное решение. В городе собрали баллоны, которыми раньше снабжались продавщицы газированной воды. Под руководством военных химиков эти баллоны наполнялись особой горючей смесью и снабжались шлангами. Это и были одесские огнеметы.

Дальность действия их не превышала 25–35 метров. Но для отражения вражеских атак дорого было и это — под струю огня никакой фашист не полезет. Армия получила около 600 таких огнеметов. И там, где они устанавливались, наши бойцы чувствовали себя на переднем крае спокойнее и увереннее.

В частях стал дефицитным полевой телефонный кабель. На складах его уже не было. Эта нужда опять привела нас к Никифору Тимофеевичу Кальченко. Он, как всегда, ответил:

— Узнаю, разведаю, скажу.

И нашлось одно предприятие местной промышленности, способное изготовлять кабель. Выпускалось его, правда, всего несколько километров в неделю. Но и это было для нас существенной помощью.

Мне, как и другим членам Военного совета, приходилось бывать на предприятиях, работавших на армию. Помню мастера Беликова с завода «Кинап», до войны начальника цеха, который сам встал к станку, потому что не было квалифицированных рабочих. Запомнились мне и другие такие же энтузиасты — мастер завода имени Январского восстания Дынин, слесари–виртуозы Замотаев, Староверов. Все они не только сами работали, но и обучали других. К станкам встало много одесских женщин, а мастера–пенсионеры вернулись в цехи, чтобы передать им свой опыт. И нередко эти самоотверженные труженики неделями не выходили за заводские ворота.

Учитывая, что в городе были трудности со снабжением населения, Военный совет постановил зачислить рабочих и работниц, занятых выпуском военной продукции, ца красноармейский паек. Отличившихся в труде премировали одеждой, обувью.

Кроме огнеметов появились у нас и камнеметы. Это средство борьбы не требовало изготовления чего‑либо на заводах и создавалось в самой армии, благо мы имели некоторые запасы взрывчатых веществ.

— Камнемет — штука в общем довольно примитивная, — объяснял мне начальник инженерных войск полковник Кедринский. — Роется трубообразная яма диаметром сантиметров тридцать — пятьдесят с наклоном в сторону противника. Яма начиняется взрывчаткой. На нее кладется металлический или деревянный «пыж». Ну, а сверху — камни. Действие — безотказное. И результат — не только паника, но и реальный урон…

Камнеметами наши саперы стали подкреплять минные заграждения, создававшиеся на основных направлениях вражеских ударов. Как правило, камнеметы были управляемыми и могли приводиться в действие охраной минированных участков.

Инженерные части Приморской армии готовили врагу и другие сюрпризы. Было обращено внимание на то, что Куяльницкий лиман, хотя он и расположен очень недалеко от моря, имеет другой, более высокий уровень воды. А интересоваться этим приходилось в связи с усиливавшимся нажимом противника в Восточном секторе обороны. Генерал–майор А. Ф. Хренов внес на рассмотрение Военного совета такое предложение: если противник появится в районе Пересыпи — взорвать перемычку, сдерживающую воды Куяльницкого лимана (разумеется, эвакуировав предварительно население Пересыпи).

О подготовке к затоплению Пересыпи знал очень узкий круг лиц, и взрыв мог быть произведен только по особому решению Военного совета. Но необходимости в этом не возникло: наши части не подпустили сюда врага.

Прошел месяц с памятных и знаменательных Дней начала августа, когда враг был остановлен на дальних подступах к Одессе и мы начали создавать прочную оборону. За этот месяц Приморская армия накопила большой боевой опыт. Приспособился и город к осадной жизни с ее опасностями и лишениями. Город и фронт сплотились еще теснее.

9 сентября мне довелось выступать на большом общегородском митинге. Он проводился в связи с тем, что жители города обращались в горком партии с просьбами рассказать о том, как обстоят дела на одесских оборонительных рубежах. Мое выступление и было своеобразным отчетом армии перед трудящимися Одессы. От имени защитников города я поблагодарил его жителей за самоотверженную помощь фронту, заверил, что бойцы и командиры будут и впредь с честью выполнять свой воинский долг.

С большим чувством говорили на этом митинге о воинах, защищающих Одессу, о нерушимом единстве армии и народа рабочий завода имени Январского восстания Петрушинский, домашняя хозяйка Озерова, инженер Каганэ, комсомолка Путилова. В принятой резолюции трудящиеся Одессы давали слово еще упорнее трудиться для победы над врагом.

Новая дивизия, новые командиры

Хотя главные силы врага действовали против Западного сектора, нас нередко больше тревожил Восточный. Началось это еще с того, что 30–я дивизия, которая передавалась Приморской армии и должна была именно здесь обороняться, вообще не смогла выйти на указанный ей рубеж и отошла вместе с другими войсками фронта к Николаеву.

Хорошо, что в распоряжении Военного совета армии оказались сводный полк пограничников и 1–й морской полк. Пограничники были кадровые, закаленные своей службой, которая и в мирное время часто требует действовать как на войне. Им было не привыкать к трудностям боевой жизни. А полк моряков состоял главным образом из добровольцев, которые рвались встретиться с врагом лицом к лицу и были отпущены сражаться на суше с кораблей и из различных тыловых подразделений. Полком этим командовал старый моряк Яков Иванович Осипов. Моряки наводили на фашистов ужас своими отчаянно смелыми контратаками и вылазками. От пленных мы знали, что враги прозвали их «черной смертью» (краснофлотцы воевали на суше, особенно вначале, в своей форме — темных фланелевках, бескозырках и бушлатах).

Вот эти два полка и выручали нас в Восточном секторе. Но их было недостаточно. Приходилось держать там же один полк Чапаевской дивизии, ослабляя тем ее оборону в Южном секторе.

Однако настало время, когда мы, получив некоторые подкрепления, смогли сформировать под Одессой новую стрелковую дивизию — 421–ю. Полки моряков и пограничников составили ее боевое ядро.

Военкомом дивизии был назначен один из самых опытных политработников, имевшихся в нашем распоряжении, бригадный комиссар Г. М. Аксельрод, пришедший к нам из Тираспольского укрепрайона. Он начал с того, что добился создания в каждом подразделении крепкой партийной организации, сколотил деятельный партийный актив, остро поставил вопрос о примерности коммунистов в большом и малом, а прежде всего, конечно, в бою.

И наша новая дивизия — она сперва и называлась просто Одесской, не получив еще номера, — показала хорошие боевые качества как в обороне, так и в наступательной операции, в которой ей довелось вскоре участвовать.

Командарма Г. П. Софронова я часто заставал в глубоком раздумье над картой Одесской обороны. Но с некоторых пор Георгия Павловича стал заботить даже больше, чем сами дела на фронте, такой вопрос: где взять новых командиров?

В конце августа армия понесла значительные потери. Остро стал ощущаться недостаток командного состава, и прежде всего командиров взводов. Частично удавалось заменить их проявившими себя в боях старшинами и сержантами, но полностью это проблему не решало.

Тогда мы повнимательнее посмотрели, чем располагаем в тыловых подразделениях и службах армии. Оказалось, что там есть даже некоторые излишки начальствующего состава. Правда, это были не строевые командиры. Но многие армейские хозяйственники окончили те или иные училища и, следовательно, получили в свое время какую‑то общевойсковую подготовку. Ну а то, чего они не знали или не умели, им предстояло освоить в краткосрочной учебной группе.

И через каждые десять дней я стал напутствовать выпускников этой группы. После товарищеского ужина они садились в машины и разъезжались по соединениям. Несколько часов спустя оттуда уже поступали в Военный совет доклады о том, что новые командиры приняли взводы. И командиры эти были в общем неплохие.

В начале сентября, когда начали один за другим прибывать с Большой земли маршевые батальоны, остро встал другой кадровый вопрос: среди красноармейцев, призванных из запаса, были люди, никогда не обучавшиеся военному делу.

Помню, одним из первых забил тревогу по этому поводу начальник политотдела Чапаевской дивизии Н. А. Бердовский.

— Наши старые бойцы жалуются, — говорил он мне, — что с таким пополнением хуже, чем совсем без него. Попадаются люди, что и вовсе винтовку в руках не держали. Понятно, и настроение у них соответствующее…

Стали поступать такие сигналы и из других частей. Тут было над чем задуматься. Посылать совершенно необученных людей на передовую означало лишь увеличивать наши потери.

А начальник отдела укомплектования майор Семечкин между тем докладывает:

— Товарищ дивизионный комиссар, имею сведения, что в новых маршевых батальонах, которые следуют к нам морем, опять есть красноармейцы, не владеющие оружием.

Созываем заседание Военного совета. Обстановка требует направлять пополнение с транспортов прямо в войска —там не хватает бойцов. Штаб уже распределил людей по соединениям. И все‑таки посылать на передовую совершенно необученных нельзя. Где, кто и когда должен их обучить — вот что становится предметом обсуждения.

— Ни на какие учебные сборы у нас, разумеется, времени нет, — говорил начальник отдела боевой подготовки штаба. — Но на марше от порта до передовой полагаются привалы… Можно сделать их подольше и считать учебными.

Так и решили, Штаб разработал план учебных привалов. Части выслали для встречи пополнения опытных командиров и сержантов. Приняв новых бойцов, они в первые же минуты выясняли, кто не знает винтовку и никогда из нее не стрелял, кто не умеет пользоваться гранатой и т. д. А затем на четырех–пяти привалах, в заранее назначенных местах, их учили заряжать и разряжать винтовку, производить прицельный выстрел, бросать гранату (гранат одесского производства у нас хватало и на это).

Конечно, такая учеба на привалах давала не так уж много. Но это было лучше, чем ничего. Даже после такого элементарного обучения наши новые красноармейцы чувствовали себя на передовой увереннее. Ну, а дальнейшее постигалось уже в боях. В конце концов, всем на войне приходилось непрестанно чему‑то учиться.

Мы можем и наступать!

Рассвет 22 сентября застает нас с контр–адмиралом Г. В. Жуковым на передовом наблюдательном пункте, устроенном на крыше двухэтажного дома в пригородной деревне Крыжановка.

Это очень значительный для нас, как и для всех защитников Одессы, день. После полутора месяцев упорной обороны наши войска впервые оказались в состоянии нанести врагу с одесского плацдарма сильный контрудар. Он должен резко улучшить наши позиции в Восточном секторе, где раньше не раз приходилось отходить под натиском противника. А теперь мы хотим отбросить его назад, чтобы он больше не мог обстреливать город и корабли в порту.

Такой план вынашивался давно. Осуществить его стало возможно после того, как в Одессу прибыла 157–я стрелковая дивизия и была сформирована здесь наша 421–я. Обе они и наносят сегодня основной удар со стороны Одессы.

А им навстречу должен двинуться полк морской пехоты, который высадится с кораблей в тылу противника, у села Григорьевка…

В бинокль видны и боевые порядки наших войск, и оборона противника. Нервы напряжены до предела — настает назначенный час… Невольно думается: а вдруг враг окажет слишком сильное сопротивление и наше наступление захлебнется?..

Противник действительно попытался упредить нас, внезапно начав артиллерийский и минометный обстрел рубежей Восточного сектора. Стало еще тревожнее: неужели что‑то в наших подготовительных мероприятиях проводилось без достаточной маскировки и враг разгадал замысел контрудара? Или как‑то иначе узнала о нем неприятельская разведка?

Но огневой налет противника все‑таки не принес нам большого урона. Пожалуй, он в известной мере даже косвенно способствовал нашему успеху: преждевременно израсходовав много снарядов и мин, враг, как потом оказалось, не смог встретить наши войска особенно сильным огнем.

Тем временем началась наша артподготовка. В ней участвует и полевая артиллерия, и корабельная. С моря бьют эсминцы и крейсеры, с одесского берега — наши батареи. Сработали они хорошо.

— Молодцы артиллеристы… Молодцы!.. — шептал Гавриил Васильевич Жуков. А мне хотелось кричать это же самое во весь голос, как будто на огневых позициях батарей могли меня услышать.

Замечательно действовала наша артиллерия и потом, поддерживая начавшие наступление войска. А когда враг, не выдержав удара атакующих советских бойцов, стал отходить, а затем и побежал, артиллеристы искусно и точно поставили заградительный огонь на его пути. Вот тогда и начали большие и малые группы неприятельских солдат сдаваться в плен…

К 11 часам 157–я дивизия, овладев районом Гильдендорфа и совхозом «Ильичевка», по существу, уже выполнила свою основную задачу. Мы с Г. В. Жуковым еще до этого перебрались на корректировочный пост морских артиллеристов между Куяльницким и Хаджибеевским лиманами, откуда еще лучше было видно, что происходит в расположении противника, явно ошеломленного стремительностью нашей атаки.

Несколько медленнее продвигался вперед Разинский полк Чапаевской дивизии на левом фланге нашей наступающей группировки. Выяснилось, что там противник поставил много минных заграждений. Как только саперы сделали в них проходы, подразделения разинцев двинулись дальше быстрее.

Контрудар в целом увенчался большим боевым успехом войск Одесского оборонительного района и шедших им навстречу черноморцев. Наши дивизии соединились с морским десантом. Фронт в Восточном секторе удалился от города на несколько километров.

Подводя в специальном приказе итоги наступательной операции, Военный совет OOP объявил благодарность всему личному составу участвовавших в ней частей и кораблей. Особо отличившиеся представлялись к правительственным наградам.

Осажденная Одесса уже зарекомендовала себя неприступной крепостью. Теперь мы доказали, что можем отсюда и наступать.

Непобежденная Одесса

Тогда мы еще не знали, что очень скоро, через восемь дней, получим решение Ставки, предписывающее оставить Одессу и эвакуировать армию в Крым, над которым нависала угроза захвата фашистскими полчищами, уже вышедшими к Перекопу.

Быть может, потому, что напряженная борьба с врагом на одесском плацдарме в какой‑то мере заслоняла для нас события, происходящие на других фронтах, это решение оказалвсь для нас ошеломляюще неожиданным. В такой степени неожиданным, что среди членов Военного совета возникли в первый момент даже разногласия относительно того, как к нему отнестись. Г. В. Жуков, И. И. Азаров и А. Г. Колыбанов считали тогда нужным доказывать Верховному Главнокомандованию целесообразность дальнейшей обороны Одессы. Лично я, как и Г. П. Софронов, был убежден, что нам следует, сколь это ни тяжело, немедленно приступать к эвакуации.

Ставка, узнав о споре, имевшем место в Военном совете, потребовала выполнять директиву об оставлении Одессы. Но к этому времени разногласий уже не было: все поняли, что уход отсюда армии неизбежен — надо отстаивать Крым…

5 октября отбыл из Одессы тяжело заболевший генерал–лейтенант Г. П. Софронов. Расставаться с Георгием Павловичем в такой момент мне было особенно тяжело. Но командовать армией он был не в состоянии. Назначать преемника Софронову пришлось нам самим — ждать, пока решат вопрос о новом командарме наверху, не было возможности. Военный совет единодушно пришел к выводу, что возглавить армию должен командир 25–й Чапаевской дивизии генерал–майор Иван Ефимович Петров.

Ему пришлось прежде всего решать вопрос о том, как организовать вывод войск из боя и эвакуацию армии. К тому времени у работников оперативного отдела штаба уже возникала мысль: нельзя ли отвести войска с рубежей обороны не последовательно, как предполагалось до сих пор, а все сразу? И. Е. Петров одобрил эту идею. Я его в этом поддержал. Штабу было приказано переработать план эвакуации. Военный совет OOP утвердил новый план, в основу которого был положен уход из Одессы всех войск одновременно.

Непосредственно в боевых порядках насчитывалось около 50 тысяч человек. Всем им предстояло в одну ночь — на 16 октября — погрузиться на транспорты вместе с оружием и отбыть из Одессы. Флот обеспечивал необходимое количество транспортов и кораблей. Штаб армии подсчитал, что для перехода частей и подразделений с самых удаленных от порта позиций потребуется три часа. Мы надеялись, что намеченный план удастся осуществить, если противник его не раскроет. Поэтому все подготовительные мероприятия проводились в большой тайне.

С 16 часов 15 октября Военный совет OOP находился на борту крейсера «Червона Украина». Через каждый час мы получали доклады о ходе выполнения плана. Все шло хорошо. В 22 часа, как и было предусмотрено, начали погрузку на корабли главные силы армии. Ровно в полночь оставили позиции батальоны прикрытия. Небольшое отступление от графика произошло лишь в самом конце: последние суда отошли от одесских причалов не в 5.00, а в 5 часов 30 минут 16 октября.

По просьбе Военного совета командиры партизанских отрядов, остававшихся в районе Одессы, вели огонь с оставленных нами позиций, мешая противнику заметить отсутствие армии. Партизаны справились с этим заданием отлично. Они обозначали армию и днем 16 октября, а также в ночь на 17–е. Лишь во второй половине дня 17 октября противник осмелился вступить в Одессу.

В это время Приморская армия, готовая к новым боям, находилась уже на Крымском полуострове.

Участников обороны Одессы иногда спрашивают: чем же все‑таки объяснить, что враг, продолжавший в других местах наступать, под Одессой был остановлен? Случайно это произошло или тут действовала какая‑то закономерность?

Мне кажется, рассказанное мною объясняет, что случайно это произойти не могло.

Хочу еще добавить: Приморская армия, и прежде всего ее руководящие кадры, равно как и одесские моряки, а также партийный и советский актив города были предупреждены, что, вероятно, предстоит обороняться на изолированном плацдарме. Это предупреждение имело очень, большое значение, должным образом настраивая людей, заставляя их проникнуться величайшей ответственностью.

И еще надо особо подчеркнуть вот что: под Одессой сложилось исключительно крепкое и тесное боевое содружество сухопутных частей с военными моряками, которое явилось могучей, непреодолимой для врага силой.

Теперь, когда прошло уже более четверти века, порой начинает казаться, что вроде и трудностей‑то особых не было и все шло так, как и должно было идти… Но нет, трудно было очень, особенно вначале, когда решалось главное — сможем ли остановить врага.

Трудности и тяготы Одесской обороны преодолели советские люди, воспитанные Коммунистической партией, ею руководимые. Это и сделало возможным общий массовый подвиг, совершенный воинами нашей армии, моряками флота и жителями мирного советского города.

Полковник В. П. САХАРОВ

МЫ ШЛИ ОТ ПРУТА

Поднятые по тревоге

Ночью во втором часу, меня вызвали в штаб дивизии.

— Кажется, война, Василий Павлович, — негромко произнес уже находившийся там начальник штаба Михаил Степанович Соколов, когда я появился на пороге его рабочей комнаты.

На столе перед полковником была развернута карта пограничного района. Начштаба уже успел нанести на нее первые знаки обстановки.

— Эх, широка ты, матушка граница! — вздохнул он, поворачиваясь к карте. — Один наш участок — по Пруту от Петрешти до Леово — сто пятнадцать километров. В сущности, полоса для целой армии…

В дивизии я был человеком новым — всего полтора месяца, как, окончив Военную академию имени М. В. Фрунзе, прибыл сюда на должность начальника оперативного отделения штаба. Но я уже привык к неизменной уравновешенности Соколова, к его умению решать вопросы быстро, а распоряжения отдавать неторопливо. Таким оставался начштаба и в этот тревожный, час.

— Товарищ капитан, связывайтесь с частями, — перешел Михаил Степанович к делу. И продолжал таким тоном, будто диктовал мне академическое задание:

— Выслать представителя штаба в девяностый полк и вернуть его к границе… Проверить, как вышли по боевой тревоге на свои участки двести сорок первый и сто шестьдесят первый… Выделить группу командиров для оборудования КП в районе Лапушны…

Последнее распоряжение Соколов отдал уже на ходу — его вызывал командир дивизии генерал–майор А. И. Пастревич.

Так, пока без помех, началась 22 июня 1941 года боевая работа в штабе 95–й Молдавской стрелковой дивизии в Кишиневе.

Части дивизии были разбросаны по территории Молдавии, воссоединенной меньше года назад с Советским Союзом. Два полка находились в лагерях вблизи новой госграницы.

Нельзя сказать, чтобы для меня и моих товарищей война началась совершенно неожиданно. В последние недели многое указывало на вероятность конфликта.

Командир нашей дивизии получал от начальника войск Молдавского погранокруга генерал–майора Н. П. Никольского информацию о передвижении румынских частей вблизи границы. При последней встрече с комдивом генерал Никольский сообщил, что на западном берегу Прута, против участка, прикрываемого 95–й дивизией, находятся уже две румынские дивизии, а за ними — две немецкие.

Примерно две недели назад и штаб корпуса предупредил нас о возможности провокаций на границе. После этого мы проверяли в частях боевую готовность, проводили учебные тревоги. С 18 по 21 июня в дивизии проходили тактические учения. Они проводились недалеко от границы и были максимально приближены к боевой обстановке.

И все‑таки война в чем‑то застала нас врасплох. Еще не верилось, что она действительно началась. Очень хотелось надеяться, что это просто пограничный инцидент, который сегодня же будет ликвидирован.

— Как свяжемся с войсками? — спросил я начальника связи майора Пазникова.

Вопрос был не праздный, но самолюбивый Иван Николаевич Пазников, кажется, даже обиделся.

— Связь есть и будет, — хмуро ответил он. Берите трубку и разговаривайте.

Начальник связи, оказывается, заранее позаботился об использовании линий гражданской телефонной сети. Конечно, это не гарантировало от подслушивания, но выбора не было. Оставалась, впрочем, еще возможность посылать куда нужно людей на автомашинах.

До рассвета штаб жил в состоянии напряженной неопределенности. А чуть забрезжил рассвет, над городом появились чужие самолеты, и мы услышали первые разрывы бомб. Донесения, которые начали поступать из частей, рассеяли последние сомнения относительно характера происходящих событий. Наши 241–й и 161–й полки вели вместе с пограничниками огневой бой с румынскими войсками, пытавшимися форсировать Прут. Авиация противника пробомбила наши лагерные районы, но полки, поднятые по тревоге, к тому времени успели уйти.

Как уже было сказано, 95–й дивизии пришлось обороняться на очень широком фронте—115 километров. Дивизия была полнокровной и считалась хорошо подготовленной, имела боевой опыт — она участвовала в войне с Финляндией. Но наша полоса обороны превышала норму общевойсковой армии. Осложнял задачу и характер местности: лесистые горы Кодры затрудняли переброску войск и управление ими. Естественно, у всех в штабе возникал вопрос: скоро ли и какие другие дивизии прибудут на границу? Ничего определенного на этот счет мы не знали.

Вечером 23 июня штаб дивизии выехал на новый КП. Над городом шел воздушный бой. Пятерка наших истребителей бесстрашно атаковала большую группу вражеских бомбардировщиков. Два из них у нас на глазах задымили и рухнули вниз.

На новом КП уже хозяйничал майор Пазников.

— Проверьте связь, товарищ начальник оперативного отделения, — не без профессиональной гордости предложил он мне.

И в самом деле, связь имелась со всеми частями. Но кое–где она стала еще «длиннее», потому что шла по проводам через Кишинев. Вскоре начались перебои. Напрямую же был возможен лишь малоустойчивый радиообмен: мешали Кодры.

Донесения с границы становились все более тревожными. В ряде мест противник появился на восточном берегу Прута. Правда, пока мелкими подразделениями— где рота, где взвод, которым удалось переправиться на флангах наших полков или там, где вообще не было наших частей. Посередине дивизионной полосы был, например, значительный участок, на котором к пограничникам присоединилась пока лишь бронерота разведбатальона.

В мирное время мы привыкли к мысли: воевать только на чужой территории. А враг был уже на нашей. Казалось, нужны самые решительные действия дивизии в целом, чтобы отбросить его назад. Но мы сразу оказались в условиях, явно не соответствовавших тем, из которых исходили рекомендации Полевого устава: оборону стрелковой дивизии на фронте 115 километров он не предусматривал.

Тем, кто видел перед собой не всю эту непомерно большую для одной дивизии полосу обороны, а врага, вторгшегося на нашу землю на каком‑то участке границы, наверное, было все‑таки легче. И командиры полков, батальонов, рот действовали с самого начала весьма активно, смело предпринимали контратаки наличными силами. Еще 22 июня к границе подошли наши артиллерийские полки, которые сыграли исключительно большую роль в отражении дальнейших атак противника. И вплоть до 1 июля нигде в пределах нашей оборонительной полосы ему не удавалось закрепиться на восточном берегу.

Мне вспоминаются многие славные дела тех начальных дней войны. Быть может, они и не столь значительны по сравнению с теми, что совершались потом. Но они были первыми, они послужили примером для других воинских подвигов. И главное — уже в этих ратных делах самого начала войны ярко проявились замечательные боевые качества советских воинов, их беззаветная преданность Родине, готовность и умение громить врага даже в крайне неблагоприятных условиях, при большом неравенстве сил.

…22 июня. В 6 часов 30 минут утра противник форсирует Прут у молдавского селения Коту Морий. Подоспевшая сюда рота лейтенанта Илященко из 161–го стрелкового полка с ходу атакует, и к 9 часам 20 минутам враг уже отброшен за Прут.

В это время командиру 161–го полка Сергею Ивановичу Сереброву сообщают с погранзаставы, что вражеский батальон, переправившийся на наш берег пятью километрами выше, окружил группу пограничников. Полковник Серебров посылает туда своего заместителя капитана С. П. Быстрова с двумя стрелковыми ротами и оказавшимся под рукой взводом танков из мехдивизии. Задача — прижать противника к находящемуся поблизости болоту и уничтожить. А выполнившая задачу на своем участке рота Илященко получает приказ — отрезать батальону отход к Пруту.

Неприятельский батальон поддерживает с правого берега артиллерия. Но вступают в бой и наши батареи. Их огонь накрывает цепи противника, уже взятого нашими ротами в полукольцо. У врага начинается паника. Часть батальона пытается пробиться к Коту Морий, но там развернулась рота Илященко. И враг отходит в болото. Много неприятельских солдат погибло, остальные сдались в плен. Как выяснилось, это был сводный разведбатальон, состоявший из румын и немцев.

Еще во время этого боя капитану Быстрову доложили, что противник опять наводит переправу у Коту Морий. Следует приказ командиру минометной роты лейтенанту Жабановскому. Тот справился с задачей блестяще. Переправочные средства были уничтожены, румынское саперное подразделение понесло большие потери.

А на обнаружившую себя на румынском берегу артиллерийскую батарею производит огневой налет наша 152–миллиметровая гаубичная батарея старшего лейтенанта Халамендыка. За Прутом раздается мощный взрыв, над рекой нависает черное дымное облако. От вражеской батареи остались одни обломки.

Все это происходило утром и в первой половине дня 22 июня — в те часы, когда большая часть страны вообще еще не знала, что началась война…

В 161–м полку уже рано утром появились раненые. Их доставляли в село Онешти Век. Но на полковом медпункте никого нет: врачи уехали с вечера в Кишинев и еще не вернулись. Жены командиров — Лившина, Сереброва, Бреус, Вернадская, Золотарева и другие развернули временный лазарет и начали оказывать раненым первую помощь.

22 июня мне неоднократно приходилось связываться с командиром 241–го полка полковником П. Г. Новиковым и его начальником штаба майором А. А. Кургиняном. Полк прикрывал важнейшее направление Яссы, Кишинев. Тем больше значили уверенные доклады о том, что все попытки противника вторгнуться здесь на нашу территорию успешно отражаются. Петр Григорьевич Новиков — опытный командир, побывавший добровольцем в Испании, = сумел с первого часа войны хорошо организовать боевые действия. Четко работал и его штаб.

Нас тревожил тогда левый фланг дивизии, совершенно не прикрытый из‑за недостатка сил. Кто‑то в штабе предложил послать туда хотя бы отряд из конных взводов полков. Отряд был сформирован и, находясь в подчинении у командира 161–го полка, не раз пресекал попытки противника переправиться через Прут. Еще один сводный отряд потребовался для прикрытия 20–километрового участка границы между 161–м и 241–м полками.

23–25 июня противник проявлял наибольшую активность перед фронтом 241–го полка. Утром 25–го неприятельская рота, переправившись севернее Унген, ворвалась в село Менделень и сразу начала грабить жителей. Неподалеку находилась одна из рот третьего батальона. Комбат послал туда адъютанта батальона капитана П. В. Бараташвили, который и повел роту в атаку. Враг бежал с нашей территории, потеряв много солдат убитыми и утонувшими в Пруте. Оказалось, что это подразделение 198–й немецкой пехотной дивизии.

26 июня противник форсировал Прут на участке 161–го полка и начал продвигаться в глубь нашей территории. Наши артиллеристы разбили наведенный врагом плавучий мост (как раз в это время по нему переправлялось подразделение мотоциклистов). Однако к наступлению темноты в руках противника оставался захваченный им плацдарм. Командир дивизии потребовал от полковника Сереброва восстановить положение.

Сергей Иванович Серебров прибыл в свой первый батальон, чтобы лично организовать бой. За ночь роты охватили противника с флангов и с утра начали теснить его к реке. Потеряв до половины своих солдат, враг отошел на западный берег.

Попытка форсировать Прут на этом участке повторилась на следующий день, и вновь наша контратака заставила фашистов убраться восвояси.

Не раз очередные попытки врага вторгнуться на нашу территорию отбивали очень небольшие группы советских воинов, а подчас даже и один смелый и умелый боец. Так было в ночь на 29 июня у селения Цуцора, где противник хотел использовать для переправы обломки взорванного моста. За действиями врага хладнокровно наблюдал замаскировавшийся пулеметчик 241–го полка Иван Майборода. Когда фашисты добрались до середины реки, он открыл прицельный огонь. Подавить пулемет Майбороды противнику не удалось. И в ту ночь пулеметчик так и не допустил здесь вторжения на советский берег.

Наши люди рвались в бой. Многие из тех, кто находился во втором эшелоне, настойчиво добивались, чтобы их послали на передний край. Легкораненые обычно отказывались уходить из своих подразделений.

Как‑то я встретил на дороге шофера Фартуна, раненного в голову при обстреле автоколонны вражеским самолетом, и предложил отправить его в госпиталь.

— Не надо, и так заживет, — махнул он рукой. И снова стал возиться с поврежденной машиной.

К исходу первой недели войны мы в штабе все же испытывали чувство некоторого удовлетворения: как-никак дивизия удерживала государственную границу на всех 115 километрах своей полосы. С 30 июня противник на время прекратил активные действия, продолжая лишь авиаразведку.

Первый день затишья на фронте оказался очень горячим для дивизионной парткомиссии.

— Прямо не успеваем рассматривать заявления, — сказал мне ее секретарь товарищ Бычков. — Сегодня поступило сто пятьдесят шесть… Мотив один: «Хочу идти в бой коммунистом».

Мы сознавали, что внезапное затишье —это затишье перед более серьезными боевыми испытаниями. Ведь до сих пор противник пытался захватывать плацдармы на нашем берегу лишь небольшими подразделениями. И часто это была просто разведка. А тем временем к Пруту подходили крупные вражеские силы.

Суровая школа

Главная в полосе дивизии неприятельская группировка сосредоточивалась против нашего правого фланга — на участке 241–го полка. Наш командный пункт находился от него слишком далеко, связь с этим полком действовала с перебоями.

Я высказал начальнику штаба мысль, что следовало бы перенести КП ближе к правому флангу. Полковник Соколов поддержал это предложение, и решение было принято. В ночь на 2 июля, сделав порядочный крюк через Кишинев, мы переехали в Ниспорени.

Очевидно, следовало сделать это раньше — к началу важных событий на этом участке мы опоздали. Еще не успели устроиться на новом месте, как начали поступать тревожные донесения из 241–го и 90–го полков. Да и по слышавшемуся орудийному гулу нетрудно было понять, что там идет сильный бой. В ту ночь противник крупными силами форсировал Прут на участке Унгены, Валя Маре и начал развивать удар на северо–восток.

Хотя мы и приблизились к правому флангу дивизии, но от 241–го полка были все же далековато. Я ждал, что вот–вот вернется посланный туда для уточнения обстановки мой помощник капитан А. С. Требушный.

— Немедленно пошлите еще кого‑нибудь, — приказал полковник Соколов. — Можете использовать хоть весь штаб, только быстрее выясняйте. Но сами оставайтесь тут.

Даже Михаилу Степановичу начинало изменять его неизменное спокойствие…

Вскоре начштаба снова вызвал меня, и мы подготовили боевой приказ, по которому 90–й полк почти в полном составе снимался со своего участка в центре дивизионной полосы и получал совместно с 241–м полком и тринадцатым разведбатальоном задачу контратаковать и окружить части противника в районе Унген.

На КП дивизии вернулся наконец капитан Требушный.

— Против двести сорок первого, — докладывал он, — действует сто семидесятая немецкая пехотная дивизия. «Юнкерсы» все время висят в воздухе, особенно сильно бомбят нашу артиллерию…

Лишь потом мы узнали, что полк Новикова принял на себя удар не только 170–й, но и переправившейся вслед за нею 50–й немецкой дивизии. А к 4 июля на восточном берегу Прута была, кроме того, и 35–я дивизия румын (она стала наступать на участке 90–го полка).

Помню, на КП дивизии винили тогда полковника Новикова и за то, что полк отошел, и за то, что много потерь. Между тем на нашем участке фронта еще нигде с начала войны не приходилось одному полку сдерживать такие вражеские силы, и люди 241–го полка совершили настоящий подвиг. Батальоны стойко держались и в полуокружении, лишь по приказу отходя на новые рубежи.

Отрезанными от стрелковых подразделений оказались две батареи 134–го гаубичного полка. Отходя с боями по горам, к тому же под проливным дождем, артиллеристы много раз с величайшим трудом вытаскивали орудия и машины из непролазной грязи, но ничего не оставили врагу. Командир батареи лейтенант Н. Ф. Постой сам прикрывал ее отход со взводом бойцов. В еще более трудных условиях передвигалась батарея старшего лейтенанта Д. В. Халамендыка, бойцам которой порой приходилось пробивать себе путь гранатами. Обе батареи вели затем бой за мост у села Варзарешти, уже наполовину занятого немцами. Отогнав их, артиллеристы с помощью местных жителей отремонтировали взорванный мост и с честью вышли из тяжелого положения, сохранив боевую технику.

Наша контратака в направлении Унген была безуспешной. В этих условиях не оставалось ничего иного, как перейти к обороне на тех рубежах, где противник был пока задержан.

Обстановка, создавшаяся на направлении вражеского удара, требовала от всех наших частей особой стойкости. Но что греха таить — проявилась она не везде. Были даже отдельные случаи паники — в подразделениях, куда влилось много призывников из западных районов Молдавии, не успевших пройти должную армейскую школу.

5 июля начали беспорядочно отходить к Ниспорени некоторые роты 90–го полка. Полковник Соколов выслал им навстречу всех оказавшихся под рукой офицеров штаба. Остановить отступавших и навести порядок удалось довольно быстро, не прибегая к крутым мерам. Главное, что требовалось, — вернуть дрогнувшим, охваченным смятением людям веру в свои силы, в то, что они способны бить врага. Растерянность среди молодых красноармейцев возникала иной раз по пустячным, казалось бы, поводам. Послышится ночью за деревьями (кругом — поросшие густым дубняком холмы) нерусская речь, и кому‑то уже мерещится окружение. А потом выясняется, что там были бойцы–молдаване из другого подразделения…

161–й стрелковый полк действовал фактически на самостоятельном направлении. Полковник Серебров, участник и первой мировой, и гражданской войн, был человеком большого военного опыта. Но сейчас и ему приходилось нелегко: он должен был, особенно после переезда КП дивизии в Ниспорени, решать боевые задачи, рассчитывая исключительно на собственные силы и приданную артиллерию (134–й гаубичный полк без двух батарей, два дивизиона 366–го артполка и еще некоторые подразделения).

Связь с полком Сереброва, проходившая через Кишинев, часто прерывалась. Утром 5 июля мне с трудом удалось переговорить с находившимся там старшим лейтенантом Н. А. Дьякончуком — другим моим помощником по оперативному отделению штадива.

Дьякончук доложил, что противник после сильной артподготовки форсировал Прут и развивает удар вдоль дороги на Лапушну. «Принимаем меры, чтобы остановить», — закончил он.

Как потом выяснилось, против 161–го полка наступали две румынские дивизии— 15–я и 11–я. Контратаки не дали результатов, и подразделения полка организованно отошли на 10–12 километров.

Эти тяжелые бои были полны примеров высокого мужества, находчивости, инициативы.

Старшина пятой роты Хуцишвили огнем из станкового пулемета уничтожил более взвода неприятельских солдат. Красноармеец Хасан Сахибов, тоже пулеметчик, был окружен взводом фашистов. Как назло, отказал его «максим». Сахибов быстро устранил неисправность, но открывать огонь было уже поздно: враги приближались ползком и не попадали в придел. «Рус, сдавайся!» — кричали они. Сахибов встал во весь рост. А когда гитлеровцы вскочили и бросились к нему, мгновенно припал к пулемету. Вокруг полегло десятка три неприятельских солдат, остальные скрылись. Раненный, Хасан Сахибов не оставлял своего пулемета до конца боя.

Отлично действовали и на этом участке артиллеристы 134–го гаубичного полка.

Памятным для нас днем стало 8 июля. Обстановка на участках всех трех стрелковых полков оставалась очень сложной. Но это не помешало осуществить контратаку, успех которой принял столь необычные по тому времени масштабы, что сделался событием для всего фронта.

Утром стало известно, что от уже занятого противником села Долна движется по дороге на Варничевн большая колонна румынской пехоты с артиллерией. Это был участок 90–го полка. А из 161–го в это же время донесли: «Противник наступает колоннами: от Лапушны— до полка пехоты и от Сарато–Голбены — до двух полков».

241–й полк вел упорный бой, отражая попытки двух неприятельских полков овладеть городом Калараш.

В распоряжении командира дивизии имелся лишь небольшой резерв, состоявший из разведбатальона и еше некоторых подразделений. Комдив вызвал своих заместителей — полкового комиссара Я. Г. Мельникова и полковника И. М. Антюфеева, начальника штаба, начарта, начальника разведки и меня. Перед нами был поставлен вопрос: что следует предпринять, кому и какую помощь оказать?

Кто‑то сказал, что пора перенести в другое место командный пункт дивизии, оказавшийся на пути наступающего врага. Полковник Соколов решительно высказался против и предложил задержать противника на участке 90–го полка артогнем, а затем контратаковать, направив туда и наш резерв. Генерал Пастревич согласился. Контратака была назначена на 14 часов, и мы ' начали спешно отдавать необходимые распоряжения.

Однако подразделения 90–го полка, вместо того чтобы атаковать, отошли еще на 1–2 километра. Создавалась крайне опасная обстановка: если враг продвинется до узла проселочных дорог у Быковца, в тяжелейшем положении окажется соседний 241–й полк. Соколов собрал штаб и работников политотдела. Всем было приказано немедленно ехать в 90–й полк и, если потребуется, самим вести роты в бой.

Выехал к Планидину и генерал Пастревич, взяв с собой меня. Нам долго не удавалось обнаружить командира полка, и комдиву пришлось ставить задачу непосредственно командиру батальона, который мы встретили.

Контратака все‑таки началась, хотя и тремя часами позже, чем была первоначально назначена. Два батальона двинулись по поросшему мелким лесом склону широкой долины наперерез неприятельской колонне. А вдоль дороги, которую оседлал враг, пошли на большой скорости танкетки и броневики наших разведчиков. Два артиллерийских дивизиона вели интенсивный огонь.

Мы ставили перед собой задачу остановить, задержать противника, вначале и не помышляя о том, что можем его разгромить. Но у врага создалось впечатление, что наступают гораздо более крупные силы, чем было на самом деле. И после того как артиллеристы удачно накрыли колонну разрывами снарядов, фашисты, несмотря на численный перевес, не выдержали нашего натиска. Дело кончилось тем, что они обратились в бегство, бросив часть своей артиллерии и обоз.

Развивая несколько неожиданный успех, наши подразделения обошли с флангов Долну, и скопившаяся в этом селе неприятельская пехота заметалась в поисках' выхода.

Все более благоприятно для нас развивались и дальнейшие события. К исходу дня были разгромлены 67–й пехотный, 63–й артиллерийский полки и 15–й тяжелый артдивизион 35–й румынской дивизии, а другому ее пехотному полку нанесены большие потери. Мы взяли около 200 пленных, в том числе командира артполка, захватили 40 орудий, 86 автомашин, 400 повозок, около тысячи лошадей, много боеприпасов и стрелкового оружия, штабные документы. Противник оставил на поле боя до 500 убитых солдат.

Общие потери вражеской дивизии были настолько велики, что ее отвели в тыл и укомплектовывали до конца месяца. Другими словами, на участке 90–го полка 8 июля была надолго выведена из строя целая пехотная дивизия противника. На это оказался способным (при поддержке дивизионного резерва) полк, отдельные подразделения которого раньше не отличались высокой стойкостью. В решающие минуты в батальоны и роты прибыли представители штаба и политотдела. Вместе с командирами подразделений они организовали контратаку и преследование противника. Мой помощник Н. А. Дьякончук, инструкторы политотдела Н. П. Ставинога и П. С. Ларин и другие штабисты и политотдельцы шли в первых рядах наступающих, увлекая своим примером бойцов.

Особенно отличился батальон майора В. А. Вруцкого. Его бойцы первыми ворвались в Долну. А раньше Вруцкий весьма удачно разместил своих пулеметчиков в зарослях над дорогой, по которой двигалась неприятельская колонна.

Много инициативы, способствовавшей общему успеху, проявили и командиры мелких подразделений. Группа связистов во главе с младшим лейтенантом И. С. Пухным сумела, например, овладеть вражеской батареей. У Пухного не было и взвода, но он действовал так решительно, что 20 неприятельских артиллеристов сдались в плен. Еще одна батарея, стоявшая в лесу, была захвачена отделением младшего сержанта Логунова. Тут отличился пулеметчик Сокур, которому командир отделения приказал обойти батарею с тыла.

Не могу не упомянуть и о боевой доблести конного взвода, который возглавил в тот день помначштаба 90–го полка старший лейтенант С. Ф. Ямпольский. Трофеями наших кавалеристов стали все кони захваченного врасплох вражеского эскадрона.

С победой, одержанной 8 июля, дивизию поздравили командование 9–й армии и Южного фронта. Боевой успех вызвал в полках огромное воодушевление. Однако не все отдавали себе отчет, в какой мере способствовало этому успеху то, что противник, что называется, зарвался, повел себя чересчур самонадеянно, а получив отпор, ударился в панику. У некоторых старших начальников также, по–видимому, создалось превратное представление о реальной обстановке и наших возможностях.

На следующий день, 9 июля, командир 35–го стрелкового корпуса комбриг И. Ф. Дашичев потребовал от командира нашей дивизии ударом своим левым флангом (то есть 161–м полком) в общем направлении на Лапушну, Леушень разгромить противостоящего противника, выйти на реку Прут и восстановить положение (то есть государственную границу) на этом участке. Командир дивизии, в свою очередь, поставил также и 241–му полку задачу по дальнейшему продвижению на запад с овладением определенными рубежами.

Задача 161–го полка была особенно трудной, поскольку он не мог быть поддержан другими частями дивизии. Кроме того, полку пришлось перед этим (чтобы избежать выхода противника на свой левый фланг и в тыл) отойти довольно далеко к востоку, заняв оборону по высотам в районе села Ганчешты (ныне Котовское).

Однако полковник С. И. Серебров нашел наиболее выгодный и вместе с тем довольно необычный способ выполнения приказа. Полку прежде всего нужно было выйти в район Лапушны. Путь туда преграждали значительные силы противника — до полка пехоты с артиллерией. Суть плана, принятого Серебровым, состояла в том, чтобы обойти этот полк с флангов и двумя отрядами выйти к оставшейся в тылу врага Лапушне. А нз рубеже, который теперь занимал полк, оставались во главе с заместителем командира по политической части батальонным комиссаром С. Е. Лившиным две стрелковые, пулеметная и саперная роты, а также вся артиллерия.

Вот что рассказывает Сергей Иванович Серебров о том, как развернулись дальнейшие события:

«Первый отряд в составе первого и второго батальонов веду сам. Двигаюсь через Лаганешты, затем лесом, с рассчетом, чтобы к 4 часам 10 июля подойти к Лапушне с севера и внезапно атаковать противника. Второй отряд в составе третьего батальона во главе с начальником штаба полка капитаном Н. Ф. Лукяничевым должен был совершить ночной марш через Мерешены и к 4 часам захватить высоты южнее Лапушны…

Марш первой колонны проходит исключительно хорошо. В Лаганештах берем проводника, который проводит нас лесной дорогой. Было еще темно, когда подошли к Лапушне. Наша атака была настолько неожиданной, что вражеские солдаты выбегали из хат в кукурузу в нижнем белье, а некоторые сразу сдавались в плен. В результате атаки было уничтожено до батальона пехоты, захвачено в плен до двух рот солдат и восемь офицеров, батарея артиллерии и минометное подразделение. Командование и штаб вражеского полка успели удрать…»

Успех, достигнутый несмотря даже на то, что вовремя подошел к Лапушне лишь один из двух отрядов, был обеспечен не одной внезапностью удара. Невзирая на усталость от 20–километрового ночного марша, подразделения действовали стремительно и очень решительно. Овладев Лапушной, они преследовали отходящего противника.

Тем временем разгорелся бой у села Ганчешты, где остались в обороне несколько рот и артиллеристы. Врагу удалось потеснить стрелковые роты к позициям батарей. Артиллеристы взялись было за ручное оружие, чтобы отбиваться вместе с пехотинцами.

Тогда на огневых позициях появился начальник штаба гаубичного полка — смелый и решительный капитан К. Я. Чернявский. Переходя под пулеметным и минометным обстрелом с одной батареи на другую, он приказывал: «Расчетам к орудиям! Огонь осколочными!» Все орудия ударили по атакующей пехоте прямой наводкой, и враг не выдержал, начал отходить. Так обстояли дела на прежнем рубеже полка.

Долго оставалось неясным, где же находится третий батальон, который не вышел в срок к Лапушне. Оказалось, что ему пришлось преждевременно, в неблагоприятных условиях вступить в бой. Комбат И. Л. Хрищук был ранен, начальник штаба полка Лукяничев пропал без вести. Но батальон продолжал бой, артиллерия оказала ему поддержку, и враг в конечном счете вынужден был отойти.

За этот день полк Сереброва и артиллеристы нанесли существенный урон 15–й румынской пехотной дивизии. Противник потерял сотни солдат убитыми, оставил на поле боя шесть орудий. Было взято около сотни пленных. Несколько продвинулся на своем участке и 241–й полк.

Все это, видимо, вскружило кому‑то голову. 10 июля последовал новый приказ командира корпуса, который, по существу, требовал от дивизии перейти в наступление на всем ее 75–километровом фронте в трех направлениях. Полкам ставились такие задачи: 241–му— уничтожить части 40–й пехотной дивизии противника, 90–му — добить 35–ю пехотную дивизию, 161–му — закончить разгром 15–й и 11–й дивизий и выйти к Пруту…

Кое‑кто в штабе по–мальчишески радовался: пришла, мол, и наша очередь наступать! Другие же, и прежде всего генерал Пастревич, высказывали вполне обоснованные сомнения в реальности такого наступления. Ведь 241–й и 90–й полки как по числу бойцов, так и по вооружению были, в сущности, уже полуполками, ибо, неся потери, не получали пополнения. К тому же разрыв между ними достигал 10 километров, а между 90–м и 161–м — 30, Противник по–прежнему охватывал наш правый фланг. Назревала угроза глубокого охвата и на левом фланге.

Но приказ есть приказ. В 3 часа утра 11 июля все три полка перешли в наступление. 241–й и 161–й вклинились в расположение противника, встречая, однако, все возрастающее сопротивление. Общая обстановка складывалась для нас неблагоприятно. И 12 июля командир дивизии вынужден был отдать приказ о переходе к обороне.

Я вспоминаю сейчас обо всем этом не просто ради констатации имевших место фактов. Думается, достойно внимания все, что помогает представить и понять, как наши командные кадры учились воевать и управлять войсками, проходя суровую школу первых боев, к которым мы во многих отношениях были недостаточно подготовлены.

Попытка начать 11 июля широкое наступление против превосходящих сил врага, обошедшего к тому же наши фланги, кончилась тем, что в последующие дни дивизия, ведя оборонительные бои, отходила по приказу старших начальников все дальше на восток.

Легко сказать — отходила… Двум нашим полкам пришлось, в сущности, выбираться из вражеских тылов. Но они сохранили и людей, и материальную часть, сумели избежать полного окружения. Представители штаба дивизии, находившиеся в 241–м полку, потом много рассказывали о том, как умело действовал в этих условиях полковник П. Г. Новиков.

Его полку было приказано отойти на новый рубеж восточнее Калараша. Организованный отход во многом зависел от того, удастся ли достигнуть стыка дорог у города раньше быстро продвигавшихся здесь немцев.

Вокруг—невысокие лесистые горы. Такая местность и облегчает отрыв от противника, и в то же время затрудняет наблюдение за ним. А расстояние, которое отделяло от Калараша наши подразделения и немцев, было примерно одинаково. Полковник Новиков выслал к стыку дорог небольшой мобильный отряд с артиллерией. Отряду удалось упредить врага и организовать засаду, навязав затем немецкому авангарду неожиданный бой. В результате был облегчен выход на новый рубеж всего полка.

Самоотверженно помогали отходившим стрелковым подразделениям оторваться от противника батареи 57–го артполка. Батарея старшего лейтенанта П. С. Мануйлова стояла у станции Бахмут. После того как мимо прошли уже все, кого она прикрывала, Мануйлов приказал выдвинуть орудия на открытую позицию на соседней возвышенности. Оттуда хорошо были видны приближавшиеся фашистские танки и пехота, и артиллеристы сумели на некоторое время задержать врага своим огнем. Это имело большое значение для других наших частей.

Резкое ухудшение всей обстановки на нашем участке фронта воспринималось особенно тяжело после того, как нам только что удавалось кое–где отбрасывать врага назад. Вновь и вновь возникал вопрос: почему же не подходят другие дивизии? Казалось — как только они подойдут и мы сможем воевать при более нормальном соотношении сил, все пойдет совершенно иначе.

Между тем из штаба корпуса был получен план отвода наших войск за Днестр. У меня еще просто не укладывалось в голове, что этот план действительно придется выполнять. А пришлось очень скоро.

15 июля части дивизии отходили на оборонительный рубеж, прикрывавший Кишинев. Рано утром наш штаб снова был в столице Молдавии. Разместились мы на окраине, на территории Ботанического сада. И чувствовалось, что ненадолго.

Представитель штаба 35–го корпуса познакомил нас с обстановкой на фронте. Особенно мрачно выглядело положение на правом фланге, где образовался слишком большой разрыв с соседом — 2–м кавалерийским корпусом. Была угроза, что мотодивизия противника, воспользовавшись этим разрывом, отрежет нам путь к Днестру.

В этот день генерал–майор А. И. Пастревич убыл в распоряжение Военного совета 9–й армии, а в командование дивизией вступил полковник М. С. Соколов. В этой напряженной обстановке мне пришлось стать временным начальником штаба.

В Кишиневе сходятся узлом шоссейные дороги центральной Молдавии. По ним и устремился враг к столице республики. От Оргеева шли 5–я пехотная дивизия и танковая бригада румын, от Быковца — 72–я немецкая пехотная дивизия, от Гангешт—15–я румынская пехотная. Южнее развивала наступление 11–я пехотная дивизия румын. Возникала опасность, что противник достигнет Кишинева раньше, чем подойдут наши силы, в том числе артиллерия.

16 июля обстановка осложнялась с каждым часом. Одно за другим поступали тревожные донесения о том, что враг вплотную подошел к Кишиневу, что немецкие танки ворвались на северо–западную окраину города. Огневой бой приближался к Ботаническому саду.

Нужно было во что бы то ни стало задержать врага, пока через город не пройдут на восток все наши части.

Телефонной связи с полками уже не было. Для передачи приказаний мы посылали офицеров штаба, но им не всегда удавалось добраться по назначению. Посланный на броневике в 90–й полк лейтенант Н. И. Градчанинов погиб в стычке с танками, прорвавшимися к вокзалу.

Почти весь наш штаб переехал в пригородное сельцо Кирка. Но полковник Соколов оставался в городе.

— Подождем еще немного, — спокойно отвечал он, когда кто‑нибудь пытался его поторопить. Михаил Степанович придерживался хорошего правила: держаться поближе к войскам. А они еще были в городе. Два наших батальона вели уличные бои, помогая пройти через Кишинев артиллеристам.

Во второй половине дня на КП явился командир дивизиона 134–го гаубичного полка капитан Н. И. Шаров. Он доложил, что одна из его батарей заняла огневую позицию рядом с нами, а другая осталась в городе. Полковник Соколов приказал начарту Д. И. Пискунову принять все меры, чтобы вывести батарею.

Это была батарея старшего лейтенанта Д. В. Халамендыка. Немецкие танки внезапно обстреляли ее, когда батарея следовала в походной колонне через город. Не успев даже развернуть орудия, артиллеристы начали отбиваться гранатами, взялись за винтовки. Затем им пришлось занять на одной из улиц круговую оборону.

Через несколько часов старший лейтенант Н. Н. Ромодин пробился к батарее со стрелковой ротой. Но спасти орудия было уже невозможно, тем более что все тягачи оказались поврежденными. Подорвав четыре гаубицы, артиллеристы, в большинстве раненные, вышли из города вместе с выручавшими их пехотинцами.

К концу дня и та батарея, что расположилась у нашего КП, была в полукольце. Ее командир лейтенант Н. Ф. Постой организовал круговую оборону, и артиллеристы вели огонь прямой наводкой, пока не израсходовали все снаряды. После этого батарея, на виду у врага и под обстрелом, была выведена из города.

Позже к Кишиневу подъехал командир 161–го полка С. И. Серебров, который полагал, что там еще находится штаб дивизии. На шоссе его успел остановить старший лейтенант Ромодин, сообщивший, что в городе немецкие танки. Подумав, Серебров послал Ромодина за стоявшей поблизости противотанковой батареей. Прибыли три орудия. Уже наступили сумерки, и Серебров незаметно вывел их на окраину Кишинева, расставил на перекрестке.

«Приказываю расчетам приготовиться к стрельбе по танкам, — рассказывал потом Сергей Иванович, — а в это время один уже показался из‑за угла и застрочил из пулемета. Командую: «Огонь по танку!» Дали три выстрела, и он загорелся. Тут вышел второй. Еще выстрел —  и у танка перебита гусеница, он сворачивает на тротуар… Потом подожгли еще один. Четвертый попытался зайти нам в тыл, но тоже был подбит. Танкисты выскакивали из люков и убегали в сады… Все четыре танка подбил командир орудия Михаил Могарычев. Но прежде чем мы ушли, появился пятый. Его поджег на полном ходу расчет Василия Бобкова».

Так в Кишиневе, уже захваченном фашистами, полковник Серебров сумел нанести им новые потери.

За нами — Одесса!

В ночь на 20 июля дивизия переправилась на левый берег Днестра. Провоевав месяц на молдавской земле, мы с тяжелым сердцем покидали этот цветущий край.

Пришли на старую государственную границу, и у всех в мыслях одно: «Дальше врага не пустим, с Днестра не уйдем!» К тому же здесь — Тираспольский укрепленный район, доты, сильная артиллерия.

Наша полоса обороны — от Григориополя до Тирасполя. По прямой — 42 километра. Но, если учитывать изгибы реки, будет около 70. При такой ширине фронта опять приходится держать полки в одном эшелоне. На правом фланге по–прежнему 241–й, на левом—161–й, в центре — 90–й. Наши полки взаимодействуют с артполком и пулеметными батальонами укрепрайона. Дивизии придали также корпусной артполк, еще один гаубичный и два дивизиона другого.

Все как будто складывается хорошо. Даже получаем — впервые с начала войны — пополнение в виде маршевого батальона в тысячу человек. Полковник Соколов решил не распределять его по полкам, а держать пока в резерве.

На несколько дней наступает относительное затишье. В полках занялись укреплением своих позиций и боевой подготовкой. Побывавший у нас генерал–майор Егоров сообщил, что 95–я дивизия будет входить теперь в его 14–й стрелковый корпус, и, следовательно, в Приморскую армию.

Приказ о передаче дивизии из 9–й армии в Приморскую был отдан 28 июля. Но еще 25–го начались тревожные события на нашем правом фланге. Там, в полосе соседа — 30–й стрелковой дивизии форсировали Днестр две пехотные дивизии немцев. Мы усилили свой правый фланг, а один батальон выделили в качестве подкрепления соседу. Однако задержать прорвавшуюся группировку противника не удавалось.

27 июля командующий 9–й армией решил попытаться восстановить фронт по Днестру концентрированным ударом 30–й дивизии и частью нашей. Полковника Соколова вызвали к командарму в село Шибка. Перед отъездом Михаил Степанович изложил мне и начарту Пискунову свой вариант действий: в обороне на Днестре оставить 161–й полк и одну роту 90–го, а всеми остальными силами дивизии ударить во фланг вклинившейся фашистской группировки.

В развитие этого плана я предложил выдвинуть на острие вражеского клина мотоотряд в составе нашего резерва, включая противотанковый дивизион. Представлялось, что отряд сможет задержать немцев до подхода других наших частей.

— Правильно, согласен, — одобрил Соколов.

И в штабе закипела работа.

Правый фланг надолго приковал к себе все наше внимание. Ожесточенные бои шли там вплоть до 5 августа.

28 июля и меня вызвали вслед за комдивом в Шибку — большое село километрах в тридцати от Днестра, где потребовалось развернуть временный КП дивизии.

В это время наш мотоотряд — его возглавил смелый и инициативный командир 13–го отдельного разведбатальона старший лейтенант М. Г. Долгий — уже связал боем авангард противника численностью до полка. Гитлеровцы потерпели в этом бою поражение и были остановлены. Наш отряд оправдал возлагавшиеся на него надежды.

Утром 29 июля 241–й и 90–й полки начали наступать на Дубоссары. Но существенно продвинуться они не смогли. Незначителен был успех и у соседа — 30–й дивизии.

Скоро противник возобновил, пока еще небольшими колоннами, движение на восток. А как только наша артиллерия открывала по ним огонь, фашистские бомбардировщики, пользуясь своим превосходством в воздухе, прямо‑таки повисали над позициями батарей. Артиллеристы держались поистине геройски и даже в этих условиях наносили врагу немалый урон.

С утра 30 июля враг ввел в бой крупные силы. Вслед за 72–й немецкой дивизией выдвинулись свежие румынские части. Однако на ряде направлений все атаки были отбиты. Весь этот день мы затыкали дыры в своей весьма неплотной обороне, перекрывая небольшими подразделениями дороги на восток.

241–й полк Петра Григорьевича Новикова, хотя и очень поредел, успешно отбивал вражеские атаки. Стойко держались артиллеристы из Тираспольского укрепрайона. 30 июля цепи прорвавшихся на этом участке гитлеровцев двинулись на батарею старшего лейтенанта Тихона Дюкаря. В это же время батарею бомбила авиация. В такой обстановке командир приказал выкатить орудия на открытую позицию. Батарея чуть не в упор ударила по наступавшим фашистам картечью, И их атака стала захлебываться.

— Что там у вас творится? — спрашивал Дюкаря по телефону командир дивизиона Иван Яковлевич Крыжко.

— Немцы прут цепями, а мы их бьем! Если можно, ударьте всем дивизионом по следующим цепям.

— Сейчас сделаем, давайте координаты!..

— Дивизион Крыжко, — докладывал после боя полковник Г1. Г. Новиков, — своим огнем сорвал наступление полка пехоты, уничтожив около трети его живой силы.

31 июля наши части сдерживали натиск врага уже с величайшим трудом. Я доложил командиру дивизии данные о составе полков. В 90–м насчитывалось всего 350 активных штыков, в двух полках 30–й дивизии, которые оказались отрезанными от нее и временно подчинялись нам, — 500 и 200.

— Ну что ж, будем снимать с Днестра последнюю роту девяностого полка, — решил полковник Соколов.

Во всей полосе обороны дивизии на Днестре остался один полк Сереброва. А по данным разведки, противник готовился форсировать реку и там.

Но пока нашей ахиллесовой пятой оставался правый фланг. К вечеру 31 июля враг обошел его. Прикрыть фланг было нечем — резервы израсходованы.

— Пишите командарму, — сказал мне Михаил Степанович Соколов: — «Просим разрешить снять с Днестра полк Сереброва для удара на Григориополь, Красный Молдаванин»… Пишите дальше: «Просим также, чтобы авиация наносила удары по нашим заявкам»…

Нам разрешили снять с Днестра только один батальон 161–го полка. Насчет авиации особенно не обнадежили.

1 августа противник, продвигавшийся до сих пор в восточном и юго–восточном направлениях, круто повернул часть своих сил на юг, а затем и на юго–запад. По лощинам и перелескам фашистская пехота обошла роты 90–го полка, прикрывавшие Шибку.

-— Немцы цепями входят в село! — крикнул, влетев в хату, где находился наш КП, младший лейтенант М. К. Пянковский из четвертого отделения штадива.

Сперва я ему просто не поверил: откуда тут немцы? Послал одного из работников штаба и комендантский взвод выяснить, что происходит в селе. И оказалось, что немцы уже заняли его восточную окраину…

В самом спешном порядке свертываем командный пункт. Основному составу штаба приказано следовать на хутор Темуш. Мы с полковником Соколовым, вскочив в «эмку», едем пока на другую, южную, окраину села — к батареям 97–го противотанкового дивизиона.

Мы не успели даже донести в штаб корпуса о том, что переносим командный пункт. «В Шибке противник…» — только и смог передать связавшийся с корпусом майор Пазников: к хате узла связи уже подбегали гитлеровцы.

Южный край Шибки — на возвышенности, и оттуда хорошо было видно, как немцы цепями движутся по большому, разбросанному селу, ракетами подавая сигналы, — вероятно, своей артиллерии. Командир противотанкового дивизиона капитан В. И. Барковский быстро развернул свои батареи, вполне сознавая, что только они могли хоть на сколько‑то задержать врага. Вблизи уже падали немецкие снаряды, но батарейцы четко и слаженно повели огонь по фашистской пехоте, по шедшим с нею броневикам. Враг нес потери, и ему довольно долго не удавалось полностью овладеть селом.

А на следующий день батальон манора Вруцкого отбивался от немецкого полка уже у хутора Темуш, где только что обосновался наш КП.

Потом туда примчались зенитчики со своими пулеметами. Две–три автомашины со счетверенными «максимами», снабженными зенитным прицелом, составляли в стрелковом полку того времени взвод ПВО. Почти с самого начала войны эти зенпульустановки широко использовались у нас также для отражения вражеских атак на земле. Машины с пулеметами хорошо маскировались в высокой молдавской кукурузе, а огонь «счетверенок» обычно сразу заставлял неприятельскую пехоту останавливаться и залегать. Пулеметные установки на машинах — жаль, что их было мало! — сделались своеобразным резервом, который бросался на трудные участки боя и часто выручал батальоны и роты.

В этот раз две машины зенитчиков (одной командовал младший лейтенант А. А. Малашевич, другой — красноармеец В. Ф. Руденко) влетели на большой скорости в уже занятый немцами Темуш и, поливая ошеломленных гитлеровцев свинцом, пронеслись по главной улице туда и обратно. Смелые зенитчики остались невредимыми, а у фашистов вызвали такую панику, что те стали разбегаться кто куда.

Но удержаться в Темуше мы все равно не могли, тем более что немецкая пехота, обойдя его с востока, атаковала уже следующий населенный пункт — Ново-Александровку. Ее прикрывал огневой взвод из гаубичного полка. Выдвинув — в таких случаях это стало обычным — орудия на открытую позицию, артиллеристы, возглавляемые лейтенантом Д. П. Яковлевым, огнем пря«мой наводкой отбили первую атаку на село.

Задерживая продвижение противника на отдельных участках, мы, однако, не могли отбросить его назад теми силами, которые оставались в двух наших правофланговых полках.

В это время на участке 161–го полка, остававшегося на Днестре, артиллерийские разведчики зорко следили за поведением противника на правом берегу. И как только обнаруживались признаки подготовки к переправе, вступали в дело гаубичные батареи.

Так было предотвращено форсирование Днестра 3 августа у селения Шарпень. Огневой налет, произведенный дивизионом капитана Н. И. Шарова, уничтожил много сосредоточенной здесь неприятельской живой силы и техники. После этого фашисты вообще убрались из Шарпени и некоторое время там не показывались.

Восьмидневные бои на левом берегу Днестра, очень тяжелые для нас, измотали и вторгшиеся сюда части противника. К 3 августа стало ясно, что он не может продолжать наступление, не накопив сил. Правда, накапливание велось интенсивно, и следовало ожидать, что наступление вскоре возобновится в более крупных масштабах.

Командование 9–й и Приморской армий решило упредить это новое наступление и попытаться ликвидировать захваченный врагом плацдарм в районе Дубоссары, Григориополь, Карманово. Эта задача возлагалась на части четырех дивизий (все — далеко не полного состава). Нашей дивизии предстояло нанести удар под основание вражеского клина — вдоль дороги на Григориополь, а затем уничтожить наведенные противником переправы и отрезать ему выход из перерытского мешка. Этот мешок — вытянувшийся на много километров выступ левобережья в районе села Перерыта, образованный крутым изгибом реки, — враг использовал для накопления переправлявшихся через Днестр сил.

Вернувшись из Шибки и Темуша в Малаешты — на основной дивизионный КП, мы обсуждали, как лучше выполнить свою задачу. Возлагать большие надежды на 90–й и 241–й полки сейчас не приходилось. Поэтому было решено сформировать ударную группу из относительно менее потрепанных подразделений. Туда вошли, в частности, третий батальон 161–го полка и два разведбатальона (наш и из 25–й дивизии, временно оказавшийся у нас). Всего набралось до полутора тысяч бойцов пехоты при восьми противотанковых пушках. Танков, конечно, не было.

Когда встал вопрос, кому командовать группой, единственным подходящим кандидатом оказался начальник разведки дивизии капитан Иван Акимович Чистяков. Назначение он воспринял как большую честь: численность группы превышала то, что оставалось в 90–м и 241–м полках, вместе взятых. Начальником штаба к Чистякову назначили боевого командира тринадцатого разведбатальона старшего лейтенанта Михаила Григорьевича Долгого.

Наступление, начавшееся в ночь на 5 августа, шло на первых порах успешно. Продвинувшись к утру на 5–6 километров, наши части вернулись на рубеж Шибка, хутор Темуш, Григориополь. В ударной группе отлично показал себя батальон серебровского полка. Комбат лейтенант М. К. Кубышкин шел в атаку впереди своих рот. Когда он был смертельно ранен, его заменил такой же бесстрашный лейтенант Яков Бреус.

С рассветом противник поднял авиацию, и это сразу сказалось на ходе боя. За Днестром, где много перелесков и поросших кустарником холмов и долин, вражеская авиация была еще не так страшна для пехоты. А тут мы наступали по голой (хлеб уже убрали), ровной степи, и в воздухе не было наших истребителей.

Утром навстречу нашим частям двинулись цепи неприятельской пехоты. Скоро стало ясно, что наши сведения о силах противника на левом берегу весьма устарели. Предполагалось, что у него немногим больше дивизии. А против нас оказались 50–я и 73–я пехотные дивизии немцев, 5–я пехотная дивизия, танковая и кавалерийская бригады румын…

Соотношение сил было слишком неравное. В тот же день, 5 августа, командиру корпуса пришлось отдать приказ о переходе к обороне. Однако и удержаться на достигнутых рубежах мы не могли. Противник прорвал нашу оборону на участке 90–го полка, и над другими частями нависла угроза быть отрезанными.

В ночь на 6 августа мы начали, загибая правый фланг к юго–востоку, отходить на новый оборонительный рубеж: Плосское, Малаешты, Красная Горка. Оттуда до Тирасполя фронт оставался пока по Днестру. Обжитый командный пункт в Малаешты был свернут и переносился в Гребеники…

За следующий день противник настолько продвинулся на восток, что мог запросто выйти нам в тыл. С 30–й дивизией мы были уже разъединены. В час ночи на 7 августа полковник Соколов, получив устное распоряжение командира корпуса, отдал приказ об отходе на рубеж Ивановка, Мацкулы, Ново–Петровка, Детинск. Начать отход предписывалось немедленно, забирая с собой вооружение из дотов Тираспольского укрепрайона.

Мы провоевали полтора месяца, за это время возросли стойкость и воинское умение наших бойцов, опыт командиров. Однако противник по–прежнему имел большой перевес в силах, бросал на фронт новые и новые соединения.

Опять и опять мы со старшим лейтенантом Дьякончуком склонялись над картой. Где мы остановим врага? Ответить на это не мог ни Михаил Степанович Соколов, ни новый наш товарищ — батальонный комиссар Алексей Петрович Гордеев. Он прибыл к нам на должность комиссара штаба в первых числах августа, в очень Трудное время, и как‑то сразу нашел свое место в общей напряженной работе.

7 августа я узнал от полковника Соколова, что весь 14–й корпус отходит на юго–восток, в сторону Одессы. Там, сказал он, должна быть подготовлена сильная в инженерном отношении линия обороны с противотанковыми рвами и различными заграждениями.

— Как бы не пришлось драться в окружении, — добавил Михаил Степанович. — Противник для того и старается все время обойти наш правый фланг, чтобы прижать нас к морю…

Командир дивизии и штаб старались укрепить у всего командного состава уверенность, что близок рубеж, на котором мы остановимся окончательно, с тем чтобы потом, когда придет для этого время, двинуться на запад.

Мы получили новый приказ: к утру 9 августа отойти на линию Жеребково, Катаржино, Кошары, Раздельная. Это уже были дальние подступы к Одессе: до города 40–750 километров. От нас требовали особенно надежно прикрыть направление Раздельная, Одесса. У Раздельной предстояло установить контакт с 25–й Чапаевской дивизией, которая опять, как в Молдавии, становилась нашим соседом.

Отход на этот рубеж был трудным. Часги дивизии, передвигавшиеся на широком фронте, растянулись на много километров и в глубину. Проводные линии связи свертывались, а радиосвязь часто подводила. Для передачи любого распоряжения, для выяснения обстановки приходилось непрерывно посылать работников штаба в полки и батальоны. И главное — наседал противник, от которого никак не удавалось оторваться. В этот день против нашей дивизии действовали 3, 7, 15–я пехотные и 1–я кавалерийская дивизии румын, а на правом фланге— часть сил 72–й пехотной дивизии немцев…

Ночью дивизия перешла неширокий Кучургдн. Где-нибудь в другом месте такая степная речушка вообще бы не запомнилась. Но на этом направлении она была последней рекой перед Одессой.

Куда‑то исчез полк майора Планидина. Комиссар штаба А. П. Гордеев поехал искать его в одну сторону, а мой помощник капитан А. С. Требушный —в другую. В конце концов выяснилось, что полк, отбиваясь от идущего по пятам противника, оказался разделенным на две части, и они самостоятельно отходили к Куяльницкому лиману.

В это время полки Сереброва и Новикова отразили все попытки врага обойти их с флангов и окружить. В сложной обстановке отхода на новые рубежи в полосу дивизии попали некоторые подразделения из других соединений. Все они в меру их возможностей были использованы, чтобы выполнить общую задачу — не дать противнику с ходу прорваться к Одессе.

Весь день 9 августа шли упорные бои, и на правом фланге образовался опасный неприятельский клин: фашистские части продвинулись вперед на участке, где еще не успели занять оборону подразделения 90–го и 241–го полков. Утром 10–го мы начали по приказу командующего Приморской армией отход на рубеж Вандалинка, Бриновка, Новоселовка, станция Карпово, на котором со следующего дня стали отбивать все нараставшие по силе вражеские атаки.

Это было началом непосредственной обороны Одессы, и в истории 95–й Молдавской стрелковой дивизии, как и в истории всей Приморской армии, открывалась новая глава — трудная и славная, грозная и героическая.

Война шла второй месяц. Мы уже много пережили, многое поняли, многому научились. И мне хотелось, чтобы рассказ о пути, пройденном дивизией от Прута до подступов к Одессе, помог читателю представить, какими вступили мы в новые бои, о которых ведут в этой книге речь мои сослуживцы.

Генерал–лейтенант В. Ф. ВОРОБЬЕВ

НА НАПРАВЛЕНИИ ГЛАВНОГО УДАРА

С тех пор как на левом фланге Южного фронта была сформирована Приморская группа войск, преобразованная затем в Приморскую армию, я работал в ее штабе начальником оперативного отдела. А в начале августа 1941 года наш новый командарм генерал–лейтенант Г. П. Софронов объявил, что я назначаюсь командиром 95–й Молдавской стрелковой дивизии.

Так, в общем довольно неожиданно, свершилось то, что для меня, кадрового военного, служившего в Красной Армии третий десяток лет, было давнишней мечтой, — я получил, под командование дивизию, и притом во время войны… Смущало лишь одно — справлюсь ли с новыми обязанностями в трудной и напряженной обстановке, сложившейся на фронте.

Вступать в должность надо было немедленно, и 10 августа я отбыл из Одессы, где находился штаб армии. Вместе со мною отправился в дивизию майор-танкист Иван Иванович Чиннов, которому предстояло стать начальником штаба.

Ехать было недалеко. 95–я дивизия, еще не так давно сражавшаяся на Пруте, а затем на Днестре, под натиском противника отходила, как и другие наши части, на новые оборонительные рубежи. Штаб дивизии мы застали в нескольких десятках километров от Одессы, в большом селе Буденновка.

Обязанности командира дивизии исполнял в последние недели полковник Михаил Степанович Соколов, известный мне еще по Академии Генерального штаба (слушатель Соколов занимался там в группе, которой я руководил). Но сейчас нам было не до воспоминаний. Стоя на обочине зеленой, залитой полуденным солнцем сельской улицы, мы с Соколовым смотрели на проходившие по ней подразделения.

Командиры батальонов и рот подходили ко мне представиться. Я всматривался в темные от загара лица шагавших мимо красноармейцев, стараясь понять, как чувствуют они себя, как настроены после полутора месяцев тяжелых боев. И невольно думал, что мне выпала редкая для комдива на войне возможность — увидеть сразу столько своих бойцов.

Рядом стоял командир 161–го стрелкового полка Сергей Иванович Серебров — полковник уже в летах, о котором мне было известно, что он в Красной Армии с гражданской войны. Серебров начал рассказывать о последних боях, но разговор прервало появление вражеского самолета–разведчика. По нему тотчас открыли огонь из зенитных пулеметов, из винтовок — стреляли все, кто мог. Самолет задымил, стал резко снижаться. Вскоре доложили, что он сел на поле за селом. Посланные туда бойцы вернулись с документами, оружием и парашютами. Летчиков захватить не удалось — скрылись в высокой кукурузе.

Тем временем в безоблачном небе показались шесть фашистских бомбардировщиков. На какое‑то мгновение меня охватило неприятное чувство беспомощности: зенитных батарей тут не было, а через Буденновку продолжали идти войска… Но сброшенные самолетами бомбы лишь обдали кое–кого из бойцов взлетевшей вверх землей. И никто не останавливался, никто не прятался, колонна продолжала движение. Красноармейцы вели себя так, словно знали наперед, что все обойдется благополучно.

Эта их выдержка в минуты опасности сказала мне многое. Передо мною были люди, которые не просто «понюхали пороху», но и привыкли, приучили себя спокойно воспринимать превратности военной обстановки. Внезапный налет бомбардировщиков уже не мог помешать им делать свое дело.

К исходу того же дня два из трех наших стрелковых полков—161–й и 241–й заняли позиции на дальних подступах к Одессе, в отведенной дивизии 25–километровой полосе Западного сектора обороны. 90–й стрелковый полк из‑за какой‑то путаницы оказался в Восточном секторе и соединился с дивизией два дня спустя. В командование им в это время вступил полковник М. С. Соколов, передавший мне дивизию.

В 90–м и 241–м полках числилось по 1100–1200 бойцов, а в 161–м — свыше 3 тысяч. Два артиллерийских полка имели в общей сложности 52 орудия. Кроме того, дивизии были приданы дивизион корпусного артполка и два пулеметных батальона из бывшего Тираспольского укрепрайона.

Наша полоса обороны упиралась справа в Хаджибейский лиман. На левом фланге проходила железная дорога из Одессы на Раздельную. Сосед слева — 25–я Чапаевская стрелковая дивизия. Рубеж, занятый нами, был намечен в качестве запасного еще в самом начале войны. В директиве штаба Южного фронта, хорошо мне известной, предписывалось заранее подготовить этот рубеж к обороне. Однако, когда мы с командирами полков выехали на рекогносцировку, удалось обнаружить лишь противотанковый ров севернее станции Выгода (впоследствии противник использовал его для накопления сил перед атаками).

Вокруг расстилалась бескрайняя равнина, то слегка всхолмленная, то совсем гладкая, с заметным уклоном в сторону моря. Очень трудно было найти здесь закрытые позиции для артиллерии. А наблюдательные пункты, за отсутствием более подходящих мест, пришлось устраивать на стогах соломы, на чердаках каких‑нибудь строений.

С севера на юг тянулись полосы полезащитных лесопосадок. Сперва они показались пригодными для укрытия штабов и тылов. Но противник, словно угадав наши намерения воспользоваться ими таким образом, вскоре начал систематически обстреливать эти насаждения артиллерией, а также с проносящихся на небольшой высоте самолетов.

Место для дивизионного КП выбрали в поселке близ станции Выгода. Полки немедленно занялись оборудованием своих участков. Как известно, довоенные полевые уставы предусматривали создание в обороне полосы обеспечения (предполья), позиции боевого охранения, главной, или основной, полосы, а за нею — второй, запасной. Но, хотя дивизия и была почти полного штатного состава, соблюсти эти требования мы не могли. Почти всюду полкам пришлось растягиваться в одну линию, оставляя во втором эшелоне в лучшем случае батальон, а то и роту.

Сооружение окопов, блиндажей, командных пунктов начали засветло и продолжали ночью. Самые первоочередные работы далеко еще не были закончены, когда на следующий день, 11 августа, нас атаковали вражеские части, продвигавшиеся вдоль железной дороги.

Но это были атаки с ходу, без артиллерийской подготовки (противник, очевидно, не ожидал, что мы будем здесь укрепляться), и отбить их удалось довольно легко.

12 августа обстановка стала уже более сложной. Часа три враг вел артподготовку, а в атаке пехоту поддерживали танки. На главном направлении — вдоль железной дороги — наступало до двух пехотных полков. Однако, как ни ограниченно было время, которым дивизия располагала для освоения оборонительного рубежа, противник не застал нас врасплох.

Начальник артиллерии полковник Д. И. Пискунов хорошо организовал огонь. Артиллеристы отсекали вражескую пехоту от танков, заставляли ее залечь и в большинстве случаев вообще не подпускали к нашим окопам. Сноровисто действовали и истребители танков, успевшие отрыть себе щели–ячейки впереди первой траншеи. И в этот день все атаки были отбиты.

Особенно внимательно присматривался я к тому, как действовали командиры тех подразделений, на которые пришелся наиболее сильный натиск противника.

До полка румынской пехоты атаковало третий батальон 161–го полка, оборонявшийся справа от железной дороги. Командовал батальоном Яков Бреус, лейтенант двадцати с небольшим лет. Он недавно сменил прежнего комбата, павшего в боях у Днестра, а до того был командиром роты. Положение на участке батальона сложилось трудное, врагу удалось потеснить одну из рот. Командир полка Серебров поспешил туда сам с резервным пулеметным взводом. Но молодой комбат, уже находившийся в этой роте, сумел справиться с положением, показав себя с самой лучшей стороны.

Заслуживали похвалы и многие другие командиры подразделений. Чувствовалось, что полтора месяца войны не прошли для них даром.

Пленные, которых мы захватили в боях 11 —12 августа, показали, что в их частях все рассчитывали быть в Одессе не позднее чем через три–четыре дня. Первые бои на дальних подступах к городу сорвали, перечеркнули эти планы врага. И хотя, если брать чисто военную сторону дела, наши успехи тех дней были не столь уж значительны, люди воспрянули духом. Должно быть, у каждого в глубине сознания зрела уверенность, что настает время, когда мы сможем дать фашистам более мощный отпор.

В это время до дивизии дошел приказ главкома Юго–Западного направления маршала С. М. Буденного: «Одессу не сдавать ни при каких условиях». Приказ передали на КП ночью, и офицеры штаба и политотдела немедленно отправились в полки, батальоны, роты, чтобы довести его до всего личного состава. А наутро с новой силой разгорелись бои.

13–15 августа противник продолжал попытки прорвать нашу оборону на тех же участках. Но дивизия отбивала все атаки, и потери врага росли. За три дня перед нашими окопами, особенно в лощине на участке третьего батальона 161–го полка, скопилось очень много трупов неприятельских солдат. А дни стояли жаркие. Как потянет ветерок со стороны противника, людям и еда уж не идет в рот. Прямо хоть отводи отсюда батальон!

Не зная, что предпринять, я решил посоветоваться с командармом.

— А вы предложите румынам убрать трупы, — ответил по телефону генерал Софронов. — Назначьте им время, когда не будете стрелять…

Ночью мы выставили перед окопами фанерные щиты с крупными надписями: «Командиру 7–й пехотной дивизии. Советское командование предлагает Вам 16.8.41 г. с 12.00 до 16.00 убрать трупы и своих раненых солдат. В это время наши войска не будут вести огонь».

Мы, разумеется, сдержали слово — за четыре часа с нашей стороны не раздалось ни одного выстрела. Не стрелял и противник. Однако принять наше предложение он не пожелал. Командиру 161–го полка пришлось ликвидировать очаг зловония в лощине с помощью гашеной извести.

16 августа тревожные события произошли у наших соседей в Южном секторе: враг прорвал оборону 25–й дивизии в районе Кагарлыка. От Кагарлыка до Выгоды— двадцать с небольшим километров. Создавалась угроза выхода противника в тыл нашей дивизии.

Но даже при таком обороте событий для меня явилось ножиданным полученное ночью приказание командарма: возглавить группу войск, которой поручалось утром 17 августа нанести контрудар для восстановления положения у Кагарлыка. Неожиданным оно было уже потому, что в группу включались правофланговый полк 25–й дивизии и части 2–й кавалерийской, а из нашей— лишь два батальона. Да и действовать предстояло не в нашем секторе. Как стало мне известно уже потом, первые донесения из 25–й дивизии создали в штабе армии ошибочное представление, будто враг наносит у Кагарлыка главный удар.

Наш контрудар готовился наспех. Снаряды подвезти не успели, и войска, спешно выведенные на исходные позиции, пошли в наступление без артподготовки. Подразделения кавдивизии вообще не смогли подойти к назначенному сроку и присоединились к остальным частям позже. Вскоре наше продвижение было остановлено сильным заградительным огнем. В целом контрудар лишь несколько задержал противника. 18 и 19 августа части двух румынских дивизий продолжали наступать на этом участке. Нами была потеряна Беляевка с насосной станцией, питавшей Одессу водой.

Еще до этого мне разрешили вернуться в свою дивизию (временно оставив в Южном секторе 90–й полк). Затишье в Западном секторе, длившееся около двух суток, кончилось. 18 августа противник возобновил наступление и здесь, причем значительно большими силами, чем прежде. К полкам 7–й румынской пехотной дивизии, с которой мы уже имели дело, прибавилась часть сил гвардейской дивизии и 11–й пехотной, а также танковая бригада, действовавшая сперва против Восточного сектора.

По всем данным, главный удар готовился в полосе нашей дивизии, и мы старались достойно его встретить.

На наиболее танкоопасное направление — вдоль железной дороги — выдвинули 57–й артполк и 97–й противотанковый дивизион. Здесь же сосредоточился тринадцатый отдельный разведбатальон, ставший основным дивизионным резервом. Командиров частей и подразделений, оборонявшихся по обе стороны дороги, я предупредил о том, что стойкость боевых порядков на их участках приобретает особое значение. В первую очередь это касалось командира 161–го полка Сергея Ивановича Сереброва.

Враг стал наступать именно там, где мы его ждали. После артподготовки и бомбежки наших позиций с воздуха румынская пехота пошла вслед за танками в атаку— сперва цепями, а дальше виднелись и колонны. Подпустив пехоту метров на триста, мы огнем из всех видов оружия заставили ее залечь. Группа танков — больше тридцати — прорвалась в глубину нашей обороны. Однако недалеко и ненадолго.

Обойдя станцию Карпово — около нее находился наблюдательный пункт Сереброва, — танки пошли по лощине вдоль железнодорожного полотна. На их пути лежал поселок Виноградарь, но в километре от него танки вдруг остановились, — возможно, командир этой группы решил подождать свою пехоту, еще надеясь, что она прорвется через наши позиции. Тем временем на окраине Виноградаря появились полковые орудия Сереброва и одна из батарей 57–го полка.

Оказавшись под сосредоточенным огнем артиллеристов, танки начали поворачивать обратно. При этом они стали прекрасной целью для противотанкового дивизиона, занявшего огневые позиции в лесопосадке ближе к станции Карпово. Один за другим танки загорались от наших снарядов или останавливались с перебитыми гусеницами.

Однако общий исход боя был еще далеко не ясен. И на участке полка Сереброва, и левее, где оборонялся батальон майора Вруцкого из 90–го полка, противник возобновлял атаки много раз. Весь этот долгий летний день клубы дыма застилали широкое поле за станцией Карпово. Временами врагу удавалось несколько продвинуться, но, не выдерживая нашего огня и контратак, он откатывался назад. И в конце концов просто побежал.

Под вечер мы с комиссаром дивизии Яковом Григорьевичем Мельниковым приехали на наблюдательный пункт Сереброва. В разных концах поля — и совсем близко, и дальше — еще горели вражеские танки. Взволнованный этой картиной (ничего подобного мне до того не приходилось видеть), я вновь и вновь принимался их считать. И от всей души поздравил явившегося на НП полковника Дмитрия Ивановича Пискунова — начарта дивизии и главного организатора массированного артогня по фашистским танкам.

Прямо с НП 161–го полка я связался с командармом и доложил главные итоги этого напряженного дня: — Уничтожено двадцать пять вражеских танков. Противник бежал с поля боя, оставив большое количество убитых и раненых…

В тот же вечер мы получили от Военного совета Приморской армии телеграмму:

«Поздравляем с новыми успехами. Объявите благодарность вашим бойцам–героям, особенно артиллериристам противотанковых пушек и бойцам, уничтожавшим танки бутылками с горючим. Отличившихся представьте к правительственной награде.

Боевые подвиги защитников Одессы войдут в историю Отечественной войны как подвиги истинных героев, верных сынов великого советского народа».

День был действительно знаменательный. Еще нигде под Одессой противник не вводил в бой сразу столько танков, как 18 августа у станции Карпово. И почти половину их (всего в наступлении участвовало около 60 танков) удалось уничтожить.

В этот памятный день я мог в полной мере оценить командирское умение и личное мужество Сергея Ивановича Сереброва, полк которого оборонялся на направлении главного удара. Бесстрашный и неутомимый, не по годам подвижный, он управлял боем большей частью не с командного, а с наблюдательного пункта. А в самые трудные моменты появлялся в батальонах и ротах, воодушевляя бойцов своей выдержкой, энергией, уверенностью в победе.

Не могу не сказать еще раз и о молодом комбате Якове Бреусе. Его батальон отбивал атаки целого полка вражеской пехоты, имея у себя в тылу прорвавшиеся именно на этом участке фашистские танки. Стойкость этого батальона много значила для исхода всего боя. Но лишь потом мне стало известно, какую роль сыграли тут личные качества комбата, его храбрость.

Был момент, когда под натиском противника правый фланг батальона начал отходить. Полковник Серебров, видевший с НП все поле боя, сказал Бреусу по телефону:

— Положение на правом фланге должно быть восстановлено. Немедленно отправляйтесь туда. Я помогу артиллерией…

Комбат, только что вернувшийся из другой роты, вскочил на коня и, прискакав на правый фланг, сам повел бойцов в контратаку. И полностью восстановил положение, не отдав врагу ни метра. А ведь для этого нужно было отбросить фашистов, имевших большой численный перевес.

Считая, что доблестный комбат достоин самой высокой награды, я представил лейтенанта Якова Григорьевича Бреуса к званию Героя Советского Союза, которого он и был через некоторое время удостоен.

Я уже говорил, что в разгроме прорвавшейся группы танков важную роль сыграл 97–й противотанковый дивизион. Командир его капитан Василий Барковский хорошо использовал возможности своей огневой позиции, показав себя превосходным артиллеристом. Однако меньше всего он был склонен хвастаться тем, что сумел сделать. Помню, как Барковский предстал передо мной весь черный от пыли и дыма и сказал о закончившемся бое:

— Да в общем набили!.. — И тут же попросил: — Разрешите пойти помыться…

Среди героев дня был и старший лейтенант Михаил Долгий — командир разведбатальона, введенного в бой в качестве резерва. Командуя дивизией всего неделю, я, собственно, еще не успел толком познакомиться с Долгим, а впечатление, оставшееся от нескольких беглых встреч, складывалось как‑то не в его пользу: он отнюдь не блистал строевой выправкой, выглядел этаким неуклюжим увальнем… Но 18 августа маленький разведбатальон с его броневичками и танкетками существенно помог удержать район станции Карпово. И старший лейтенант Долгий все время был в самой гуще боя.

По мере поступления информации о других событиях этого дня становилось ясно, какие расчеты связывались у врага с намерением прорвать фронт обороны Одессы там, где по кратчайшему пути — вдоль железной дороги— до города было не более 35 километров. Видимо, не случайно в те самые часы, когда пехота и танки штурмовали наш рубеж, на город и порт было брошено свыше сотни фашистских бомбардировщиков. А советская воздушная разведка в это же время зафиксировала выход из Сулина в сторону Одессы неприятельских транспортов, эскортируемых сторожевыми катерами.

Попытка прорыва нашего фронта дорого обошлась фашистским захватчикам. Из трофейных документов впоследствии стало известно, что в этот день командующий 4–й румынской армией донес своему высшему начальству: «Войска 3–го армейского корпуса понесли чувствительные потери… 7–я пехотная дивизия потеряла 50 процентов всего личного состава, участвовавшего в атаке». Большие потери понесла и 3–я дивизия румын. По существу, было отражено наступление трех пехотных дивизий и танковой бригады.

Но и наша дивизия понесла при этом немалые потери. Только раненых, отправленных в медсанбат из трех полков, насчитывалось более трехсот.

Воспользовавшись тем, что враг пока притих, мы на следующий день организовали осмотр представителями всех рот и батарей подбитых вражеских танков (некоторые подтащили для этого поближе к нашим позициям). Отличившиеся артиллеристы и пехотинцы — истребители танков тут же делились с товарищами опытом. Делегаты от подразделений с особым уважением слушали красноармейца противотанкового дивизиона Михаила Могарычева: его орудие подбило несколько танков.

Такого рода работа имела тогда немалое значение. Ведь у известной части личного состава еще не исчезла танкобоязнь, порожденная успехом массированных танковых атак противника в первые недели войны. Не случайно политотдел дивизии получил задание срочно подготовить специальную брошюру с конкретным описанием приемов борьбы с вражескими танками, оправдавших себя в последних боях.

Казалось, что фронт под Одессой должен стабилизироваться. Во всяком случае, я считал положение нашей дивизии после боев 18 августа вполне прочным. 19 августа два наших батальона смогли даже улучшить свои позиции. Поэтому я был крайне удивлен, получив неожиданный приказ об отходе на новый рубеж. Аналогичный приказ получил и наш сосед—-25–я Чапаевская дивизия.

Приказ исходил от контр–адмирала Г. В. Жукова— командира военно–морской базы, вступившего в командование официально созданным Одесским оборонительным районом (кстати, это был первый и единственный приказ, который он отдал сухопутным войскам, минуя командующего Приморской армией). Я связался с генералом Софроновым и спросил, как все это понимать — ведь дивизия удерживает свои позиции, укрепилась на них. Командарм сдержанно ответил, что и по его мнению 95–ю дивизию можно было не отводить, но приказ командующего OOP надо выполнять. Не вдаваясь в детали, он добавил, что на левом фланге армии положение ухудшилось.

Положив трубку, я окинул взглядом свой КП, который только что окончательно оборудовали. Просторная, удобная землянка, надежное перекрытие из рельсов с разобранной железной дороги… Верилось, что обосновываемся здесь надолго, но вышло иначе.

Наш новый рубеж — Полиово, Выгода, хутор Петровский… Основные силы приказано держать по обе стороны железной дороги. Отходим в ночь на 20–е. Все делается достаточно организованно, но чувствуется, что и у бойцов, и у командиров настроение упало. Еще бы: только что отстояли свой рубеж в жесточайшем бою, а теперь уходим без серьезного нажима со стороны врага.

Впрочем, он не заставил себя долго ждать. Начала активничать авиация, затем пришли в движение и наземные войска, двинувшиеся вслед за нами. Завязались бои. Насколько можно было судить по доходившей до нас информации, продолжало осложняться положение на левом фланге. В этой обстановке 25–ю Чапаевскую дивизию принял новый командир — генерал–майор Иван Ефимович Петров.

Не буду пересказывать все события исключительно тяжелого для нас дня 20 августа — дня начала боев на ближних подступах к Одессе. О том, какова была обстановка, мне кажется, достаточно красноречиво свидетельствуют следующие строки из журнала боевых действий Приморской армии:

«…На всем фронте 95 сд идет ожесточенный бой, наши части несут большие потери. Командир дивизии бросил последний свой резерв—100 чел. в стык 161 и 90 полков. Пулеметная группа майора Чиннова (начальник штаба дивизии, —В. В.) ведет ожесточенный бой за Выгоду. Командир 90 стрелкового полка полковник Соколов лично с двумя зенпульустановками выбил противника с высоты 28.8 с большими для него потерями. Положение 95 сд чрезвычайно напряженное…»

В этой записи мало подробностей. Но уже то, что командир полка на одном участке, а начальник штаба дивизии на другом лично руководили действиями небольших групп пулеметчиков, показывает, каких усилий стоило сдержать двинувшегося вслед за нами врага. Однако сбить нас с нового оборонительного рубежа он не смог. Вовремя поддержал нас высланный штабом армии бронепоезд.

Натиск противника не ослабевал и в последующие дни. Над боевыми порядками дивизии висела вражеская авиация. С 22 августа атаки пехоты и танков стали предприниматься и по ночам, чего не бывало раньше. Против Западного сектора сосредоточились части четырех пехотных дивизий и кавбригада — основная группировка фашистских сил, осадивших Одессу.

От пленных офицеров мы узнали, что в действующих здесь частях побывал сам Антонеску, приказавший взять Одессу любой ценой и в кратчайший срок. В попавшем в наши руки приказе по 3–му армейскому корпусу румын говорилось, между прочим, следующее: «Господин маршал Ион Антонеску отмечает: за последнее время установлены случаи самоувечья солдат — подлецов и трусов, уклоняющихся от светлого долга перед страной. В дальнейшем приказываю врачам всех эшелонов тщательно рассматривать подобные случаи самоувечья и виновных в подлости расстреливать по приказу командира части на месте перед строем».

Вот как поддерживало фашистское командование «наступательный дух» в своих войсках, которые, не считаясь с потерями, атаковали нас и днем и ночью…

В один из этих трудных дней мне позвонили из штаба армии:

— Направляем в ваше распоряжение отряд черноморских моряков. Их четыреста пять человек. Вооружены самозарядными винтовками. В отряде пять станковых и пять ручных пулеметов…

Обрадованные, едем с комиссаром дивизии во второй эшелон — встречать черноморцев. Знакомимся с командиром и комиссаром прибывшего отряда. Это майор А. С. Потапов и старший политрук С. Ф. Изус. Оба люди флотские, хотя, кажется, не с кораблей. А краснофлотцы в основном из плавсостава. Каждый из них подавал по начальству рапорт о том, что хочет бить врага на передовой.

Вид у моряков бравый, четко держат строй. Все в бескозырках и черных бушлатах. Поверх бушлатов — пулеметные ленты крест–накрест. Так и встают перед глазами их отцы — герои Октября и гражданской войны.

Поздоровавшись, объявляю, что отряду дается два дня, чтобы освоиться на суше, познакомиться с обстановкой. Больше дать нельзя — трудно у нас сейчас. Однако моряки, словно сговорившись, начинают дружно отказываться и от этих двух дней. Наперебой просят поскорее послать в бой.

Мне по душе их настроение. Но пробую объяснить, что воевать на суше, сидеть в окопах в морской форме, пожалуй, не очень удобно и лучше бы переодеться в красноармейскую. К тому же человек в черном гораздо заметнее в поле, и врагу легче в него целиться. А уж пулеметные ленты поверх бушлатов совсем ни к чему — только мешать будут…

Но переодеваться краснофлотцам явно не хотелось. Высокий плечистый старшина ответил за всех:

— Разрешите нам, товарищ генерал, идти в бой матросами. Если придется умереть за Родину, умрем уж в тельняшках!

По рядам прошел гул одобрения, и я понял, что настаивать на переодевании не следует. Пусть чувствуют себя наследниками традиций матросов гражданской войны. Те ведь тоже не расставались со своими бескозырками и бушлатами, куда бы ни заносила их военная судьба.

Решили с комиссаром послать весь отряд в распоряжение командира 161–го полка — на самый боевой участок. Полковнику Сереброву я приказал моряков по батальонам не делить, а использовать как ударный кулак.

Жизнь подтвердила, что это было правильно. Моряки, хотя и не прошли почти никакой подготовки к боевым действиям на суше, сражались бесстрашно, соперничая друг с другом в удали и отваге. Уже через несколько дней нам стало известно от пленных, что румыны прозвали их «черными дьяволами». Начало такой репутации моряков положил дерзкий рейд отряда Потапова по вражеским тылам.

Надо сказать, что рейд этот не предусматривался ни командованием дивизии, ни командиром 161–го полка, которому подчинялись моряки. Мы вели бои за восстановление своих позиций в районе станции Выгода, где противник нас потеснил, и Серебров поставил краснофлотскому отряду задачу — прорвав оборону румын слева от железной дороги, идти затем на соединение с батальоном, наносящим удар с другой стороны дороги. Первую часть задачи моряки выполнили — в расположение врага ворвались. Однако затем, увлекшись атакой, пошли не направо, а… прямо вперед.

Связь с отрядом прервалась. Перейдя линию фронта, он словно сгинул. И первые сведения о действиях моряков поступили через пленных, сообщивших, что неуловимые «черные дьяволы» орудуют у румын в тылу, внезапно нападая на штабы и батареи. Наделав там много шуму, краснофлотцы через двое с лишним суток вернулись в расположение дивизии. Майор Потапов явился с рапортом к командиру полка с перевязанной рукой. Построившиеся у полкового КП моряки были увешаны трофейным оружием. Кое–кого в строю недоставало — отряд понес потери.

Моряки действовали в тот раз скорее как самостоятельная партизанская группа, чем как подразделение регулярной армии, на что и было указано Потапову. Но смелый рейд, предпринятый на свой страх и риск, нанес врагу немалый урон, и мы представили отличившихся к награде.

Весь состав штаба и политотдела дивизии почти непрерывно находился на переднем крае, на тех участках, где бойцам приходилось особенно трудно. Это было необходимой в той обстановке помощью и поддержкой командирам и политработникам батальонов, рот, батарей.

Однажды противник потеснил батальон 161–го полка. Положение на этом участке стало тревожным, и туда следовало немедленно кого‑то послать. Но кого? На КП не оставалось ни одного офицера, без которого можно было бы обойтись.

Как раз в этот момент в дивизию прибыл начальник оргинструкторского отделения политотдела армии старший батальонный комиссар Георгий Александрович Бойко. Мне, понятно, не полагалось им распоряжаться. Но с Бойко мы были старые знакомые —в свое время вместе служили в 58–й стрелковой дивизии. Я знал его как человека решительного, храброго и потому просто по–товарищески попросил поехать в батальон, объяснив в двух словах обстановку.

Прошло часа два, и из полка доложили, что батальон удерживает прежний рубеж, а Бойко тяжело ранен. Как выяснилось, он, прибыв на место, сам повел роту в контратаку, которая и обеспечила перелом в ходе боя. Ранило его осколком мины, а сверх того еще и пулей. У нас в медсанбате работал тогда одесский профессор-хирург. Я соединился с ним и попросил лично заняться старшим батальонным комиссаром. К вечеру стало известно, что жизнь отважного политработника спасена.

Противник продолжал подтягивать к осажденной Одессе свежие части, и общее соотношение сил становилось все более неблагоприятным для нас. Мы имели очень мало авиации и танков, значительно уступали врагу в численности артиллерии. Все острее ощущался и недостаток боеприпасов, которые теперь могли доставляться в Одессу только морем. Несмотря на это, наша оборона оставалась предельно активной. На каждое движение неприятеля, на любую его попытку потеснить нас мы отвечали контратаками. Только так и можно было удерживать свои рубежи. Но день ото дня росли наши потери.

Вечером 22 августа мне доложили, что в трех батальонах 241–го полка осталось в строю 260 человек.

Особенно тяжелы и практически невосполнимы в тогдашних одесских условиях были потери в командном составе. 23 августа увезли в госпиталь тяжело раненного командира 161–го полка Сергея Ивановича Сереброва. Вслед за ним там же оказался командир 90–го полка Михаил Степанович Соколов. Выбыл по ранению и начальник штаба дивизии Иван Иванович Чиннов, находившийся почти все время непосредственно в частях.

Обстановка на фронте не позволяла ни мне, ни комиссару отлучиться в город, чтобы навестить раненых товарищей. Мы послали им коллективное письмо от штаба и политотдела, в котором сообщали, что дивизия не отошла ни на шаг, по–прежнему прочно удерживает свой рубеж и‘ уничтожила в боях 23 — 26 августа несколько тысяч фашистов. Написали мы раненым командирам и о том, что они представлены к боевым наградам.

На должность командира 161–го полка штаб армии прислал другого офицера. Уже его звание — капитан — говорило о том, как трудно стало в армии с командными кадрами. И сразу почувствовалось, что должность новичку не по плечу. При очередном нажиме врага — это было 28 августа — новый командир, хотя он и находился безотлучно на полковом КП, по существу, выпустил из своих рук управление боем. В результате нарушился стык с соседом, и это дорого нам обошлось: противник захватил хутора Октябрь и Важный.

Командарм Софронов срочно прислал из своего резерва 800 бойцов кавполка на автомашинах. Присоединив к ним наш разведбатальон и одну противотанковую батарею, мы уже в темноте нанесли этим отрядом контрудар и снова заняли оставленные днем населенные пункты, взяв пленных и трофеи.

Однако закрепить этот успех командир 161–го полка не сумел, и на следующий день опять пришлось выручать его всеми нашими резервными силами. Разведбатальои старшего лейтенанта Долгого, отличившийся уже во многих боях, снова помог восстановить положение ценою больших потерь в людях и технике. Подбитыми оказались последние его танкетки. А сам Долгий был тйжело ранен.

В тот же день я настоял на замене командира полка. Назначили майора Николая Михайловича Толстикова. Он провел всю ночь в подразделениях, знакомясь с людьми и обстановкой. А утром его ждало первое серьезное боевое испытание.

Сперва противник предпринял атаку на участке 241–го полка, но, отброшенный огнем нашей артиллерии, направил следующие удары против 161–го. Около полудня Толстиков доложил, что враг окружает его командный пункт. На поддержку этого полка была переключена вся артиллерия дивизии. К Толстикову отправились начальник оперативного отделения штадива капитан Василий Павлович Сахаров и два инструктора политотдела.

После ранения майора Чиннова капитан Сахаров (как и некоторое время до прихода Чиннова) исполнял обязанности начальника штаба дивизии. И так же, как Чиннову, ему часто приходилось лично обеспечивать ликвидацию очередного прорыва противника. Дважды за последние дни он возглавлял резервные подразделения, силами которых выправлялось положение на участке 241–го полка. А теперь у нас и резерва‑то не было. Посылая начальника штаба в 161–й полк, я стремился хотя бы морально поддержать молодого командира.

И полк выстоял, отбил вражеские атаки. Существенно помогли ему в этот день флотские артиллеристы — и береговые, и корабельные. Теперь они вели огонь уже не по площадям, как в первое время, а по данным своих корректировочных постов, вынесенных на передний край обороны.

Заканчивался август. В последних его числах самым напряженным сделался участок 90–го полка. В ночь на 30–е и весь день бои были такими кровопролитными, что пополнение в триста человек, присланное штабом армии, едва компенсировало потери одних суток.

Мне трудно найти слова,, чтобы по достоинству оценить героическую стойкость наших полков и батальонов. Растянутые тонкой цепочкой, позади которой зачастую не было никаких резервов, они мужественно отбивали беспрерывные атаки фашистских частей, все время получавших подкрепления.

К концу. августа, как установила, разведка, против 95–й дивизии действовали части семи. неприятельских дивизий. Силы — что и говорить! — весьма неравные. Однако, несмотря на огромный численный перевес, врагу не удавалось реализовать свои планы. Пленные офицеры показывали, что в 3–й пехотной дивизии снова побывал Антонеску, который сместил ряд командиров и опять потребовал решительного наступления. А один пленный заявил: «У вас скоро не станет снарядов, а у нас людей». Со снарядами действительно было туго, но страх перед нашей артиллерией во вражеском стане все возрастал.

Вся наша артиллерия под Одессой, включая и корабельную, была собрана теперь в единый кулак с централизованным управлением. Командующий артиллерией Приморской армии полковник Николай Кирьякович Рыжи мог, если это требовалось, сосредоточить на участке фронта шириною в 2–3 километра огонь трех десятков батарей.

Артиллерия оставалась в большинстве случаев единственным средством поддержки нашей пехоты и тогда, когда нажимал враг, и тогда, когда мы сами его атаковали. На авиацию рассчитывать особенно не приходилось: ее в Одессе было слишком мало. Но, когда фашистские бомбардировщики не угрожали городу, наши «ястребки» использовались для штурмовки вражеских наземных войск с бреющего полета. И с некоторых пор я, как и другие командиры дивизий, получил прямую связь с командующим ВВС' оборонительного района. Это помогало, если самолеты вообще могли быть нам выделены, быстрее вызвать их на поле боя.

Первые сентябрьские бои так же упорны, как последние августовские. Полки 6–й румынской дивизии, только что прибывшей на фронт, наносят удар в стык наших поредевших 161–го и 90–го полков. Из обоих просят помощи, но резервов нет ни у меня, ни у командарма. Выручают артиллеристы. Три дивизиона флотской береговой артиллерии и три дивизиона армейской накрывают сосредоточенным огнем скопление вражеских войск вблизи хутора Важный. Там поднялся такой дым, что начинают жаловаться корректировщики: им ничего не видно. Помогла нам в этот раз и авиация.

После двух заходов истребителей на штурмовку противник окончательно прекращает атаки.

А перед тем кое–где приходилось отбиваться и штыком. И так уж повелось под Одессой, что на самых опасных участках вырываются вперед командиры, в том числе и старшие, которым, вообще‑то, положено находиться совсем в другом месте.

В разгар боя начальник штаба 241–го полка темпераментный майор Амбиос Кургинян вскочил в машину с зенитно–пулеметной установкой, вывел ее на выгодную позицию и шквальным огнем прижал к земле ринувшихся к нашим траншеям румын. Их атака захлебнулась. Но по тому месту, где появилась машина, ударила неприятельская батарея, и Кургиняна тяжело ранило. В те же часы выбыл из строя майор Опарин, принявший после ранения Соколова 90–й полк. Командовать им ему довелось лишь несколько дней.

Только 9 сентября на фронте наступает некоторое затишье. Мы используем его для укрепления своих рубежей, минируем подступы к нашему переднему краю. Вспоминаю траншейные мины, которые перед войной демонстрировал на полигоне энтузиаст полевой фортификации генерал–лейтенант Д. М. Карбышев. Вот бы их сюда! Пригодились бы и окопокопатели — их тогда тоже нам показывали. А тут говорим спасибо одесским рабочим за то, что в достатке снабжают лопатами. И приходится неустанно внушать красноармейцам, сколь важно для надежности нашей обороны поглубже зарыться в землю.

Передышка позволяет заняться и другими назревшими вопросами. Теперь все в дивизии увидели, что значит для отражения вражеских атак хорошая организация огня — артиллерийского, минометного, пулеметного. Однако если к артиллеристам существенных претензий нет, то о минометчиках и пулеметчиках этого пока не скажешь. Некоторые расчеты комплектовались поспешно, и в них порой оказывались люди, не только плохо обученные, но и недостаточно стойкие. Поэтому приказываю командирам полков лично проверить, насколько пригодны для своей роли прежде всего те, кто возглавляет расчеты.

Требую также положить конец бесполезной и разорительной для нас (в смысле расхода патронов) пулеметной стрельбе по отдельным солдатам противника. Ставлю задачу — подготовить в каждом взводе хотя бы одного–двух снайперов, с тем чтобы они и поражали одиночные цели.

Дивизия получает пополнение, прибывшее с Большой земли. Бойцы, что называется, отборные. Большинство присланных к нам — рабочие из Донбасса и со сталинградских заводов. Много коммунистов и комсомольцев. Знакомясь с новыми бойцами в батальонах, рассказываю, как мы тут воевали, как бьют фашистов наши товарищи под Ленинградом, под Ельней — там Красная Армия нанесла врагу мощный контрудар, ободривший весь фронт. Красноармейцам из Сталинграда напоминаю, что защитникам Одессы, в силу сложившейся обстановки, особенно близки славные традиции обороны красного Царицына в гражданскую войну.

Пополнение разошлось по полкам, и резерва опять не остается. Между тем враг, перегруппировав свои силы, возобновляет атаки.

13 сентября фашистская пехота еще раз вклинивается между 90–м и 161–м полками. Новый начальник штаба дивизии подполковник Р. Т. Прасолов (он был раньше начальником штаба Тираспольского укрепрайона) наскреб по разным подразделениям сводную роту, придал ей зенитные пулеметы на машинах, присоединил сюда же небольшое пополнение, спешно присланное штабом армии. Лично возглавив этот отряд, Прасолов ударил во фланг, а затем и в тыл румынскому полку, вклинившемуся в нашу оборону.

Удар был не столь силен, сколь смел, и результаты его превзошли все наши ожидания: до батальона румын окружено и уничтожено, два батальона рассеяны по балкам. На поле боя собрано много трофейного оружия, положение на стыке двух наших полков полностью восстановлено. Во всем этом большая заслуга также и 57–го артполка — он хорошо поддержал контратаку.

Вскоре после боя к нам приехали командующий Одесским оборонительным районом контр–адмирал Г. В. Жуков и член Военного совета дивизионный комиссар Ф. Н. Воронин. Командный пункт дивизии уже около двадцати дней помещался вблизи селения Холодная Балка на берегу Хаджибейского лимана, у одного из входов в знаменитые одесские катакомбы. Выемки камня образовали просторный — метров сто в длину и в ширину — «двор» с высокими стенами, прорезанными подземными коридорами. С внешним миром «двор» соединяется щелью–туннелем. Когда пришлось отходить из Выгоды, мы решили, что лучшего места для КП, чем это, на новом рубеже не найти.

Командующему и члену Военного совета тоже понравилось. как мы тут устроились. Выслушав мой доклад об обстановке, они обещали в ближайшее время пополнить дивизию людьми, помочь боеприпасами.

Я спросил контр–адмирала Жукова, какие будут указания по дивизии. Он усмехнулся вдруг и сказал:

— Эх, Василий Фролович! Мне ли, моряку, давать вам, генералу, указания, какой полк куда поставить! Вот, если б дело было на море…

Надо сказать, что, кроме единственного случая в день вступления Жукова в командование оборонительным районом (об этом я упоминал выше), он действительно никогда не ставил сухопутным частям какие‑либо задачи, минуя командующего армией.

Командованию OOP представились вызванные мною на КП командиры двух ближайших полков. 90–м стрелковым командовал теперь майор Тимофей Денисович Ьелюга. Он появился весь в бинтах, с рукой в гипсе. Но когда старшие начальники предложили ему отправиться в госпиталь, отказался наотрез. В тот день Белюга, уже будучи ранен, попал при объезде участка полка под сильный минометный обстрел. Адъютант и врач, находившиеся с ним в машине, были убиты. Самому Тимофею Денисовичу на этот раз повезло.

Глядя на широкое, грубоватое лицо Белюги, на крепкую и ладную его фигуру, не утратившую даже под бинтами некоторой щеголеватости, я вспомнил, как нашли мы этого отличного боевого командира у себя же в дивизии. Когда увезли в госпиталь Опарина, а из штаба армии дали понять, что нового командира в 90–й полк немедленно прислать не могут, кто‑то из наших дивизионных штабистов не очень уверенно предложил:

— А что, если выдвинуть Белюгу — заместителя командира сто шестьдесят первого полка по материально–техническому обеспечению? Он человек неустрашимый. решительный…

Я знал Белюгу лишь отдаленно, но за эту характеристику ухватился: названы были качества, имевшие в той обстановке первостепенное значение. Тут же мне вкратце рассказали несколько историй про Белюгу, относившихся к тому времени, когда меня еще не было в дивизии. Раз он где‑то у Днестра разгромил силами комендантского взвода внезапно ворвавшийся в село отряд вражеских мотоциклистов. В другой раз сумел организовать отпор фашистским танкам. Случаи были в общем обыденные, однако из них явствовало, что полковой хозяйственник, если он оказывался где‑то старшим, смело брал на себя командование, действовал решительно и врагу спуску не давал.

Когда я предложил майору Белюге вступить в командование 90–м полком, он согласился без особых колебаний: раз, мол, надо, я готов. Выдвижение оказалось удачным. Тимофей Денисович командовал полком до конца обороны Одессы, а потом и под Севастополем, где он, уже зимой, выбыл из строя после тяжелого ранения.

Новым командиром 161–го полка (четвертым с начала войны), которого я также представил командованию района, был Александр Григорьевич Капитохин, призванный из запаса. Он —участник гражданской войны, орденоносец, но за долгую работу в Главсевморпути отвык от армии, кое в чем отстал. Я понимал, как трудно ему командовать полком после огромного перерыва, однако на то, что пришлют кадрового полковника, в Одессе рассчитывать не приходилось.

Полевая почта порадовала письмом от Сереброва, Соколова, Бойко и других наших раненых товарищей. Они уже в тыловом госпитале, в Сталинграде, который из осажденной Одессы казался невероятно далеким. Но наши друзья и там жили делами дивизии — желая нам боевого успеха и передавая множество приветов, они писали, что с нетерпением ждут возвращения в строй. Недолго мы провоевали вместе, но тех, кто пережил августовские бои, память о них связала накрепко. И я вновь и вновь говорил себе: наверное, потому и удалось тогда выстоять, что полками командовали такие люди, как Серебров и Соколов, что бойцов воодушевляли такие герои–политработники, как Бойко…

Не успел порадоваться за выздоравливающих соратников — пришла печальная новость. Начсандив до–дожил, что в Одессе скончался раненный в конце августа старший лейтенант Долгий, бесстрашный командир тринадцатого разведбатальона.

Когда я принял дивизию, было в этом батальоне человек полтораста, потом стало гораздо меньше. Всем приходилось тяжело, но им — часто тяжелее других. А Долгого я, кажется, никогда не видел не раненным — то хромает, то на перевязи рука… И вот окончил свой путь этот героический труженик войны.

Приказываю начальнику штаба ночью снять разведбатальон с передовой и отправить на машинах в город. Пусть бойцы отдадут последний долг своему командиру.

Вскоре едем в Одессу и мы с комиссаром — вызвали на заседание Военного совета армии. От Холодной Балки до города всего километров пятнадцать, но я еще не был в Одессе с тех пор, как принял дивизию. Едва выехав, попадаем под артиллерийский налет. Дорога изрыта воронками, которые очень трудно объезжать в кромешной тьме. В городе повсюду следы варварских бомбежек, мрачные развалины. На темных улицах — ни души.

Штаб армии помещался в подвалах бывшего шустовского коньячного завода. Здесь и заседал в ту ночь Военный совет, подводя итоги боев последних недель. Командарм Г. П. Софронов откровенно говорил о трудном положении с боеприпасами, с резервами для пополнения частей. Но упор делал на недостатки, устранение которых зависит от нас самих: плохо ведется разведка, не все возможное сделано для укрепления оборонительных рубежей, не всегда прикрываются стыки, чем и пользуется противник…

Общий тон заседания — строгий, суровый, как сурова окружающая нас обстановка. Но сквозь все это проступает неуловимо передающееся от одного к другому ожидание событий, которые — всем хочется в это верить — должны изменить положение под Одессой к лучшему. Недаром сюда переброшено морем целое соединение— 157–я стрелковая дивизия. Как и где использует ее командование района? Хорошо, если бы усилили наш Западный сектор. Тогда можно было бы не только увереннее удерживать свои позиции, но и оттеснить врага подальше от города.

Но для контрудара был избран Восточный сектор. Кроме 157–й, в нем приняла участие 421–я дивизия, сформированная в Одессе.

Мы в Западном секторе официально ничего не знали о готовящейся операции. Но кое–какие признаки этой подготовки поддерживали в нас предчувствие приближающихся значительных событий. И я не удивился, а только очень обрадовался, когда утром 22 сентября полковник Николай Иванович Крылов позвонил из штаба армии:

— Началось! Наши пошли в атаку!

Тщательно подготовленный контрудар оправдал возлагавшиеся на него надежды. Враг, захваченный врасплох, понес очень большие потери и был отброшен на несколько километров, утратив важные позиции на подступах к Одессе. Огромное значение имело уже то, что фашисты лишались возможности держать порт и жилые кварталы под артиллерийским обстрелом.

Мне не пришлось в ближайшие после этого дни побывать в городе. Но о том, как воодушевило одесситов успешное контрнаступление, можно было судить и по приподнятому, прямо‑таки ликующему настроению рабочей делегации, которая вечером 25 сентября прибыла к нам в дивизию с подарками для бойцов.

Ночь выдалась не из спокойных, на передовой шла интенсивная перестрелка. Однако делегаты хотели обязательно сами вручить красноармейцам подарки на переднем крае. Распределившись по полкам и батальонам, они провели ночь в окопах с бойцами, рассказывали им, как живет и трудится, как помогает фронту героическая Одесса.

В составе делегации была пожилая работница трамвайного парка, и я записал, как ее зовут: Акулина Ивановна Кравченко. В траншее она по–матерински расцеловала встретившегося красноармейца. Оказалось, что это ее недавний товарищ по работе, тоже одесский трамвайщик.

К утру делегаты вернулись на КП дивизии. Когда мы фотографировались на память, у всех на глазах был сбит фашистский самолет–разведчик, рискнувший спуститься довольно низко. Через несколько минут мне доложили: самолет сбил пулеметчик 241–го полка красноармеец Кузменко. Назвав эту фамилию посланцам одесских рабочих, я подчеркнул, что пулемет, который сейчас так хорошо сработал, изготовлен в Одессе уже в дни вражеской осады.

Прощаясь с гостями, мы просили их приезжать еще. Секретарь горкома партии Василий Федорович Гунчук, возглавлявший делегацию, обещал в начале октября привезти в дивизию теплое белье. Он не сомневался, что оно нам тут понадобится. Да и сами мы были уверены, что зимовать предстоит на одесских рубежах. 95–я дивизия первой в Приморской армии начала хозяйственную подготовку к зиме. Когда на фронте становилось потише, бойцы копали на заброшенных полях картошку, солили капусту, запасались соломой для утепления землянок.

После контрудара в Восточном секторе, показавшее го, что защитники Одессы способны не только сдерживать врага, но и отбрасывать его назад, все почувствовали себя как‑то спокойнее, еще более окрепли духом.

157–я дивизия, как я и надеялся, предназначалась в дальнейшем для усиления Западного сектора. В ночь на 27 сентября один ее полк занял оборону между нашей дивизией и 25–й Чапаевской.

При передаче новому соседу участка 90–го полка я познакомился с комдивом 157–й полковником Д. И. Томиловым, человеком моего поколения, тоже участником гражданской войны. Народ в его дивизии был настроен по–боевому. Все гордились, что уже приняли участие в контрударе в Восточном секторе, и надеялись не засидеться в обороне и тут. Для таких надежд были основания — в нашем и Южном секторах началась подготовка к контрудару, в котором должны были участвовать части трех дивизий.

90–й полк, выведенный пока в тыловой район, получил время для приведения себя в порядок, в чем он весьма нуждался. В ночь на 30 сентября вывели во второй эшелон и 161–й полк. Однако отдыхать ему не пришлось — на следующий же вечер полк вернулся на передний край. Противник сосредоточивал к юго–западу от Одессы крупные силы, и наше командование принимало меры для отражения возможной попытки прорыва к городу с этого направления.

А наш контрудар, не раз откладывавшийся из‑за недостатка боеприпасов, начался только 2 октября. И наносился он теперь с ограниченными целями. Участвовали в нем лишь 25–я Чапаевская и 2–я кавдивизня. Мы поддерживали их со своего левого фланга двумя дивизионами артиллерии.

Атаке предшествовали залпы гвардейского дивизиона «катюш». Они только недавно появились под Одессой. Как действует это новое оружие, на что оно способно, мы знали тогда лишь понаслышке.

Помню, как командир 57–го артполка старый артиллерист А. В. Филиппович, радостно возбужденный, кричал в телефонную трубку на своем НП:

— На позициях противника ничего не видно от дыма!.. Наша пехота поднялась, пошла!..

Огонь «катюш» ошеломил фашистов, заставил еще до подхода нашей пехоты оставить первую траншею. На участке контрудара враг понес большие потери, и наши части продвинулись на километр–полтора.

Среди захваченных трофеев было 44 орудия. Цифра эта покажется особенно значительной, если вспомнить, как небогаты артиллерией были мы сами. Большую часть этих пушек привели на буксире наши танкисты, прорвавшиеся в расположение противника дальше пехоты. Кстати, надо оговориться, что боевые машины, которые мы называли танками, были в основном просто гусеничными тракторами «ЧТЗ», которые одесские рабочие обшили броней.

Наши части врубились в позиции противника клиньями, которые он тщетно пытался срезать. Контрудар в целом был успешным. Но, как я уже сказал, в нем участвовало гораздо меньше сил, чем предполагалось. И цель его заключалась теперь главным образом в том, чтобы ввести противника в заблуждение относительно наших дальнейших намерений. Впрочем, об этом даже мы, командиры соединений, узнали лишь несколько позже.

Утром 5 октября раздался телефонный звонок из штаба армии. Полковник Н. И. Крылов просил меня немедленно приехать. Я сразу понял, что на это есть какая‑то совершенно особая причина: в дневное время командиров дивизий никогда не отрывали от командных пунктов.

При въезде в город бросились в глаза баррикады, перегородившие улицы. Во многих местах мостовые засыпаны битым камнем от разрушенных зданий — людям, видно, уже не до того, чтобы наводить чистоту. Но трамвай ходит, открыты магазины, школьники спешат на занятия, свеженькие афиши рекламируют новые кинофильмы… Все эти признаки продолжающейся обычной городской жизни, на которые раньше можно было не обратить внимания, сейчас кажутся очень важными.

В штабе армии встречаюсь с командирами других соединений и частей. Полковник Крылов объявляет, что ему поручено информировать нас об обстановке, сложившейся на Южном фронте. Бои идут в районе крымских перешейков. Враг пытается ворваться в Крым, и сил 51–й армии, которая там находится, недостаточно для обороны полуострова. В этих условиях становится невозможным дальнейшее обеспечение боевых действий нашей армии на одесском плацдарме. Поэтому Ставка приняла решение оставить Одессу, а Приморскую армию использовать для обороны Крыма…

Когда мы услышали это, в первые минуты никто не мог от волнения вымолвить слова.

Два месяца мы обороняли Одессу, все крепче веря, что сумеем ее отстоять. Под стенами города уже были разгромлены несколько фашистских дивизий. Последние наши контрудары убедительно показали, что, несмотря на неравенство сил, мы способны теснить врага, отбрасывать его назад. В самые тяжелые дни обороны мы твердо знали, что будем стоять насмерть, драться до последнего. О том, чтобы уйти отсюда, эвакуироваться, не было и мысли. И трудно было смириться с тем, что теперь это необходимо, неизбежно.

Информация, которую сделал полковник Крылов, была предварительной, и мы не имели права с кем‑либо ею делиться. И хорошо, что так: требовалось какое-то время, чтобы самим осмыслить неожиданную новость.

В 22 часа 6 октября командиров и комиссаров соединений и частей собрал Военный совет OOP. Контр–адмирал Г. В. Жуков подробно изложил директиву Ставки и дал указания о порядке эвакуации. Тогда предполагалось, что из‑за недостатка транспортов придется эвакуировать дивизии поочередно, причем нашу — последней. Жуков подчеркнул, что она должна стойко обороняться до конца.

Потом настали день и час, когда можно было довести все это до командиров и комиссаров полков. Глухой ночью собрались они на КП дивизии (уже перенесенном из Холодной Балки в Усатово, ближе к городу). Я познакомил их с обстановкой, с решением Ставки… В темном, почти не освещенном помещении (наш движок не действовал) наступила тягостная тишина. Белевшие передо мною лица боевых товарищей отражали те же чувства, которыми был охвачен и я, когда узнал то, о чем сообщил теперь им.

Но я верил, что сознание воинского долга и привычка повиноваться приказу помогут им побороть это вполне понятное волнение, сосредоточиться на практических задачах. А задачи были нелегкие — сочетать стойкую оборону с подготовкой к оставлению своего рубежа, исключив возникновение какой бы то ни было паники. Следовало быть готовыми и к тому, что ориентировочные сроки эвакуации могут резко измениться в случае осложнения обстановки.

Я рассказал, как мыслится организовать выход из боя, погрузку на корабли. Но еще далеко не все было ясно мне самому. Вывод войск с изолированного приморского плацдарма, оказавшегося в глубоком тылу врага, был делом совершенно новым, в котором никто из нас не имел опыта.

Эвакуация Приморской армии началась с отправки 157–й стрелковой дивизии, прибывшей меньше месяца назад. Как самая полнокровная, лучше всех других оснащенная, она была особенно нужна в Крыму.

В эти дни генерал–лейтенанта Г. П. Софронова, тяжело заболевшего, сменил на посту командарма генерал–майор И. Е. Петров, командовавший последние недели Чапаевской дивизией. Уточнив транспортные возможности, он выдвинул новый вариант эвакуации армии: не последовательный, а одновременный вывод из боя всех соединений (под прикрытием арьергардов), форсированный марш войск к порту, предельно быстрая погрузка, на транспорты, выход которых в море прикрывает авиация с крымских аэродромов.

Этот план был рассчитан на то, что наши действия окажутся для противника внезапными (при постепенной эвакуации вероятность ее раскрытия врагом была очень велика), и позволял в случае успеха полностью сохранить личный состав. Но он требовал исключительной организованности, продуманности всех деталей, тщательной, скрытной подготовки. И приходилось жертвовать многим из армейского имущества, ибо перевезти его за несколько часов в порт и погрузить не было никакой возможности. Да и не хватило бы для этого транспортов.

10 октября новый командарм приехал ко мне на КП, чтобы посоветоваться по поводу всего этого. Я решительно поддержал его план, в котором видел большие преимущества. Как мне известно, Иван Ефимович Петров, прежде чем принять окончательное решение, советовался и с другими командирами дивизий.

12 октября Военный совет армии отдал приказ об общей эвакуации войск в ночь на 16 октября. Мне он был вручен 14–го. Начало отхода главных сил назначалось ца 19 часов, арьергардов— на 21 час. Главные силы должны были закончить погрузку на транспорты в 2 часа ночи, части прикрытия — в 4 часа.

Таким образом, марш в порт и погрузку дивизии предстояло провести примерно за шесть–семь часов, и притом в темноте. Таким же временем располагали снимавшиеся с фронта одновременно с нами 25–я и 421–я дивизии, другие части армии и Одесской военно–морской базы.

К моменту получения приказа с точными сроками эвакуации подготовка к ней в основном была закончена. Мы провели ее, продолжая бои. 9 октября началось и к 12–му было окончательно отражено очередное наступление противника, вновь пытавшегося прорвать нашу оборону. Чтобы враг ничего не заподозрил, нужно было и впредь поддерживать установившийся режим огня, освещать передний край противника ракетами, делать все, что делалось на фронте обычно.

В батальоны прикрытия были направлены представители штаба п политотдела. От командиров подразделений мы потребовали организовать отход так, Чтобы не отстал ни один боец, не была потеряна ни одна винтовка. Дабы не заблудиться на марше через город темной осенней ночью, командиры накануне отхода проехали от передовой до порта по своим маршрутам. Через каждые 200 метров выставлялись «маяки» с фонарями и окрашенные в белый цвет фанерные щиты. Кроме того, за, несколько часов до выхода дивизии из боя дорогу посыпали мелом.

Для эвакуации 95–й дивизии предназначались транспорты «Армения», «Калинин» и тральщики. 15 октября днем я поехал в порт посмотреть выделенный нам участок погрузки. С плавсредствами все обстояло как будто нормально, но обстановка в порту и особенно на прилегающих к нему улицах меня встревожила. Здесь скапливалось слишком много людей, а главное — машин и повозок, кое–где уже трудно было пройти. А ночью по этим улицам предстояло проследовать к причалам всей Приморской армии.

У порта я повстречался с новым командиром 25–й дивизии Трофимом Калиновичем Коломийцем, который также был обеспокоен всем этим и пытался навести некоторый порядок. Мы с ним вместе позвонили командарму И. Е. Петрову и, поделившись своими тревогами, попросили поручить кому‑то расчистку подъездных путей к порту.

Как раз в это время неприятельская авиация, обнаружив скопление машин и людей, начала бомбить порт. Первая группа самолетов снизилась было метров до ста, обстреливая причалы и улицы из пушек и пулеметов. Однако в порту и поблизости оказалось очень много зенитных средств, дружно открывших сильный огонь. Несколько самолетов было сбито.

К вечеру я возвратился в дивизию и, в последний раз все проверив, отправился на командный пункт контр–адмирала И. Д. Кулешова, который руководил погрузкой войск на суда.

Наступала ночь. Противник обстреливал город зажигательными снарядами. Возникали пожары и на обширной территории порта. Их тушили, но огонь появлялся, вновь и вновь. Возможно, это действовала вражеская агентура, давая ориентиры для фашистской авиации.

Около 22 часов начинают прибывать в порт полки нашей дивизии. Командиры один за другим докладывают, что все люди налицо и с ними вся артиллерия, все минометы, танкетки, бронемашины.

Приступаем к погрузке. В 3 часа 30 минут 16 октября «Армения», имея на борту 5 тысяч человек, выходит в море. Вслед за нею покидает порт «Калинин».

Ждем подразделений прикрытия. Придут ли они? Сумеют ли оторваться от противника, если он двинется следом за нами?

В 4 часа 15 минут на опустевших причалах появляются красноармейцы первого батальона 161–го полка. Вот и их командир капитан Катрич. Опирается на палку—он уже давно хромает после ранения в ногу. Никогда еще я не был так рад его видеть.

Вслед за батальоном Катрича спешит минометная рота. Подходит прикрытие 241–го полка. Догоняют товарищей отдельные отставшие бойцы…

От причала отходят тральщики с подразделениями прикрытия. Проводив их, мы с офицерами штаба идем на ожидающий нас катер–охотник. Около 5 часов утра догоняем в море свою дивизию.

Одесса осталась за кормой. Смотреть на нее было невыразимо тяжело. Плохо утешало даже сознание того, что в Крыму мы сейчас еще нужнее.

Герой Советского Союза гвардии полковник А. Т. ЧЕРЕВАТЕНКО

ЛЕТЧИКИ ОДЕССЫ

Война застала 69–й истребительный авиационный полк у Днестра. Но когда мы, летчики, утром 22 июня собрались по тревоге на своем аэродроме, никто, конечно, не представлял, как развернутся здесь в ближайшие месяцы военные события и в каких условиях предстоит нам защищать с воздуха этот большой южный город.

А началось все довольно обыденно. В воздух поднялось дежурное звено И-16 — это были основные наши боевые машины. Остальные самолеты быстро рассредоточили по границе аэродрома и замаскировали. Всего в полку насчитывалось около 70 самолетов, в том числе несколько машин типа МИГ-3, ЯК-1, Р-5. На следующий день каждая из четырех эскадрилий перешла на отдельный аэродром.

Первые три дня войны фашистская авиация не на" летала на Одессу. 25 июня шесть бомбардировщиков подошли к городу со стороны моря. Наших истребителей тогда в воздухе не было. Зенитчики сперва молчали, — очевидно, не были уверены, что это противник, и открыли огонь лишь тогда, когда самолеты начали бомбить район авиагородка. Поднялись в воздух наши «ястребки». Однако в тот раз враг ушел безнаказанно. Это был для нас серьезный урок.

В те дни в командование полком вступил майор Лев Львович Шестаков. Ему было всего двадцать пять лет. Но меньше всего мы думали о том, что наш командир моложе значительной части своих подчиненных.

Шестакова в полку знали уже давно как заместителя командира, а я — еще и как командира эскадрильи в Северо–Кавказском военном округе, на базе которой потом сформировался 69–й полк. Человек простой, душевный и очень смелый, Лев Львович был летчиком по истинному призванию. Сын потомственного железнодорожника, он учился в институте инженеров путей сообщения, но с третьего курса ушел в школу военных летчиков — неудержимо потянуло в небо. Школу окончил с отличием на год раньше срока. Потом добровольцем воевал в Испании, о чем напоминали два его ордена. Словом, мы гордились своим молодым командиром, и эта гордость стала еще больше, когда мы сами увидели его в воздушных боях.

Фашистские летчики вели себя в начале войны нагло. Нередко снижаясь до бреющего полета, они обстреливали все, что попадалось на их пути. Но мы скоро отучили от этого гитлеровских воздушных разбойников. Разгромили одну, другую группу немецких бомбардировщиков, и враг стал осторожнее — начал прятаться за облаками, использовать туман, сумерки, ночь.

Незабываемы первые наши бои, первые победы…

Одну из них одержало звено лейтенанта Виталия Топольского (вместе с ним были лейтенант Серогодский и младший лейтенант Педько). Звено поднялось навстречу шести «Хейнкелям-111», которые, как и 25 июня, на рассвете шли к Одессе с моря. Но в этот раз все было иначе. Тройка «ястребков», несмотря на сильный огонь «хейнкелей», смело сблизилась с ними, и лейтенант Топольский начал атаку. Загоревшийся фашистский бомбардировщик рухнул в море. Затем были сбиты еще два. Эти упали уже на берегу. Ни одному самолету не удалось прорваться к городу.

Этот бой показал, что мы можем не только срывать замыслы врага, не только отгонять, но и уничтожать его, даже если нас в воздухе гораздо меньше.

А через несколько дней шесть наших летчиков — в их числе был и я — перехватили девятку фашистских бомбардировщиков, пытавшихся выйти к городу над сушей. Стремительной атакой мы разбили их строй, заставили беспорядочно сбросить бомбы над чистым полем. Три из девяти бомбардировщиков были сбиты.

Количество боевых вылетов увеличивалось с каждым днем. Прикрывая с воздуха Одессу, мы в то же время вели разведку, сопровождали свои бомбардировщики.

А когда фронт приблизился к Днестру, начали вылетать на штурмовку фашистских наземных войск. Выделенные для этого эскадрильи подсаживались на прифронтовые аэродромы.

Затем потребовалось прикрывать отход наших войск на левый берег Днестра. Гитлеровцы особенно настойчиво пытались уничтожить мост у Бендер, но его надежно охраняла эскадрилья майора Капустина, временно базировавшаяся на тираспольский аэродром.

13 июля враг потерял в районе Бендерского моста два бомбардировщика. 15 июля, перед очередным налетом на него, шестерка «мессершмиттов» попыталась блокировать наш аэродром. Но четыре «ястребка», уже находившиеся в воздухе, не подпустили бомбардировщиков к цели.

В этот день мы потеряли младшего лейтенанта Дмитрия Иванова. Он был атакован, когда сам поймал в прицел фашистский самолет и открыл по нему огонь. Я видел с земли, как «ястребок» Иванова перевернулся и стал падать. «Прыгай, Митя! Скорее прыгай!» — кричали мы товарищу, словно он мог нас услышать. И от самолета действительно отделился темный комочек. На душе стало легче — теперь только б раскрылся парашют!.. Но раскрыть его Иванов не смог — в воздушном бою у него были перебиты обе руки.

Так погиб наш товарищ. А мост, еще нужный советским войскам, оставался невредимым, переправа продолжала действовать.

В конце июля мы наносили удары по фашистским войскам в днестровской излучине южнее Дубоссар. Враг нес немалые потери, но к 25 июля ему удалось навести переправу. Однако в тот же день мы ее разбили.

Когда возвращались на свой аэродром, я заметил между облаками несколько «мессершмиттов». Едва успел предупредить товарищей, как два Ме-109 атаковали «ястребок» младшего лейтенанта Симкина — он был сзади. Я пошел ему на выручку, и один «мессер» отвернул. А второй уже открыл по Симкину огонь. Даю длинную очередь. «Мессер» переворачивается и начинает падать. Но и самолет младшего лейтенанта сильно поврежден, сваливается в штопор…

В другой раз группу истребителей повел на штурмовку комиссар полка Н. А. Верховец. Был сильный заградительный огонь, и один снаряд попал в самолет старшего лейтенанта Николая Голубева. Раненный осколком в ногу, летчик нашел в себе силы сделать еще один заход, а потом, превозмогая боль, дотянул до своей территории. Как ни старались врачи, Голубев остался хромым. Однако он вернулся в строй и потом командовал в нашем полку эскадрильей.

Несмотря на упорное сопротивление наших войск, враг приближался к Одессе.

Пока бои шли на дальних подступах к городу, с 69–м полком взаимодействовали два других полка 21–й смешанной авиадивизии. Они базировались сперва за Днестром и отошли потом на восток вместе с войсками Южного фронта. Наш полк, оставленный для защиты Одессы, стал единственной истребительной авиационной частью Приморской армии.

Близость фронта накладывала свой отпечаток на все, В августе уже почти ни один вылет, какова бы ни была его основная задача, не обходился без воздушного боя. И нередко мы несли потери.

8 августа группа истребителей сопровождала морские самолеты МБР-2 (их эскадрилья базировалась неподалеку в лимане). Моряки удачно отбомбились, но на обратном пути были атакованы «мессершмиттами». Казалось, не уйти от них старым, тихоходным самолетам. Однако мы надежно прикрывали своих товарищей. Рухнул на землю Ме-109, срезанный точным огнем майора Юрия Рыкачева, еще один сбил лейтенант Шепоткин. Но досталось и нам: был поврежден самолет летчика Иконникова, а сам он ранен. С невероятным трудом Александр Иконников довел машину до аэродрома, но при заходе на посадку силы его иссякли, и неуправляемый самолет врезался в землю.

В тот же день при вылете на штурмовку первая эскадрилья потеряла своего боевого комиссара старшего политрука Николая Алексеевича Пискунова. Истребители уже возвращались с задания, когда из‑за облаков неожиданно выскочили два Ме-109. Самолет Пискунова шел сзади, на него и пришелся удар… Военком полка батальонный комиссар Н. А. Верховен, который тоже участвовал в этом вылете, бросился на выручку, но было уже поздно — загоревшийся «ястребок» падал к земле. Однако и фашистский самолет был сбит.

Комиссар Пискунов был отважным воздушным бойцом. За полтора месяца, которые довелось ему воевать, он совершил 120 боевых вылетов, в том числе 45 — на штурмовку, сбил в воздушных схватках три вражеских самолета. Не могу не сказать здесь о его жене Марине Митрофановне. Она накрепко связала свою жизнь с городом, за который сражался муж, и работает сейчас директором 20–й одесской средней школы. Там создан небольшой музей 69–го авиаполка. Побывав в школе осенью 1966 года, когда отмечалось 25–летие обороны Одессы, я был растроган тем, что ребята, родившиеся много лет спустя после войны, знают моих однополчан, их боевые дела…

…Мы поклялись втомстить за гибель Пискунова и начали расчет с врагом за него на следующий же день. Девятка истребителей, которую вел командир полка, перехватила в воздухе двадцать фашистских бомбардировщиков, летевших к Одессе. Гитлеровцы не выдержали нашего натиска и повернули обратно. Но ушла лишь половина. Девять бомбардировщиков стали чадящими кострами на земле. Два из них сбил майор Шестаков.

Одесса уже была осажденным городом. Чтобы дать представление о том, какого напряжения достигали в августе воздушные бои, расскажу немного подробнее об одной жаркой схватке.

23 августа восемь И-16 — их вели командир четвертой эскадрильи капитан Елохин, ее комиссар старший политрук Куница, летчики Королев, Маланов, Алелюхин, Засалкин, Твеленев и я — штурмовали фашистские войска в районе Раздельной. Мы уже сделали один заход, когда появилось одиннадцать фашистских истребителей. Завязался воздушный бой, длившийся 25 минут. Он памятен мне как суровое испытание.

В самом начале сбили по «мессеру» Елохин и Куница. Но прилетели еще шесть «мессершмиттов»… Фашисты наваливались со всех сторон. А мы, стараясь изматывать их на виражах, а иногда и на вертикалях, прикрывая друг друга огнем, упорно оттягивали бой к своей территории.

За моим самолетом увязались сразу три Me-109. Уловив момент, когда они приблизились к дистанции действительного огня, я убрал газ и сделал замедленную бочку. Немцы, не успев отреагировать на мой маневр, проскочили мимо, так и не открыв прицельного огня. Тут я увидел, что два других «мессершмитта» атакуют Маланова. Но на выручку уже пошел Иван Королев. Одного «мессера» он сбил, другой поспешил отвернуть.

Теперь опасность нависла над Иваном Засалкиным — два фашистских самолета зашли в хвост его машине; Заметив их, он резко взял на себя ручку и непроизвольно ввел «ястребок» в штопор. «Мессеры» устремились за ним. Я был еще далеко, но чтобы хоть припугнуть фашистов, дал по ним очередь из всех огневых средств. Один отвернул, другой продолжал преследовать Засалкина. Я погнался за «мессершмиттом», дистанция быстро сокращалась. И все же я опоздал. Засалкин справился со штопором и выводил самолет из пикирования, но в этот момент попал под огонь врага… Минутой позже этот «мессершмитт» был мною сбит.

На выходе из атаки и я попал под огонь. Снаряд пробил бензобак, бензин потек прямо мне на ноги, кабина наполнилась удушливыми парами, стало нечем дышать. Пришлось выйти из боя и открыть фонарь. Я стал планировать в направлении своего аэродрома, каждую секунду ожидая, что кабину охватит пламя. Но пожар, казавшийся неминуемым, все же не возник — обошлось. Однако за моей подбитой машиной увязался фашистский летчик, прельстившийся возможностью легкой победы. И мне бы несдобровать, не выручи меня Алексей Алелюхин — он сбил этого фашиста.

В конце концов мы оказались там, где нас могли поддержать одесские зенитчики, и уцелевшим фашистским самолетам не оставалось ничего другого, как убраться восвояси.

В этом бою у противника был очень большой численный перевес, не говоря уж о том, что Ме-109 превосходили И-16 в скорости. Но победителями вышли мы. Семеро из восьми участников неравного поединка были впоследствии удостоены звания Героя Советского Союза (конечно, не за один этот бой).

Следующий день — 24 августа — был еще более напряженным. До полудня в нашей четвертой эскадрилье почти каждый летчик имел уже по три — пять вылетов. И только младший лейтенант Алексей Сидоров ни одного: у него не было в тот день самолета. Сидоров все ходил вокруг командира полка, упрашивая разрешить ему кого‑нибудь подменить.

— Сколько у вас было сегодня вылетов? — спросил майор Шестаков меня.

Я ответил, что пока пять.

— Если понадобится лететь еще, дайте самолет Сидорову, а сами отдохните.

Скоро потребовался срочный групповой вылет. Все, кого касалась команда, запустили моторы и пошли на взлет. Сидоров чуть–чуть задержался… А по аэродрому открыла огонь вражеская дальнобойная батарея, и снаряд попал в разбежавшийся уже самолет. Раненого Сидорова вытащили из горящей машины, которая тут же взорвалась. Спасти жизнь Алексея не удалось — он умер через несколько дней в госпитале.

Мы тяжело переживали этот обидный случай. Вспоминали, как молодой летчик всегда рвался в бой, как стремился ни в чем не отстать от других. Четвертая эскадрилья считалась в полку эскадрильей ночников — здесь все отлично владели навыками ночного полета, что очень пригодилось в осажденной Одессе. Один Сидоров не был пока допущен к ночным полетам. Командир полка, относившийся к этому строго, собирался сам его проверить. А однажды ночью должен был вылететь по тревоге лейтенант Ратников, но на его машине почему-то не запустился мотор. Сидоров, находившийся поблизости, мгновенно вскочил в другой самолет и взлетел вместо Ратиикова. После того как появившиеся над городом бомбардировщики были отогнаны, он отлично произвел посадку. Майор Шестаков сперва поругал Сидорова, а затем поздравил с успешным ночным вылетом. Это было за несколько дней до гибели летчика…

В полку все больше значили каждый летчик и каждая боевая машина. Даже при предельной нагрузке мы часто оказывались не в состоянии одновременно обеспечить и сопровождение бомбардировщиков, и разведку, и прикрытие города и порта, и штурмовку вражеских войск по заявкам стрелковых дивизий.

Во второй половине августа мы начали наконец получать подкрепление. Из ВВС Черноморского флота были приданы полку эскадрилья И-16 под командованием капитана Ф. И. Демченко, а также несколько самолетов ЯК-1 и И-15 и группа штурмовиков ИЛ-2. Флотскиелетчики быстро освоились в одесской обстановке, и мы зажили единой боевой семьей.

Флотские штурмовики (их группу возглавлял лейтенант Кутейников) летали не только вместе с истребителями, но и самостоятельно. «Илы», вооруженные реактивными снарядами, наносили врагу большой урон, хотя возвращались часто с многочисленными пробоинами. Кому‑то пришла мысль использовать «илы» для нарушения связи в тылу противника. К самолету подвешивался на тросе крюк–кошка. Обнаружив где‑нибудь проводную связь, летчик снижался, выпускал трос с крюком и рвал провода.

Почти сразу после прибытия, 28 августа, морские летчики провели напряженный бой с большой группой вражеских истребителей. По самолету сбили Ф. И. Демченко и В. Н. Вольцефер, а третий уничтожил таранным ударом летчик И. С. Берешвили. Он погиб, спасая жизнь своему командиру.

Тяжело пришлось 28 августа и командиру нашего полка, который все время вылетал на боевые задания лишь немногим реже рядовых летчиков. В этот раз он вел звено, в составе которого были командир эскадрильи М. Е. Асташкин и летчик Г. И. Педько. Они встретились и приняли бой с шестеркой Ме-109. С первого захода майор Шестаков сбил один «мессершмитт», но тут же сам был атакован и на серьезно поврежденном самолете вышел из боя. Тем временем Асташкин сбил еще один «мессер», а затем тоже оказался атакованным. Младший лейтенант Педько выручил командира эскадрильи, прикрыв его своим самолетом, который, попав под прицельный огонь, был сильно поврежден. После этого капитан Михаил Егорович Асташкин сумел прикрыть оба поврежденных самолета, сопровождая их до посадки. Шестаков сел благополучно. Машина Педько у самой земли загорелась, а на земле взорвалась. Но летчик уцелел, успев за какие‑то мгновения до этого выскочить.

И этот неравный бой наши летчики закончили с честью. Но после него майор Шестаков окончательно утвердился в мысли, которую уже давно вынашивал: следует отказаться от традиционного звена, состоящего из трех самолетов, и ввести в боевые порядки новую тактическую единицу — пару истребителей, а в звене иметь четыре машины. Командующий ВВС Одесского оборонительного района комбриг В. П. Катров одобрил идею Шестакова, и она начала претворяться в жизнь.

29 августа комиссар эскадрильи старший политрук Семен Андреевич Куница, будучи в группе прикрытия во время вылета на штурмовку, вступил в бой с четверкой Me-109. Сбив один из них огнем, Куница таранил второй ударом плоскости и тоже уничтожил. Самолет комиссара перешел в штопор, выйти из которого не хватало высоты. Куница выбросился с парашютом над линией фронта, но приземлился уже мертвым: гитлеровцы открыли по нему ружейно–пулеметный огонь…

Комиссара Семена Куницу знали в осажденной Одессе многие. «Подлинным народным героем является старший политрук летчик Куница, — писал о нем в одной из статей командующий оборонительным районом контр-адмирал Г. В. Жуков. — У него 150 боевых вылетов и шесть сбитых «юнкерсов» и «мессершмиттов». Семену Андреевичу посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. Бойцы 25–й Чапаевской дивизии, на глазах которых он погиб, похоронили его с большими почестями.

В полосе Чапаевской дивизии враг наступал крупными силами. В течение дня истребители десять раз вылетали на штурмовку наступающих фашистских войск. Группы водили майор Шестаков, комиссар Верховец, заместитель командира полка Рыкачев, командиры эскадрилий. Напряжение было предельным, но мы видели, что помогаем чапаевцам отбить вражеский натиск.

Начальник штаба полка майор В. С. Никитин побывал на КП дивизии, где его радостно встретил комдив генерал–майор И. Е. Петров (ставший в октябре командующим Приморской армией). Вместе они пришли к выводу, что целесообразно снабдить летчиков закодированной картой полосы обороны дивизии. Кроме того, была установлена прямая телефонная связь между дивизией и 69–м полком.

Наше взаимодействие с чапаевцами продолжалось, и вот как оценивал боевую работу истребителей генерал–майор И. Е. Петров в письме командиру одной из эскадрилий полка:

«Умело штурмуя живую силу, обозы и транспорт, подавляя систему огня противника, летчики В–ашего подразделения содействовали частям дивизии в выполнении поставленных задач. Личный состав дивизии выражает свою красноармейскую благодарность лучшим друзьям— летчикам. Летчики действительно работали и работают прекрасно».

Хочется привести также письмо командира 421–й стрелковой дивизии полковника Г. М. Коченова. Оно касается уже сентябрьских боев, которые были еще более ожесточенными:

«…Противник в течение всего дня вел ожесточенные атаки на участке 1–го полка морской пехоты. Я позвонил в штаб армии, к телефону подошел полковник Крылов. Доложил ему обстановку и просил помочь нам авиацией. Крылов ответил: «Сейчас будет авиация». И действительно, через 11 минут появилось одиннадцать «ястребков». Построив свою знаменитую карусель, самолеты на бреющем полете стали штурмовать врага. Это было неповторимое зрелище. Всякий бой на этом участке прекратился. Наши бойцы вышли из окопов, кричали «ура», бросали вверх пилотки и аплодировали своей героической авиации. Казалось, горела земля под самолетами бесстрашных летчиков. После такой обработки противник не решился наступать…»

8 сентября вновь создалось напряженное положение на одном из участков обороны 25–й дивизии. Рано утром генерал Петров соединился по прямому проводу с командиром нашего полка и попросил нанести штурмовой удар. Майор Шестаков немедленно поднял десять самолетов и сам их повел. Штурмовка была настолько успешной, что враг и в этот раз прекратил начатые атаки.

За месяц наиболее упорных боев в августе — сентябре наш полк произвел лишь в полосе Чапаевской дивизии 107 штурмовок.

14 сентября мы помогали нашим войскам отражать вражеские атаки в районе хутора Важный. Вылеты на штурмовку переходили в воздушные бои. В этот день, сбив десятый вражеский самолет, погиб комэск М. Е. Асташкин, посмертно удостоенный звания Героя.

К сентябрю гитлеровское командование усилило свою авиацию под Одессой, пополнило ее новейшими боевыми машинами, в том числе истребителями Ме-109е. На наших самолетах техника выработала уже по полторы–две эксплуатационные нормы. Буквально все многократно ремонтировалось. Инженеры и техники работали поистине самоотверженно и порой творили чудеса.

В особенно напряженные периоды, когда было много боевых повреждений, технический состав сутками не уходил с аэродрома, восстанавливая искалеченные машины. Буквально за несколько часов, зачастую под артиллерийским обстрелом, производилась смена моторов, сложных блоков. И самолеты, которые по прежним понятиям уже ни на что не годились, снова поднимались в воздух, вступали в бой.

Однажды лейтенант Алексей Алелюхин (впоследствии дважды Герой Советского Союза) был вынужден посадить подбитый самолет на линии фронта. Гитлеровцы пытались захватить летчика, но Алелюхин, выскочив из машины, убежал от них и на какой‑то случайно попавшейся ему лошади прискакал на аэродром. А на переднем крае началась борьба за самолет. Красноармейцы огнем отогнали от него неприятельских солдат. Техники под вражеским обстрелом подобрались к машине, взяли ее на буксир и оттянули в расположение ближайшей части. И этот самолет тоже был отремонтирован, возвращен в строй.

Работой технического состава руководил инженер полка Николай Яковлевич Кобельков, который пользовался исключительным авторитетом не только среди своих подчиненных, но и у летчиков. Кобельков был инженером–новатором. Он разработал, например, вместе с инженером по вооружению Иваном Андреевичем Орловым систему подвески реактивных снарядов и авиационных бомб к плоскостям истребителей И-16. А от этого существенно зависела сила наших ударов по врагу при штурмовках.

В середине сентября фронт был настолько близок к городу, что наш аэродром обстреливался уже не только дальнобойной, но и обычной артиллерией противника. От артобстрела самолеты все чаще выходили из строя на земле, были потери и в людях. Для машин соорудили специальные укрытия, а для личного состава блиндажи, но это помогало лишь частично. Враг приноровился обстреливать самолеты при заходе на посадку или при наборе высоты, когда скорость полета совсем мала.

Надо было принимать более радикальные меры. Так родилась идея соорудить новый аэродром в самом городе, в районе Большого Фонтана. И если мы были обязаны инженерам и техникам тем, что наши самолеты вообще еще могли летать, то новый аэродром был, по существу, подарком полку от жителей Одессы. В строительстве его приняли участие тысячи одесситов, в том числе много женщин. Они не прекращали работу и во время артиллерийских обстрелов, сознавая, что дорог каждый час. Аэродром был создан за семь дней.

На эту площадку и перебазировались остатки полка. Самолеты были расставлены между домами и замаскированы. Взлетать с узенькой полоски нового аэродрома, как и садиться на нее, было нелегко. Но мы приспособились, взлетали и садились даже ночью. А для маскировки аэродрома не набирали после взлета высоты, выходили на бреющем, над крышами домов, к морю, там собирались на определенной высоте в группы и шли на задание. С бреющего полета заходили и на посадку. И гитлеровцы до конца обороны Одессы так и не смогли узнать, откуда поднимаются в воздух советские истребители.

Наши войска готовились нанести в Восточном секторе Одесской обороны сильный контрудар. Перед этим усиленно велась разведка. Важно было, в частности, иметь точные сведения об используемых противником аэродромах.

Как раз в это время сбитый румынский летчик сообщил интересные сведения о базировании неприятельской авиации. Командир полка поручил мне вместе с ведомыми Малановым и Таракановым срочно произвести доразведку.

21 сентября, уже при наступлении темноты, удалось обнаружить с бреющего полета до 30 истребителей на аэродроме у селения Баден, а у селения Зельцы—до 20 бомбардировщиков, очевидно только что сюда перебазировавшихся. Самолеты были расставлены по краю аэродрома, вблизи разбиты большие палатки.

Выслушав мой доклад, командир полка приказал, чтобы за ночь все исправные самолеты были подготовлены к нанесению штурмового удара. Утром в воздух поднялись 20 истребителей и 2 штурмовика.

Основную группу вел Лев Львович Шестаков, а самолеты, выделенные для штурмовки аэродрома Зельцы, — майор Рыкачев. К цели шли на большой высоте, снижались на приглушенных моторах. Над аэродромом мы появились настолько внезапно, что даже зенитки не сразу открыли огонь. Прежде всего мы обстреляли из пушек и пулеметов палатки на краю аэродрома, где еще спали застигнутые врасплох гитлеровцы. Затем ударили по самолетам на стоянке, сделав несколько заходов. Противник потерял практически все, что там было, — и самолеты, и людей.

И в этот самый день начался контрудар, составной частью которого явилась высадка у села Григоръевка морского десанта. Едва мы успели вернуться со штурмовки фашистских аэродромов, как потребовалось прикрыть эсминцы «Беспощадный» и «Безупречный». Они поддерживали огнем высаженный десант и были атакованы пикирующими бомбардировщиками. Мы подоспели как раз в тот момент, когда «Юнкерсы-87» начали пикировать на корабли. «Ястребки» сбили два «гонкерса» и помешали остальным вести прицельную бомбежку. Корабли, хотя и получили некоторые повреждения, до конца выполнили свою задачу.

Одесса ликовала, восторженно приветствуя победу в Восточном секторе, где враг потерял немало своих солдат и важные позиции и был отброшен дальше от города. Но сосредоточение фашистских войск было обнаружено в противоположном, Западном секторе, и 23 сентября мы снова вылетели к знакомой станции Выгода.

Из двенадцати истребителей, вылетевших на боевое задание, девять, в том числе и мой, составили ударную группу, которую возглавил капитан Аггей Елохин. Три остальных — группа прикрытия. Там старшим лейтенант Михаил Шилов.

У цели нас встретил очень сильный зенитный огонь. Разрывов так много, что они мешают держать в поле зрения друг друга. Однако и такой огонь не спасает гитлеровцев от штурмовки.

Восемь «мессершмиттов» пытаются помешать нам сделать очередной заход, Маленькая группа прикрытия самоотверженно отвлекает фашистские истребители на себя. Пять «мессершмиттов» атакуют самолет Шилова. Один против пяти… Летчик знает, что сейчас от него зависит выполнение^1ударной группой основной задачи, и, не теряя присутствия духа, изворотливо защищается. И сам атакует. Падает сбитый им «мессершмитт». Но в самолете Шилова разрывается вражеский снаряд, и мотор глохнет.

Мы видели это, но уже ничем не могли помочь товарищу. А Михаил не захотел выбрасываться с парашютом над территорией, занятой врагом. Планируя, он направил самолет на фашистские танки. Направил точно— взрыв раздался среди боевых машин…

Так закончился его 164–й боевой вылет. Имя Михаила Шилова прибавилось к списку летчиков 69–го полка, отмеченных Золотой Звездой Героя.

Из многих боевых вылетов конца сентября мне памятен один, когда довелось атаковать несколько необычную цель. Мы вылетели на очередную штурмовку. Вблизи села Свердлово показалась на меньшей высоте и встречном курсе какая‑то непонятная группа больших и малых самолетов. Я развернулся, стал снижаться и наконец разобрался: транспортные самолеты Ю-52 — их было шесть — буксируют куда‑то в сторону Николаева десантные планеры.

Немцы заметили нас. Один Ю-52 отделился от остальных и, отцепив свой планер, попытался уйти налегке. Я быстро догнал его, пулеметной очередью угомонил стрелка, открывшего было по мне огонь, а затем с короткой дистанции ударил по моторам и бензобакам огромного «юнкерса». Самолет загорелся, пронесся пылающим факелом над селом и сел на брюхо в поле. Солдаты–десантники кинулись прятаться в копны, но думаю, что от очередей моих пулеметов ушли немногие. А на самолет я сбросил бомбу. В разных концах поля горели остальные пять Ю-52 и несколько планеров, сбитых моими товарищами.

Этот эпизод не имеет прямого отношения к обороне Одессы, поскольку немецкие войска, перехваченные нами в воздухе, предназначались для какого‑то другого участка фронта. Но мы были горды тем, что смогли нанести из осажденного города уничтожающий удар по такому воздушному десанту.

В первых числах октября мне удалось настигнуть долго ускользавший от нас бронированный корректировщик «Хеншель-126». Командование не раз ставило задачу уничтожить его, но как только появлялись наши истребители, «хеншель» бросался в отвесное пикирование, а затем, прячась в складках местности, скрывался на бреющем полете.

В этот раз я обнаружил его на высоте полторы тысячи метров в стороне моря. Фашист заметил меня несколько позже и, как обычно, стал пикировать. Не раздумывая, я ринулся за ним, но догнал уже над побережьем, занятым врагом. После нескольких моих: атак с точным, как я был уверен, огнем, самолет продолжал лететь как ни в чем не бывало — его хорошо защищала броня. Но в конце концов мне удалось ударить по нему под другим ракурсом, и «хеншель», перевернувшись, рухнул на землю.

Однако радоваться было еще рано. Вражеские зенитчики, которые почти не стреляли, пока я гнался за «хеншелем», теперь открыли неистовый огонь. Один снаряд разорвался в фюзеляже за бронеспинкой, перебив ножное управление рулями. Осколком меня ранило в руку (потом выяснилось, что еще один осколок оказался в кармане и пробил там портсигар). Самолет стал плохо управляться. А высоко над собой я заметил группу немецких истребителей. К счастью, они меня, кажется, не видели.

Прижимаясь к земле, используя впадины и большие овраги, я кое‑как долетел до Одессы. С трудом посадил самолет с неисправными рулями на наш тесненький аэродром, втиснувшийся между городскими кварталами. Некоторое время самолет катился по земле прямо, а когда скорость стала гаснуть, самопроизвольно развернулся влево и остановился в двух метрах от каменной стены. Ко мне тотчас же подошли командир и комиссар полка, инженер Кобельков. Осмотрев самолет, изрешеченный пулями и снарядами, все удивились, как я вообще долетел. Поврежденным оказалось не только ножное управление — что называется, на нитке держалась и тяга руля глубины.

В начале октября в нашей столовой состоялось собрание летного и технического состава. Присутствовали командующий ВВС оборонительного района комбриг Катров, военком ВВС полковой комиссар Мельшанов, начальник штаба полковник Щанин. Отметив наши успехи в боевой работе, старшие начальники рассказали об обстановке, сложившейся под Одессой и в Крыму, призывали не пасовать перед трудностями, драться с врагом еще упорнее. О возможности оставления Одессы не было и намека, но чувствовалось, что нас готовят к каким-то событиям, которые надо встретить мужественно.

А Лев Львович Шестаков говорил о новых приемах воздушного боя, требовал быть осмотрительнее, не увлекаться преследованием противника в одиночку, разбирал наши действия при штурмовке наземных войск, маневрирование в зонах сильного зенитного огня. Потом лучшие летчики делились опытом. На этом собрании остро ставился вопрос о том, что необходимо сократить потери — слишком мало оставалось в строю и самолетов, и летчиков.

И мы продолжали прикрывать город и порт от налетов вражеской авиации, вести разведку, штурмовать рвущиеся к Одессе фашистские войска.

А 12 октября я неожиданно получил приказание возглавить группу И-16, перебрасываемых в Крым. Это были самолеты, уже не способные по своему техническому состоянию вести воздушные бои, и с них сняли вооружение, которое еще могло послужить на других машинах. Поэтому я мысленно приготовился к самому худшему, когда в начале перелета, еще над сушей, появилась на параллельном курсе четверка «мессершмиттов». Выручили зенитчики, помешавшие врагу нас атаковать. И мы долетели до Крыма благополучно, хотя порой и барахлили давно выработавшие свои ресурсы моторы.

14 октября прилетели в Крым и остальные самолеты полка. Те, что лететь не могли, были взорваны. Командир и комиссар полка хотели улететь последними, но по приказу старшего начальника их самолеты были погружены на канлодку.

Вскоре все мы оказались в Закавказье — 69–му Истребительному авиаполку предстояло пополниться, получить и освоить новую материальную часть. А затем — бои на другом фронте, в которые мы вступили, вооруженные богатым одесским опытом.

Я уже говорил о том, какой разносторонней была под Одессой боевая деятельность истребителей. Красноречивы, на мой взгляд, и некоторые итоговые цифры, которые хочется привести в заключение. За время обороны Одессы летчики 69–го полка совершили 6603 боевых самолето–вылета, в том числе 3421 вылет на штурмовку. Мы провели 576 воздушных боев, в которых сбито 94 фашистских самолета (сожженные на земле сюда не входят). И конечно, никто бы не смог точно подсчитать, сколько вражеской живой силы и техники уничтожено при наших штурмовках.

За одесские бои двенадцать летчиков полка были удостоены звания Героя Советского Союза. Некоторых я уже называл. Остальные — наш командир Лев Львович Шестаков, майор Юрий Рыкачев, капитан Аггей Елохин, старшие лейтенанты Алексей Маланов и Петр Полоз, лейтенанты Иван Королев, Василий Серогодский и Виталий Топольский. Был удостоен той же высокой награды и я, тогда — старший лейтенант, заместитель командира эскадрильи. Каждый из этих летчиков совершил до двухсот боевых вылетов, половина которых приходилась на штурмовки, сбил не менее пяти вражеских самолетов. А «ястребок» майора Шестакова украшали к концу Одесской обороны одиннадцать красных звездочек.

Наш полк был награжден орденом Красного Знамени, стал гвардейским и получил почетное право именоваться по городу–герою, в небе которого мы начали войну. Вот его полное наименование: 9–й Одесский гвардейский Краснознаменный истребительный авиационный полк.

Летчики полка сражались под Харьковом и Сталинградом, под Ростовом и в Крыму, а потом дошли и до Берлина. В полку выросло много новых Героев Советского Союза (всего за войну — 26 человек, в том числе 4 дважды Героя). Из тех летчиков, что приняли боевое крещение в небе Одессы, заслужил впоследствии Золотую Звезду Михаил Твеленев, а Алексей Алелюхин — дважды.

Подвиги летчиков нашего полка помнят жители города–героя. В дни, когда отмечалось 25–летие обороны Одессы, заложен монумент в честь солдат и офицеров 69–го авиаполка. Он будет стоять среди новых красивых зданий на площади Патриса Лумумбы: на этом месте, которое теперь трудно узнать, и был наш последний одесский аэродром.

Майор Я. Я. ВАСЬКОВСКИЙ

СТОЙКОСТЬ

Двадцать пятая Чапаевская Краснознаменная ордена Ленина стрелковая дивизия вступила в войну на румынской границе, у Прута. Полки, названия которых напоминали о героической истории и традициях чапаевцев — 54–й Разинский, 31–й Пугачевский имени Фурманова, 263–й Домашкинский имени Фрунзе, — заняли на рассвете 22 июня заранее назначенные им рубежи. И почти четыре недели, до вечера 18 июля, когда был получен приказ об отходе, чапаевцы удерживали вверенную им 120–километровую полосу государственной границы.

Мы прикрывали затем отход основных сил 14–го стрелкового корпуса, вели упорные арьергардные бои на небольших молдавских реках и у днестровских переправ, держали фронт по Днестру… Там в состав Чапаевской вошел 287–й стрелковый полк. Он заменил 263–й Домашкинский, переданный еще раньше в 150–ю дивизию.

Обстановка на Юге все более осложнялась. В начале августа между 9–й армией и Приморской, в которую вошла наша дивизия, образовался разрыв, куда клином врезались неприятельские войска. Врагу не удалось с ходу прорваться к Одессе, но, обойдя ее, он вышел к морю восточнее. На подступах к окруженной с суши Одессе начались бои за город. Основные силы чапаевцев оказались в Южном секторе обороны, а 54–й Разинский полк — в Восточном.

12 августа в дивизии стал известен приказ главнокомандующего войсками Юго–Западного направления, в котором подчеркивалось: Одессу ни при каких условиях не сдавать. Вечером на передовой проходили партийные и комсомольские собрания. На повестке дня везде один и тот же вопрос: о выполнении приказа Буденного.

Я был членом комсомольского бюро Разинского полка и пошел на собрание во второй его батальон. Комсомольцы разместились в траншее, ходах сообщения. Не слышно обычных шуток, смеха. Лица суровы, еще не прошло напряжение недавно утихшего боя. И все сознают: вопрос, который им обсуждать, — это судьба Одессы.

Докладчик — капитан Степан Александрович Телятник, комбат.

— С тяжелыми боями, — говорит он, — отходил наш батальон от самой Траницы. Мы потеряли замечательных боевых товарищей. Мы отступали, таков был приказ. Но с этого рубежа никто не имеет права отступить ни на шаг. Нужно, чтобы каждый понял это всей душой, всем сердцем… Нам будет трудно, гораздо труднее, чем было до сих пор. Но чем труднее, тем упорнее надо драться. И я уверен — мы выстоим.

Потом выступает сержант Савченко из четвертой роты.

— Комсомольцы нашего отделения, — заявляет он, — уполномочили меня заверить собрание, что мы будем стоять насмерть, но врага к городу не подпустим.

А на смену сержанту уже поднялся смуглый скуластый красноармеец. Он не силен в русском языке, но сегодня не стесняется этого:

— Моя фамилия Обескулиев… Я — шестой рота… Мы сдесь сдэлаем смерт всем фашистам. Никакой Одессы им! Разведка — смерт! Бой — смерт!

Следует выразительный жест обеими руками, и комсомолец Обескулиев отходит в сторону — он сказал все.

Собрание принимает обращение ко всем бойцам Разинского полка. «Превратим подступы к Одессе в могилу для врага! — призывали комсомольцы второго батальона. — Ни шагу назад! Смерть фашистам!»

Пять суток шли кровопролитные бои на рубеже у Кубанки. 17 августа противник отвел отсюда в тыл свои части, понесшие большие потери, и заменил их свежей дивизией. Ни днем, ни ночью не прекращался артиллерийский и минометный огонь по нашему переднему краю. Трудно стало доставлять в окопы боеприпасы и горячую пищу. Подразделения поредели от потерь, почти не оставалось командиров взводов. На передний край перешли командиры рот и батальонов.

К вечеру 19–го врагу удалось потеснить на левом фланге роты третьего батальона. Но остальные батальоны держались на прежних рубежах.

Следующим утром усилился нажим на нашего соседа— 1–й морской полк. Оттуда доносился нарастающий грохот боя. Гремела канонада и дальше — в стороне Западного сектора. А перед фронтом Разинского полка вдруг стало очень тихо. Это удивляло и настораживало.

Тишина продолжалась недолго. В 10 часов из вражеских окопов поднялись густые цепи солдат. Неожиданно послышались звуки марша. Это застало меня в четвертой роте. Рядом стоял сержант Савченко, тот, что первым после комбата выступил на комсомольском собрании.

— Что это там происходит? — тревожно спросил молодой красноармеец.

— Черт их знает, что они еще выдумали, — проворчал сержант. — Похоже на похороны с музыкой.

— А почему они тогда идут сюда?

— «Чапаева» видел? Помнишь, как там…

— A–а, «психическая», значит. Не получается так, решили попробовать с музыкой? Это даже забавно— мы музыки давно не слышали!

— Забавно, да не очень, — возразил Савченко. — Их будет с полк, а у нас и двух рот нет…

Неприятельские солдаты шли сомкнутым строем. Через равные промежутки в шеренгах — офицеры. За цепями солдат — оркестр.

В окопе появился командир батальона капитан Телятник.

— Ну как, Савченко, готов принять эту процессию?

— Да это, товарищ капитан, пожалуй, легче, чем когда они идут перебежками. Тут только подпускай поближе…

— Нет, Савченко, огонь надо открывать раньше, чем обычно. Иначе не задержать… Нужно уничтожить большую часть метров за двести — полтораста. Ждите сигнала! — И комбат пошел по траншее дальше.

Цепи с оркестром приближались. Командир батальонных минометчиков младший лейтенант Николай Корячко, устроивший свой НП в этом же окопе, разговаривал, не отрывая от глаз бинокля, с командиром полковой батареи лейтенантом Тимофеем Выбыванием:

— Я накрою цепь и пущу несколько мин по оркестру. А ты поддай по левому флангу, мне труднее туда достать. Только одновременно, это тоже имеет значение!..

Минометы — батальонные и полковые — ударили разом. В наступающей цепи и за нею замелькали черные клубы разрывов. Строй дрогнул, сломался было, но первое замешательство быстро прошло. Шагая через убитых, солдаты снова сомкнули ряды и двинулись дальше. Разрывы мин и снарядов передвигались вместе с ними, вырывая из строя солдата за солдатом. А остальные все шли и шли…

Да, такую атаку мы видели раньше только в кино. Но у бойцов не возникло чувство страха. Они воспринимали все это как отчаяние врага, который не может нас одолеть.

Отчетливо доносится барабанная дробь. Над головами офицеров блеснули обнаженные шашки, засверкали лезвия примкнутых штыков. Уже можно различить перекошенные лица солдат, — очевидно, пьяных.

— А что ж музыки‑то больше не слышно? — спохватился все тот же молодой боец.

— Минометчики сыграли оркестру последний марш, — ответил Савченко. — Сейчас мы сыграем остальным, так и быть!

Один пулемет дал длинную очередь — сигнал, по которому открыли огонь все…

Кажется, с каждой секундой солдат в цепи становилось все меньше. Но они, как очумелые, шагали навстречу смерти, вряд ли отдавая себе отчет, что до наших окопов им уже не дойти.

Когда до них осталось метров шестьдесят, разинцы поднялись в контратаку. Цепи сомкнулись и смешались в рукопашной схватке. Несколько минут спустя разинцы уже преследовали бегущего врага.

«Психическая» атака принесла противнику лишь новые потери.

20 августа в командование Чапаевской дивизией вступил генерал–майор Иван Ефимович Петров. Высокий, худощавый, лицо выразительное и часто кажется суровым, движения резкие, отчетливые.

В это время напряженная обстановка создалась на участке 287–го стрелкового полка, и следующим утром, еще на рассвете, генерал Петров был уже там.

Командир второй роты старший лейтенант Иван Федорович Ромашкин знал, что в дивизию назначен новый командир, но никак не ожидал так скоро встретиться с ним на переднем крае. Рота готовилась к отражению очередной вражеской атаки (она, как по расписанию, каждый день начиналась ровно в восемь). Генерал, положив руки на бруствер, рассматривал оборону противника, разговаривая с кем‑то из бойцов. Старший лейтенант представился.

— У вас трудный участок, — сказал ему генерал. Дав несколько советов, он ушел на КП первого батальона.

Противник начал артподготовку. Как только огонь был перенесен в глубину обороны, к нашим окопам двинулась вражеская пехота. В ее цепях виднелись легкие орудия, минометы. Раньше этого не бывало.

— Смотри, командир, так уверены в победе, что даже пушки и минометы с собой тащат, — промолвил политрук роты Прокофий Небрат.

— Да, назад, видно, не собираются возвращаться, — отвечал Ромашкин. — Но ничего.' Пушки нам пригодятся…

Наблюдая за боем с КП батальона, генерал Петров заметно волновался. Враг упорно шел вперед. Остановить его огнем не удавалось.

— Надо контратаковать! — сказал командир дивизии комбату.

Из окопов уже поднимались наши бойцы. Впереди всех — политрук Небрат. В одно мгновение перед цепью противника выросла наша. Грозно сверкнули штыки. И, как бывало не раз, враг не выдержал, повернул назад, а потом и побежал.

Пять противотанковых пушек с запасом снарядов, два миномета, станковый пулемет и много винтовок стали трофеями одной только второй роты.

Разинский полк оставался в Восточном секторе. Здесь появилась свежая неприятельская дивизия — 13–я пехотная. Ее поддерживали пять артиллерийских полков.

Очередная вражеская атака застала меня на КП первого батальона. Комбат Иван Иванович Сергиенко, наблюдавший за полем боя из щели, вдруг грозно прокричал в телефонную трубку:

— Почему молчит пулемет на левом фланге? Немедленно проверьте. Если надо — сами стреляйте!

Это было адресовано командиру роты лейтенанту Ивану Гринцову. Тот побежал по траншее на левый фланг. Положение действительно было опасным. Заметив, очевидно, что огонь там слабее, атакующие фашисты начали сдвигаться к тому краю. А пулеметный расчет был новый, только что прибыл в батальон, и командир роты не успел познакомиться с людьми перед боем.

Добежав до окопа пулеметчиков, Гринцов увидел: первый номер наклонился вперед и не двигается, а второй номер как ни в чем не бывало стоит сзади.

— Далеко еще. Немного поближе пусть подойдут… — сказал пулеметчик не оборачиваясь, совершенно спокойным тоном.

А до вражеской цепи каких‑нибудь семьдесят метров!..

Гринцов не выдержал, закричал:

— Да что ты делаешь? Они же сейчас забросают тебя гранатами! — И готов был оттолкнуть пулеметчика, чтобы самому открыть огонь.

Но в это мгновение пулемет заговорил. Солдаты противника скопились на узком участке. И первая же очередь скосила чуть не половину. Они были так близко, что и спрятаться уже некуда. Последние повалились метрах в тридцати от пулемета. В наших окопах кричали «ура». Такого действия пулеметного огня, кажется, еще никто в роте не видел.

— Молодчина! — воскликнул Гринцов. — Ты только посмотри, сколько там лежит фашистов! Ордена тебе мало!

Пулеметчик наконец повернулся к командиру роты, и тот увидел, что перед ним девушка—загорелая, с круглым веселым лицом, по–мальчишески коротко остриженная.

— Орден это хорошо, товарищ командир, — ответила она улыбаясь. — Только я пришла сюда не ради этого. За спиной — моя Одесса!..

— Как же вы не побоялись так близко их подпустить? — спросил Гринцов, невольно переходя на «вы».

— Верю в своего «максимчика», — сказала пулеметчица и, тряхнув головой, сбросила со лба крупные капли пота.

А капитан Сергиенко был уверен, что это Гринцов, добежав до пулемета на левом фланге, открыл огонь в самую последнюю минуту.

— Не подоспей вы, ворвались бы в окопы, — сказал он Гринцову после боя.

— Нет, товарищ капитан, это не я, это все Нина Онилова — наш новый боец. А я чуть не отшвырнул ее от пулемета — и все бы испортил. У меня бы так не получилось! — откровенно признался Гринцов. И стал восхищаться пулеметчицей: — Понимаете, глаза горят, а сама совершенно спокойна, будто перед ней не фашисты, а картонные мишени… Прямо как чапаевская Анка в фильме!

Сергиенко выслушал лейтенанта несколько недоверчиво и пошел к окопу Ониловой.

— Вы смелая, — сказал он пулеметчице после того, как с ней познакомился. — Но все‑таки запомните: так близко подпускать врага нельзя. Может случиться, что после первой очереди пулемет будет разбит гранатой, а фашисты окажутся у нас в окопах.

— Слушаюсь, товарищ капитан! — отчеканила Нина.

Скоро о пулеметчице Ониловой— «второй чапаевской Анке» — знал весь полк, а затем и вся дивизия.

В конце августа — начале сентября перед фронтом Пугачевского и 287–го полков противник сосредоточил до восьми полков пехоты и много артиллерии. Ее огонь по нашей обороне достиг, казалось, всех мыслимых пределов. Доставалось нам и от неприятельской авиации.

Удар, нанесенный затем шестью пехотными полками на 3–километровом фронте, означал новую попытку врага прорваться к городу. Подразделения 287–го полка начали отходить. Положение создалось угрожающее. Но командир дивизии успел перегруппировать свои силы. При всем численном превосходстве противника его застала врасплох дерзкая ночная контратака чапаевцев. Было захвачено много оружия и боеприпасов, взято 600 пленных. Подразделения 287–го полка вернулись на позиции, которые вынуждены были перед этим оставить.

Однако вражеские атаки не прекращались, и оборона 287–го полка опять оказалась прорванной. Трое суток шли бои на высотах западнее Дальника. На передний край вышли штаб и политотдел дивизии, в строй встали все бойцы тыловых подразделений. И враг еще раз был остановлен.

А 17 сентября он вновь начал наступать. Через четыре дня противнику удалось выйти на окраину Дальника. До Одессы оставались считанные километры.

В это время вернулся в Чапаевскую дивизию один батальон Разинского полка, а затем и остальные. Дивизию усилили также запасным стрелковым полком. И 2 октября чапаевцы смогли атаковать врага, решительным ударом отбросить его назад. Были уничтожены три батальона неприятельской пехоты, захвачено 30 орудий, в том числе 4 дальнобойных, которые давно обстреливали город.

9 октября первый батальон разинцев выбивал врага из пригородного селения Татарка. Противник сопротивлялся отчаянно, но рукопашный бой решил дело в нашу пользу. Остатки выбитых из Татарки подразделений начали отходить к Болгарским хуторам, однако путь им был уже отрезан, и 60 вражеских солдат подняли руки.

А между Татаркой и Сухим Лиманом оказался окруженным в этот день 33–й пехотный полк румын. Два часа продолжались жестокие схватки, атаки и контратаки. 1300 человек оставил противник на поле боя убитыми и ранеными, 200 сдались в плен. Мы захватили полковое знамя, оперативные документы и печать, много вооружения. Позиции чапаевцев значительно улучшились.

Все это происходило за несколько дней до того, как Приморская армия по приказу Ставки оставила Одессу. Противник еще несколько раз пытался прорвать оборону чапаевцев, но отбрасывался назад с большими потерями. 14 октября он прекратил атаки на этом участке фронта и, как установила наша разведка, приступил к укреплению своих позиций…

Взять осажденную Одессу с боя фашисты так и не смогли. Последние дни обороны убедительно подтверждали: мы уходим непобежденными.

Генерал–полковник артиллерии Н. К. РЫЖИ

НА СЕВАСТОПОЛЬСКИХ РУБЕЖАХ

Добрый опыт Одессы

Встречи со старыми сослуживцами часто бывают неожиданными, особенно на войне. В первых числах августа 1941 года, когда бои шли на дальних подступах к Одессе, я был на оборонительных рубежах 25–й Чапаевской дивизии. В дивизию прибыл незнакомый, как мне сперва показалось, генерал–лейтенант. Увидев его издали, я подумал, что это, наверное, какой-нибудь представитель командования Южного фронта. И вдруг узнал в генерале Георгия Павловича Софронова.

Под его началом я служил в свое время в 17–й Нижегородской стрелковой дивизии, которой Г. П. Софронов бессменно командовал все двадцатые годы. Мы не просто уважали, а скажу больше — любили своего боевого комдива–краснознаменца. Любили за сильный и самобытный характер, за душевность и прямоту, за кипучую энергию и настоящую партийность. Потом судьба долго не сводила меня с ним, и, конечно, я очень обрадовался этой встрече.

Георгий Павлович сообщил, что он только что назначен командующим Приморской армией, и это означало, что нам снова служить вместе. Я возглавлял артиллерию той же армии, основное ядро которой составил 14–й стрелковый корпус, где я был до этого начартом.

Приморская армия создавалась для защиты Одессы, и Г. П. Софронов сразу стал обсуждать со мною, как организовать оборону города. Задача была нелегкой: к Одессе рвалась крупная группировка противника, а мы располагали всего тремя стрелковыми дивизиями, с боями отходившими от границы.

В качестве командующего артиллерией Приморской армии мне выпала честь участвовать в обороне как Одессы, так и Севастополя. В этих записках речь пойдет о Севастополе. Но я начал с Одессы, потому что в обороне обоих городов есть определенная преемственность. И то, чему научили бои за один, весьма пригодилось, когда пришлось защищать другой.

Мы вступили в борьбу за Одессу, не имея достаточного опыта взаимодействия с артиллерией флота. Однако о том, что надо рассчитывать и на нее, Г. П. Софронов предупредил меня уже при той первой встрече. Это заставило задуматься об объединении управления всей артиллерией — армейской, береговой, а также корабельной для наиболее эффективного использования ее общей огневой мощи.

Так пришлось практически решать задачу, о которой раньше мы и не думали. Кто до войны мог предполагать, что нам придется защищать с суши такой город, как Одесса (не говоря уже о Севастополе)? Артиллерия береговой обороны предназначалась исключительно для борьбы с морским противником. Уже во время военных действий она начала перестраиваться для использования на сухопутном фронте, где применялась затем очень успешно.

Одесская военно–морская база располагала стационарными и подвижными батареями, насчитывавшими в общей сложности 35 орудий. Наиболее мощные батареи имели калибр 180–203 миллиметра, дальность их стрельбы достигала 40 километров. Начальник штаба артиллерии Приморской армии майор Н. А. Васильев (он пришел вместе со мною из 14–го корпуса) побывал на береговых батареях, познакомился с командирами, совместно с ними наметил места корректировочных постов флотской дальнобойной артиллерии. Это и было началом боевого взаимодействия с нею.

События развивались быстро, все организационные вопросы приходилось решать в ходе боевых действий. К утру 11 августа, в процессе общей перегруппировки войск и создания секторов обороны, были образованы артиллерийские группы поддержки пехоты, куда вошли артполки стрелковых дивизий и подвижные батареи береговой артиллерии (преимущественно среднего калибра). Одновременно создавались группы дальнего действия— из дивизионов армейской артиллерии, подвижных 152–миллиметровых батарей и частично из стационарных батарей береговой обороны.

Артиллерийские полки и отдельные артдивизионы, вошедшие в Приморскую армию, были укомплектованы почти полностью и, отходя от границы, сохранили высокую боеспособность. Всего, вместе с артиллерией береговой обороны, под Одессой набиралось 410 орудий и минометов (не считая ротных). К этому должны были прибавиться еще орудия кораблей.

С отходом частей Западного и Южного секторов на рубежи, близкие к морю, их стала поддерживать и корабельная артиллерия. В Восточном секторе, который с самого начала имел небольшую глубину, артиллерия кораблей использовалась еще раньше.

Командарм Г. П. Софронов смело положил в основу всей тактики Одесской обороны принцип самых активных действий. При этом Георгий Павлович решительно поддержал идею объединить управление всей наличной артиллерией в руках командующего артиллерией Приморской армии и его штаба. Это было осуществлено и полностью себя оправдало, позволив создать при довольно ограниченном количестве орудий такую систему огня, которая не раз приводила противника в смятение и изо дня в день наносила ему большие потери.

Высокую оценку действиям артиллеристов неизменно давали командиры стрелковых частей и соединений.

Помню, как 17 сентября, в день, когда были отражены яростные вражеские атаки, я застал командира Чапаевской дивизии генерал–майора И. Е. Петрова на НП ее начарта. Делясь впечатлениями только что отгремевшего боя, генерал увлеченно говорил:

— Ну и молодцы артиллеристы! Их удар прямо сломил сегодня боевые порядки врага. Ему пришлось отходить, и огонь шел за ним по пятам. А наши пехотинцы не замедлили этим воспользоваться!..

Сами имена наших лучших артиллерийских командиров наводили страх в стане врага.

Как‑то разведчики 265–го армейского артиллерийского полка захватили в ночной вылазке вражеского сол–дата. Приведенный на КП полка, пленный заявил, что в его части больше всего боятся огня советской артиллерии.

— Особенно страшно, когда стреляет полк Богданова, — добавил солдат.

Майор Николай Васильевич Богданов, присутствовавший при допросе, весьма удивился, услышав свою фамилию. Пленный же, когда ему сообщили, что это и есть тот самый Богданов, надолго лишился дара речи.

Командование противника потом буквально охотилось за Богдановым. За его голову назначалась награда в 50 тысяч румынских лей, ордена и поместья на советской земле.

А у нас от фамилии этого талантливого командира образовалось неофициальное название части — богдановский полк. Н. В. Богданов, являвшийся, кстати сказать, депутатом Верховного Совета УССР, отлично подготовил свой полк к боям, за что был в мирное время награжден орденом. И вся Приморская армия называла артиллеристов этого полка богдановцами. Потом запели в осажденной Одессе и «Песню о богдановцах»…

И еще одно яркое, неизгладимое воспоминание, связанное с Одессой. Однажды утром (это было в сентябре, в очень трудное время обороны) ко мне явился молодой коренастый командир, отрекомендовавшийся старшим лейтенантом Небоженко. Он доложил, что с Большой земли прибыл дивизион гвардейских минометов. Это явилось для меня полной неожиданностью.

Расспросив Небоженко о свойствах и возможностях, нового оружия (мне тогда было известно о нем очень немногое), я отправился к гвардейцам–минометчикам. Они показали мне свою технику и заверили, что готовы к выполнению боевых задач.

Наши войска уже несколько суток отражали атаки противника вдоль дороги Вакаржаны — Дальник — поселок Застава. Следовало ожидать, что новые попытки прорваться к Одессе будут предприняты здесь и следующим утром, и я предложил командарму произвести первый залп из гвардейских минометов на этом направлении.

Ночью дивизион «катюш» занял огневые позиции. Ему был выделен отдельный участок подавления шириной примерно 500 метров. Участок представлял собою небольшую возвышенность с траншеями, хорошо просматривавшуюся с нашей стороны.

Стало светать, противник начал артиллерийскую подготовку атаки… Затем я, как обычно, подал команду на нанесение огневого удара по пехоте, скопившейся на исходных позициях. Участок, выделенный гвардейцам, не перекрывался другими батареями. А пехота двинулась уже в атаку и там.

— Пора, Николай Кирьякович! — подсказывает мне стоящий рядом командир Чапаевской дивизии Иван Ефимович Петров.

— Гвардейцам огонь! — передаю я по телефону.

Все, кто находился в то утро вместе со мною на наблюдательном пункте, впервые стали свидетелями стрельбы гвардейских минометов. Мы услышали сильное, резкое шипение. Залп накрыл густые боевые порядки наступавшей пехоты, и эффект был исключительный. Сразу все остановилось, прекратила огонь даже неприятельская артиллерия. Потом до нас донеслись отчаянные крики вражеских солдат: те, кто остался на переднем крае в живых, покидали свои траншеи. Противник бежал с поля боя в самом прямом смысле слова.

Залпы «катюш» всегда действовали на врага ошеломляюще. Пленные называли их «огнем дьявола». К сожалению, мы имели под Одессой лишь один дивизион гвардейских минометов с весьма скромным запасом реактивных снарядов.

Путь к Севастополю

17 октября части Приморской армии прибыли из Одессы в Севастополь. Отсюда они перебрасывались на север Крыма, чтобы совместно с 51–й армией не допустить вторжения немецко–фашистских войск на полуостров.

На севере Крыма приморцы попали в тяжелую обстановку. Без достаточного количества боеприпасов, без авиационного прикрытия они с ходу вступили в бой. И все же 25 октября на отдельных направлениях был достигнут некоторый успех. Однако остановить продвижение противника, имевшего много танков и авиации, Приморская и 51–я армии не могли. На неподготовленной к обороне местности войска несли большие потери от ударов с воздуха. Удержаться на достигнутых рубежах не удавалось. 26 октября начался отход на юг, в крымские степи, причем противник все более охватывал наш левый фланг.

К 31 октября была уже перерезана основная дорога на Севастополь. Генерал–майор И. Е. Петров (он еще в Одессе сменил тяжело заболевшего Г. П. Софронова на посту командарма) прочел в моем присутствии тревожное донесение начальника тыла А. П. Ермилова о появлении немецких танков у реки Альма между Симферополем и Бахчисараем. Связи с созданным несколько дней назад командованием войск Крыма мы не имели. В той довольно неясной общей обстановке трудно было предвидеть, чем может кончиться попытка прорваться к Севастополю. Однако командарм твердо решил вести армию на севастопольские позиции.

На командном пункте 95–й дивизии в Экибаше собрался Военный совет с участием командиров и комиссаров соединений. Иван Ефимович Петров кратко информировал о положении дел, подчеркнув, что противник, не проявляя большой активности перед фронтом армии, явно стремится обойти ее левый фланг, чтобы раньше нас быть у Севастополя.

— Перед нами, — сказал командарм, — два пути: на Севастополь и на Керчь. Мы можем в течение ночи достигнуть Керченского полуострова и занять там оборону. Но с этой задачей, очевидно, справится и одна пятьдесят первая армия. А Севастополь, базу Черноморского флота, необходимо удержать. Отход на Севастополь возможен только с боями и немедленно, пока противник не подтянул крупных сил к Бахчисараю. Давайте обсудим, что следует делать. Мнение каждого будет запи-. сано.

Кое‑кто высказался за отход на Керчь. Подавляющее большинство было, однако, за то, чтобы идти к Севастополю.

— Итак, отходим на Севастополь, — объявил командарм. — Маршрут: через Камбары, западнее Симферополя, потом на Альму или Качу, как покажет обстановка. Задача состоит в том, чтобы вывести туда войска как можно быстрее, с наименьшими потерями.

Было бы неверно думать, что И. Е. Петров собрал Военный совет, дабы разделить с другими ответственность, опереться на мнение большинства. Командарм уже принял окончательное решение идти к Севастополю, с тем чтобы его оборонять. Заседание Военного совета укрепило уверенность И. Е. Петрова в том, что поставленная войскам задача будет выполнена. К тому времени, когда командиры и комиссары прибыли на КП 95–й дивизии, штаб армии уже определил маршруты движения соединений, уравнительные рубежи и время выхода к ним головных колонн. Командарм использовал заседание также для того, чтобы дать командирам все указания и советы, которые невозможно было вместить в боевой приказ.

Мне генерал Петров тут же приказал снять с фронта прежде всего тяжелую артиллерию, включая 51–й и 52–й полки, входившие раньше в 51–ю армию, и направить ее через Алушту и Ялту к Севастополю.

— Тяжелая артиллерия, — сказал он, —должна быть там раньше пехоты. Если понадобится, она поможет пехоте прорваться к севастопольским рубежам.

С наступлением темноты части начали сниматься со своих позиций. В это время поступили сведения о том, что противник достиг района Бахчисарая, перехватив таким образом прямой путь на юг, и командарм решил изменить маршруты войск. Представители штаба, встречая части на марше, направляли их по другим дорогам — в обход Симферополя, в район к юго–востоку от него.

1 ноября было получено приказание заместителя командующего войсками Крыма генерал–лейтенанта П. И. Батова, совпадавшее с уже выполнявшимся решением командарма: Приморской армии отходить на Симферополь, Севастополь. К исходу этого дня войска достигли крымских предгорий. Штаб армии уже с утра находился в селении Шумхай.

Когда мы собрались здесь в ночь на 2 ноября у командарма, Иван Ефимович был еще более убежден, что главные события развернутся под Севастополем. Сам он отправился туда 2 ноября с полевым управлением армии, опережая войска. Как мне стало впоследствии известно, И. Е. Петрову было приказано командующим войсками Крыма адмиралом Г. И. Левченко прибыть в Севастополь как можно скорее, чтобы вместе с командованием Черноморского флота принять меры, которые помогут задержать противника, пока не создана прочная оборона.

Тогда командарм полагал, что уже к вечеру 2 ноября начнут выходить к Севастополю основные силы армии. Командиру 95–й дивизии он приказал занять к этому сроку оборону по реке Кача фронтом на север. Были указаны рубежи также 25–й и 172–й дивизиям. На 40–ю и 42–ю кавдивизии возлагалось прикрытие Ялтинского шоссе. Но выйти к назначенным рубежам через горы даже кратчайшим путем — на Мангуш, Шуры и дальше по Качинской долине войска за сутки не могли. Командарм и полевое управление оказались на некоторое время оторванными от основных сил армии.

Однако командующий постоянно имел информацию о положении войск и продолжал ими руководить. Когда противник занял Мангуш, Шуры, Улу–Сала, перерезав пути движения наших частей, И. Е. Петров приказал нанести удар по Улу–Сала, прорываться на Керменчик, Ени–Сала, Ай–Тодор и выходить к севастопольским позициям через Шули, что в создавшейся обстановке было единственно правильным. Если бы в этот момент командарм находился не в Балаклаве, а с войсками, они, мне кажется, не получили бы иного приказа.

Выполняя переданный по радио приказ, 95–я дивизия в ночь на 4 ноября разгромила сильный заслон противника в районе Улу–Сала и вместе с Чапаевской дивизией и частью сил 172–й вышла к Биюк–Узенбашу. Утром 5 ноября эти соединения вступили в бой в районе Гавро. В это время наша 421–я дивизия сдерживала продвижение немцев по шоссе Симферополь — Алушта.

Приморцы сковали в те дни в горах почти половину сил 11–й немецкой армии и этим помогли севастопольскому гарнизону отбить попытку врага прорваться к городу с ходу.

Закладывая основы обороны

Руководя прорывом войск, штаб Приморской армии, разместившийся в Херсонесских казармах, с 3 ноября уже практически занимался и организацией обороны Севастополя.

Я отправился прежде всего, конечно, к севастопольским артиллеристам, в штаб береговой обороны Черноморского флота. Там узнал, что моряки к 1 ноября оборудовали на подступах к городу четыре опорных пункта — Чоргуньский, Черкез–Керменский, Дуванкойский и Аранчинский. В дотах опорных пунктов было установлено 62 орудия. Флотские товарищи за короткое время успели создать эту систему укреплений.

Севастопольцы по праву гордились мощью своих береговых батарей (некоторые имели калибр 305 миллиметров). Всего в районе главной базы флота было девять стационарных батарей (34 орудия) и две подвижные (8 орудий). Все стационарные располагались вдоль побережья. Три из них еще не были перестроены для стрельбы по сухопутным целям, шесть находились в полной боевой готовности. 54–я береговая батарея старшего лейтенанта И. И. Заики уже 30 октября вступила в бой с немецкими танками и пехотой, стремительно продвигавшимися по Евпаторийскому шоссе, и героическими действиями задержала передовые части врага.

Обо всем этом рассказал начальник штаба береговой обороны Иван Филиппович Кабалюк. С первой нашей встречи этот корректный и предупредительный, отлично знающий свое дело офицер произвел на меня наилучшее впечатление, которое никогда не изменялось. В дальнейшем мы встречались часто, и много раз полковник Кабалюк был для меня добрым вестником: именно от него я узнавал о подходе морских транспортов с боеприпасами, следовавших с Большой земли. Сведения об этом имели в Севастополе строгую секретность, и Иван Филиппович передавал их мне только устно и наедине.

Быстро наладившееся боевое содружество между артиллеристами Приморской армии и береговой обороны флота в дальнейшем привело естественным порядком к слиянию некоторых должностей, что диктовалось интересами дела. Так, командующий береговой обороной генерал–майор П. А. Моргунов фактически стал заместителем командарма, а полковник И. Ф. Кабалюк — заместителем начальника штаба Приморской армии. Это очень облегчало и упрощало согласование действий армейских и флотских частей.

А в тот день я с помощью офицера из штаба береговой обороны, которого полковник Кабалюк дал мне в провожатые, осмотрел местность к северу от города. Район, примыкающий к станции Мекензиевы Горы, оказался вполне подходящим для размещения огневых позиций артиллерии, и я приказал командиру подходившего к Севастополю 265–го артиллерийского полка майору Н. В. Богданову следовать прямо туда. Надо сказать, что командарм И. Е. Петров заранее потребовал от меня, чтобы бодгановский полк прикрывал именно северное направление. Иван Ефимович, который вообще любил артиллерию, глубоко понимая ее роль, относился к бодгановскому полку с особым пристрастием, часто его посещал.

Стараясь быстрее поставить артполки на огневые позиции, я исходил из проверенного жизнью правила: готовность артиллерии должна опережать общую боевую готовность войск. Артиллерия размещалась с таким расчетом, чтобы обеспечить максимальную плотность огня там, где было наиболее вероятно наступление противника.

Наши 51–й и 52–й армейские артполки предназначались на южное (балаклавское) направление. 4 ноября штаб артиллерии проверял их выход в отведенные районы. Сам я вновь отправился на Мекензиевы горы, где застал батареи 265–го артполка уже на огневых позициях. После трудного марша артиллеристы держались бодро. Они уже знали, что им доверен весьма ответственный рубеж.

— Мы тут покажем фашистам, на что способны богдановцы! — слышал я от рядовых бойцов и сержантов. Именно этого я собирался им пожелать.

Николай Васильевич Богданов находился на полковом НП. Он доложил о готовности к открытию огня и о том, что все работы, еще не законченные, будут завершены в срок.

Объяснив Богданову значение района Мекензиевых гор, и в частности позиций его полка, я подчеркнул:

— Отсюда можно широко маневрировать огнем на значительном участке фронта. Сейчас, когда еще не вся артиллерия заняла свои позиции, это особенно важно.

Командиру 265–го полка я временно подчинил все находившиеся в этом районе артиллерийские подразделения. До подхода 25–й и 95–й дивизий Богданов являлся старшим артиллерийским начальником всего участка к северу от линии Черкез–Кермен, Северная бухта. На южном направлении такими же правами был облечен командир 51–го артполка полковник А. А. Бабушкин.

В штабе армии, куда я возвратился вечером, общее настроение значительно поднялось по сравнению с тем, что было накануне. Большая часть наших войск еще находилась в горах и с боями выходила из окружения, но известия оттуда поступали все более обнадеживающие. Командиры 25–й и 95–й дивизий доносили о разгроме заслонов противника и даже о захваченных трофеях.

В тот вечер я узнал в штабе, что есть приказ адмирала Г. И. Левченко об образовании Севастопольского оборонительного района во главе с генерал–майором И. Е. Петровым.

— Вот на что я хотел обратить ваше внимание, — встретил меня Иван Ефимович, когда я явился к нему с докладом. — Значительные силы противника скованы в горах, и он не может пока выйти к Севастополю всей своей группировкой. Однако это не означает, что он не будет пытаться отдельными частями или сильными разведывательными отрядами захватить выгодные районы на подступах к городу.

Я ответил, что имею это в виду и артиллерия, занявшая огневые позиции, готова к отражению внезапных атак.

— Наши артиллеристы, — продолжал И. Е. Петров, — приобрели в боях за Одессу ценный опыт. В боях за Севастополь перед ними, надо полагать, откроется еще более широкое поле деятельности. Тут, как и под Одессой, необходимо централизованное управление всей артиллерией — полевой, береговой, корабельной. Объясните это начальнику артиллерии береговой обороны…

Начальником артиллерии береговой обороны был майор Б. Э. Файн. Еще при первой встрече я обратил его внимание на то, что под Севастополем, очевидно, потребуется широко применять метод последовательного нанесения огневых ударов, так как нам будет не хватать артиллерии для одновременного выполнения огневых задач на различных участках фронта. Одесский опыт показал, какое значение имеет возможность широкого маневра огнем, массирования его на решающих участках. Для этого и нужно было централизованное управление всей артиллерией.

Как уже было сказано, отношения со штабом береговой обороны флота с самого начала сложились у нас очень хорошо. Весьма слаженно работал с нами и начальник артиллерии береговой обороны. Начали с того, что вместе наметили участки заградительного огня береговых батарей и связали с их корректировочными постами армейские артполки. Береговые артиллеристы быстро достигли высокого мастерства в ведении огня по непривычным для них сухопутным целям. Уже в первые дни обороны Севастополя отличились вслед за батареей старшего лейтенанта Заики береговые батареи Александера, Драпушко, Дмитриева, Лещенко, Матушенко.

Первые севастопольские дни были для штаба Приморской армии исключительно трудными. Но все важные вопросы решались оперативно, быстро. Штаб работал дружно, что во многом зависело от его начальника Николая Ивановича Крылова. Как и полковник Н. И. Крылов, я являлся заместителем командарма, который предоставил нам обоим большую самостоятельность, не вмешиваясь обычно в способы выполнения его указаний. Делясь мыслями о положении на фронте, мы легко приходили к единому мнению.

И. Е. Петров не любил что‑либо преувеличивать, сгущать краски. Он всегда стремился держать и штаб, и командиров в разумной степени напряженности, соответствующей обстановке. Иван Ефимович очень часто сам посещал войска, и скоро вся армия знала командующего в лицо. Большую роль в сплочении армии играли его методы живого руководства, а также умение замечать достойных людей, которых командарм смело выдвигал на должности, соответствующие их личным качествам, опыту.

Удачно выдвинул Иван Ефимович, например, А. И. Ковтуна–Станкевича. Призванный в армию незадолго до войны, после длительного перерыва в военной службе, он в дни Одесской обороны возглавлял разведку Чапаевской дивизии. После ранения командира полка Султан–Галиева И. Е. Петров, командовавший тогда этой дивизией, временно вверил полк майору Ковтуну–Станкевичу. Тот хорошо показал себя в новой должности, а у генерала Петрова, ближе присмотревшегося к майору, уже сложилось представление о том, как можно использовать его в дальнейшем.

Отправляясь из Шумхая в Севастополь с полевым управлением армии, командарм взял с собой и Ковтуна-Станкевича вместе с его разведбатальоном. Батальон был немедленно выдвинут под Дуванкой. А майору Ковтуну–Станкевичу, хотя он не занимал еще никакой должности в штабе армии, генерал Петров поручил возглавить оперативную группу (в нее также вошли капитаны И. Я. Шевцов и К. И. Харлашкин), которая, прибыв на кордон Мекензи № 1, быстро установила связь с прикрывавшими это направление отдельными батальонами и отрядами. Опергруппа помогла упорядочить управление мелкими частями и подразделениями, большей частью только что сформированными, подготовила рекомендации относительно того, куда их влить или кому подчинить с подходом основных наших сил. На этой работе проявились те качества А. И. Ковтуна–Станкевича, которые дали И. Е. Петрову основание вскоре, еще в ноябре, поставить его во главе оперативного отдела штаба армии.

Работа по координации действий различных частей и подразделений велась офицерами штаба и на других направлениях. Инструкторы политотдела армии, его начальник полковой комиссар JI. П. Бочаров и заместитель начальника бригадный комиссар Г. М. Аксельрод тоже все время были в войсках, устанавливали связь с комиссарами и политруками, с партийным активом.

К исходу 5 ноября штаб армии, фактически выполнявший и функции штаба Севастопольского оборонительного района, подготовил необходимые данные для принятия решения на оборону. Из трех вероятных направлений наступления противника (ялтинское, мекензийское и дуванкойское), на которые предназначались три наши основные дивизии — 25, 95 и 172–я, командарм считал тогда самым опасным мекензийское с прилегающей к этому участку долиной Кара–Кобя. И еще до выхода войск из гор И. Е. Петров наметил для прикрытия этого направления 25–ю Чапаевскую дивизию, как наиболее ему известную.

Командарм всячески торопил двигавшиеся к Севастополю войска. Но мы пережили дни тревожной неясности, когда трудно было сказать, когда именно они смогут занять оборону на севастопольских рубежах и как вообще развернутся здесь события. Ведь наши части неотступно преследовались в горах 72–й и 22–й немецкими дивизиями, в то время как с авангардами еще двух дивизий противника — 50–й и 132–й шли бои в районе хутора Мекензия, у Дуванкоя и на других участках. При особенно тревожном положении на мекензийском направлении не исключалась и попытка врага прорваться к Севастополю со стороны Балаклавы.

6 ноября появилась наконец твердая уверенность, что в течение двух суток основные силы армии будут под Севастополем. Но всех нас волновало, в каком состоянии выйдут войска из гор, пробившись через вражеские заслоны. Некоторым частям, прибывшим в числе первых, досталось крепко. Так, 4 ноября к Севастополю вышел 514–й стрелковый полк в составе сотни с небольшим бойцов…

Общая картина стала в основном ясной к вечеру 9 ноября. Части выглядели очень неодинаково. Две кавалерийские дивизии, вместе взятые, имели лишь полторы тысячи бойцов. 421–ю стрелковую дивизию приходилось вообще расформировывать, поскольку доукомплектовать ее было нечем. Однако в 95–й и 25–й дивизиях, понесших наименьшие потери, насчитывалось свыше 7 тысяч штыков.

— Всего боевого состава около двадцати пяти тысяч человек, — подвел итог начальник отдела укомплектования майор Семечкин. — Это без полевого управления, частей обеспечения и тылов.

Потери в степном Крыму и в горах были значительны. Однако армия в целом оставалась боеспособной, большинство соединений сохранило свою организационную структуру, основные командные кадры, работоспособные штабы.

Что касается артиллерии, то армейские и дивизионные артполки сохранили 70–80 процентов штатного числа орудий, и это было не так уж плохо. Восемь артиллерийских полков вместе с береговыми батареями представляли при централизованном управлении внушительную силу. Наиболее боеспособным оставался полк майора Н. В. Богданова: хотя один его дивизион и не попал к Севастополю, отойдя с 51–й армией к Керчи, полк имел двадцать две 107–миллиметровые пушки.

Всего на оборонительных рубежах Севастополя мы располагали на 9 ноября 432 орудиями и минометами (из них 398—в Приморской армии, включая 62 орудия в сооруженных моряками дотах). В среднем на километр фронта получалось 10,8 ствола — значительно больше, чем под Одессой. На некоторых участках главнейших направлений обороны было по 20–30 орудий и минометов на километр. Много значило то, что огонь примерно половины дивизионной, армейской и береговой артиллерии мог быть сосредоточен на любом участке фронта.

К тому времени, когда нам стало известно решение Ставки — возложить руководство обороной Севастополя на командующего Черноморским флотом вице–адмирала Ф. С. Октябрьского, — штаб Приморской армии провел большую работу по организации стройной системы обороны. Приказами генерала И. Е. Петрова было создано в составе СОР сперва три, а затем четыре сектора. Комендантом каждого из них становился командир основного в секторе войскового соединения — стрелковой дивизии. Мелкие отдельно действовавшие флотские отряды и подразделения пошли на пополнение полков, дивизий и бригад.

Первый сектор, оборонявший балаклавское направление, возглавил командир 109–й дивизии полковник П. Г. Новиков (он отлично показал себя под Одессой, командуя полком). Очень ответственное восточное направление— вдоль Ялтинского шоссе и по долинам Кара–Кобя и реки Черная — относилось ко второму сектору, возглавляемому командиром 172–й дивизии полковником И. А. Ласкиным (эта новая в Приморской армии дивизия была сформирована в Крыму). На не менее важном мекензийском направлении заняла оборону 25–я Чапаевская дивизия, командиру которой генерал–майору Т. К. Коломийцу подчинялись, как коменданту третьего сектора, 7–я бригада морской пехоты и 3–й морской полк. Наконец, четвертый сектор — от Дуванкоя до берега моря— возглавил командир 95–й дивизии генерал–майор В. Ф. Воробьев, в подчинение которого поступала 8–я бригада морской пехоты.

Начальники артиллерии четырех дивизий стали начартами соответствующих секторов. В двух сектоpax — третьем и четвертом — это были офицеры, хорошо мне известные: Ф. Ф. Гроссман и Д. И. Пискунов — оба опытные артиллеристы, но весьма разные по натуре.

Подполковник Фрол Фалькович Гроссман был до войны преподавателем в училище. Настояв на откомандировании в действующую армию, он в самом начале войны прибыл в 14–й стрелковый корпус в мое распоряжение. Помню, на первый взгляд он почему‑то показался мне человеком нерешительным, даже робким. Но, убедившись в его хорошей подготовке и ценя стремление быть на фронте, я представил его на вакантную должность начарта 25–й Чапаевской дивизии. И вскоре Гроссман показал себя смелым и энергичным артиллерийским командиром, заслужил в дивизии общее уважение.

Если живой и темпераментный Гроссман был весь в движении, то полковник Дмитрий Иванович Пискунов отличался словно нарочитой медлительностью. Однако за его невозмутимой неторопливостью крылось умение обо всем своевременно позаботиться, все учесть и рассчитать. И я уже знал, что этот безупречно организованный человек способен оставаться спокойным в самой сложной обстановке.

С начальниками артиллерии двух других секторов полковниками Шатиловым и Рупасовым я был тогда еще мало знаком. Потом, в ходе боев, и они показали себя с самой лучшей стороны.

10 ноября вице–адмирал Ф. С. Октябрьский объявил приказом о своем вступлении в командование оборонительным районом (командарм Приморской И. Е. Петров становился заместителем командующего СОР по сухопутным войскам). Адмирал Октябрьский выражал уверенность, что защитники Севастополя превратят город в неприступную крепость и истребят на подступах к нему не одну дивизию зарвавшихся фашистских захватчиков. «Все необходимое для выполнения этой задачи, — говорилось в приказе, — у нас есть. Мы имеем тысячи замечательных бойцов, мощный Черноморский флот, севастопольскую береговую оборону, славную авиацию. Вместе с нами закаленная в боях Приморская армия, ее славные бойцы и командиры».

Затем последовал приказ командующего СОР о том, что все организованные на флоте бригады, полки, отряды и батальоны морской пехоты придаются Приморской армии и нераздельно входят в ее состав. Командующий оборонительным районом требовал от командиров всех степеней в равной мере заботиться о красноармейских и краснофлотских частях. Окончательная ясность вносилась в управление артиллерией. Оно оставалось централизованным, сосредоточенным в руках командующего артиллерией Приморской армии и его штаба. Словом, так, как было в Одессе.

В сущности, не только артиллерия, но и вообще все взаимодействующие силы армии и флота с начала обороны Севастополя как бы слились в единый боевой организм. И это, мне кажется, явилось одним из важнейших условий самой возможности столь длительной и упорной борьбы с врагом на севастопольском плацдарме.

Первые просчеты врага

11 ноября почувствовался сильный нажим противника вдоль Ялтинского шоссе: двигавшаяся вслед за нашими войсками 72–я немецкая дивизия предприняла наступление с ходу. Это была более серьезная, чем прежние (хотя и начатая ограниченными силами), попытка 11–й немецкой армии прорваться к Севастополю.

Мы смогли встретить это наступление уже хорошо организованным огнем артиллерии, и к 13 ноября противник имел лишь весьма незначительный успех. Для нас же определилось направление его наиболее активных действий. Теперь нужно было, как говорил Иван Ефимович Петров, держать ухо востро, чтобы не проворонить прорыва обороны на том или ином участке.

14 ноября немецкие части, наступавшие со стороны Ялтинского шоссе, были отброшены на исходные позиции контратакой 514–го стрелкового и 2–го морского полков. Но враг зашевелился на мекензийском направлении и в долине Кара–Кобя, откуда в случае прорыва открывался кратчайший путь к Северной бухте. В эти дни атаки противника особенно успешно отражались в третьем секторе обороны, который возглавлял командир Чапаевской дивизии генерал–майор Т. К. Коломиец. В штабе армии крепла уверенность, что уж здесь‑то враг не пройдет.

Между тем у Ялтинского шоссе, на участке Балаклава, Камары, группам немецких автоматчиков удалось довольно глубоко проникнуть в расположение наших войск. Дело дошло до того, что 15 ноября, когда 51–й артполк вел огонь, автоматчики появились прямо у позиций его батарей. Правда, артиллеристы не дали захватить себя врасплох. Где огнем в упор, а где контратакой орудийных расчетов они отбили внезапное нападение. Гитлеровцы, оставшиеся в живых, сдались в плен.

Утром на следующий день я поехал в 51–й артполк. Его командир А. А. Бабушкин рассказал подробности вчерашних событий, и я почувствовал, что его смелость и решительность, давно мне известные, сыграли не последнюю роль в срыве дерзкой попытки противника вывести из строя наши батареи.

Успела уже проявиться на только что занятых позициях и другая характерная черта полковника Бабушкина — умение в любых условиях позаботиться о быте бойцов. Давно ли артиллеристы обосновались под Балаклавой, а в их землянках уже тепло и уютно. Все тут устроено и оборудовано так ладно, что это фронтовое жилье немногим уступит иным казармам мирного времени.

Наш разговор с командиром на наблюдательном пункте полка прервала начатая противником артиллерийская подготовка. Как только немцы поднялись из окопов и пошли в атаку, они были встречены огнем 5! — го артполка и трех береговых батарей. С НП полковника Бабушкина было хорошо видно, как гитлеровцы, попав под обстрел, начали искать укрытий, расползлись по складкам местности.

А из неприятельских тылов тем временем выдвигались к переднему краю другие подразделения, которым предстояло включиться в атаку. Но это было заметно не столько из нашего, сколько из соседнего, второго, сектора. И там тоже заговорили орудия. Как потом выяснилось, комендант второго сектора И. А. Ласкин и его начарт И. М. Рупасов решили помочь первому сектору огнем 52–го и 134–го гаубичного артполков. Попытка противника наступать на Балаклаву была сорвана в зародыше.

В то утро, немцы вновь пытались наступать и в долине Кара–Кобя. В этом случае потребовалось поддержать войска второго сектора артиллерией первого. Вызов огня через КП армии занял не более трех минут. Огневое взаимодействие соседних секторов явилось практической проверкой готовности артиллерии применять свое оружие в специфических условиях, складывавшихся под Севастополем.

Приехав во второй сектор, я наблюдал, как дивизионная и армейская артиллерия, маневрируя огнем по фронту и в глубину, подавляла наступавшего противника короткими налетами. Как и в первом секторе, артиллеристы действовали очень уверенно. Такое же впечатление вынес и командарм И. Е. Петров, успевший побывать в 52–м артполку еще до меня.

16 ноября наиболее напряженные бои развернулись опять вдоль Ялтинского шоссе, где противник ввел в дело свежие части своей 72–й дивизии. Чтобы предотвратить прорыв нашей обороны, потребовалось выдвинуть сюда армейские резервы, в частности 161–й стрелковый полк 95–й дивизии. Когда вечером подводились итоги боевого дня, командарм отметил действия 172–й дивизии и ее командира И. А. Ласкина при отражении вражеских атак в долине Кара–Кобя. А общий вывод напрашивался такой: и после занятия нашей армией обороны на севастопольских рубежах противник не расстался с надеждой внезапно прорваться к городу. Генерал Петров потребовал очень серьезно готовиться к отражению новых атак.

Они не заставили себя ждать. 17 ноября гитлеровцы попытались танковой атакой прорвать фронт у селения Камары. Но на этом участке был заранее тщательно спланирован огонь артиллерии двух секторов, включая и береговые батареи крупного калибра. Ударная группа противника, насчитывавшая до 40 танков, была разгромлена, и лишь отдельным машинам удалось уйти с поля боя. Срыв этой танковой атаки особенно убедительно показал, что войска Севастопольского оборонительного района твердо стоят на своих рубежах.

Понял это в конце концов и противник. 21 ноября он еще раз попробовал продвинуться вдоль Ялтинского шоссе, но эта атака, также успешно отбитая войсками второго сектора при поддержке артиллерии, стала в ноябре последней.

Планы гитлеровского командования, предусматривавшие быстрый захват Севастополя, были сорваны. В ходе первого наступления врагу удалось овладеть лишь Балаклавскими высотами и незначительно потеснить наши войска в долине Кара–Кобя.

В ноябре артиллеристы СОР 130 раз подавляли батареи противника, уничтожили около 50 орудий и минометов, подбили свыше 70 танков и бронемашин. Сила нашей артиллерии, ее активные действия помогли обеспечить общую стойкость войск, защищавших Севастополь.

«Исход решила артиллерия»

Почти на четыре недели на подступах к городу наступило относительное затишье. И противник, и мы производили перегруппировку войск. Усиленно велась разведка.

Приморцы занялись инженерным оборудованием своих позиций. Береговая оборона усилилась восемнадцатью орудиями, которые по инициативе генерала П. А. Моргунова были сняты с поврежденных кораблей. Мы совершенствовали взаимодействие артиллерии с пехотой, связывали группы усиления непосредственно с войсками. Это позволяло командирам частей в случае нарушения системы централизованного управления самим вызывать огонь (в том числе и огонь береговых батарей). В первой половине декабря Приморская армия пополнилась еще одной дивизией — 388–й стрелковой, которая, впрочем, оказалась недостаточно подготовленной к боевым действиям.

Все чаще поступали сведения о том, что к фронту подходят или выдвигаются на передний край новые неприятельские части. Под Севастополем появились 24–я и 170–я немецкие дивизии, румынские горнострелковые бригады, несколько батарей сверхтяжелой артиллерии калибра 350 и 610 миллиметров.

Однако мы затруднялись определить, где именно противник нанесет теперь главный удар. Тем не менее, очевидно, следовало принять меры к усилению обороны в третьем секторе, и особенно на правом фланге четвертого, то есть в долине Бельбека, а также между Бель–беком и Качей. Это следовало сделать уже потому, что 8–я бригада морской пехоты почти не имела боевого опыта и оставалась без своей артиллерии, а в 95–й дивизии недоставало одного стрелкового полка (он находился во втором секторе). Командование армии допустило определенный просчет, не использовав всех возможностей для усиления войск на этих направлениях.

Второе наступление на Севастополь началось 17 декабря. Главный удар наносился в долине Бельбека и по высотам южнее и севернее ее в общем направлении к Северной бухте. Внезапная для нас сильная артподготовка, обрушившаяся прежде всего на позиции 241–го стрелкового полка 95–й дивизии и 8–й морской бригады, нарушила там проводную связь. Эти же части вместе со своими соседями по третьему и четвертому секторам первыми приняли на себя натиск 22–й и 132–й немецких дивизий.

На второй день штурма противнику удалось потеснить 287–й полк Чапаевской дивизии и правый фланг 8–й бригады. 241–й полк 95–й дивизии, не оставив своих позиций, вел бой в окружении.

Этот полк был известен стойкостью еще в дни обороны Одессы, когда им командовал П. Г. Новиков, ставший затем командиром 109–й дивизии. Славная традиция продолжалась и при молодом командире — капитане Н. А. Дьякончуке. Достойным пополнением полка явился вошедший в него 18–й батальон морской пехоты — тот самый, в рядах которого сражались политрук Н. Д. Фильченков и четверо краснофлотцев, остановившие в ноябре немецкие танки ценою своей жизни. 19 декабря враг трижды пытался прорвать фронт в Бельбекской долине, но железная стойкость 241–го полка, поддерживаемого артиллерией, срывала эти попытки.

Артиллерия массированным огнем помогала отражать непрерывные атаки. Пехоту поддерживали здесь и береговые батареи, находившиеся в Северной бухте корабли. Что касается артиллеристов–приморцев, то их позиции неоднократно оказывались прямо на переднем крае.

Второй дивизион 397–го артполка, прикрывая отход наших подразделений, сам остался без всякого прикрытия и несколько часов самостоятельно отбивал вражеские атаки, пока не получил приказания отходить на новый рубеж. Одна из батарей этого дивизиона еще в первый день наступления, 17 декабря, остановила огнем прямой наводкой немецкий батальон. А когда позиция батареи оказалась под пулеметным обстрелом, командир дивизиона старший лейтенант И. Я. Крыжко своими силами (нашей пехоты поблизости не было) предпринял контратаку. Смелые действия артиллеристов вынудили противника отойти.

В ходе боев командование армии начало усиливать войска на северном направлении за счет резервов. Туда были направлены малочисленная 40–я кавдивизия (в пешем строю) и 388–я стрелковая дивизия, прибывшая недавно с Кавказа. Однако эти меры запоздали.

Пытаясь прорвать нашу оборону также и на отдельных участках других направлений (например, во втором секторе — в районе Итальянского кладбища), враг продолжал наносить главный удар на стыке третьего и четвертого секторов. Очень тяжелыми днями были 21 и 22 декабря. Немцы прорвали оборону 778–го полка 388–й дивизии, отбросив его к станции Мекензиевы Горы. Создалась реальная опасность выхода гитлеровцев к Северной бухте.

21 декабря в севастопольские бухты, обстреливаемые противником, вошел отряд боевых кораблей, прибывших с Кавказа под флагом вице–адмирала Ф. С. Октябрьского (он некоторое время находился там в связи с подготовкой Керченско–Феодосийской операции). Корабли высадили в Сухарной балке 79–ю особую стрелковую бригаду под командованием А. С. Потапова. Командарм И. Е. Петров, встретивший ее на причале, тут же поставил бригаде боевую задачу — нанести контрудар вдоль шоссейной дороги на Бельбек. Прямо с причалов бригада пошла к переднему краю и 22 декабря вступила в бой.

Контратака была поддержана мощными огневыми налетами полевой, береговой и корабельной артиллерии. В них участвовала вся артиллерия четвертого сектора и большая часть третьего. Из бухт вели огонь крейсер «Красный Крым», лидеры «Ташкент» и «Харьков», несколько эсминцев. (Потом войска на северном направлении поддерживал и самый мощный артиллерийский корабль Черноморского флота—линкор «Парижская коммуна».)

79–я бригада отбросила противника к Бельбекской долине. Как же велика была наша радость, когда стало известно, что с Большой земли следует на кораблях еще 345–я стрелковая дивизия. Она высадилась в Севастополе 23–24 декабря и была сосредоточена на Мекензиевых горах. Сразу же после этого командарм И. Е. Петров приказал командиру дивизии подполковнику Н. О. Гузю контратаковать фашистские войска.

Наши силы на северном, наиболее опасном, направлении значительно увеличились. Натиск врага не ослабевал, но бои стали идти уже с переменным успехом.

Вновь и вновь гитлеровцы подступали к некоторым нашим батареям. Оставаясь на своих позициях, прямой наводкой били по наседавшему врагу расчеты 69–го артполка майора Курганова, 57–го артполка подполковника Филипповича, артиллеристы–богдановцы.

Батареи богдановского полка оказались непосредственно на направлении, намеченном противником для прорыва к Северной бухте. Вынужденные отойти, наши пехотинцы были буквально прижаты к позициям артиллеристов. Но дальше отходить было некуда. И 107–миллиметровые пушечные батареи огнем прямой наводкой остановили фашистов.

Нельзя не сказать и об артиллеристах только что прибывшей 345–й дивизии, особенно о ее 905–м артполке, батареи которого отражали атаки вражеской пехоты и танков, стреляя по ним почти в упор. Начарт 345–й подполковник Владимир Илларионович Мукинин (его я знал еще по 157–й дивизии, переброшенной в сентябре к нам в Одессу) сумел в кратчайший срок хорошо организовать огневую поддержку пехоты, и это во многом определило устойчивость ее боевых порядков.

Дни стояли хмурые, пасмурные, и это было нам на руку. Низкие облака и туман прикрывали войска от немецкой воздушной разведки. Действия авиации вообще были весьма ограниченными. Поэтому мы смогли использовать против наземного противника также и зенитную артиллерию. Она весьма успешно вела огонь прямой наводкой по фашистской пехоте, а иногда и по танкам. Некоторые зенитные подразделения и части ставили вместе с остальной артиллерией заградительный огонь, подключались к группам батарей, подавлявших различные цели.

Доблестно сражался личный состав 365–й отдельной зенитной батареи старшего лейтенанта Н. А. Воробьева (ставшего вскоре Героем Советского Союза). Гитлеровцам удалось с трех сторон обойти батарею и приблизиться к ее орудиям на 300 метров. Удержав свою позицию, зенитчики подбили на подступах к ней 7 танков, истребили свыше 200 гитлеровцев.

Стойкость зенитчиков помогла удержаться на своих рубежах и их соседям. Взбешенный этим, командующий 11–й немецкой армией Манштейн отдал по радио специальное приказание: «Ударом с воздуха и с земли уничтожить батарею противника на отметке 60». Перехваченную и расшифрованную радиограмму доложили мне армейские разведчики. Я предупредил старшего лейтенанта Воробьева о готовящемся ударе, а начальнику артиллерии четвертого сектора приказал быть готовым парировать этот удар. Полковник Д. И. Пискунов прекрасно справился с задачей и не дал врагу уничтожить героическую батарею.

Отличился в эти дни и личный состав 30–й береговой батареи капитана Александера.

После небольшой паузы наступление противника возобновилось 28 декабря с новой силой. Несколько раз переходила из рук в руки станция Мекензиевы Горы. Враг завладевал ею и прилегающим районом ненадолго, но в это время глубина нашей обороны уменьшалась настолько, что казалось, достаточно немцам продвинуться еще немного — и у нас исчезнет всякая возможность перегруппировать на этом участке свои силы.

В ночь на 29 декабря генерал И. Е. Петров собрал командиров и комиссаров соединений и частей в «домике Потапова» — на КП 79–й бригады, находившемся в километре южнее кордона Мекензи, у шоссе. Это совещание навсегда запомнилось тем, кто в нем участвовал. С тех пор как наша армия почти два месяца назад прорвалась через горы к Севастополю, обстановка еще никогда не была столь грозной. И Иван Ефимович Петров сказал прямо:

— Наступил решающий момент в обороне Севастополя. Надо выдержать еще день, два. Большая земля не забыла нас. Помощь идет серьезная, крепкая. Надо устоять в эти дни. Нам доверен Севастополь, его судьба — в мужестве и стойкости наших бойцов и командиров. Как командующий, я приказываю — ни шагу назад! И желаю вам, дорогие товарищи, боевой удачи!..

Ставя задачу войскам, командарм особо подчеркнул ответственнейшую роль 345–й стрелковой дивизии: от нее требовалось любой ценой удержать свои позиции.

Бои на северном направлении достигли наивысшего напряжения. Враг нес большие потери, но все время заменял в своей ударной группировке потрепанные части свежими. В тех частях, которые не заменялись в целом, за десять дней наступления полностью обновился личный состав.

В наши руки попал найденный у пленного офицера приказ командующего 11–й немецкой армией Манштейна, в котором говорилось: «Взять Севастополь в ночь под Новый год». Действия противника подтверждали, что он намерен сделать все возможное для выполнения этой задачи и, очевидно, предпримет с утра 31 декабря решительный штурм.

30 декабря в первой половине дня на КП к И. Е. Петрову приехал командующий Севастопольским оборонительным районом вице–адмирал Ф. С. Октябрьский. Вскоре к командарму вызвали меня.

Я застал генерала Петрова очень взволнованным. Положение действительно становилось критическим. Наши части понесли большие потери в людях и технике. Резервов больше не было. После того как район станции Мекензиевы Горы уже неоднократно переходил из рук в руки, Иван Ефимович, по–видимому, начал терять уверенность в том, что мы сможем долго удерживать последний рубеж перед Северной бухтой.

Когда я появился на КП, там обсуждался вопрос о том, насколько надежной оказалась бы оборона в случае отвода наших войск из района станции Мекензиевы Горы на линию северная окраина Севастополя и дальше на восток к высоте 269. И. Е. Петрова интересовало мое мнение. Я без обиняков высказался в том смысле, что оборона на этом рубеже не может быть надежной и длительной. К тому же, добавил я, мы лишаемся Северной бухты, что само по себе чревато тяжелыми последствиями.

Тут Ф. С. Октябрьский, прервав меня, заметил, что коммуникации, питающие Севастополь, не нарушатся, поскольку мы владеем Казачьей и Камышевой бухтами. Из этих слов я понял: командующий СОР не исключал возможности отвода наших войск на рубеж, который назвал генерал Петров.

Продолжая отвечать на вопрос И. Е. Петрова, я выразил убеждение в возможности — при существовавшем положении наших войск — восстановить оборону по реке Бельбек. Но это, подчеркнул я, стало бы невыполнимым без солидной помощи извне, если бы мы на северном направлении отошли на названный рубеж.

Напомню, что в те дни осуществлялась Керченско-Феодосийская десантная операция, исход которой имел особое значение для севастопольцев. Однако утром 30 декабря ее успех только–только обозначился, и дальнейшее развитие событий на Керченском полуострове еще трудно было предугадать. Поэтому представлялось самым благоразумным приложить все усилия, чтобы удержать район станции Мекензиевы Горы и, используя его как плацдарм для контратак, попытаться восстановить оборону по Бельбеку. Я заверил Ф. С. Октябрьского и И. Е. Петрова, что наша артиллерия в состоянии нанести противнику такие потери, после которых успех контрудара пехоты будет обеспечен.

Стали обсуждать практические вопросы отражения готовящегося решительного штурма, и я предложил по своей части следующее. Во–первых, нанести перед рассветом 31 декабря 20–минутный огневой удар по войскам противника, сосредоточив до 80 стволов на километр на главнейшем — примерно 3,5 километра по фронту — участке на стыке третьего и четвертого секторов (общая ширина фронта прорыва противника достигала 10 километров). Затем методическим огнем и периодическими короткими налетами мешать неприятельским войскам занимать исходные позиции. И наконец, нанести всей артиллерией новый массированный удар по пехоте и танкам, когда враг двинется в атаку (а до этого, с началом неприятельской артподготовки, подавлять по особому расчету и плану разведанные батареи).

Эти предложения были одобрены. В сумерках началась частичная перегруппировка артиллерии. Устанавливалась прямая связь поддерживающих частей с командованием третьего и четвертого секторов и непосредственное 345–й дивизией. 51–й и 52–й армейские артполки и 725–я батарея, имевшие до тех пор основным направлением стрельбы юго–восток, были «повернуты» на север. На поддержку войск на северном направлении переключались почти все береговые батареи и находившиеся у Севастополя корабли.

Штаб артиллерии своевременно закончил сложную работу по планированию огня, начарты секторов получили необходимые указания. Оставалось проконтролировать ночью доставку на огневые позиции боеприпасов. Их требовалось очень много, но, к счастью, нам было чем «угостить» врага. Погода, стоявшая последние недели, ограничила действия вражеской авиации, и боеприпасы бесперебойно поступали с Кавказа на транспортах и боевых кораблях.

И вот настал последний день 1941 года. Что нес он Севастополю? Как предстояло окончиться этому дню?..

Перед рассветом вся наша артиллерия обрушила огонь на позиции, с которых враг должен был двинуться в решающую атаку. Насколько действенным оказался наш удар, мы могли судить по тому, что противник начал атаковать на два с лишним часа позже, чем во все предыдущие дни. Направление атаки оставалось прежним. Артподготовка, предшествовавшая ей, была вначале мощной, но богдановцы быстро подавили батареи, выдвинутые вперед.

Атаку возглавляли танки. Наш заградительный огонь отсек от них основную массу неприятельской пехоты. В это время батареи крупных калибров (вплоть до 305–миллиметровых береговых) наносили удар уже по вторым эшелонам противника. Дым и пыль, поднявшиеся над полем боя, затрудняли прицельный огонь. Тем не менее орудия прямой наводки подбили немало танков. Несколько машин подорвались на минах. Затем пошли в ход связки гранат, бутылки с горючей смесью. Но часть танков все же прошла наш передний край. В траншеи 345–й дивизии ворвалась фашистская пехота.

Командир дивизии Н. О. Гузь доложил об этом генералу И. Е. Петрову.

— Уточните расположение сил противника и передайте данные Рыжи, — ответил командарм, — Сейчас мы их накроем. А вы держитесь!

Командующий верил, что артиллерия поможет поправить дело.

Между тем ближайший к участку прорыва артиллерийский полк — богдановский — сам оказался в тяжелом положении. В 300 метрах от его наблюдательного пункта развернулась немецкая рота. Причем майор Богданов не мог даже направить на район своего НП огонь какой‑нибудь батареи, ибо сюда были оттеснены наши стрелковые подразделения. Однако Николай Васильевич не растерялся. Он сам повел в контратаку личный состав штабной батареи и оказавшихся вблизи НП пехотинцев и моряков. Гитлеровцы были отброшены.

А командиру 4–й батареи того же 265–го артполка старшему лейтенанту Комарову пришлось занять на своем НП круговую оборону. От автоматчиков, подошедших к огневым позициям, отбивались расчеты двух других батарей.

К тому времени, когда я получил от командарма приказание накрыть огнем артиллерии фашистские части, вклинившиеся в оборону 345–й дивизии, продвижение врага было приостановлено. Следовало, однако, ожидать, что в ближайшие же часы он попытается развить первоначальный успех. Я посоветовал командарму приурочить к этому моменту 15–минутный мощный огневой удар. Причем сначала обрушить его на первые эшелоны противника, а затем перенести огонь тяжелых береговых батарей, линкора «Парижская коммуна» и гаубиц в глубину, «прочесав» ближние неприятельские тылы, включая Бельбекскую долину.

И. Е. Петров согласился с этим и сказал:

— Товарищ Рыжи, артиллеристам предстоит решить самую ответственную задачу из всех, которые ими решались. Прошу объяснить это через командиров артчастей всему личному составу.

Положение оставалось критическим. Но по голосу Ивана Ефимовича чувствовалось, что командарм уже уверен: к Северной бухте врага не пустим.

Ждать возобновления штурма пришлось немногим более часа. За это время поднялся ветер, и немцы поставили перед самым началом атаки дымовую завесу. Но она не помешала нашему хорошо рассчитанному огневому удару. В нем снова слились залпы многих десятков полевых и зенитных орудий, береговых батарей, кораблей.

Даже таким огнем нельзя было сразу остановить начавшуюся новую атаку. Однако результаты огневого удара сказались все же скоро. Натиск врага стал заметно ослабевать, и через час «решительный штурм» захлебнулся.

Тогда наши войска перешли в контратаку и стали теснить врага с захваченных им рубежей…

Вот так — по нашим планам, а не по планам фашистского командования! — закончился последний день 1941 года на решающем участке Севастопольской обороны. Попытки противника прорваться на других направлениях также были безуспешными.

Через несколько часов командарм И. Е. Петров поздравил офицеров штаба артиллерии с наступающим Новым годом.

— Артиллерия решила исход боя за Севастополь! — сказал нам Иван Ефимович.

Это относилось, конечно, ко всей артиллерии — полевой, береговой, корабельной, соединившей силу своих орудий для защиты города русской славы.

Декабрьский штурм был отбит, замыслы врага сорваны еще раз. Уже в ночь на 1 января наши войска начали теснить противника к Бельбекской долине, а затем и на высоты за нею.

Многие наши артиллеристы, как и другие севастопольцы, отличившиеся в декабрьских боях, удостоились правительственных наград. Особые заслуги 265–го («богдановского») артиллерийского полка были отмечены преобразованием его в 18–й гвардейский. Позже (в октябре 1942 года) командир этого замечательного полка Николай Васильевич Богданов стал Героем Советского Союза.

Перед решительной схваткой

Отразив декабрьский штурм, наши войска стали постепенно улучшать свои позиции. В январе, феврале и марте 1942 года мы на некоторых участках фронта потеснили противника. Активные боевые действия защитников Севастополя, в которых, естественно, играла важную роль артиллерия, оттягивали значительные неприятельские силы, и прежде всего — с керченского направления.

Если в январе еще можно было рассчитывать, что наступление войск Крымского фронта от Керчи вскоре снимет с Севастополя осаду, то к марту надежды на это стали отдаляться. Потребовалось сосредоточить еще большее внимание на создании под Севастополем непреодолимой обороны.

30 марта командарм И. Е. Петров отдал приказ, в котором общая боевая задача Приморской армии определялась так: «Оборонять подступы к Севастополю на занимаемых позициях и перегруппировкой войск создать армейские резервы для парирования возможных ударов противника». Исходя из этого, были уточнены задачи каждой дивизии и бригады. Выполнение плана работ по укреплению обороны строжайше контролировалось штабом армии. Офицеры оперативного отдела, особенно капитаны И. П. Безгинов, И. Я. Шевцов, К. И. Харлашкин, часто получавшие задания непосредственно от командующего, почти непрерывно находились в войсках.

Помню, как в апреле И. П. Безгинов, посланный командармом в 386–ю дивизию, доложил о недостатках в оборонительных работах на Федюхиных высотах. И. Е. Петров, члены Военного совета армии И. Ф. Чухнов и М. Г. Кузнецов, а также я немедленно выехали в дивизию. Там состоялось заседание Военного совета с докладами командира дивизии и проверяющего о состоянии обороны и готовности к отражению'наступления противника. Проводились такие выездные заседания и в других соединениях. Это помогало оперативно устранять недостатки.

К весне улучшилось состояние севастопольских рубежей в военно–инженерном отношении. Разветвленная сеть траншей и ходов сообщения полностью скрывала от противника как передвижение бойцов на переднем крае, так и перегруппировки подразделений в глубине обороны. Проводная связь — до ротных и батарейных командных пунктов включительно — была убрана под землю. Позиции войск могли противостоять и артиллерийскому обстрелу, и ударам с воздуха.

С начала года Приморская армия Получила значительные пополнения. К весне она имела в своем составе семь стрелковых дивизий и три бригады, два отдельных полка морской пехоты. В первом секторе теперь оборонялись 109–я и 388–я дивизии, во втором—386–я дивизия, 7–я и 8–я бригады морской пехоты. На 10–километровом фронте третьего сектора основной силой по–прежиему была Чапаевская дивизия, там же находились 79–я бригада и два отдельных полка. В четвертом секторе к 95–й дивизии прибавилась 172–я, прибывшая туда из второго сектора. 345–я дивизия и один полк 388–й составляли армейский резерв. Армия имела два танковых батальона.

О том, как распределялись войска по секторам, я упомянул главным образом для того, чтобы читатель мог сравнить расстановку наших сил с ноябрем — декабрем. Но сами секторы, способствовавшие в начальный период обороны упорядочению управления войсками и объединению усилий мелких частей и отрядов, к этому времени уже утратили прежнее значение. Командарм управлял теперь дивизиями и бригадами обычно не через комендантов секторов, а непосредственно.

Армейская артиллерия состояла из 18–го гвардейского, 51–го и 52–го тяжелых, 674–го и 700–го легких артполков РГК, 3–го гвардейского и 51–го отдельного минометных дивизионов. Начиная с января к нам стало поступать артиллерийское вооружение. Правда, армейские артполки, кроме 18–го гвардейского, оставались в сокращенном составе. Недостаток в батальонных и полковых пушках и в минометах крупного калибра отчасти компенсировался 82–миллиметровыми минометами, которыми были заменены 50–миллиметровые ротные. Всего мы имели по сравнению с началом обороны в два с половиной— три раза больше стволов на километр фронта.

Пополнилась артиллерия отдельными противотанковыми полками РГК. Артиллерийские опорные пункты (в каждом было от 6 до 12 орудий разного калибра) составляли, в сочетании с инженерными сооружениями и минными полями, основу противотанковой обороны. Все артиллерийские части оборудовали систему запасных и ложных позиций, широко применялась тактика стрельбы «кочующими» орудиями. Лишь в самых крайних случаях разрешалось открывать огонь с основных позиций. Все это уберегало нашу артиллерию от ударов врага.

Приходилось считаться и с возможностью внезапной высадки противником воздушного десанта. Начальник штаба армии Н. И. Крылов разработал детальную инструкцию войскам по противодесантной обороне. В дивизиях были созданы подвижные истребительные отряды, тренировки которых генерал–майор И. Е. Петров контролировал лично.

Став в целом значительно сильнее, чем прежде, Приморская армия, однако, имела лишь 47 танков — во много раз меньше, чем было у противника. И по–прежнему оставалась, по существу, без авиационного прикрытия: его не могли обеспечить 60 самолетов флотской авиации, базировавшихся на севастопольские аэродромы. Иметь здесь авиацию посильнее не позволяли размеры нашего плацдарма. И господство в воздухе оставалось за противником.

Гитлеровское командование планомерно готовилось к новому штурму Севастополя. Мы имели точные данные, в частности, о переброске на этот участок фронта сверхмощной осадной артиллерии. Помимо орудий калибра 305, 350, 420 миллиметров и 615–миллиметровой мортиры под Севастополем появилась знаменитая «Дора» — 800–миллиметровая пушка на железнодорожной платформе со стволом длиной 30 метров. В мае против нас стояли уже 20 немецких дивизионных и 10 тяжелых артполков. Впоследствии Манштейн подчеркивал в своих мемуарах, что в течение всей второй мировой войны немцы нигде не применяли артиллерию, особенно тяжелую, столь массированно, как под Севастополем.

После того как советским войскам пришлось вновь оставить Керченский полуостров и СОР остался единственным нашим плацдармом в Крыму, подготовка противника к новому наступлению стала особенно заметной. Майские события под Керчью врезались в память как предвестье надвигавшейся на Севастополь грозы…

Рано утром 8 мая я узнал через флотскую службу оповещения, что большая группа неприятельских самолетов держит курс на Севастополь. Я как раз направлялся к И. Е. Петрову со сводкой о наличии боеприпасов (по заведенному порядку она представлялась командарму ежедневно в 5 часов утра) и доложил ему сведения о самолетах. Через несколько минут стали поступать донесения о приближении вражеской авиации к нашему переднему краю. Войскам была объявлена воздушная тревога, а артиллерии — готовность номер один.

Обычно массированные удары с воздуха по нашей обороне, сочетавшиеся с артподготовкой, предшествовали атакам немецких войск. Но в этот раз бомбардировщики, встреченные заградительным огнем зенитчиков, пересекли передний край на большой высоте и сбросили бомбы лишь в районе аэродрома (не причинив особого вреда нашим самолетам, находившимся в укрытиях). На передовой было спокойно и тихо. Смысл налета стал ясен в ближайшие часы, когда мы узнали о начатом гитлеровцами наступлении на Керченском полуострове. Как ни малочисленна была наша авиация на севастопольском плацдарме, противник все же опасался в этот момент активных действий с ее стороны.

Положение Керченской группировки наших войск ухудшалось с каждым днем, и это означало, что третий штурм Севастополя теперь уже неизбежен. Севастопольцы были полны решимости дать надлежащий отпор врагу, хотя он и значительно превосходил нас в силах. Не заблуждались ли мы тогда, в мае 1942 года, относительно своих возможностей? Нет, не заблуждались. Мы хорошо, серьезно подготовились к решительной встрече с врагом и были уверены, что он не застанет нас врасплох, как это получилось под Керчью.

Но конечно, мы рассчитывали, что и впредь будут действовать морские коммуникации, связывавшие Севастополь с Большой землей. Если запас патронов для винтовок и пулеметов был у нас достаточный, то артиллерия (а в мае мы имели уже свыше 1200 орудий и минометов) находилась в постоянной зависимости от регулярного подвоза снарядов.

Июньская страда

Как известно, враг начал третье наступление на Севастополь 7 июня 1942 года. Но уже с 20 мая резко усилились артиллерийские обстрелы и бомбежки наших позиций, а также самого города. С 2 по 6 июня шла артиллерийская и авиационная подготовка штурма. В каждый из этих пяти дней на Севастополь и на боевые порядки наших войск обрушивалось от 2500 до 6 тысяч авиабомб и до 20 тысяч снарядов. Канонада гремела круглые сутки, лишь немного стихая между полуночью и 3 часами утра.

За эти дни неузнаваемо изменился облик города. Были разрушены практически все крупные здания, уцелевшие до тех пор, улицы загромождались обломками рухнувших стен. Однако потери наших войск были незначительны. С честью выдержали пятидневный огневой шквал почти все оборонительные сооружения. В артиллерийских частях за все пять дней пострадали три батареи. Вот когда особенно сказалась тактика широкого маневрирования огневыми позициями, запутавшая противника.

Мы довольно точно знали день и час, когда Манштейн бросит свою армию на штурм. В 2 часа 55 минут 7 июня наша артиллерия открыла мощный огонь по исходным позициям гитлеровских войск, изготовившихся к атаке. Как потом выяснилось, на 3 ноль–ноль противником было назначено начало артиллерийской подготовки, непосредственно предшествовавшей штурму. Следовательно, мы упредили ее своей контрподготовкой на пять минут, и это дало немало. Вражеский огонь, хотя его и вели очень много орудий, был каким‑то бессистемным, неорганизованным, — очевидно, вследствие перебоев в связи и управлении.

Сразу стало ясно, что главный удар, как и в декабре, наносится в направлении Мекензиевы Горы, Северная бухта, то есть в полосе обороны 172–й дивизии и 79–й бригады. Вспомогательный удар был нацелен из района Камары через Сапун–гору к юго–восточной окраине Севастополя.

Наступление поддерживалось массированным огнем артиллерии, непрерывными атаками авиации. Немецкие танки шли под прикрытием сплошной завесы огня. За танками двинулась пехота. Гитлеровское командование, бесспорно, сделало все, что могло, чтобы обеспечить своим войскам прорыв нашей обороны. Но несмотря на беспримерно мощную подготовку и поддержку атаки, враг встретил у нашего переднего края сильный и хорошо организованный огонь стрелковых частей и артиллерии. Такого отпора противник явно не ожидал. И за первый день наступления ему удалось ценою огромных потерь продвинуться лишь на 400–500 метров.

Не смогли фашисты добиться сколько‑нибудь существенного успеха и на следующий день. Они продолжали нести громадные потери от нашего огня, а продвижение вперед было ничтожным. И это при полном господстве немецкой авиации в воздухе!

Передо мною официальный немецкий документ тех дней. Вот как оценивалась в донесении из‑под Севастополя обстановка на этом участке фронта:

«Наше наступление наталкивается на планомерно оборудованную, сильно минированную и с большевистским упорством защищаемую систему позиций. Артиллерия противника непрерывно ведет по всем немецким позициям губительный огонь, который мешает наблюдать, затрудняет действия огневых средств и поминутно разрушает телефонную сеть. Первые дни боев показывают, что под таким адским артиллерийским огнем противника вести дальше наступление невозможно…»

Но поддерживать такой огонь бесконечно мы не могли. Третье фашистское наступление началось в условиях, когда вражеская авиация сделала уже почти невозможными рейсы морских транспортов между портами Кавказа и Севастополем. Все труднее стало прорывать неприятельскую блокаду даже быстроходным боевым кораблям. К 15 июня подвоз боеприпасов в среднем за сутки не превышал 8–10 снарядов на орудие, причем поступали снаряды уже не всех калибров и не каждый день.

Но надо сказать еще о событиях, имевших место раньше. И прежде всего — о контрударе, предпринятом 11 июня.

К тому времени противнику удалось вклиниться в нашу оборону в районе станции А1екензиевы Горы на направлении, ведущем к Северной бухте. У командарма И. Е. Петрова возникла смелая идея: нанести по образовавшемуся вражескому клину удар с двух сторон — из третьего и четвертого секторов. Этот замысел был горячо поддержан Н. И. Крыловым, И. Ф. Чухновым, командующим береговой обороной П. А. Моргуновым, а также мною.

К участию в контрударе привлекалась часть сил 95–й и Чапаевской дивизий, 79–й бригады, а также батальоны 7–й бригады морской пехоты, которые перебрасывались из второго сектора. План командарма, естественно, предусматривал мощную поддержку войск артиллерией, и из наших скромных резервов было выделено необходимое количество снарядов. Штаб артиллерии тщательно спланировал огонь.

Так как поле боя плохо наблюдалось с армейского передового пункта управления, я отправился утром 11 июня на НП 18–го гвардейского артполка. Через некоторое время приехал туда же и командарм И. Е. Петров. После сильного огневого налета полевой артиллерии и береговых батарей наша пехота пошла в атаку.

Полностью восстановить положение на этом участке не удалось. Но противник потерял более сорока танков, а три его пехотных полка были потрепаны настолько, что немецкому командованию пришлось заняться перегруппировкой своих сил. Продвижение врага на главном направлении штурма было приостановлено. И это опять-таки при господстве неприятельской авиации в воздухе.

— Будь у нас снарядов и мин по потребности, — сказал мне в тот день Иван Ефимович Петров, — мы заставили бы немцев подумать, стоит ли дальше штурмовать Севастополь…

Мне самому представлялся еще вполне возможным такой ход дальнейших событий, когда противник, неся изо дня в день тяжелые потери от нашего огня, будет вынужден временно отказаться от продолжения штурма и вновь перейти к осаде. Немцам давно уже пришлось признать, что Севастополь сильно укреплен, а первые дни июньского сражения подтверждали, что мы по–прежнему в состоянии его удерживать. Но если и было тогда можно вынудить врага прекратить штурм, то, конечно, не ослабляя огня артиллерии. А мы получали все меньше боеприпасов, и в этом заключалась наша трагедия…

Контрудар 11 июня был отнюдь не единственным проявлением активной тактики севастопольцев в то грозное время. Первые десять дней отражения июньского штурма можно назвать периодом непрерывных контратак наших войск. Не добившись решающего успеха на мекензийском направлении, противник прекратил было там атаки и усилил нажим на позиции войск первого и второго секторов вдоль Ялтинского шоссе. Но с 17 июня северный участок фронта опять стал самым трудным и тревожным.

За десять дней штурма врагу удалось вывести из строя часть орудий в дотах и дзотах. Мы потеряли также 30–ю батарею береговой обороны, личный состав которой до конца героически выполнял свой долг. Прекратила существование и славная 365–я зенитная батарея на высоте 60. Когда гитлеровцы 13 июня ворвались на высоту, командир батареи старший лейтенант И. С. Пьянзин вызвал огонь по своей позиции и командному пункту. Он, как и Н. А. Воробьев, командовавший этой батареей в декабре, стал Героем Советского Союза.

Потери были ощутимы, однако основная масса артиллерии оставалась в строю, представляя собою костяк обороны. Управление артиллерией по–прежнему было централизованным. Налаженная и проверенная опытом система действовала надежно, у орудий и приборов стояли люди, умеющие бить врага.

Но, чтобы не дать противнику развить первые успехи штурма, требовались мощные удары артиллерии с большим расходом снарядов. А их приходилось экономить. Там, где еще недавно вражеские атаки подавлялись сокрушительными огневыми налетами наших батарей, мы вели теперь редкий, расчетливый огонь. И ни искусство боевого применения артиллерии командирами, ни выучка орудийных расчетов не могли восполнить недостатка боеприпасов.

С 19 июня положение на северном направлении стало резко ухудшаться. Сдерживая натиск врага, 95–я дивизия два дня вела тяжелые бои в районе Бартеньевки. Батареи 57–го артполка мужественно отражали атаки танков, прорывавшихся к их огневым позициям. В ночь на 21–е эти батареи вместе со стрелковыми полками 95–й дивизии отошли на Северную сторону Севастополя. Отход прикрывала армейская и береговая артиллерия.

На новом рубеже, прижатом к бухте, нельзя было продержаться долго. И вскоре остатки войск четвертого сектора, уничтожив свои обозы и прочее тыловое имущество, переправились через Северную бухту. Южный ее берег стал нашим передним краем. Другими словами, фронт на этом направлении глубоко врезался в территорию города.

На восточном направлении мы к этому времени лишились позиций на Федюхиных высотах. Артиллерию второго сектора пришлось переместить к Максимовой даче, а ее наблюдательные пункты — на склоны Сапун-горы. Кольцо обороны сужалось.

Приморцы и в этих условиях сражались стойко и умело. Экономя боеприпасы, они вели огонь только наверняка. Некоторые батареи расходовали снаряды лишь тогда, когда надо было бить по наступающему врагу в упор, прямой наводкой. Все чаще дело доходило до рукопашных схваток на огневых позициях, которые оставались очагами сопротивления, даже будучи отрезанными от своих войск.

Доблестно сражалась 6–я батарея 18–го («богдановского») полка под командованием гвардии старшего лейтенанта П. Т. Минакова, окруженная тремя ротами фашистской пехоты с шестью танками. Тринадцать гитлеровцев было убито в рукопашной схватке почти у самых орудий. Лейтенант Горохов прикончил фашиста ударом винтовки, наводчик Николаев застрелил пятерых почти в упор. Враг наседал, а снарядов было так мало, что приходилось экономить их даже при стрельбе по танкам. Два танка артиллеристы уничтожили уже гранатами. Другие повернули на четвертую батарею гвардии старшего лейтенанта Комарова, где было подбито еще два.

На подступах к обеим батареям, фактически уже не имевшим снарядов, а также продовольствия и воды, лежали десятки трупов фашистских солдат. Артиллеристы держались стойко, неустрашимо и лишь по приказу отошли на новую позицию. В батарее Минакова к этому времени оставалось 38 человек из 86. Смертью храбрых пали у орудий вместе со многими красноармейцами старшие лейтенанты Горохов и Урлин, сержанты Королев, Николаев, Петров, Томашев. Сам командир был дважды ранен.

Артиллерийским частям, у которых в конце июня еще имелся некоторый запас снарядов, боевые задачи ставил я сам или начальник штаба артиллерии армии. Были обеспечены боеприпасами, например, 152–миллиметровые гаубицы второго дивизиона 99–го артполка, и мы стали использовать их как армейскую артиллерию. Командир дивизиона капитан 3. Г. Олейник сумел расставить орудия на горе Сахарная Головка в таких местах, где, кажется, никто бы не заподозрил огневые позиции (гаубицы приходилось втягивать туда на тросах). И двенадцать орудий дивизиона вели огонь до 29 июня…

В невероятно тяжелых июньских боях севастопольские артиллеристы свято — как и прежде — следовали славной традиции русской и советской артиллерии: до конца, до последнего снаряда и человека, не щадя себя, поддерживать и прикрывать пехоту.

Наши артиллеристы были хорошо подготовлены к решению задач, вставших перед ними при обороне Одессы и Севастополя. Под стенами этих черноморских твердынь каждый вид артиллерии с честью сыграл ту роль, которая определялась его назначением и возможностями.

Полевая артиллерия Приморской армии, будучи самой многочисленной и находясь, как ей и положено, в боевых порядках войск, поддерживала их непрерывно. Береговые батареи отлично взаимодействовали с войсками и являлись нашим мощным маневренным резервом. Корабельная артиллерия, действиями которой в рамках единой системы огня искусно руководил флагарт Черноморского флота капитан 1 ранга А. А. Рулль, также оказывала наземным войскам весьма существенную помощь, особенно в критические периоды боев. А объединение управления всей артиллерией позволяло наиболее эффективно использовать эту главную ударную силу Одесской и Севастопольской обороны.

Когда думаешь о незабываемых севастопольских днях и память воскрешает грозные картины исторической битвы, бесчисленные примеры героической самоотверженности наших людей, сознаешь вновь и вновь, что кого‑либо выделить, поставить на первое место трудно и просто невозможно. Да это и не нужно. Ведь в Севастополе выпали равные по тяжести испытания не только всем участвовавшим в его обороне видам Вооруженных Сил и родам войск, но и населению города.

Севастополь подтвердил с исключительной убедительностью и еще более укрепил как внутреннее единство наших Вооруженных Сил, так и единство их с народом. Не об этом ли красноречиво свидетельствуют доблесть Нины Ониловой — работницы, ставшей по зову сердца неустрашимым бойцом, или беззаветная отвага Ивана Личкатого — краснофлотца–подводника, который добровольцем пошел в морскую пехоту и пал в сухопутном бою, увлекая товарищей в атаку.

В дни обороны в Севастополе часто можно было встретить армейского командира или красноармейца о морской форме, а моряка — в защитной армейской. А красная звезда с серпом и молотом, которую носил и тот и другой, с особенной силой говорила и об их нерушимой боевой дружбе, и об их верности великому делу нашей партии, нашего народа.

Пехотинец, моряк, летчик, горожанин — они сражались за Севастополь в едином строю, и слава их неделима.

Генерал–майор Л. П. БОЧАРОВ

МУЖЕСТВУ УЧИЛИ КОММУНИСТЫ

После Одессы в Севастополе было непривычно тихо и спокойно — ни артиллерийского обстрела, ни атак и контратак. Лишь изредка появлялись над городом фашистские самолеты. А крымское солнце сияло в безоблачном небе еще почти по–летнему, и все вокруг радовало глаз яркостью красок.

18 октября, на следующий день после прибытия сюда, в гостинице у командарма И. Е. Петрова собрались член Военного совета армии бригадный комиссар М. Г. Кузнецов, начальник штаба генерал–майор Г. Д. Шишенин ия — начальник политотдела. Впрочем, сейчас никто из нас определенно не знал, в какой должности он будет завтра. Из директивы Ставки следовало, что войска, эвакуированные из Одессы, по высадке в Крыму поступают в подчинение действующей здесь 51–й армии. Всем нам, быть может, предстояло вот–вот расстаться и друг с другом, и со знакомыми частями. А мы, многое вместе пережив и испытав, очень хотели бы и дальше воевать рядом.

— Да, хорошо бы сохранить Приморскую армию как самостоятельную боевую единицу! — выразил вслух общие мысли Иван Ефимович Петров.

Почему‑то верилось, что это наше горячее желание еще может осуществиться.

Но главной заботой было, конечно, приведение войск в боевую готовность: приказ о выдвижении их на север Крыма мог последовать с часу на час.

Мы считали также важным подвести с личным составом некоторые итоги наших действий под Одессой, связав это с разъяснением новых задач. Решили не упускать редкого на войне случая, когда все наши люди находятся в одном месте, и провести в соединениях митинги.

Первый из них должен был состояться в тот же день в 16 часов на Корабельной стороне, где находились основные силы армии. Условились, что после митинга выступит с небольшим концертом артистическая группа, созданная при политотделе в страдную пору Одесской обороны.

На Корабельную едем с Михаилом Григорьевичем Кузнецовым. Во дворе бывшего зенитного училища, где назначен митинг, нас встречают полковой комиссар Я. Г. Мельников и батальонный комиссар М. С. Гукосян— военком и начальник политотдела 95–й стрелковой дивизии. Здесь и старший батальонный комиссар Н. А. Бердовский — начальник политотдела 25–й Чапаевской. Это руководящие политработники основных соединений Приморской армии — обе дивизии входили в ее состав с самого начала.

Бердовский — старый чапаевец, член партии с девятнадцатого года. После гражданской войны сражался в Средней Азии с басмачами и имеет нагрудный знак «За храбрость» от правительства Таджикской республики. На одесских рубежах он был примером мужества и бесстрашия. Не раз поднимал бойцов в контратаки и Мамикон Сергеевич Гукосян. Зная его способность воодушевлять и сплачивать людей уже одним своим присутствием, командир дивизии часто просил начальника политотдела быть там, где складывалась трудная обстановка. Этот исключительно храбрый человек зарекомендовал себя в то же время большим знатоком партийнополитической работы, искусным организатором ее на фронте.

Начальники политотделов дивизий рассказывают, как размещен личный состав. Бердовский сообщает, что минометные и артиллерийские подразделения, а также разведка пополнились коммунистами и комсомольцами. Это мне очень важно знать —речь идет о том, как расставлены те коммунисты и комсомольцы, которые были направлены в обе дивизии из тыловых учреждений армии в последние дни обороны Одессы.

Двор училища уже заполнили бойцы. С кузова грузовика, заменившего трибуну, открываю митинг. Говорю о значении обороны Одессы, о том, что наша армия с честью и до конца выполнила там свой долг и ушла непобежденной, ушла для того, чтобы отстоять от врага Крым. Призываю приморцев хранить и умножать боевую славу и традиции, сражаться на крымской земле еще упорнее, сорвать здесь наглые замыслы фашистских захватчиков.

Уже по тому, как встретили мое вступительное слово, чувствовалось: люди настроены по–боевому. Нет, не сломило их духа оставление Одессы, как ни тяжело было это пережить. И не об отдыхе они помышляют, хотя и заслужили его. Ненависть к врагу держит их в напряжении, словно в каждом сжалась до предела и ждет разрядки действием какая‑то внутренняя пружина.

Ощущение этой общей суровой собранности, общей духовной готовности к новым боям все усиливалось, по мере того как выступали перед своими товарищами бойцы и командиры. Горячо говорил минометчик Беляев из Чапаевской дивизии. И слушали его тоже горячо, — пожалуй, это будет наиболее точное определение. Вот он упомянул о Перекопе, сказал, что, быть может, придется сражаться там, где в гражданскую покрыли себя славой отцы и старшие братья, — и будто живая волна прошла по массе бойцов. Должно быть, сами названия тех мест, которые им предстояло защищать, воскрешали в сознании знакомые всем героические страницы истории.

Я возвращался с митинга, охваченный гордостью за людей, которые были героями под Одессой и — в этом не могло быть сомнения — снова покажут себя героями в тех боях, что у нас впереди.

В тот же день мы узнали, что войска Приморской армии приказано срочно готовить к переброске на север Крыма.

Полевое управление армии перебралось в Симферополь. Полковник Н. И. Крылов, который прибыл туда еще раньше (Шишенин, возглавлявший в Одессе штаб оборонительного района, вернулся в Крым на должность начальника штаба армии, а Крылов на некоторое время опять стал начальником оперативного отдела), встретил нас новостями организационного характера. Мы узнали, что армия включена в состав войск Крыма с подчинением ей 172–й стрелковой и двух кавалерийских дивизий и уже получила боевую задачу. Из этого следовало, что Приморская армия сохранялась.

Политотдел немедленно занялся партийно–политическим обеспечением поставленной войскам задачи. Армии предстояло наступать, и притом с ходу. А до сих пор мы все время вели оборонительные бои, в которых накопили немалый опыт. Залог успешного решения новых задач мы, как всегда, видели прежде всего в том, чтобы мобилизовать на их выполнение коммунистов и комсомольцев, роли которых в наступлении и посвящались проходившие в частях партийные и комсомольские собрания.

Наступление началось 24 октября. Из окопа наблюдательного пункта 95–й дивизии в районе Воронцовки я вместе с ее комиссаром Я. Г. Мельниковым смотрел, как пошли в атаку наши части.

Немцы, только что прорвавшиеся сюда от Ишуни, сопротивлялись яростно, вели сильный огонь. Но приморцы, преодолевая его, упорно, хотя и медленно, двигались вперед.

Слева от 95–й дивизии наступал Разинский полк 25–й Чапаевской. Там тоже наметился некоторый успех.

— Хорошо начали разинцы, — рассказывал мне вечером пришедший оттуда батальонный комиссар Г. И. Лимонов. — Пошли дружно, под «ура», взяли фашистов в штыки… Вторую роту поднял в атаку отсекр полкового партбюро Семяшкин. Больше сотни гитлеровцев перебила третья рота. Ее командир старший лейтенант Еременко был ранен, но продолжал руководить боем. Да и вообще раненые оставались в строю, если хватало сил держать оружие…

Приморцы дрались в Крыму с той же беззаветной отвагой, что и под Одессой, где они были всего восемь дней назад. Однако чувствовалось — первый наш успех непрочен. Пехоту очень слабо поддерживала артиллерия: мало было подтянуто батарей, да и снарядов у них не хватало. Атаке предшествовал лишь пятнадцатиминутный огневой налет. В воздухе не было нашей авиации. Все говорило о поспешности, неподготовленности начатого наступления.

Уже во второй половине дня противник сумел использовать свой перевес в силах и остановил наши части. Боевые порядки войск, огневые позиции артиллеристов и минометчиков, штабы и тылы, почти открыто разместившиеся в голой степи, бомбила немецкая авиация, которую нечем было отогнать…

Приехав вечером в штаб, я узнал от Н. И. Крылова, что с утра 25 октября армия продолжит наступление, нанося главный удар в направлении Воронцовка — Ишунь.

Но героизм наших людей, их боевой порыв не могли восполнить недостаток снарядов, слабость авиационного прикрытия. Тяжелые бои не давали результатов, и над нашей армией стали сгущаться грозные тучи.

В полдень 26 октября наступали уже немецкие войска, поддерживаемые большим количеством самолетов и танков. В следующие дни враг, наращивая свои силы, развивал успех, прорываясь в крымские степи.

За тяжелыми боями на севере Крыма последовал трудный, через горные перевалы, отход наших частей к Севастополю.

Бои продолжались и в горах. Гитлеровцы все время пытались окружить наши части, блокировать их в непроходимых теснинах. Бойцы и командиры часто на плечах, на руках проносили, поднимали и спускали с крутых обрывов орудия, автомашины.

В горах враг отрезал обоз 31–го Пугачевского полка Чапаевской дивизии. Бойцы, сопровождавшие его, стали, отстреливаясь, отходить. На одной из повозок было укрыто Знамя полка. Красноармеец комендантского взвода комсомолец Г. И. Данилов бросился спасать полковую святыню. Товарищи прикрыли его огнем, и Данилов по–пластунски подобрался к повозке, рядом с которой уже были немцы. Знамя он спас.

К 9 ноября вся Приморская армия сосредоточилась в районе Севастополя и заняла оборонительные рубежи.

В Севастополе я сразу же встретился с дивизионным комиссаром П. Т. Бондаренко — начальником политуправления Черноморского флота. Мы познакомились еще в дни обороны Одессы. Петр Тихонович очень располагал к себе. Он был прост в обращении, не кичился своим огромным опытом партийно–политической работы, который, однако, чувствовался при любом с ним разговоре. Нельзя было не заметить и того, что Бондаренко— настоящий моряк, большой знаток своеобразной флотской жизни и морского дела.

При этой встрече Петр Тихонович прежде всего сообщил, что получена телеграмма Ставки Верховного Главнокомандования, требующая ни в коем случае не сдавать Севастополь. Еще раньше было решение о создании Севастопольского оборонительного района.

— Обороняться будем вместе, —говорил Бондаренко, имея в виду армию и флот. — Значит, вместе нам и работать. Давайте завтра же утром обсудим, как строить партполитработу в оборонительном районе.

В Севастополе находилась лишь небольшая оперативная группа работников политуправления флота. Основной его состав был на Кавказе, куда перебазировалась Черноморская эскадра. Однако флотская газета «Красный черноморец» продолжала выходить в Севастополе.

Мы условились, что в первую очередь надо направить во все части — армейские и флотские — политработников для разъяснения задачи, поставленной в телеграмме Ставки.

К этому времени было отпечатано обращение Военного совета флота ко всем защитникам Севастополя.

«Врагу удалось прорваться в Крым, — говорилось в нем. — Озверелая фашистская свора, напрягая все силы, стремится захватить с суши наш родной Севастополь… В этот грозный час еще теснее сплотим свои ряды для разгрома врага. Сознание грозной опасности должно удесятерить наши силы… Крепите воинскую дисциплину и организованность, стойко деритесь за каждую пядь родной земли. Дадим мощный отпор врагу! Ни шагу назад!»

Прибывшие дивизии Приморской армии явились костяком создаваемых секторов обороны. Командир той или иной дивизии стал в каждом из них комендантом, а политотдел дивизии начал выполнять, помимо своих обычных, функции политотдела сектора.

Врагу не удалось с ходу взять Севастополь. Но в течение всей первой половины ноября положение оставалось очень напряженным. Гитлеровцы пытались то там, то тут прорвать наши позиции, которые мы еще не успели как следует укрепить. Особенно упорные бои шли вдоль Ялтинского шоссе.

В этой обстановке, когда от стойкости и мужества наших бойцов на любом участке обороны могла зависеть судьба Севастополя, главным местом политработы стал передний край, а главным средством воздействия политработника на тех, кто находился с ним рядом, — личный пример бесстрашия. От политрука требовалось быть героем. Такими и были наши политработники.

Политрук из полка пограничников, оборонявшегося в первом секторе, А. Е. Фролов несколько раз водил роту в контратаки, и врагу, несмотря на большое численное превосходство, так и не удавалось ее потеснить.

— С таким политруком мы отобьемся хоть от кого! — говорили красноармейцы после боя.

В 383–м полку, под Балаклавой, политрук М. Ф. Журавлев возглавил батальон, защищавший важную для нас высоту. И как ни старались немцы овладеть ею, все их атаки были отбиты. Журавлев не ушел с высоты и после того, как его серьезно ранило.

Батальонный комиссар Евдокимов из санотдела армии докладывал мне в те дни, что многие бойцы, доставленные с передовой, после обработки ран требуют немедленного возвращения в свои подразделения, а некоторые уходят туда сами.

Стойкость, мужество, массовый героизм становились традицией начавшейся Севастопольской обороны. Это было закономерно, на это мы рассчитывали. Новые и новые замечательные примеры воинской доблести, о которых становилось известно изо дня в день, укрепляли уверенность в том, что, несмотря ни на какие трудности, севастопольцы выстоят.

Во второй половине ноября, когда вражеские атаки на время стихли, появилась возможность заняться организационными вопросами. Надо было и познакомиться с новыми людьми из приданных армии морских бригад и полков.

Много хорошего я уже слышал о начальнике политотдела 7–й бригады морской пехоты Александре Митрофановиче Ищенко. А при личном знакомстве убедился, что этот бывалый политработник к тому же и душевный человек, с которым просто приятно делать вместе любое дело. В 7–й бригаде вообще очень дружно работала вся руководящая тройка — командир полковник Е. И. Жидилов, военком полковой комиссар Н. Е. Ехлаков и начальник политотдела полковой комиссар А. М. Ищенко. Хорошо дополняя друг друга, они всегда приходили к единому мнению по важным вопросам. А в трудные минуты все шли в боевые порядки батальонов. Это была сплоченная, очень боеспособная бригада.

На КП 95–й дивизии, являвшемся и командным пунктом четвертого сектора обороны, я застал однажды моряка с нашивками бригадного комиссара. Догадался, что это и есть известный мне заочно Леонтий Николаевич Ефименко — военком 8–й бригады морской пехоты, которая оборонялась в том же секторе.

Ефименко производил впечатление опытного, хорошо подготовленного политработника. Он окончил Военнополитическую академию и, как видно, привык вникать во все. Выяснилось, что и на КП сектора он по делам скорее командирским, чем комиссарским. «Комбригу сейчас труднее отлучиться, и мы решили, что съезжу я», — пояснил Ефименко. Он заговорил о недостатках в организации взаимодействия с поддерживающей артиллерией. Беспокоило комиссара также отсутствие командирского опыта у среднего звена комсостава бригады.

— У нас, — сказал он, — очень уж много нестроевых. Восемьдесят процентов командиров рот — из начсостава интендантской службы. А краснофлотцы — на три четверти из запаса. — Рассказав о бригадных делах, Ефименко посетовал на наезды представителей от разных политорганов: — Не успеешь проводить одну группу проверяющих, как появляется вторая. Прямо некогда поговорить со своими людьми!

Армейские и флотские политорганы Севастопольского оборонительного района работали в тесном контакте, но подчас действительно дублировали друг друга. Пытаясь избавиться от такого параллелизма, начальник политуправления флота П. Т. Бондаренко потребовал было, чтобы политотдел Приморской армии не вмешивался в дела морских бригад, которыми политуправление решило руководить само. Но ведь бригады входили в секторы обороны, где старшими политорганами являлись политотделы дивизий. Как же могли они обходить морские бригады, выполнявшие вместе с дивизиями боевые задачи?

Об этом я уже докладывал приезжавшему в Севастополь начальнику Главного политуправления Военно-Морского Флота армейскому комиссару 2 ранга И. В. Рогову, и он поручил своим работникам уточнить структуру политического руководства частями СОР. А пока я решил ограничить посылку инструкторов в морские бригады.

Дня через два ко мне зашел заместитель начальника политуправления Черноморского флота бригадный комиссар Маслов.

— Товарищ Бондаренко просил передать, — сказал он, — что вы можете дать своим политотделам указание принять на учет коммунистов и комсомольцев всех флотских частей, приданных армии. — И добавил, улыбаясь: — Теперь все встает на свое место.

Передышка на фронте позволила обстоятельно проверить партийно–политическую работу в дивизиях. Собственно говоря, это была не проверка в обычном смысле слова. Мы стремились прежде всего помочь политаппарату соединений возродить партийные и комсомольские организации в ротах, которые не везде сохранились за время отхода армии к Севастополю и ноябрьских боев на подступах к городу.

Восстановление парторганизаций в одиннадцати ротах 95–й дивизии и пятнадцати ротах 25–й (одновременно это делалось и в других соединениях) сразу сказалось на всей воспитательной работе с личным составом.

Политработникам дивизий пришлось указать на то, что в условиях стабильной обороны, когда бывают и периоды затишья, нельзя уповать на одни беседы и встречи «накоротке». Сейчас появилась возможность регулярно проводить партийные и комсомольские собрания, хотя бы делегатские. Требовалось особое внимание к воспитанию боевого актива, агитаторов. Все это имело прямое отношение к совершенствованию боевой службы, повышению дисциплины, бдительности. Да и к тому, чтобы люди почувствовали себя на севастопольских рубежах прочно, «оседло», — ведь заняли мы их надолго.

Меры по усилению политической работы в подразделениях были обсуждены на делегатских партийных собраниях частей, решения которых затем довели до каждого коммуниста. Общие итоги проверки детально разобрали с политаппаратом соединений. В 95–й дивизии на такое итоговое совещание пришел и ее командир генерал–майор В. Ф. Воробьев.

— Свежая струя почувствовалась у нас во всем, — сказал он, выражая удовлетворение работой группы армейских политотдельцев.

Потом мы долго беседовали с Василием Фроловичем Воробьевым об обстановке на фронте. Он показал исписанные мелким почерком общие тетради. Оказалось, что в них заносятся все важнейшие события боевой жизни дивизии с начала Одесской обороны.

— Удастся ли сохранить? — вздохнул генерал.

Я выразил уверенность, что эти тетради сослужат хорошую службу будущим историкам.

Дня через три меня остановил на КП командарм И. Е. Петров:

— Знаете, Леонид Порфирьевич, Воробьев очень доволен тем, что ваша группа проделала в его дивизии. Столько мне рассказывал!

Я доложил, что такая работа проводится и в других соединениях.

Политотдел армии жил деятельно, по–хорошему шумно. Из частей возвращались наши работники, которым не терпелось выложить впечатления, предложения, мысли, подсказанные увиденным на передовой. Приходил редактор армейской газеты «За Родину» Н. М. Курочкин, которого мы нередко хвалили за пропаганду опыта лучших бойцов и подразделений, но, бывало, поругивали за то, что мало печатается заметок красноармейцев и сержантов. Курочкин в таких случаях предъявлял встречные претензии: редко пишут в газету работники политотдела. И тут уж оправдываться было нечем…

Часто атаковал меня своими нуждами оДин из инструкторов политического отдела Хакимов. Ему требовалась бумага то для листовок, то для фотогазеты — ее мы тоже забрасывали в расположение противника. Политотдел имел громкоговорящую станцию, выдвигавшуюся на передний край на различных участках фронта. Слово у ее микрофона не раз предоставлялось взятым в плен немецким и румынским солдатам, которые желали дать разумный совет своим однополчанам.

Было у нас отделение, ведавшее связью с партизанскими отрядами. Возглавлявший его батальонный комиссар В. Я. Рыбалкин к концу ноября имел контакт с пятью отрядами, действовавшими в районах Судака, Карасубазара, Алушты, Ялты и Ай–Тодора, в которых тогда насчитывалось более пяти тысяч человек. Удалось наладить регулярную связь и с главной базой крымских партизан. В отряды отправляли десятки тысяч листовок, рассказывавших населению Крыма об обороне Севастополя, о событиях на фронте.

Сами собою сложились теснейшие отношения между политотделом и горкомом партии. Первым секретарем его был очень популярный в Севастополе человек Борис Алексеевич Борисов, возглавлявший также городской комитет обороны.

Город делал для фронта, для армии исключительно много. Мы получали и мины, и гранаты севастопольского производства, и печи для землянок, и теплое белье, телогрейки, маскхалаты, шапки–ушанки…

— С таким тылом воевать можно, — говорил при встречах с городскими руководителями командарм И. Е. Петров. И тут же спрашивал: — А нельзя ли ускорить сроки ремонта танков, орудий?

Борисов изыскивал возможности и для этого. Было налажено изготовление минометов, артиллерийских снарядов. Севастопольские женщины стирали и чинили обмундирование бойцам, ухаживали за ранеными. Три тысячи патриоток стали донорами.

Много внимания уделялось укреплению занятых войсками рубежей. Ход работ обсуждался на заседаниях Военного совета, на партийных и комсомольских собраниях. Вокруг Севастополя за короткий срок выросли три пояса обороны с окопами, блиндажами, командными и наблюдательными пунктами, оборудованными огневыми позициями артиллерии и минометов. Конечно, тогда мы успели сделать еще далеко не все, что было нужно, и работы потом продолжались всю зиму. Но передышка, выпавшая нам в конце ноября и первой половине декабря, была использована неплохо.

17 декабря мощная артиллерийская подготовка грозно возвестила о начале нового фашистского штурма.

Враг тщательно его подготовил, подтянул к Севастополю много свежих сил. И хотя мы тоже готовились к отпору, выстоять теперь было труднее, чем в ноябре.

Основной удар противник наносил в долине Бельбека. Здесь и подверглись самым суровым испытаниям мужество и стойкость защитников Севастополя.

Подразделения 241–го стрелкового полка оказались в окружении. На безымянной высоте невдалеке от станции Бельбек заняла круговую оборону рота К. К. Яковлева. Она продержалась на этой позиции шесть дней и к 23 декабря находилась уже за три–четыре километра от общей линии фронта, сдвинувшегося в сторону Северной бухты.

Боеприпасы подходили к концу, и командир принял решение пробиваться к своим войскам. Были выделены группы прорыва и прикрытия, задача доведена до каждого бойца. Политрук роты Иванов повел в атаку группу прорыва и сразу же был смертельно ранен. Не имея уже патронов, красноармейцы дрались штыками, прикладами, саперными лопатами, даже касками.

Вырвавшись из первого кольца врагов, рота оказалась перед вторым. Наш передний край был еще далеко, но выручила ударившая по фашистам артиллерия. Воспользовавшись ошеломившим гитлеровцев огневым налетом, рота ударила по ним с тыла. К. вечеру она, потеряв за день многих храбрых бойцов, соединилась со своими. В последней схватке был ранен командир. Красноармейцы вынесли его на руках.

Опасность выхода противника к Северной бухте заставила командование армии бросить на это направление все резервные силы.

На возвышенности Кара–Тау, что севернее Бельбекской долины, оборонялись в пешем строю бойцы 40–й кавдивизии.

В сущности, это давно уже была не дивизия: в ней числилось три полка, но едва набиралось 500 штыков. За день 21 декабря каждый из полков отбил по нескольку атак пехоты и танков. Под вечер положение стало особенно тяжелым. Прервалась связь с поддерживающей артиллерией.

Когда пять фашистских танков двинулись к командному пункту, командир дивизии полковник Ф. Ф. Кудюров сам встал к противотанковой пушке, наводчик которой был убит. Комдив подбил два танка, приближавшихся к КП. Снаряд третьего ударил в пушку и сразил полковника. Бойцов, отбивавшихся на Кара–Тау, возглавил полковой комиссар И. И. Карпович — военком кавдивизии, и они продолжали отражать вражеские атаки.

Не могу не сказать о мужестве наших танкистов. Их в Приморской армии было немного, но каждый экипаж сражался геройски. А посылали их всегда в самый огонь.

25 декабря роту танков 81–го танкового батальона выделили для поддержки контратаки на участке 8–й морской бригады. Как я уже говорил, в этой бригаде было много плохо обученных бойцов из запаса. Вместе с танками они в атаку никогда не ходили. И вышло так, что пехота отстала, танки, ворвавшиеся в расположение врага, оказались там одни. Но танкисты продолжали бой.

Экипаж кандидата партии лейтенанта Рогодченко и механика–водителя комсомольца Резникова сокрушил дзот, миномет, разбил на огневой позиции противотанковое орудие.

Командир одного танка был убит, а сам танк поврежден, но все‑таки мог двигаться. И тяжелораненый — четыре осколка сидели у него в спине — механик–водитель комсомолец И. А. Устинов снова повел танк в атаку. Машина получила еще одну пробоину, убит был башенный стрелок. Но Устинов продолжал драться, давить вражеские огневые точки, пока не получил сигнала о возвращении на пункт сбора. Истекая кровью, он привел туда танк, а остановив машину, потерял сознание.

В полуобморочном состоянии вытащили краснофлотцы морской бригады из другого танка механика–водителя Шевченко. У него была раздроблена нога. Но до сигнала танк из боя не вышел.

На направлении главного вражеского удара была введена в бой только что прибывшая из Новороссийска 79–я стрелковая бригада. Ее командира полковника А. С. Потапова я, как и многие приморцы, знал по Одессе, где он командовал отрядом черноморских матросов. Приятно было снова встретиться с этим храбрым человеком. Под стать командиру был и военком бригады полковой комиссар И. А. Слесарев, высаживавшийся в сентябре под Одессой с морским десантом. На труднейшем участке Севастопольской обороны он еще раз показал себя боевым политработником. Контратаки 79–й бригады помогли выправить создавшееся 22 декабря критическое положение.

В дни, когда судьба обороны решалась в третьем и четвертом секторах, в их частях работал весь состав политотдела армии. Там же было большинство офицеров штаба.

Окончательный перелом наступил 31 декабря. На этот день враг назначал взятие города, а мы — контрудар, призванный сорвать замысел гитлеровского командования.

В батальонах и полках второго эшелона, на огневых позициях батарей ночью прошли митинги. Выступали командиры, комиссары, бойцы. Все понимали, что не когда‑нибудь, а вот сейчас, в ближайшие часы, решится участь Севастополя: или мы сумеем отбросить врага назад, или он нас сомнет…

На передовую был доставлен только что отпечатанный номер армейской газеты «За Родину». На стенках окопов появились боевые листки, призывавшие защитников Севастополя проучить зарвавшихся фашистов, нанести им сегодня сокрушительный удар.

Подъем был огромный. Люди словно стряхнули с себя невероятную усталость, накопившуюся за две недели непрестанных боев.

Начавшаяся на рассвете мощная артиллерийская контрподготовка, в которой слились залпы 340 полевых и береговых орудий, еще больше ободрила бойцов. И когда после нового массированного огневого удара, сломившего последний отчаянный натиск врага, армейцы и моряки пошли в атаку, фашисты уже не могли их остановить.

Новый, 1942 год севастопольцы встречали на отвоеванных у врага рубежах. Декабрьский штурм был отбит. Севастополь выстоял.

Главные бои, как уже было сказано, шли в третьем и четвертом секторах. Но враг предпринимал попытки прорвать оборону и на других участках, где тоже получил достойный отпор.

В 109–й стрелковой дивизии, на высотах у Балаклавы, отлично действовал полк пограничников под командованием Г. А. Рубцова. Здесь был трудный рубеж. Каменистый грунт плохо поддавался не то что лопате, но и кирке. Однако полк сумел сделать свои позиции неприступными. И во всем тут чувствовалась та особая, повышенная готовность к любым неожиданностям, которая свойственна пограничникам. Комиссар полка Анатолий Петрович Смирнов вместе с командиром очень умело, продуманно расставил людей. Пограничники славились своей разведкой, которая изо дня в день проникала во вражеские тылы, добывая ценнейшие сведения. У них никогда не было недостатка в «языках».

В ноябре мы, бывало, беспокоились за первый сектор. Теперь 109–я дивизия полковника П. Г. Новикова и комиссара А. Д. Хацкевича (бывшая 2–я кавалерийская) держалась безупречно стойко. И полк пограничников был ей надежной опорой.

С января по май, хотя и в эти месяцы под Севастополем было далеко не спокойно, приморцы имели возможность совершенствовать свою оборону, укреплять занятые рубежи. С Большой земли поступало вооружение и людские подкрепления. Армия выросла, и у политотдела, конечно, прибавилось забот.

Севастополь защищали советские люди всех национальностей. В 345, 386 и 388–й дивизиях, прибывших с Кавказа, как и в маршевых батальонах, поступавших к нам, было довольно много армян, грузин, азербайджанцев. Некоторые из них совсем не знали русского языка. Воспитательная работа в этих соединениях требовала особой гибкости, такта, а также и знакомства с национальными особенностями, обычаями.

Учитывая это, мы произвели ряд перестановок политработников. Начальник политотдела 95–й дивизии М. С. Гукосян, владевший языками народов Закавказья, был переведен на ту же должность в 386–ю дивизию. К работе в соединениях, о которых идет речь, эпизодически привлекались начальник тыла Приморской армии полковник МеЬрабян, батальонный комиссар Юсупов из штаба 109–й дивизии и батальонный комиссар Григорьянц из Чапаевской.

В подразделениях организовали изучение русского языка. Политотдел начал издавать ежедневный бюллетень новостей на азербайджанском языке. Наладилось поступление в Севастополь газеты Закавказского фронта «Боевой путь», выходившей, кроме русского, на грузинском, армянском и азербайджанском языках.

Из Азербайджана приезжала к нам делегация во главе с наркомом просвещения республики М. Г. Мамедовым. Она привезла бойцам подарки, причем наибольшую радость доставили им национальные музыкальные инструменты. Делегаты побывали во всех частях, где служили азербайджанцы, передали сотням бойцов на переднем крае приветы от родных и друзей.

У начальника политотдела 345–й дивизии батальонного комиссара А. М. Савельева завязалась широкая переписка не только с семьями бойцов, но и с предприятиями и колхозами Закавказья, где они работали до призыва.

— Казалось бы, это и не обязательно, — делился Савельев своим опытом, — спрашивать отличившегося красноармейца, куда и кому лучше всего написать про его боевые дела. Но вот мы начали спрашивать об этом, и оказывается, некоторым хочется, чтобы написали не домой, а в правление колхоза. А другой просит: «Если будете писать, то лучше не отцу, а матери — ей будет приятно…»

На все письма приходили ответы. Вот один из многих— от матери бойца Софьи Камбеговой:

«Дорогие друзья, боевые товарищи и командиры моего любимого и дорогого сына Асахмета! Не нахожу слов, чтобы описать свою радость, когда получила сообщение о геройстве моего сына, борющегося против фашистской мрази. Вас породнило с моим сыном выполнение святого долга перед Родиной. Провожая своих сыновей Асахмета и Витю, я крепко наказывала им, чтобы они презирали смерть и трусость. Если мой сын Асахмет совершил подвиг, то это подвиг всего вашего коллектива, на который вас благословляет крепкий советский тыл».

Надо ли говорить, как поднимали такие письма из тыла — а они становились известны целым частям — дух бойцов!

Когда потом для севастопольцев наступили самые суровые испытания, 345, 386 и 388–я дивизии, полностью укомплектованные бойцами из запаса, не уступали по своим боевым качествам кадровым соединениям. В этом сказалась большая и продуманная, строившаяся с учетом национальных особенностей, воспитательная работа, которую направляли командиры и комиссары Н. А. Шварев и К. В. Штанев, Н. О. Гузь и А. М. Пичугин, Н. Ф. Скутельник и Р. И. Володченков.

Когда войска Крымского фронта оставили Керченский полуостров, враг получил возможность стянуть к Севастополю еще более крупные силы. Становилось очевидным: близится новый штурм.

На одном из заседаний Военного совета командарм И. Е. Петров высказал мысль, что пришло время, когда руководящий состав армии должен поговорить со всей массой бойцов о том, какая обстановка создалась под Севастополем. Так родилось решение провести по дивизиям и бригадам красноармейские и краснофлотские конференции. Собрать всех бойцов было, конечно, невозможно. Но хотя бы по два–три человека могли прийти от каждого взвода.

— Наши люди все правильно поймут, — говорил член Военного совета Иван Филиппович Чухнов. — Надо откровенно рассказать о том, что предстоят очень тяжелые бои, о том, как мы к ним подготовились, чем располагаем. И пусть бойцы больше узнают о своих командирах и политработниках, о героях обороны.

Первые конференции прошли в дивизии И. А. Ласкина и в бригаде А. С. Потапова. На них выступали генерал–майор И. Е. Петров, член Военного совета дивизионный комиссар И. Ф. Чухнов. Бойцы рассказывали, как они подготовились к встрече противника, как укрепили позиции. От имени своих товарищей делегаты заверили Военный совет, что будут стойко защищать каждую пядь севастопольской земли. Потом в подразделениях — как правило, в каждом взводе — проводились собрания с отчетами делегатов.

Несколько торжественная обстановка конференций — они проходили при развернутых знаменах соединений — отнюдь не исключала и делового разговора о недостатках в укреплении позиций. Делегаты, с которыми командование армии советовалось, как еще лучше организовать оборону, подсказали немало существенного. Вскрылись кое–где и упущения, заставившие Военный совет заменить отдельных командиров и политработников.

Стремясь превратить севастопольские рубежи в неприступную крепость, командование армии заботилось о том, чтобы наши люди были хорошо укрыты от бомб и снарядов. Создавались рассредоточенные запасы патронов, гранат, бутылок с горючей смесью, а также продовольствия и воды. В то же время были сформированы специальные команды для восстановления дорог, путей подвоза. Штабы перешли на запасные командные пункты. За сутки до массированных вражеских бомбардировок, предшествовавших штурму, сменили свои позиции все артиллерийские и минометные батареи.

Третий штурм, начавшийся 7 июня, не застал приморцев врасплох. Все, что мы могли сделать для подготовки к отпору врагу, было сделано.

Первый натиск мощной ударной группировки противника приняли на северном направлении 172–я дивизия полковника И. А. Ласкина и 79–я бригада полковника А. С. Потапова.

Дивизия Ласкина по своим боевым качествам считалась к этому времени лучшей в армии. А то, что он^ совершила в эти дни, было подвигом. Ее стойкость сорвала планы врага, который не сомневался, что после жесточайших бомбежек и беспримерной по силе артиллерийской подготовки легко прорвет нашу оборону.

За первые три дня июньских боев гитлеровцы понесли огромные потери. Но и мы потеряли немало. Раненый и оставшийся в строю полковник Иван Андреевич Ласкин сформировал из остатков 172–й дивизии полк двухбатальонного состава… Тяжело ранен был военком дивизии Петр Ефимович Солонцов. Смертью храбрых пали многие командиры и политработники, в том числе комиссар 514–го полка Осман Караев.

Среди героев дивизии была девушка–разведчица Мария Байда. Она пользовалась в своем 514–м полку особым уважением. И когда на одном из рубежей осталось в живых всего несколько красноармейцев, они подчинялись Байде как старшей. Под ее руководством бойцы долго сдерживали натиск фашистской роты. Потом им стало уже нечем стрелять, но Мария добралась по ходам сообщения до патронного пункта и вернулась в передовой окоп, запасшись также гранатами. Маленькая группа продолжала неравный бой до темноты, находясь уже в окруженйи. Ночью разведчица, отлично знавшая местность и расположение минных полей, вывела восьмерых раненых товарищей к своим. Всех их уже считали погибшими.

На следующее утро Марию Байда принимали в партию. Узнав решение коммунистов роты, единодушно за нее проголосовавших, Мария сказала:

— Если бы я могла представить это там, — она показала рукой в сторону врага, — сколько бы еще сил у меня прибавилось!

Мария Карповна Байда была удостоена вскоре звания Героя Советского Союза.

Характер местности к северу от Севастополя — холмы, заросшие лесом, овраги с крутыми склонами — позволял долго держаться даже небольшим группам бойцов, оказавшимся у врага в тылу. Когда противник уже глубоко вклинился в расположение 172–й дивизии, старший лейтенант П. А. Носарев, отрезанный от своих, корректировал с хорошо замаскированного наблюдательного пункта огонь артиллерийской батареи. Немецкие танки оказались в конце концов с ним рядом. Не задумываясь, Носарев вызвал огонь на себя. Более десяти танков было подбито. А герою–артиллеристу повезло: невредимым добрался он в свое подразделение.

Несколько позже, уже в конце июня, боец–связист этой героической дивизии Девитяров повторил ноябрьский подвиг политрука Николая Фильченкова и краснофлотцев Василия Цибулько, Юрия Паршина, Ивана Красносельского и Даниила Одинцова, которые ценою жизни остановили фашистские танки у Дуванкоя.

Девитяров восстанавливал на линии связь с соседней частью и был окружен прорвавшимися фашистскими автоматчиками. У связиста были автомат и гранаты, он стал отбиваться, не подпуская к себе врагов. Появившийся тут немецкий танк повернул на залегшего в кустах красноармейца. И тогда Девитяров, прикрепив к поясу последние гранаты, бросился под танк, подорвал его.

Невозможно перечислить все совершавшиеся в те дни подвиги. Стремление задержать врага во что бы то ни стало придавало нашим людям необыкновенную силу. Их упорство, стойкость, воля к победе нередко приводили фашистов в смятение.

Четыре дня отбивала атаки гитлеровцев рота 386–й дивизии во главе с политруком Михаилом Гахокидзе. Перед позицией роты полегло до восьмисот немецких солдат. А когда враги в конце концов подступили к окопу, в котором вместе с Гахокидзе были три красноармейца — Петров, Джимбаев и Шомин, политрук поднял их в отчаянно–дерзкую контратаку. Пустив в дело противотанковые гранаты и ручной пулемет, они перебили еще десятки гитлеровцев. Политрук Гахокидзе стал Героем Советского Союза.

Дорого обходился врагу каждый день длившегося уже недели штурма. Но сдерживать натиск фашистов становилось все труднее. Отсутствие резервов вынуждало постепенно сокращать фронт.

В первом секторе, у Балаклавы, доблестно сражалась 109–я дивизия. Командир ее П. Г. Новиков был в это время уже генерал–майором, а военком А. Д. Хацкевич — бригадным комиссаром.

Наступавшая на этом направлении 28–я немецкая пехотная дивизия понесла такие потери, что фактически сделалась небоеспособной. А наш 456–й полк, отразивший все ее атаки, до самых последних дней июня удерживал свои позиции.

Другой — 602–й полк дивизии генерала Новикова (им командовал подполковник П. Д. Еродеев, а военкомом был батальонный комиссар В. В. Прохоров), отбиваясь от двух немецких дивизий, уничтожил свыше 3 тысяч вражеских солдат и 18 танков.

Не могу не сказать особо об одной роте этого полка, о ее вожаках–коммунистах. Она держалась на своем рубеже и тогда, когда фашистские танки били по окопам в упор. Политрук Ткаченко, заменивший командира роты, вновь и вновь поднимал бойцов в контратаки. После того как он был убит, командование принял заместитель политрука Афанасьев. При отражении новой вражеской атаки погиб и он. Тогда остатки роты возглавил парторг Пономарев. Враг подтянул резервы с танками, но наши бойцы опять отбили атаку, уничтожив пять танков.

А вот как кончился бой на другом участке обороны все той же дивизии. Здесь остались в строю шестеро: лейтенант Шостак, сержант Кальманов, младший сержант Пархоменко, красноармейцы Буянов, Захаров, Игольников. Кончились патроны, но еще оставалось по две гранаты на каждого. Все по команде бросили во врагов по одной. «Рус, сдавайся!» — кричали наседавшие фашисты. Тогда Шостак, прижав к себе последнюю, противотанковую, гранату, ринулся вперед и взорвал ее, прыгая в немецкий окоп. Его примеру последовали и пятеро остальных.

В 109–й дивизии прославился разведчик и снайпер П. Д. Линник. В июньских боях он уничтожил 3 танка, истребил — вдобавок к 60 фашистам, числившимся на его снайперском счету раньше, — до 50 вражеских солдат и офицеров. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июня 1942 года он был удостоен звания Героя Советского Союза.

В том же указе, дошедшем до Севастополя в страдные дни июньских боев, были имена ефрейтора Ивана Богатыря и политрука Георгия Главацкого, также отмеченных Золотой Звездой Героя. Оправдав свою громкую фамилию, Богатырь в течение многих часов один (все его товарищи были выведены из строя) удерживал высоту под Балаклавой. Раненный, он переползал от пулемета к пулемету — и выиграл этот неравный бой. А политрук Главацкий, заменив убитого комбата, возглавлял при отражении июньского штурма один из батальонов 381–го стрелкового полка и был для всех бойцов примером самоотверженности и бесстрашия.

Так сражались приморцы. Но, блокированные и со стороны моря, мы перестали получать боеприпасы, не могли восполнять потери в людях.

К 29 июня невозможность дальнейшей обороны города определилась окончательно. 30 июня Ставка дала командующему СОР вице–адмиралу Ф. С. Октябрьскому указание оставить город.

Бои в районе Херсонеса продолжались до 4 июля. Отдельные, изолированные уже друг от друга группы держались и дольше, до 9–12 июля.

Восемь месяцев обороны, навеки сделавшие Севастополь городом–героем, показали всему миру, на что способны простые советские люди, воспитанные партией Ленина. И история не забудет, что стойкости и мужеству, отваге и героизму защитники Севастополя учились у воинов–коммунистов.

Генерал–лейтенант Т. К. КОЛОМИЕЦ

ЧАПАЕВЦЫ СТОЯЛИ НАСМЕРТЬ

Третий сектор вступает в бой

Наша 25–я стрелковая Чапаевская Краснознаменная ордена Ленина дивизия, которой я командовал в 1941 —1942 гг., участвовала в обороне Одессы и Севастополя в составе 31–го Пугачевского, 54–го Разинского и 287–го стрелковых полков, 69–го и 99–го артиллерийских.

После эвакуации из Одессы дивизия, в связи с ухудшением обстановки в районе Ишуньских позиций, была спешно, без надлежащей подготовки выдвинута на север Крыма. Не имея достаточного прикрытия с воздуха, испытывая острую нехватку боеприпасов, особенно для противотанковых пушек, мы понесли там в боях 26— 28 октября большие потери, а затем вместе с остальными войсками Приморской армии начали по приказу командарма отходить на юг.

Крупные силы врага, прорвавшиеся в Крым, устремились, опережая наши части, в глубь полуострова. В этих условиях потребовались огромные усилия, чтобы не дать противнику зажать и уничтожить нас по пути к Севастополю в Крымских горах.

2 ноября нашу колонну атаковали на марше 12 фашистских танков. Командир первого дивизиона 69–го артполка капитан В. А. Одинец, не растерявшись, обеспечил быстрое открытие огня, и 8 танков были подбиты и сожжены. На следующее утро мы достигли селения Бия-Сала (Верхоречье). Здесь выяснилось, что дальше путь перерезан: селения Шуры и Улу–Сала (Зеленое) заняты немцами. И чапаевцы, и другие части Приморской армии, находившиеся в этом районе, оказались в весьма трудном положении.

Только нашему Пугачевскому полку удалось в этот день прорваться южнее Шуры. Другие части пройти вслед за ним не смогли: меньше чем через час прорыв в немецкой обороне был перекрыт силами, переброшенными от Бахчисарая.

Вечером 3 ноября командарм И. Е. Петров, уже прибывший с полевым управлением армии в Севастополь, вызвал меня на радиостанцию 95–й дивизии. Командарм приказал мне возглавить группу войск в составе 25–й, 95–й дивизий и части сил 172–й и выводить ее к Севастополю кратчайшим путем через Керменчик, Ай–Тодор, Шули. Оценив обстановку в районе Шуры, я пришел к выводу, что с наличными силами нам здесь не пробиться, и принял решение вести войска обходным путем, нанеся удар в направлении Улу–Сала. Действовать надо было быстро: я не сомневался, что с рассветом противник атакует нас с трех направлений.

В 2 часа ночи 4 ноября наши подразделения под проливным дождем окружили Улу–Сала, захватив врасплох спавших в селении немцев. Как грозовое эхо, грянуло в горах русское «ура». Бой вели штыком и гранатой — огня было приказано не открывать, чтобы не поразить своих. Разгромив передовой отряд противника в составе батальона мотопехоты и противотанкового дивизиона, мы захватили 18 орудий, 28 станковых пулеметов, много автомашин.

Прорвавшись через Улу–Сала, мы вышли к утру 5 ноября в район Гавро (Отрадное). Тут враг снова преградил нам путь. Но помогла хитрость: разведка обнаружила не обозначенную на карте дорогу, и мы имитировали наступление по ней, а в это время основные силы предприняли обходный маневр. Под удар нашей артиллерии попала вражеская мотомехчасть. Горели машины и автоцистерны, рвались боеприпасы… И мы вышли наконец на шоссе.

После этого приняли все меры, чтобы побыстрее перебросить к Севастополю прежде всего артиллерию. Для этого использовали и армейские машины, и все, которые удалось раздобыть. К вечеру 7 ноября наши артиллеристы были уже в районе Севастополя, а утром 8–го открыли огонь по врагу с отведенных им позиций.

К исходу дня 9 ноября и стрелковые полки Чапаевской дивизии заняли оборону на северо–восточных подступах к Севастополю (кроме 31–го Пугачевского, направленного временно в другой сектор). Наша дивизия составила основу третьего сектора Севастопольской обороны, а я стал его комендантом. В мое подчинение поступили 3–й полк морской пехоты и 2–й Перекопский полк, тоже состоявший из моряков, а на некоторое время также и 7–я бригада морской пехоты.

Наш передний край прошел по лесистым, изрезанным оврагами скатам Мекензиевых гор. Командный пункт дивизии разместился в домиках кордона Мекензи № 1, наблюдательный пункт — на высоте 149.8.

Перед нами сосредоточивались части 132–й пехотной дивизии немцев. Боевая задача состояла в том, чтобы, изматывая врага, уничтожая его живую силу и технику, во что бы то ни стало удержать занятый рубеж.

Утром 10 ноября отправляюсь на рекогносцировку. Передний край выглядит незавидно. Одиночные окопчики не глубже сорока сантиметров… Ни траншей, ни ходов сообщения. Кое–где дзоты со станковыми пулеметами, но плохо укрепленные.

Требовались срочные меры. И хотя обстановка была напряженной, я собрал командиров частей. Сказал им прямо:

— С такой обороной нам, товарищи, тут долго не устоять. Как бы ни было трудно, надо использовать любую передышку для углубления окопов до полного профиля, для рытья траншей, ходов сообщения. А кроме того, нужно срочно учить людей, как воевать вот в такой горно–лесистой местности.

Условились также о том, что в каждом батальоне будет создан подвижной резерв для ликвидации возможных прорывов врага. От всех командиров я потребовал тщательно вести разведку.

Особую тревогу вызывал на первых порах участок обороны, примыкавший к хутору Мекензия, куда гитлеровцы явно стягивали свои силы. Решил усилить этот участок 54–м Разинским полком, составлявшим пока дивизионный резерв, с тем чтобы затем контратаковать здесь противника.

На рассвете 12 ноября разинцы вышли на передний край. Еду к ним, на полковой КП, с начартом дивизии подполковником Ф. Ф. Гроссманом. Нас встречают командир полка майор Н. М. Матусевич и комиссар старший политрук Е. А. Мальцев.

Хмуря по привычке густые, почти сходящиеся на переносице черные брови, Матусевич берет планшетку и начинает обстоятельно докладывать:

— Первый батальон обороняется на рубеже севернее хутора Мекензия. Противник занимает хутор и лощину южнее его. Второй батальон…

Николая Михайловича Матусевича я успел хорошо узнать еще в дни обороны Одессы. Это боевой командир и на редкость хладнокровный человек. Чем сложнее обстановка, тем он спокойнее. Бывало, докладывает по телефону, что фашисты прорываются к КП, а я по голосу чувствую — улыбается… С таким в бою хорошо. И собой владеет, и людьми умеет управлять. Решения принимает продуманно, приказания отдает предельно ясные. И уж раз приказал — добьется, что будет выполнено.

Комиссар Мальцев — под стать Матусевичу. Он тоже очень спокойного характера, но в то же время умеет воодушевить, зажечь людей, горазд на конкретные, запоминающиеся лозунги. Это от разинцев пошел тогда по всей дивизии такой, например: «Чем глубже окопы — тем меньше потерь, тем больше фашистских могил». А во время затишья Мальцев (тут в нем сказался недавний гражданский партработник) организовывал — на передовой! — сбор металлолома, который даже отправляли обратными транспортами на Большую землю. Но это уж было потом, когда мы под Севастополем обжились…

Выслушав доклад командира полка, я поставил задачу на контратаку. Назначалась она на утро 14 ноября. Разинцы должны были окружить и уничтожить немцев, засевших на хуторе Мекензия, и закрепиться там. Одновременно предстояло атаковать врага и 2–му Перекопскому полку на своем участке.

Итак, первая наша серьезная контратака под Севастополем… Вся артиллерия третьего сектора открывает огонь по переднему краю противника и его ближайшим тылам в районе Черкез–Кермена (Крепкое). Я заранее перебрался на КП второго батальона разинцев, который наносит удар, и оттуда наблюдаю за атакой. Началась она успешно. Роты стремительным броском достигли первой линии немецких окопов. В течение нескольких минут противник смят. Пока вторая и третья роты преследуют гитлеровцев, мечущихся по лесу, первая перерезает дорогу Черкез–Кермен — хутор Мекензия. Начинается окружение хутора.

Засевшие там фашисты яростно сопротивляются. Огонь такой, что нашим бойцам приходится залечь. Гроссман помогает им артиллерией. Но пока артиллеристы подавляют сопротивление гитлеровцев у Мекензия, немецкая пехота появляется со стороны Черкез–Кермена. У противника образуется значительный перевес в силах, однако разинцы держатся стойко, и фашистская атака захлебывается.

Потом от Черкез–Кермена подходят новые немецкие подразделения, и все начинается сызнова. С нашей стороны вводятся в бой два резервных взвода, но этого явно мало. Матусевич решает снять с подступов к хутору одну роту и контратаковать ею вражеский резерв. Задача нелегкая, и на помощь молодому командиру роты младшему лейтенанту И. И. Добровольскому спешит комиссар батальона старший политрук В. К. Шульдишев.

В лесу слышится громкое «ура». Но фашисты открывают прямо‑таки шквальный огонь, и рота останавливается. Шульдишев появляется перед залегшими бойцами и снова поднимает их, однако и в этот раз почти не удается продвинуться. В атаку кидаются немцы. Мы останавливаем их огнем и опять контратакуем…

Бой продолжался более трех часов. Полностью выполнить задачу разинцы не смогли. Однако немцы понесли настолько чувствительные потери, что потом дней пять не предпринимали против нашей дивизии активных действий.

И у нас, конечно, есть потери. В числе павших в этом бою — старший политрук Шульдишев, коммунист из Ярославля. Во многих контратаках побывал он — и всегда впереди — на трудном пути Разинского полка от Прута до Крыма. Первая контратака под Севастополем стала для него последней…

Разбор боя провожу на КП батальона. Разбор подробный — надо извлечь уроки из всего, с чем столкнулись в новых, непривычных условиях. Командиры подразделений почувствовали, что воевать здесь будет трудно, но носа никто не. вешает, настроены по–боевому.

Когда я вернулся к себе, зашел начальник политотдела старший батальонный комиссар Н. А. Бердовский. С ним — невысокая девушка в красноармейской форме. Перехватив мой вопросительный взгляд, Бердовский представляет ее:

— Пулеметчица Разинского полка Нина Онилова. Во время обороны Одессы была ранена и эвакуирована в тыловой госпиталь. Теперь, говорит, поправилась…

Так вот она какая, эта Нина Онилова, прозванная «второй чапаевской Анкой» и перебившая уже сотни фашистов. На вид — совсем девчонка. Круглое загорелое лицо, смешливые глаза, обаятельная, немного смущенная улыбка…

В Приморской армии, наверное, не было бойца, который не слышал о ней. Знал и я историю о том, как пришла в Одессе к чапаевцам юная работница с трикотажной фабрики и стала сперва санинструктором роты. Однажды, когда она перевязывала во время боя раненого, рядом умолк пулемет. «Потерпи немного», — сказала девушка раненому, а сама кинулась к пулемету, быстро устранила задержку, с которой не мог справиться неразворотливый красноармеец из запасников, и повела точный, расчетливый огонь по наступавшим фашистам. После этого боя Нина обратилась к командиру полка с просьбой перевести ее в пулеметный взвод и предъявила справку о том, что обучалась пулеметному делу в Осоавиахиме. Скоро она уже возглавляла пулеметный расчет, в который подобрала двух немолодых красноармейцев, называвших ее дочкой. Они тоже сделались отличными пулеметчиками, и расчет прославился своей выдержкой, бесстрашием.

Обо всем этом мне не раз рассказывали со многими подробностями. Но самому встречаться с Ониловой не приходилось: когда раненую Нину эвакуировали из Одессы, я еще не командовал Чапаевской дивизией.

Здороваемся. Крохотная рука Нины тонет в моей.

— Значит, вернулась?

— Вернулась, товарищ генерал. Она же для меня родной стала, Чапаевская дивизия!

И начинает рассказывать, как разыскивала нас, как доказывала всем, от кого зависело ее возвращение в дивизию, что обязательно должна воевать в той части, в которой приняла боевое крещение под Одессой.

А я, слушая ее, размышлял: что же мне с этой девчушкой делать, куда пристроить, чтобы было безопаснее? Хватит с нее и одного тяжелого ранения!..

— Ну вот что, — сказал я, еще ничего не придумав. — Сейчас поеду на наблюдательный пункт. Оттуда пришлю машину, и она отвезет вас в медсанбат. Отдохнете недельку–другую, а потом решим, куда вас определить.

В глазах девушки, только что улыбавшейся, вдруг заблестели слезы.

— Это несправедливо, товарищ генерал! Я приехала сюда не отдыхать, а врага бить! Прошу направить меня в свой Разинский полк. Там мои боевые товарищи, там мое место. — Нина быстро справилась с волнением и закончила уже спокойно, деловито: — Мне бы только засветло туда добраться…

Я понял, что уговаривать ее бесполезно, и, напустив на себя строгость, приказал:

— Садитесь в машину. Завернем к разницам по пути.

Появление Нины Ониловой на командном пункте полка вызвало общую нескрываемую радость. А сама она прямо засияла.

— Спасибо, товарищ генерал! Теперь я дома! — попрощалась Нина со мною.

— Только чур, больше не… — поднес я палец к глазам.

— Слово чапаевца! — произнесла она сквозь смех. — Это было первый раз в жизни. Очень уж стало обидно!..

На наблюдательном пункте застаю заместителя командующего Севастопольским оборонительным районом генерал–майора инженерных войск А. Ф. Хренова. Я знал, что он выдающийся специалист в своей области военного дела, но до сих пор близко с ним по службе не встречался. В сущности, это был первый наш разговор.

Генерал Хренов невысок ростом, но крепко сложен и очень подвижен. Побудешь с ним несколько минут, и уже представляешь, какой это энергичный и увлеченный своим делом человек. А как великолепно знает он особенности местности, как видит вытекающие из этих особенностей опасности и возможности! И весь полон хорошей, деятельной тревоги за состояние наших позиций…

Наш разговор на НП завершился тем, что мы набросали конкретный, с учетом наличных сил и ресурсов, план ближайших работ по инженерному оборудованию полосы обороны дивизии. Проводив генерала Хренова, я почувствовал, что после этой встречи с ним стало как-то легче на душе.

В последующие дни противник хотя и не предпринимал атак крупными силами, но все время пытался то там, то тут вклиниться в нашу оборону. Мы тоже не давали врагу покоя — вели и разведку, и бои за улучшение своих позиций. 18–19 ноября дивизия получила пополнение, и состав многих подразделений приблизился к штатной норме.

В ночь на 20 ноября разведка обнаружила, что немцы подтягивают к хутору Мекензия пехоту и танки. Мы усилили наблюдение и приготовились отразить возможную попытку прорвать нашу оборону. И действительно, утром 21–го противник атаковал со стороны Мекензия Разинский полк.

Вместе с фашистской пехотой пошли танки, хотя местность и не позволяла им особенно развернуться. Я в это время находился в 69–м артполку и сам не видел боя. Но вскоре майор Матусевич доложил, что атаки противника отбиты с большими для него потерями.

Излагая подробности боя, командир Разинского полка назвал среди отличившихся и Нину Онилову. Бутылкой с зажигательной смесью она подожгла немецкий танк, а из своего пулемета уничтожила до четырех десятков фашистов, уже почти добравшихся до наших окопов. Нина была контужена близким разрывом гранаты, но уйти в санчасть отказалась. Командир полка добавил, что представляет Онилову к ордену Красного Знамени.

«Вот тебе и девчушка! — думал я. — А я еще не хотел пускать ее на передовую…» И тут же рассказал артиллеристам о Нине Ониловой и ее новом подвиге. На следующий день дивизионная газета «Красный боец» оповестила всех чапаевцев о том, как сражается наша «Анка–пулеметчица».

Я еще был у дивизионных артиллеристов, когда привели взятого в плен немецкого солдата. Он оказался ординарцем командира батареи и дал показания о расположении не только этой батареи, но и других, на которые его посылал командир, а также ближайших штабов. Эти данные в основном совпадали со сведениями, которые мы имели.

После того как пленного увели, я поинтересовался, кто и как его захватил. Выяснилось, что немца привел краснофлотец Алексеев, прибывший недавно с пополнением из флотского экипажа. Вскоре явился и он сам.

Моряку на вид лет двадцать. Он в черной шапке-ушанке и ладной, подогнанной по фигуре флотской шинели с надраенными до блеска пуговицами. Отлично начищены и кирзовые сапоги, в которые заправлены черные морские брюки. Сразу видно — любит человек свою форму.

— Ну так расскажите, товарищ Алексеев, как вы отличились, — говорю ему.

— Виноват, товарищ генерал! Больше этого не будет.

— Чего не будет? — недоумеваю я. — Немцев в плен больше брать не хотите?

— Без оружия из окопа больше не вылезу, — отвечает моряк. И откровенно объясняет, как все получилось: — Проклятый живот так разошелся, что спасу нет. Каждые четверть часа из окопа вылезаю. А ребята шумят — уходи, мол, подальше. Я и пошел — ничейная полоса‑то у нас широкая… И вдруг вижу — идет фриц. Смело, подлец, идет, в котелке что‑то несет. На груди автомат болтается, у пояса гранаты. Дрянь дело, думаю, погиб ни за что. Хорошо хоть с тропинки отошел в сторонку… Сижу, не дышу, чую, как сердце бьется. Прошел он мимо. А я уж нащупал рукой какую‑то корягу. Выскочил с ней из‑за куста, ударил, сшиб с ног. И «ура» кричу…

— Ну «ура» — то ты небось от страха закричал, — вставил слушавший этот рассказ вместе со мной командир полка.

— А то нет! — соглашается Алексеев. — Если не одолею его, так чтоб хоть ребята услышали… Но все‑таки одолел, хотя фриц попался здоровенный. Автомат у него отобрал и повел. А ребята услышали — навстречу выскочили…

Вот как все здесь переплелось — героическое и смешное, мужество и самое настоящее разгильдяйство… Надо ругать, но нельзя и не восхищаться: как‑никак безоружный взял в плен фашиста с автоматом и гранатами.

— На первый случай решим так, — вслух подвел я итог своим мыслям, обращаясь к командиру полка, — за смелость краснофлотца Алексеева наградим именными часами. А за непорядок на переднем крае строго взыщите с кого следует.

21 ноября фашисты предприняли еще одну атаку на участке Разинского полка. Как и прежние, она была безрезультатной. Немцы явно выдохлись и утрачивали свою недавнюю уверенность в том, что могут быстро и легко преодолеть оставшиеся до Севастополя километры.

Вскоре стало окончательно ясно: и в нашем секторе, и в других противник переходит к обороне, очевидно признав, что необходимо подтянуть свежие силы, прежде чем наносить следующий удар.

Мы сознавали, что отбить этот новый натиск будет труднее, чем первую попытку врага ворваться в город почти что с ходу. И, не теряя времени, занялись укреплением обороны, подготовкой позиций и людей к упорным боям. В дивизии и во всем секторе начался, как говорили наши моряки, «большой аврал». Работы велись и днем, и ночью.

Но немцы перешли в наступление раньше, чем мы предполагали.

Декабрьский штурм

Вечером 16 декабря на командном пункте 54–го полка в Камышловском овраге происходило вручение правительственных наград первым десяти разницам, награжденным за ноябрьские бои. Среди них была и пулеметчица Онилова, которой я вручил орден Красного Знамени. Поздравить товарищей пришли представители от всех рот. Разошлись поздно. Ничто не предвещало серьезных событий на фронте — на переднем крае стояла глубокая тишина.

Я был сильно простужен и, решив немного подлечиться, уехал в тылы дивизии. Ночью, перед тем как заснуть, позвонил на КП — все было спокойно.

А в 6 часов 30 минут меня разбудила артиллерийская канонада. Сразу же зазвонил телефон. Начальник штаба дивизии Парфентий Григорьевич Неустроев докладывал, что противник ведет мощный огонь по переднему краю 54–го полка. Начштаба высказал предположение, что немцы начинают разведку боем.

Я приказал приводить в полную боевую готовность все части, а через полчаса сам был на командном пункте. К этому времени гитлеровцы силами до батальона атаковали первый батальон Разинского полка. Минут через двадцать Матусевич — как всегда, очень спокойно— доложил, что атака отбита. Но это явно не было концом сегодняшних событий. Фашисты начали подрывать свое минное поле напротив второго батальона разинцев. В расположении противника слышалось урчание передвигающихся танков.

В 7 часов 30 минут снова загрохотали немецкие пушки, и теперь огонь велся уже по переднему краю всей дивизии. Ровно в 8 противник атаковал позиции двух наших полков. Артиллерия и минометы били по всему фронту третьего и четвертого секторов обороны. В воздухе появились фашистские самолеты.

Все предположения, что это разведка боем, отпали окончательно. Стало ясно: противник начал штурм севастопольских рубежей.

Разинцы и моряки 3–го полка отбивали все новые атаки. Противник понес на этих участках большие потери, было подбито и сожжено семь немецких танков. Но на участке 287–го полка нашей дивизии обстановка осложнилась. Гитлеровцы отчаянно рвались к Камышловскому оврагу, и становилось все очевиднее, что это и есть направление основного их удара в полосе нашей дивизии.

Срочно еду на КП 287–го полка. Начальник штаба капитан Бровчак, который остался тут старшим, докладывает, что командир полка подполковник Захаров руководит занятием обороны на западном склоне Камышловского оврага — полк оттеснен туда. Комиссар — в первом батальоне. Связь с отошедшими подразделениями эпизодическая…

Беру проводником помощника начальника штаба по разведке и иду к Камышловскому оврагу. С заросших лесом и кустарником холмов доносятся звуки ожесточенного боя. Не стихает грохот и в стороне Разинского полка и 3–го морского. Но, насколько можно понять, там наши части дерутся на прежних рубежах.

Выходим на позицию артиллерийской батареи 287–го полка. Командир лейтенант Фокин, надрываясь, кричит в полевой телефон:

— Где? Где этот пулемет? В пятидесяти метрах от развилки? Следи! Даю пристрелку!

Гремят выстрелы. Фокин нетерпеливо спрашивает, как легли разрывы, и его юное лицо озаряется радости ной улыбкой. Уже понятно — пулемет уничтожен.

— Имейте в виду, — предупреждаю лейтенанта, — что сегодня от вас зависит многое. Батарея должна вести огонь, пока есть хоть одна пушка и хоть один боец, способный вложить снаряд и дернуть за шнур.

— Умрем здесь, товарищ генерал, но врага не пропустим! — горячо откликается Фокин.

— Лучше постарайтесь врага уничтожить, а сами остаться в живых, — говорю ему на прощание.

Командира полка Захарова находим в одной из щелей, вырытых на опушке небольшой дубовой рощи. Отсюда у него уже налажена связь с батальонами. Местность хорошо просматривается. Лощина у хутора Мекензия— как на ладони. Захаров считает, что через эту лощину немцы и попытаются прорваться в Камышловский овраг. Соответственно этому он уже ориентировал своих огневиков, выдвинул в лощину корректировочный пост.

— Удержаться тут надо во что бы то ни стало, — напоминаю я.

— Поэтому я сюда и пришел, товарищ генерал, — отвечает Захаров, словно давая понять, что такие вещи ему объяснять не требуется. Подполковник Захаров, как и майор Матусевич, прошел школу одесских боев. И может быть, главное, что приобрели там они оба, — способность сохранять спокойствие и командирскую выдержку в любой обстановке.

К 2 часам дня врагу все же удалось войти в лощину у хутора. Туда прорвалось пока не так уж много немцев, но очистить от них и надежно перекрыть лощину командиру 287–го полка просто нечем. Пришлось приказать Матусевичу прочесать лощину силами своего резерва. Разинцы справились с этим быстро, дерзко атаковав проникших сюда гитлеровцев. Тем временем 287–й полк ликвидировал брешь на участке второго батальона. Обстановка немного разрядилась.

Но одновременно осложнилось положение 2–го Перекопского полка. Командный пункт его окружили фашистские автоматчики, затем связь прервалась. К вечеру два батальона перекопцев отошли на главный рубеж обороны.

Ночь проходит в напряженной работе. Полки приводят себя в порядок, укрепляют свои рубежи. Производим некоторую перегруппировку огневых средств. Выясняем общие потери. Они довольно значительны. Но духом люди не падают, настроены твердо и решительно.

С 6 утра 18 декабря возобновляется бой. Атака следует за атакой. Мы отбиваем их, и врагу достается крепко. Однако держаться все труднее. Кажется, еще никогда с начала войны чапаевцам не было так тяжело.

После четырех часов боя немцам удается вновь прорвать оборону 287–го полка — опять на участке второго батальона. К полудню они достигают командного пункта Разинского полка. Под угрозой окружения разинцы отходят на главный оборонительный рубеж.

В первые дни декабрьского штурма ночью бои стихали. Потом этого уже не было. В ночь на 22 декабря немцы вклинились в нашу оборону на стыке 3–го морского и Разинского полков. Между ними образовался разрыв метров в шестьсот, куда и втянулся батальон фашистской пехоты.

Мой последний резерв — 80–й отдельный разведбатальон— уже введен по приказанию командарма в бой у станции Мекензиевы Горы. А остановить фашистов, лезущих в наши тылы, необходимо. Иду на риск — снимаю с участка Перекопского полка одну роту. О сложившейся обстановке докладываю командарму. Генерал Петров просит продержаться до утра. «Утром, — обещает он, — подброшу батальон моряков».

Встречаю подкрепление у кордона Мекензи. Это краснофлотцы из береговых частей. Командует ими майор Касьян Савельевич Шейкин. Моряки в бескозырках, хотя на дворе мороз. И почему‑то у всех при себе скатанные валиком матрасы. Спросил, зачем это им тут. Отвечают шутками: нельзя, мол, бросать казенное имущество, — Народ лихой и веселый. Но подразделение сборное, только что сформировано. Командиры не знают бойцов, бойцы командиров. И кажется, ни те, ни другие не имеют представления о тактике сухопутного боя, а тем более — боя в горно–лесистой местности…

Завел моряков в рощицу и рассказываю вкратце, какое у нас тут положение. Даю кое–какие практические советы на первый случай и ставлю командиру батальона боевую задачу. Чувствуется, что майор Шейкин не слишком уверен в своих бойцах, и по–человечески его можно понять: не просто вести в атаку людей, которых ты сегодня или вчера в первый раз увидел. Но дать ему время на знакомство с подчиненными я сейчас не могу.

И вот моряки, сложив на исходном рубеже свои матрасы, с ходу атакуют врага. Немцы встретили их бешеным огнем, но моряки идут вперед, идут совершенно бесстрашно. И немцы вдруг приходят в замешательство, начинают пятиться. Инициатива окончательно переходит к краснофлотцам. А их командир Шейкин и комиссар Шмидт, вопреки всяким правилам, оба оказываются впереди всех…

Результаты атаки превзошли все мои ожидания. Прорвавшийся фашистский батальон практически был уничтожен. На поле боя осталось больше 300 убитых гитлеровцев. Моряки захватили 11 станковых и 7 ручных пулеметов, 2 миномета, 300 винтовок, взяли пленных.

Преследуя остатки разбитого батальона, краснофлотцы дошли до прежнего нашего переднего края и закрепились там. Кто‑то из них подтащил оставленные перед атакой матрасы. Пристраивая их в землянках и траншеях, эти отчаянные парни балагурили: «Вот теперь можно переходить и к обороне». Но успех не был легким— они недосчитались многих своих товарищей.

Немцы долго пытались выбить моряков с достигнутого рубежа и артиллерией, и бомбежками, а на следующее утро предприняли новую атаку. Был момент, когда краснофлотский батальон чуть не откатился. Но комбат Шейкин и комиссар Шмидт опять вышли вперед и увлекли моряков в рукопашный бой. На помощь им пришли соседи из 3–го морского полка. И враг был остановлен.

Рубеж, которым овладел морской батальон Касьяна Шейнина в трудные декабрьские дни, оставался в наших руках вплоть до июньского штурма.

Дни 22–23 декабря были критическими — решалась судьба Севастополя.

С Большой земли прибывали крупные подкрепления— 79–я бригада, 345–я стрелковая дивизия. Они шли в бой прямо с причалов при поддержке артиллерийского огня высадивших их кораблей. Но положение было настолько напряженным, враг так оголтело рвался к Северной бухте, что эти свежие войска, сумевшие потом отбросить немцев назад, могли и не успеть высадиться.

22 декабря на участке слева от нас положение спасли артиллеристы 265–го («богдановского») полка. Оказавшись без пехотного прикрытия, лицом к лицу с ринувшейся напролом массой гитлеровцев, артиллеристы открыли по ним огонь прямой наводкой с дистанции 300–400 метров. Стойкость дивизиона богдановцев, который задержал врага на Мекензиевых Горах, обеспечила спокойную высадку подкрепления.

— Продержитесь еще два–три дня? — спрашивал меня по телефону Иван Ефимович Петров. — Потом уже будет легче.

— Продержимся, — отвечал я. — Лишь бы держался сосед слева.

К 25 декабря у нас оставалось в ротах по 60–70 бойцов. Но отборная немецкая дивизия — 24–я пехотная (в ней вместо рядовых были ефрейторы) понесла, как свидетельствовали пленные, гораздо большие потери. Она так и не смогла выбить нас с главного оборонительного рубежа.

В последние дни декабрьского штурма, продолжавшегося на других участках до 1 января, противник уже не предпринимал серьезных попыток прорвать оборону чапаевцев.

Как и другие войска третьего и четвертого секторов, 25–я дивизия нуждалась в пополнении личным составом и вооружением. Люди, оставшиеся в строю, были крайне измотаны. Но об отводе дивизии на отдых не могло быть речи, и все это понимали.

Когда на фронте потише

В январе в Чапаевскую дивизию вернулся наконец 31–й Пугачевский имени Фурманова стрелковый полк, который временно был в другом соединении. Пугачевцы сосредоточились в лесу за кордоном Мекензи, готовясь сменить на передовой перекопцев. Но прежде чем включать полк в оборону, хотелось получше познакомиться с его состоянием, потолковать с людьми.

За день, который я отвел на это, успел поговорить с командирами всех батальонов, рот и взводов, со многими бойцами. Пугачевцы тоже участвовали в декабрьских боях и не посрамили славы Чапаевской дивизии, а теперь радовались, что снова будут сражаться вместе с другими ее полками.

В одном из подразделений мы с командиром полка полковником К. М. Мухамедяровым подошли к группе бойцов, присевших вокруг пулемета. Они так увлеченно слушали немолодого красноармейца, что не заметили нашего приближения. Мы остановились в сторонке и прислушались.

— Так тяжело было, что никто и не чаял живым остаться, — рассказывал пожилой боец. — Прет, проклятый, прямо сил нет держаться. Пулеметов у него тьма, а у нас известно — трехлинейка да штык. Не то что сейчас—и автоматы, и пулеметы, и гранаты… Кое‑кто уж начал назад посматривать. И вот невесть откуда несутся к нам на всем галопе всадники. Прискакали, спешились— и в цепь. «Чапай! Чапай!» — пронеслось по цепи. «Вперед!» — закричал кто‑то на правом фланге. Цепь разом поднялась и двинулась на врага. И дрогнул враг, побежал…

— Так прямо с коня и в цепь? И в атаку с вами? — не то изумленно, не то недоверчиво спросил стоявший рядом красноармеец. Другие зашикали на него — не мешай, мол, рассказчику. А тот продолжал:

— Так и ворвались мы на плечах колчаковцев на хутор. Ох и каша была! Спаслись только те из беляков, кто на конях был, — ускакали… Собрал нас после Чапай и речь держит. Постыдил сперва за начальную робость. Но и похвалил за то, как дальше дрались. «Герои, — говорит, — орлы, верно действовали, смело, быстро. Всегда так надо!»

У меня за спиной кто‑то громко кашлянул. Боец, рассказывавший о Чапаеве, оглянулся и, заметив нас, замолчал.

— Старый чапаевец к нам прибыл, товарищ генерал, — объяснил какой‑то бойкий красноармеец, — да не один прибыл, а с сыном!

— Раз так, давайте познакомимся, — подошел я к ветерану.

— Рядовой Василий Иванович Ямщиков, — представился он, с достоинством пожимая мне руку. — В гражданскую воевал тоже в Чапаевской. Пулеметчик по специальности. А вообще‑то председатель колхоза. Да вот не выдержал, на фронт попросился. И сына прихватил с собой. Восемнадцатый уж год парню, уговорил военкома…

Рядом с Василием Ивановичем стоял парнишка, удивительно похожий на отца. Такой же высокий, покатый лоб, крупный нос, резко очерченный волевой подбородок. И тот же упрямый взгляд узких карих глаз.

— Николаем зовут, — молвил отец. — А делу обучу его быстро. Один–другой бой, и настоящим пулеметчиком станет.

— Это‑то верно, товарищ Ямщиков, — сказал я старому чапаевцу, — бой многому может научить. Но и до боя не надо терять времени. Учите сына, пока у нас передышка!

Вечером пугачевцы начали принимать участок Перекопского полка.

Я не пытаюсь рассказать здесь обо всем, чем жила дивизия в относительно тихие зимние месяцы, когда на фронте не происходило особенно значительных событий и обе стороны готовились к решающей схватке.

В начале 1942 года еще трудно было представить, как развернется эта схватка. После успешной высадки советских войск на Керченском полуострове, казалось, можно было надеяться, что и под Севастополем начнем наступать мы, а не немцы. Наступательные действия ограниченного масштаба предпринимались уже в феврале — с целью не дать противнику перебрасывать войска из‑под Севастополя на керченское направление. В них участвовали в нашем секторе и 31–й Пугачевский полк, и 3–й морской, и 54–й Разинскнй.

Когда разинцы, действовавшие четыре дня в неприятельском тылу, отходили на свой оборонительный рубеж, в отряде прикрытия вместе с другими пулеметчиками была и Нина Онилова. Ее расчет вновь отличился, уложив десятки гитлеровцев, но наша «Анка–пулеметчица» была тяжело ранена осколком в грудь.

Врачи несколько дней боролись за жизнь бесстрашной девушки. В это время она была награждена — за декабрьские и февральские бои—-вторым орденом Красного Знамени. В госпитале ее навестил командующий Приморской армией Иван Ефимович Петров. Нина уже умирала.

— Спасибо тебе, дочка, от всей армии, от всего нашего народа, — сказал ей командарм. — Весь Севастополь знает тебя, а будет знать вся страна.

Эти слова оправдались. А когда наша Родина отмечала 20–летие Победы над фашистской Германией, Нине Андреевне Ониловой было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

После гибели Нины очень многие наши медсестры стали просить, чтобы их перевели в пулеметные подразделения. Пришлось настойчиво разъяснять, что помощь раненым — тоже боевая работа и тоже подвиг, потому что часто требуется выносить их из‑под огня. Но все-таки, пока на фронте было более или менее спокойно, мы организовали обучение группы медсестер пулеметному делу, и тех, кто освоил его особенно хорошо, переводили в виде исключения в пулеметчицы. Одной из таких последовательниц Нины Ониловой стала Зоя Медведева, о которой я еще скажу дальше. А в июньских боях и те девушки, что продолжали службу медсестрами, не раз заменяли выбывших из строя пулеметчиков.

За зимние месяцы произошли некоторые перемены в командном составе. Вместо Мухамедярова, ушедшего с повышением на Крымский фронт, под Керчь, командиром Пугачевского полка стал майор Жук, который до этого был комбатом, а в дивизию пришел из 1–го морского полка. Встретившись с ним, мы установили, что служили вместе еще шестнадцать лет назад, когда я был комиссаром полка, а он — командиром взвода. Новый командир и в 287–м стрелковом полку — майор Михаил Степанович Антипин, бывший командир разведбатальона.

Мы потеряли начальника политотдела дивизии старого чапаевца Н. А. Бердовского — он попал под вражеский огневой налет, когда ехал в артполк вручать партийные документы… Начальником политотдела стал полковой комиссар А. С. Блохин.

Люди уходили — и в другие части, и навсегда, вместо них приходили новые. Без этого на войне не обходится. Но при всех потерях и заменах мы в дивизии, готовясь к новым большим боям, успели как следует узнать друг друга, и это тоже было очень важно.

Я по–настоящему оценил прежде всего ближайшего своего боевого товарища — комиссара дивизии Н. И. Расникова. Нередко мы отправлялись то в одну, то в другую часть вместе. Живо вспоминается один такой выезд, хотя он как будто ничем и не примечателен…

Едем в Разинский полк. По пути обмениваемся мыслями о комиссаре полка Мальцеве. Обоим нам он нравится. Пришел в дивизию в начале октября, когда чапаевцы еще обороняли Одессу, и как‑то сразу сумел стать самым близким для бойцов человеком. Через два дня его знали буквально все в полку. И теперь он всегда среди людей, день и ночь в окопах.

В этот раз встречаем Мальцева вместе с командиром батальона майором Гальченко на участке второй роты. Комиссар полка в отличном настроении, приветливо улыбается. Он, впрочем, всегда такой. Может быть, и за это любят его бойцы.

Мы прибыли, собственно, за тем, чтобы проверить боевую готовность некоторых подразделений, посмотреть, как выглядят их позиции. Но у Расникова любая проверка чего бы то ни было начинается и кончается беседами с бойцами.

— Ну, как ведут себя фрицы? — уже слышу его вопрос, обращенный к какому‑то красноармейцу.

— Притихли, товарищ комиссар. Но, как видно, готовятся, подлецы. Думают отквитаться за ноябрь и декабрь… Только теперь наша оборона куда сильнее!

— Об этом и говорить нечего, — вставляет комбат. — А уж то, что сами понастроили, использовать в бою сумеем.

Вокруг полкового комиссара Расникова, присевшего у входа в блиндаж, собирается группа бойцов. Он начинает рассказывать им о событиях на других фронтах, не упуская случая напомнить, что и там, далеко от нас, сказывается стойкая оборона Севастополя, срывающая вражеские планы.

В траншее появляется командир полка Николай Михайлович Матусевич, и мы идем осматривать оборонительные сооружения.

— Я, пожалуй, задержусь здесь, — решает Расников. — Надо с товарищами потолковать — уж неделю не виделись.

У нас с ним почти всегда так получается: вместе — только до первого окопа. А там обязательно задержится: и с одним ему надо поговорить, и с другим. И не любит, чтобы его сопровождало полковое начальство. На КП дивизии тоже не часто его увидишь. Позвонит с утра? я в таком‑то полку. А потом делится наблюдениями о таких деталях боевой жизни, которые только своими глазами и можно подметить.

— Боевой у нас комиссар, настоящий, — говорит по дороге в другой батальон Матусевич, будто подслушав мои мысли. И мне приятна эта искренняя, от души, похвала моему товарищу.

Чапаевцы настойчиво и планомерно совершенствовали оборонительные сооружения на своем рубеже. Сделано было немало.

В начале мая нашу оборону проверяли командующий Севастопольским оборонительным районом вицеадмирал Ф. С. Октябрьский, командарм Приморской И. Е. Петров, член Военного совета армии дивизионный комиссар И. Ф. Чухнов. Прежде всего они отправились на передний край 287–го стрелкового полка: были основания полагать, что при новом наступлении гитлеровцев этот участок может оказаться на направлении главного удара.

Среди густой зелени кустарника спускаемся в ход сообщения, и я веду своих начальников к траншее первой линии обороны. Извилистый ход почти не заметен сверху. Он проложен под раскидистыми кустами. Лишь кое–где понадобилось перекрыть ход бревнами, замаскировать камнями. Неподалеку от траншеи — развилка. В нише стоит телефонный аппарат. Табличка указывает путь к ближайшему медпункту.

Мы идем молча. Но, оглядываясь, я вижу, как адмирал Октябрьский удовлетворенно улыбается. Он, как и мы сами, радуется плодам упорного труда чапаевцев.

Вот и траншея. Нагибаться не нужно — она отрыта в рост человека. Боец из дежурной смены докладывает, что на участке его наблюдения противник ведет себя спокойно. Из траншеи тянется ход в направлении ничейной полосы, тщательно замаскированный привязанными к колышкам ветвями кустов.

— Там парный окоп, — объясняю я. — Они вынесены у нас вперед на пять–шесть метров. Такие окопы сократили потери при артобстрелах: противник бьет по линии траншей, а наши люди впереди. И наблюдать оттуда удобнее.

— Пойдем посмотрим, — предлагает Ф. С. Октябрьский.

В окопе два бойца. Над ними — козырек. На подкладках из дерева разложены гранаты и запасные пулеметные диски. На колышке, вбитом в стенку, баклажка с водой.

— Чудесный у вас окоп, — похвалил адмирал. — В ноябре, да и в декабре о таком можно было только мечтать.

— Для себя делали, товарищ командующий! — ответил один из бойцов.

— А это что такое? — командующего заинтересовал уходящий за окоп провод.

— Это наша связь с истребителями танков. Штука простая, но надежная. Дернешь раз — внимание, вижу врага. Дернешь два — огонь! А три раза — это запрос: живы ли?

Филипп Сергеевич Октябрьский стал искать глазами окоп истребителей танков.

— Бесполезно, товарищ командующий, — заметил Иван Ефимович Петров. — В него скорее свалишься, чем увидишь.

Когда осмотрели всю оборону 287–го полка, Ф. С. Октябрьский вдруг вспомнил:

— А где же ваши «невидимые батареи», те, что камнями‑то стреляют? И как вообще они?

— Пригодится и это, — ответил я. — А они в основном дальше, за передним краем.

Речь шла о потайных фугасах–камнеметах, созданных инженером дивизии Михаийлом Петровичем Бочаровым вместе с начартом Ф. Ф. Гроссманом. Делались они так: в котлован глубиной метра полтора закладывалась на дно взрывчатка, потом слой бревен, а на них — крупные камни. Сверху все маскировалось под общий грунт местности. Под землей и провода, ведущие к фугасу. Взрыв можно произвести с командного пункта. В Мартыновском овраге было испытание этих устройств в присутствии командиров полков. Камни взлетали вверх метров на семьдесят и со страшной силой шлепались вокруг. После этого заложили несколько десятков таких фугасов на подступах к нашему переднему краю, а также и в глу» бине обороны. Они пригодились в июне, когда дорого было все, что могло увеличить потери врага и хоть ненадолго ошеломить, задержать идущих на штурм гитлеровцев.

Руководители Севастопольской обороны побывали в тот день также на переднем крае Пугачевского и Разинского полков. После осмотра наших рубежей командующий СОР объявил благодарность всему личному составу третьего сектора.

У нас твердо соблюдалось правило: всегда говорить бойцам правду о положении дел под Севастополем, какой бы суровой она ни была.

Со второй половины апреля стало ясно, что близятся дни самых тяжелых боевых испытаний. Противник вел себя все активнее. Его разведка упорно старалась проникнуть в наше расположение. Особенно настойчиво прощупывали немецкие разведчики участок 287–го полка на левом фланге дивизии.

В отличие от того, что было накануне декабрьских боев, мы теперь располагали довольно точными данными о силах противника, его действиях и намерениях. Вся информация, которую передавали нам Военный совет и штаб армии, подтверждала: новый штурм не за горами.

В начале мая немцы развернули наступление на Керченском полуострове и в двадцатых числах вытеснили оттуда наши войска, развязав себе руки для наступления на Севастополь. На подступы к нему немедленно стали перебрасываться войска, освободившиеся под Керчью. Шли эшелоны с боеприпасами, подтягивались артиллерия и танки, происходило перебазирование авиации.

Настало время, когда штурма можно было ждать со дня на день. Мы привели все в боевую готовность. Командиры и политработники откровенно рассказывали бойцам о сложившейся обстановке, о том, что предстоит драться с врагом, у которого большой перевес в численности войск, в боевой технике.

Об этом же говорилось на делегатских красноармейских конференциях, проведенных в мае во всех частях. Запомнилась мне конференция в Разинском полку. Она проходила при развернутом знамени, под которым полк сражался еще в гражданскую войну. Представители всех подразделений горячо, взволнованно заверяли, что чапаевцы не посрамят своей боевой славы и готовы стоять под Севастополем до последнего человека. После конференции группа артистов московской эстрады, уже давно находившаяся в Севастополе, дала— в 400 метрах от передовой — концерт. Кажется, еще никогда я не видел, чтобы так восторженно встречали артистов. Бойцы преподнесли им букеты цветов, собранных… на минном поле.

С подъемом прошла и делегатская конференция всей дивизии, собравшаяся в по–весеннему свежем горном лесу. На ней выступил командарм Иван Ефимович Петров. Помню его слова: «Севастополь — не Одесса. Нет таких средств, которыми можно вывезти отсюда всю армию, если бы и был такой приказ. Значит, выход один — стоять насмерть».

У нас в секторе было довольно много моряков, и я воспользовался приездом командующего, чтобы в неофициальном порядке попросить об отмене одного волновавшего их распоряжения: в пехотных частях у краснофлотцев, уже переодетых раньше в защитную армейскую форму, отбирали теперь, единообразия ради, то, что еще оставалось у них от морской — заветные бескозырки и тельняшки. Я сказал Ивану Ефимовичу, что, по–моему, делать это не время. Нам предстоят тяжелые бои, а матросы недаром надевают перед атакой бескозырки— фашисты одного их вида боятся. Генерал Петров тут же приказал оставить морякам и бескозырки, и тельняшки.

Так было в июне

20 мая начались массированные налеты на город и порт. Бомбардировщики группами по 30–50 самолетов появлялись в небе в течение всего дня. От разрывов бомб дрожали земля и воздух.

Налеты продолжались и в следующие дни. Интенсивность бомбежек все нарастала. А 5 июня в 5 утра на рубежи дивизии обрушился шквал артиллерийского и минометного огня. Затем мы увидели десятки фашистских самолетов уже не над городом, а над своими окопами. Они бомбили передний край, огневые позиции батарей, дивизионные тылы. Дым и гарь поднялись высоко над лесом и холмами.

Но атаки за этим не последовало. И еще целый день враг обрабатывал нашу оборону огнем, прежде чем двинуть на штурм свои войска.

Однако за эти два дня дивизия потеряла убитыми всего восемь человек. Даже прямые попадания бомб в траншеи обходились без жертв. Люди были хорошо рассредоточены, надежно укрыты. Артиллеристы и минометчики перешли на запасные позиции, оставив на старых ложные батареи.

Уцелел и КП дивизии в Мартыновском овраге, защищенный выступом скалы и прикрытый маскировочной сетью. Досталось, правда, другой скале, которую немецкие летчики спутали с нашей. Только одна случайная бомба упала слишком близко от КП, и осколками были ранены комиссар Расников и начальник штаба Неустроев. Обоих эвакуировали на Большую землю.

В целом оборонительные сооружения, строительство которых стоило нам столько труда, с честью выдержали суровое испытание. Не раз бойцы были оглушены страшным грохотом, обсыпаны землей. Но дым рассеивался, и оказывалось, что все невредимы. «Наша оборона неприступна!» — так была озаглавлена листовка, выпущенная политотделом 6 июня, и эти слова, мне кажется, хорошо выражали чувство, с которым чапаевцы встретили фашистский штурм.

Он начался утром 7 июня после новой двухчасовой бомбежки и обстрела. Фашистская пехота ринулась вместе с танками к нашим позициям на стыке третьего и четвертого секторов. Скоро стало известно, что одновременно враг атакует и первый сектор.

Гитлеровцы, очевидно, полагали, что после таких бомбежек и обстрелов, какие обрушились на нас за последние дни, они уже не встретят серьезного сопротивления.

— Шли немцы нахально, в рост, — рассказывал мне потом командир 287–го полка Михаил Степанович Антипин, видевший это вблизи. — Чувствовалось, что в своей победе уверены…

Но вот ударила наша артиллерия и минометы, и вражеской пехоте пришлось залечь. Танки продолжали двигаться. А огонь артиллерии все усиливался. Загорелся один танк, вспыхнул второй… Артиллеристы еще поддали жару, и первая атака захлебнулась.

287–й полк отбил одну за другой три атаки. Потери противника были очень велики. Но около 10 часов утра последовала четвертая атака, и врагу удалось прорваться на стыке 287–го полка с его левым соседом — 79–й стрелковой бригадой.

Однако Антипин, введя в бой свой резерв, сумел задержать продвижение немцев. На ликвидацию оставшихся в тылу полка и бригады нескольких групп автоматчиков посылаю батальон перекопцев и семь танков Т-26 из приданного дивизии батальона.

Тем временем натиск на 287–й полк с фронта все возрастает. Фашисты пытаются продвинуться по юго-западному отрогу Камышловского оврага. Несколько наших танков, стоящих здесь, ведут огонь из своих капониров. Вступил в дело и дот № 1. Его пулеметный расчет возглавляет Зоя Матвеевна Медведева. Недавняя медсестра, она стала пулеметчицей после смерти Нины Ониловой, на могиле которой поклялась отомстить врагу.

В час дня, когда подразделения 287–го полка уже выбивались из сил, сюда подошел третий батальон Перекопского полка. При поддержке трех танков он с ходу контратаковал гитлеровцев и отбросил их назад. Но обольщаться этим успехом не приходилось, и я выдвинул на тот же напряженный участок последний свой резерв — второй батальон перекопцев и остальные танки.

Общий итог дня таков: на левом фланге дивизии противник все же овладел двумя высотами; на участках разинцев и пугачевцев все атаки отбиты, и немцам не удалось даже приблизиться к нашему переднему краю.

С рассвета 8 июня весь фронт дивизии снова под артиллерийским и минометным огнем. Затем начинается и бомбежка с воздуха. Все это длится более пяти часов. Кажется, на передовой нет уже квадратного метра, где не упали бы сегодня бомба, мина или снаряд.

Только в 10 часов возобновляются атаки на участке 287–го полка и его левого соседа. И опять прорыв на стыке полка и 79–й бригады. А через час фашистские автоматчики уже у командного пункта Антипина.

Командир полка и комиссар Цапенко сами ведут в контратаку комендантский взвод и всех, кто был под рукой. Атака на КП отбита, но майор Антипин тяжело ранен. В командование полком вступает находившийся там помощник начальника оперативного отделения штадива майор Чередниченко.

Противник вот–вот возобновит атаки, а отбивать их 287–му полку, потерявшему много людей, уже нечем. Снимаю с переднего края Пугачевского полка, где идет пока лишь огневой бой, две роты, добавляю к ним роту разинцев и спешно посылаю майору Чередниченко это скромное подкрепление. Но раньше чем оно успевает дойти по назначению, немцы вводят в бой свежие силы. Под их натиском остатки первого и второго батальонов 287–го полка отходят со своих позиций.

Связь с Чередниченко прервалась. Через некоторое время мне удается соединиться с командиром третьего батальона этого полка капитаном Коганом.

— Мы на старой линии обороны, — докладывает комбат. — Сейчас опять отбиваем атаку. Взяли пленных. Они показывают, что есть приказ овладеть Севастополем за пять дней…

— Держитесь! — отвечаю я. — К вам придет помощь.

— Держимся, товарищ генерал. Народу, правда, маловато. Выручает пулемет Медведевой в первом доте. Она молодец! Положила немцев в лощине и пошевелиться не дает. Я загнул фланг седьмой роты, чтобы фрицы к доту не подобрались. Но от высоты девяносто идут туда танки…

Связь оборвалась, но главное ясно: враг намеревается ударить батальону во фланг и непосредственно угрожает доту № 1, удержать который крайне важно.

Прошу начарта Гроссмана поставить заградительный огонь, а если потребуется, вызвать огонь береговой артиллерии. Командиру Перекопского полка приказываю найти правый фланг 79–й бригады, установить с ней локтевой контакт и закрыть разрыв.

Появляется связь с капитаном Полонским, который повел на помощь Чередниченко две роты Пугачевского полка. Поскольку они сейчас недалеко от высоты 90, ставлю капитану новую задачу: идти к доту № 1 и закрепиться в старых траншеях 287–го полка. А роте разиндев поручаю овладеть районом, где был командный пункт Антипина, а потом Чередниченко.

Враг теснит наших соседей — 79–ю бригаду и 172–ю дивизию. Против них — главный удар. На третий день штурма, отбив с утра четыре яростные атаки, вынуждены отходить и мы. Но все равно 9 июня стало черным днем для наступавших гитлеровцев.

Фашистскому командованию, очевидно, казалось, что еще одно усилие — и наш фронт будет прорван, путь к Северной бухте открыт. Вдоль шоссе, ведущего к ней, двинулась лавина танков, за ними стягивалась в колонны пехота. Но враг переоценил свои возможности. Начарт Гроссман передал в артполки и на батареи условный сигнал «Лев». Это означало приказ открыть всем огонь по определенному рубежу, заранее пристрелянному. И атака была сорвана, а большая часть танков, участвовавших в ней, уничтожена.

У станции Мекензиевы Горы командарм ввел в бой части 345–й дивизии. Судя по всем данным, потери противника огромны. Но он не считается с этим, располагая большими резервами (теперь известно, что за время июньских боев, например, 50–я и 132–я немецкие дивизии комплектовались дважды, а подкрепление поступало под Севастополь даже из 17–й гитлеровской армии, стоявшей в Донбассе).

10 июня пополненная и усиленная вражеская ударная группировка овладела станцией Мекензиевы Горы и кордоном Мекензи № 1. Критическое положение создается на левом фланге нашей дивизии. Решаю перебросить туда батальон 3–го морского полка и еще одну роту разинцев. Сколько времени займет этот маневр?

Начальник штаба считает, что часа два. Но продержатся ли столько остатки 287–го полка?

Майор Чередниченко докладывает по телефону:

— В батальоне Гавриша осталось пятьдесят человек вместе с ранеными, которые еще могут драться. Перед батальоном до полка немецкой пехоты. Немцы, правда, стали осторожнее. В рост в атаку уже не идут, ползут по кустарнику. Мы бьем их и будем держаться до последнего. Но их в десять раз больше. Авиация и артиллерия не дают поднять головы. Плохо с водой…

— К вам идет рота автоматчиков Разинского полка, — кричу я в трубку. — Она уже в Мартыновской балке. Надо продержаться час! Продержитесь?

— Продержимся! — доносится голос Чередниченко.

Полковник Гроссман организует ему поддержку всей нашей артиллерией.

Докладываю обстановку командарму Петрову. Он сообщает, что принято решение нанести контрудар по вражеским частям, вклинившимся в нашу оборону. От 30–й береговой батареи пойдет нам навстречу ударная группа под командованием полковника Е. И. Жидилова, часть бригады которого перебрасывается на Северную сторону из второго сектора. В другую ударную группу войдут из Чапаевской дивизии первый батальон Разинского полка и еще некоторые подразделения. Контратака назначается на утро 11 июня. Задача решительная: отрезать и уничтожить вражеский клин…

Ночь проходит в подготовке к контрудару. В 8 утра он начинается. Группе, которая наступает с нашей стороны — ее возглавляет командир Разинского полка подполковник Матусевич, — удается продвинуться лишь на километр: противник поставил сплошную завесу огня. Танкисты еще прорываются сквозь нее, но пехота не может идти за ними, и танки возвращаются. Предпринимается еще несколько героических атак, однако безуспешно. Становится ясно, что для выполнения поставленной задачи не хватает ни сил, ни огневых средств.

И все же попытка наступать 11 июня не была напрасной. Целых два дня после этого немцы занимаются перегруппировкой своих сил. Лишь 14 июня они возобновляют атаки в направлении Северной бухты.

Но выйти к бухте враг пока еще не может. За десять дней штурма он так и не сумел прорвать нашу оборону на всю глубину даже на направлении главного удара.

Однако соотношение сил, и без того неблагоприятное для нас, продолжает изменяться в пользу противника. Мы уже не в состоянии остановить его надолго, а можем лишь наносить потери, сдерживать, замедлять его продвижение. И это дается все труднее. У нас мало снарядов, мин. Нет авиации и танков. Тот батальон Т-26, что находился в моем распоряжении, представлял собою половину танковых сил Приморской армии. Для каждого танка мы подготовили по три экипажа — чтобы машины могли воевать, когда выходят из строя люди. Но в июньских боях нашим танкам пришел конец.

Мы держимся героизмом наших бойцов, стойкость которых вновь и вновь срывает вражеские планы и расчеты. 22 июня немцы несут большие потери на отрогах Мартыновского оврага и снова на некоторое время остановлены. 24–го здесь опять идут ожесточенные бои. Штурм длится уже восемнадцатый день. Если подсчитать, на сколько продвигались немцы в среднем за сутки, получается, что на главном направлении — на сто пятьдесят метров. Быть может, эта цифра говорит о стойкости севастопольцев больше, чем многое другое.

25 июня чапаевцы отошли на рубеж у Мартыновского оврага и Цыганский балки. 3–й морской полк (по числу штыков он теперь немногим больше батальона) с утра 26–го занимает оборону в верховье Мартыновского оврага. Здесь накапливается пехота противника. Мы с командиром полка С. Р. Гусаровым следим за ходом событий с его наблюдательного пункта.

Вот немцы поднялись в атаку. Им надо перебежать зеленую низинку, но десятки гитлеровцев сразу же валятся на землю. В бинокль отчетливо видно: те, что упали, остаются неподвижными. Другие мечутся по низине. Спастись удается немногим. В общем грохоте боя совсем не слышны пулеметные очереди из замаскированного на склоне дота. А это оттуда наши пулеметчики скосили за несколько минут столько фашистов.

Появляется группа немецких самолетов. Они бомбят низину и склон оврага чуть не полчаса. Там, где только что зеленели трава и кусты, дымится черная земля. У одной из воронок виднеется часть железобетонного колпака дота…

И снова немцы пытаются пересечь овраг. Дота больше нет, но их встречает автоматный огонь нескольких уцелевших после бомбежки краснофлотцев. Фашисты падают, поднимаются, делают перебежки… Прямо навстречу цм бросаются четверо моряков. Мы с Гусаровым не знаем их имен. Но это герои, понявшие, что настал их час. Вспыхивают дымные облачка от разрывов ручных гранат, и еще сколько‑то гитлеровцев остается на перепаханной бомбами поляне. Там же лежат и наши бойцы — последние из тех, кто был на этом рубеже.

Новая группа немцев приближается к склону, где находятся командные пункты подразделений.

— Надо остановить их! — Гусаров поворачивается к стоящему рядом лейтенанту. — Берите свой взвод…

Речь идет о взводе противохимической защиты, в котором осталось с десяток бойцов. Вместе со своим командиром они скрываются в кустарнике, спеша наперерез врагу.

Четверть часа спустя — новая атака. Немцы устремляются к высотке, обозначенной у нас на карте отметкой 113.7.

— Больше резерва нет, — говорит Гусаров. — Здесь со мной только пятнадцать человек из комендантского взвода.

Я связываюсь с командиром 287–го полка, люди которого обороняются южнее, и требую остановить немцев, не дать им выйти в тыл пугачевцам и разницам, занявшим сейчас оборону на Инкерманских высотах.

Не овладев высотой 26 июня, фашисты возобновляют атаки на нее с рассветом следующего дня. Но за ночь мы выдвинули туда роту автоматчиков, собранную из разных подразделений, и десять расчетов бронебойщиков. К утру они успели хорошо окопаться.

Высоту штурмует теперь целый немецкий батальон. Но и он не может ее взять. К полудню в бой на этом участке введено уже до полка вражеской пехоты и двенадцать танков. Бой длится до 4 часов дня. Сожжены восемь танков, перебиты сотни гитлеровцев. И высотка по–прежнему в наших руках.

Потом вдали, над горизонтом, показалась группа бомбардировщиков. Их больше сорока. Идут сюда, и ясно, что их цель — высота 113.7. А от бомб там укрыться негде. Нельзя допускать, чтобы люди гибли бесполезно, и я приказываю Гусарову дать сигнал на отход с высоты. Успеют ли?.. В основном успели. Выполнив команду исключительно быстро, бойцы почти без потерь отошли на линию обороны 287–го полка.

Я рассказал о двухдневных боях за одну высоту не потому, что они представляют собой что‑то особенное. Наоборот, то, что происходило тут, характерно для всей борьбы на севастопольских рубежах в двадцатых числах июня сорок второго года.

К утру 28 июня чапаевцы заняли оборону между горой Сахарная Головка и бывшим Инкерманским монастырем. Нас атакует немецкая дивизия, ее поддерживают танки и масса самолетов.

29–го и 30–го ведем бои у горы Суздальская и хутора Дергачи, у Английского кладбища, на Лабораторном шоссе. Нас обстреливают сотни орудий и минометов. В воздухе столько самолетов, что они контролируют каждый наш шаг == пикируют туда, где показался хотя бы один человек, отвечают бомбами на вспышку одиночного выстрела.

Мы еще говорим о своих частях и подразделениях-^ «полк», «батальон». Но теперь все это условно. К утру 30 июня в строю осталось 450–500 бойцов, несколько пулеметов, 6–7 орудий. Снаряды кончились, на исходе патроны и гранаты.

На КП дивизии под скалистым обрывом балки Сарандинаки — горсточка офицеров штаба и политотдела. Им не нужно объяснять, какой настает для нас час. Окинув взглядом верных боевых товарищей, я сказал:

— Все, кто способен держать в руках оружие, пойдут сейчас на передний край. Там мы разделим судьбу наших бойцов. Документы штаба и все, что составляет военную тайну, приказываю сжечь. Выходим отсюда через сорок минут.

Это было в 16 часов 30 июня.

Но организованно выйти на передний край мы не успели. На КП пикировала группа «юнкерсов», близкие разрывы бомб разметали людей. Я был контужен, и когда рядом появились немецкие танки, меня вывезли в каменоломни у хутора Отрадный, где развертывался запасной командный пункт. А оттуда, по приказанию командарма И. Е. Петрова, — на КП Приморской армии, перешедший на 35–ю береговую батарею.

Ночью я был отправлен самолетом на Кубань и оказался в госпитале в станице Кущевская.

Последним командиром 25–й Чапаевской дивизии в боях за Севастополь стал наш начарт полковник Фрол Фалькович Гроссман. Он и его люди сражались до конца.

Генерал–лейтенант инженерных войск Е. В. ЛЕОШЕНЯ

ЭШЕЛОН ИЗ СТОЛИЦЫ

Отправляемся в Севастополь, Евгений Варфоломеевич. На сборы и погрузку в эшелон — три дня…

Такими словами встретил меня ночью 20 декабря 1941 года генерал–майор инженерных войск Иван Павлович Галицкий, за полчаса до того приказавший по телефону немедленно к нему явиться.

И. П. Галицкий был в то время начальником штаба Инженерных войск Красной Армии. Он же возглавлял так называемую ОГИЗ — Оперативную группу инженерных заграждений, созданную по решению Ставки, когда враг подступал к Москве. В разгар работ на оборонительных рубежах под столицей в распоряжении группы находилось до восьми инженерных батальонов. А ее основным, «инструкторским», составом были 50 курсантов выпускного курса Московского военно–инженерного училища и десять слушателей курсов усовершенствования комсостава инженерных войск. Я с момента создания группы являлся начальником ее штаба.

Иван Павлович сообщил, что ему только что звонили из наркомата обороны. Под Севастополем сложилась чрезвычайно тяжелая обстановка, и решено перебросить нас туда для создания инженерных заграждений. «Срочно получайте все необходимое для работы, — сказали ему, — берите своих курсантов — и в путь!»

Несколько часов спустя о новой боевой задаче было объявлено перед строем группы. Курсанты встретили это известие с энтузиазмом. Под Москвой группа свое дело сделала, да и вообще обстановка под столицей уже коренным образом изменилась к лучшему. И каждый считал для себя честью ехать в Севастополь, судьба которого волновала в те дни всех.

Закипела горячая работа. Наши заявки удовлетворялись немедленно и безотказно. А получить требовалось многое: мы знали, что запасы севастопольских складов исчерпаны, и надо почти все везти с собой.

В специальный эшелон были погружены 20 тысяч противотанковых и 25 тысяч противопехотных мин, 200 тонн взрывчатого вещества. Утром 24 декабря наш состав отбыл с подмосковной станции Митьково в Новороссийск.

«Огненный эшелон» шел с редкой для того времени скоростью. Его путь пролегал местами всего в 30–40 километрах от линии фронта, и железнодорожники делали все от них зависящее, чтобы мы нигде не задерживались. Они понимали: попади такой состав под бомбежку— и все вокруг превратится в дымящиеся развалины.

В Новороссийске нас уже ждал крейсер. Приняв на борт груз эшелона, он в канун нового, 1942 года вышел в море. Рано утром 1 января корабль входил в Южную бухту осажденного врагом Севастополя.

Он предстал перед нами в грозном величии города–воина: фронт обороны четко очерчивала огневая дуга орудийных вспышек, разноцветных ракет и светящихся трасс пуль и снарядов. Всю эту картину можно было окинуть одним взглядом. И это давало наглядное представление о том, как плотно охватил враг город с трех сторон. А с четвертой лежало море… В предрассветном сумраке проплыла мимо чудом уцелевшая белая колоннада Графской пристани.

Как только крейсер ошвартовался, офицер из штаба Приморской армии, представившись генералу Галицкому, доложил, что на причале ожидает машина. Такая четкость и внимание приятно поразили нас. И конечно, мы были бы поражены еще больше, если бы уже знали, что только минувшей ночью, в те самые часы, когда мы приближались к Севастополю, был окончательно отбит второй штурм города, длившийся целых две недели.

Не скрою —я, как, наверно, и все мы, в большом волнении сходил по корабельному трапу на севастопольскую землю. Вот он, город славы русских солдат и матросов, город, где подвиги его нынешних защитников перекликаются с воспоминаниями о первой Севастопольской обороне! А среди ее героев были и мои собратья по оружию — искусные инженеры–фортификаторы, мастера минноподрывного дела…

Где‑то в стороне падали снаряды. Мы поехали по совершенно безлюдным в тот час улицам. Здания, разрушенные бомбежками и обстрелом, чередовались с почти невредимыми. На фоне светлеющего неба четко вырисовывался купол бывшего Владимирского собора— усыпальницы адмиралов Нахимова, Корнилова, Истомина, Лазарева. Как и все в Севастополе, связанное с обороной его в прошлом веке, этот памятник приобретал теперь особый, глубоко символический смысл.

Час спустя Галицкий и я были у командующего Приморской армией генерал–майора И. Е. Петрова.

Тогда мне было известно о нем немногое. Я знал, что он участвовал в боях с басмачами, а в последнее время перед Отечественной войной был начальником пехотного училища в Ташкенте. С начала войны командовал одной из дивизий, оборонявших Одессу, и там же вступил в командование армией, которая потом сражалась у Перекопа, а теперь защищала вместе с моряками Севастополь.

Почему‑то Иван Ефимович Петров представлялся мне человеком суровым, жестким, излишне резким и очень немногословным. Все это казалось естественным— он много пережил, очень тяжелая задача легла на его плечи сейчас. Но такие представления мгновенно развеялись, когда на командном пункте Приморской армии навстречу нам вышел худощавый генерал в пенсне. Он приветствовал нас широким радушным жестом русского хлебосольного хозяина, встречающего старых добрых знакомых:

— Добро пожаловать! Поджидаю, давно поджидаю. Прошу ко мне в кабинет.

Кабинет командарма оказался небольшой скромной комнатой. Слева — стол с развернутой картой обороны Севастополя. Тут же — батарея телефонов. В углу походная кровать с тумбочкой у изголовья, и на ней еще один телефон. Сразу понятно: здесь генерал и работает, и живет, здесь проводит, не удаляясь от аппаратов, связывающих его с дивизиями и бригадами, короткие часы своего весьма относительного отдыха.

Мы сели у стола с картой, и Иван Ефимович, сразу обнаружив глубокое знание военно–инженерного искусства, заговорил о том, как представляется ему система противотанковых и противопехотных заграждений перед передним краем обороны, система, которая пока существовала лишь в зародыше.

В составе войск Севастопольского оборонительного района кроме отдельного инженерного батальона Черноморского флота были два армейских инженерных батальона, а также саперные и специальные военно–строительные подразделения. Но свои запасы мин Приморская армия израсходовала еще в Одессе. А того, что нашлось в Севастополе, едва хватило, чтобы заминировать самые танкоопасные направления — вдоль Симферопольского и Ялтинского шоссе.

Постепенно мы узнали, каких усилий стоило и это. С начала обороны ни мины, ни взрывчатые вещества, пригодные для их изготовления, в Севастополь не поступали. Но на флотских складах имелись старые, списанные уже, морские мины, снаряженные толом. Этот тол и пошел в дело. Корпуса мин стали мастерить просто из консервных банок. А взрывчатку выплавляли из морских мин на кострах в одном из оврагов и там же заливали жидким толом корпуса новых мин. Все делалось кустарным способом, не без риска подорваться, но, к счастью, обходилось без происшествий. Так было сделано 5 тысяч противотанковых мин и около 20 тысяч противопехотных.

В Севастополе находился в качестве заместителя командующего СОР по инженерной обороне генерал–майор Аркадий Федорович Хренов, бывший начальник инженерных войск Южного фронта. Его стараниями и была создана инженерная служба СОР, налажены заготовка строительных материалов для фортификационных сооружений, изготовление на месте минноподрывных средств и деталей для дотов, командных и наблюдательных пунктов. Бесспорной заслугой А. Ф. Хренова и его помощников являлось то, что рубежи, занятые нашими войсками под Севастополем, сразу же стали развиваться в инженерном отношении. Для этого тут настойчиво использовали все перерывы между боями.

По вызову командарма явился начальник инженерных войск Приморской армии полковник Гавриил Павлович Кедринский — подчеркнуто подтянутый, в ремнях и до блеска начищенных сапогах. Как мы убедились в дальнейшем, он был не только настоящим знатоком своего дела, но и человеком с творческой инициативой. Позже мне стало известно, что при оставлении Одессы Г. П. Кедринский лично заложил в гостинице мину замедленного действия, взрыв которой уничтожил группу фашистских офицеров.

Поручив начинжу ввести нас в курс дел по его части и распорядившись, как нас разместить, чтобы было удобно работать, И. Е. Петров попросил представить к вечеру хотя бы первоначальный план усиления обороны Севастополя взрывными заграждениями.

Срок был невелик. Но мы, не теряя времени, еще в поезде готовились к составлению такого плана, детально изучали по картам местность вдоль линии фронта. Теперь надо было прежде всего получить у полковника Кедринского недостававшие нам данные об обстановке.

Отражая декабрьский штурм фашистских войск, части Севастопольского оборонительного района в двух секторах — первом и втором — полностью удержали свои позиции. Но в третьем и четвертом секторах, на направлении главного удара, врагу ценой больших потерь удалось потеснить наши войска, и они отошли на рубежи, весьма слабо оборудованные. По словам Г. П. Кедринского, там были отрыты пока лишь отдельные окопчики, редко где — окопы на отделение. Инженерные заграждения перед передним краем отсутствовали.

— К сожалению, — сказал Гавриил Павлович, — в стрелковых частях сейчас нет должного рвения к инженерному оборудованию позиций. Люди окрылены высадкой десанта на Керченском полуострове, верят, что скоро начнем наступать и нынешние позиции не понадобятся…

В назначенное время мы явились к командарму с готовым планом. Исходя из характера местности, мы выделили в плане направления, которые следовало прикрыть как противотанковыми, так и противопехотными минами. Сюда относились, в частности, прибрежная полоса за Северной бухтой, Бельбекская долина, район между Сахарной Головкой и Балаклавой. На этих же участках предлагалось безотлагательно приступить к сооружению железобетонных укрытий для фланкирующих пулеметов и противотанковых пушек, которые могли бы прикрывать минные поля. Остальные участки обороны следовало укрепить противопехотными минами. Особое внимание уделялось тем секторам, где войска отошли на новые рубежи.

Мы предлагали считать установку 17–18 тысяч противотанковых мин и 13 тысяч противопехотных первоочередной задачей. Учитывая, что ставить мины придется только по ночам, а саперы гарнизона еще не имеют в этом достаточных навыков, мы отводили на работы первой очереди десять суток.

В кабинете И. Е. Петрова находились кроме него член Военного совета армии бригадный комиссар М. Г. Кузнецов и начальник штаба полковник Н. И. Крылов. Вместе с нами пришли А. Ф. Хренов и Г. П. Кедринский. Я развернул карту заграждений. Генерал Галицкий кратко доложил оценку местности и вытекавшее из нее инженерное решение. Он подчеркнул, что речь идет о плане–минимуме, который необходимо осуществить немедленно.

— Одновременно, — продолжал Иван Павлович, — мы будем разрабатывать более широкий план заграждений и инженерного оборудования позиций.

Командарм спросил, как обеспечен представленный план минами и когда можно приступить к работе. Мы ответили, что для выполнения этого плана привезенных из Москвы мин хватит и еще останется резерв. А приступать к минированию следует сегодня же ночью.

Кто‑то из присутствовавших высказал мнение, что производить минирование в третьем и четвертом секторах пока нецелесообразно. Сперва, мол, нужно восстановить там прежнее положение, отбить у немцев утраченные нами позиции.

Генерал Галицкий решительно возражал против такой точки зрения.

— С устройством заграждений в этих секторах, — говорил он, — медлить нельзя. Заграждения резко повысят устойчивость обороны. Если же отобьем прежнюю позицию, начнем минировать там. А нынешние позиции станут второй линией.

Выслушав все соображения, И. Е. Петров сказал:

— План одобряю и утверждаю. К минированию приступать без промедления. — И, обернувшись к Галицкому, спросил: — Ваши дальнейшие действия?

— С вашего разрешения, — ответил Иван Павлович, весьма удовлетворенный всем ходом этого совещания, — мы прямо отсюда отправимся на инструктаж дивизионных инженеров и командиров саперных батальонов, которые ожидают нас в деревне Кадыковка. Оттуда я с Кедринским поеду в третий и четвертый секторы, а полковник Леошеня с подполковником Грабарчуком — в первый и второй.

— Желаю успеха! — заключил командарм, пожимая нам руки.

Ночь окутала Севастополь. Под звуки артиллерийской канонады и треск пулеметов, распарывавших воздух то короткими, то длинными очередями, мы приближались к линии фронта. В разных местах возникали огненные всплески от разрывов мин и снарядов. Над передним краем то и дело поднимались высоко вверх ракеты, а потом устремлялись к земле и, не долетев до нее, гасли.

Вот и Кадыковка. Вызванные командиры собрались в каком‑то подземном хранилище. Оно скудно освещено коптилками, сделанными из снарядных гильз.

Галицкий объясняет значение и порядок предстоящих работ. Я зачитываю приказ, только что подписанный командармом, и план заграждений первой очереди, объявляю, как распределены по подразделениям наши инструкторы.

В полночь саперы уже вышли на ряде участков обороны за передний край. Нельзя было не отдать должного полковнику Кедринскому и его штабу: это они, проявив большую оперативность и распорядительность, обеспечили возможность начать фактическую установку мин меньше чем через сутки после того, как крейсер с боевым грузом прибыл в Севастополь. А ведь нужно было не только доставить мины на передний край, но и назначить на все участки первоочередного минирования комендантов, сформировать участковые команды, засветло показать им места работ, изучить подходы к каждому участку, организовать прикрытие…

Огромную работу проделали в течение дня и наши курсанты, проинструктировав за несколько часов множество людей. Причем инструктаж касался не только общего порядка работ, но и правил обращения с привезенными новыми минами, которые еще не были знакомы саперам–приморцам. Новинкой — весьма полезной — были и полученные нами перед самым отъездом из Москвы специальные защитные приспособления. Они исключали самопроизвольный взрыв противопехотной мины в момент, когда сапер вынимает из взрывателя предохранительную шпильку.

И все же в первую ночь не удалось сделать всего, что было намечено. Саперы еще только втягивались в работу, возникали разные неполадки и недоразумения, да и слишком мало времени было в нашем распоряжении от полуночи до рассвета. Но, как говорится, лиха беда начало!

Встретившись утром в Севастополе, мы с Иваном Павловичем Галицким обменялись первыми впечатлениями о ходе работ. У обоих сложилось убеждение, что в следующую ночь они пойдут организованнее и быстрее. Немного отдохнув, мы засели за «генеральный» план.

Наша севастопольская жизнь вошла в своеобразный, но вполне определенный ритм: ночью — выезды на передний край для проверки хода минирования, днем — выезды туда же для детального изучения особенностей местности и состояния обороны. А все остальное время, за исключением минимально необходимого для отдыха, — текущие организационные дела и работа над основным планом заграждений.

Почти ежедневно — обычно поздно ночью — мы встречались с командармом Петровым. Если он располагал временем, то нередко после доклада о ходе работ завязывался разговор на другие темы.

Иван Ефимович был собеседником приятным и интересным. А широта его инженерных познаний казалась просто удивительной для общевойскового командира. Он прекрасно знал и отечественную, и немецкую инженерную технику, был весьма эрудирован в вопросах фортификации. Сперва я просто не мог себе представить, когда и как успел он все это изучить.

Узнав, что я возглавляю кафедру военно–инженерного дела в Военной академии имени М. В. Фрунзе, Иван Ефимович рассказал, как, будучи начальником пехотного училища в Ташкенте, он по совместительству читал курс истории военного искусства в местном вечернем отделении нашей академии. В связи с этим ему приходилось усиленно заниматься самообразованием. Так и приобреталась та военная энциклопедичность, которая сначала была несколько неожиданной для нас в командующем Приморской армией.

Благодаря широкому кругозору командарма Петрова с ним легко было решать и вопросы, которые, на первый взгляд, не стояли в порядке дня, но приобретали актуальность, если осмыслить обстановку глубже и заглянуть вперед.

При одном из докладов Галицкий заговорил о том, что следовало бы ускорить укрепление Федюхиных высот, запирающих вход в южную часть Инкерманской долины, и создать там противотанковый район, прикрытый заграждениями. Другой такой район, как представлялось Ивану Павловичу, нужен был западнее Балаклавы, дабы перекрестным огнем закрыть долину, где возможен удар немцев для выхода на Севастопольское плато.

— Правильно! — согласился Петров, сразу оценив эти предложения.

Бои под Москвой показали, как важно иметь огневое прикрытие минных полей. Подорвется танк на минах — противотанковая пушка тут же его добьет… Потому И. П. Галицкий и настаивал, чтобы под Севастополем быстрее сооружались доты, способные простреливать наши минные поля.

Изготовление сборных дотов, монтируемых из бетонных блоков", бьйдо еще до нашего приезда освоено строительным батальоном. Комплекты блоков доставлялись на передний край для сборки на месте. После бесед с Галицким командарм приказал выделить в помощь стройбату по одному взводу от каждого стрелкового полка, с тем чтобы в течение двух недель обеспечить укрепленными огневыми точками основные танкоопасные направления.

Заграждения первой очереди были уже установлены, а работа над основным планом близилась к концу, когда мы понесли тяжелую потерю. 16 января Гавриил Павлович Кедринский — на этот раз один — отправился в расположение Чапаевской дивизии, и через два часа стало известно, что он смертельно ранен разрывом мины. Доставленный в госпиталь в Инкерманской долине (в оборудовании этого подземного госпиталя Гавриил Павлович принимал деятельнейшее участие), он вскоре скончался.

Полковник Кедринский был подлинным героем Севастопольской обороны. Его похоронили на Малаховой кургане, у памятника адмиралу Корнилову, под гром нашей артиллерии, бившей по врагу. Отдать последний долг своему соратнику прибыл на Малахов курган командарм Петров.

В исполнение обязанностей начинжа армии вступил заместитель Кедринского подполковник Грабарчук.

Примерно за неделю до этого временно выбыл из строя начальник штаба армии полковник Н. И. Крылов, раненный осколком мины на Мекензиевых горах. Замещал Крылова начальник оперативного отдела штаба генерал–майор В. Ф. Воробьев. С ним у нас установился тесный контакт. Человек пытливый и вдумчивый, Василий Фролович отлично разбирался в тонкостях инженерного обеспечения боя и удачно использовал средства заграждения в полосе обороны 95–й дивизии, которой командовал в первые месяцы Севастопольской обороны.

Высшим авторитетом в инженерных вопросах для В. Ф. Воробьева, как и для меня, был наш общий учитель генерал Д. М. Карбышев. Особенно любил Василий Фролович вспоминать такую его мысль: «В военноинженерном деле надо опираться не только на свои знания и опыт, но и на практический опыт бывалых солдат. У них можно научиться многому!»

Саперы армейских и дивизионных батальонов действовали под Севастополем поистине героически. Только благодаря этому мы смогли уже в ночь на 20 января завершить на наружном обводе Севастопольской обороны также и работы второй очереди. На подступах к переднему краю возникла сплошная полоса минных полей. Многое делалось под огнем противника, нередко приходилось подносить мины на большие расстояния. Словом, это был труд тяжелый и опасный.

Тем временем мы закончили разработку плана, предусматривавшего развитие заграждений в глубину обороны с системой прикрывающих их дотов. План был одобрен командармом И. Е. Петровым, а затем утвержден командующим Севастопольским оборонительным районом вице–адмиралом Ф. С. Октябрьским. Сроком завершения этих работ было определено 1 февраля.

Под Севастополем в это время не происходило таких боевых действий, на ход которых могли бы повлиять установленные уже заграждения. Но 21 января В. Ф. Воробьев порадовал нас сообщением о том, что ночью на Мекензиевых горах подорвалась на минном поле немецкая разведка, потеряв только убитыми 35 человек. Эта «первая ласточка» подтверждала, что заграждения себя оправдают.

В двадцатых числах января во всех секторах была устроена проверка состояния минных полей. Обнаруженные недостатки побудили нас составить специальные инструкции, которые применительно к местным условиям определяли порядок охраны, содержания и восстановления заграждений, а также организацию комендантской службы в проходах. В этих документах впервые были предложены «минные шлагбаумы» для быстрого закрытия проходов и дорог. Потом севастопольский опыт широко использовался при разработке Наставления Красной Армии по устройству и содержанию минных полей.

Пробыть в Севастополе до полного завершения развернутых инженерных работ нам не довелось. 26 января из Москвы поступило распоряжение о срочной переброске нашей группы в Керчь для руководства минированием акмонайской позиции.

К этому времени под Севастополем было установлено 26 километров противотанковых и 47 километров противопехотных минных полей, поставлено в общей сложности более 60 тысяч мин. Не подлежало сомнению, что оставшаяся часть плана будет успешно выполнена и без нас. Но при мысли о том, что мы покидаем Севастополь, щемило сердце. Не хотелось расставаться с героическим городом, с хорошими людьми, с которыми довелось здесь встретиться и вместе работать. О некоторых из них я уже говорил. Добрая память осталась у нас также о военных инженерах Парамонове, Панове, Саенко, Канчуне, Казанском, Колесецком, и многих других товарищах по специальности — армейцах и моряках.

Военный совет Приморской армии высоко оценил работу нашей группы, удостоив весь ее кадровый состав боевых наград. Накануне отбытия в Керчь был подписан приказ о производстве наших курсантов–инструкторов в лейтенанты. Практическая работа на рубежах Севастополя явилась для них полноценным завершением учебного курса, а приобретенный здесь опыт помог стать хорошими командирами инженерных подразделений и частей на других фронтах.

Перебазировавшись в Керчь, а оттуда — на Западный фронт, мы с волнением следили за дальнейшей обороной Севастополя. В июне для его защитников наступили самые тяжкие испытания. Имя города, отражавшего третий яростный натиск фашистских полчищ, было на устах у людей всего мира. «Неприступные скалы, мощные крепостные бастионы», — глубокомысленно изрекали иностранные военные обозреватели, не зная, как иначе объяснить беспримерную стойкость севастопольцев. И все чаще повторялось слово «чудо». Но этим чудом были доблесть и самоотверженность советских воинов, их пренебрежение к смерти, их беззаветная преданность Родине.

А мины и инженерные сооружения, которые, конечно, не могли изменить общего соотношения сил под Севастополем, помогли защитникам города уничтожить больше врагов и дольше продержаться, сковывая и изматывая гитлеровские дивизии. И все, что сумели сделать здесь военные инженеры и саперы, перекликается в нашем сознании с делами саперов и минеров первой Севастопольской обороны, продолжает их славные традиции.

Лейтенант С. Н. ГОНТАРЕВ

ТОВАРИЩИ МОИ

Через двадцать лет мне довелось снова побывать на незабываемых высотах под Севастополем. Каждая тропинка, каждый камень напоминают здесь о боевом прошлом, о бесконечно дорогих друзьях. Будто вчера все это было… Кажется, вот–вот выйдут тебе навстречу и улыбнутся скупой фронтовой улыбкой старые товарищи.

Словно памятник, высится у станции Инкерман отвесная стена обрыва, искореженная тысячами снарядов. Тут в июне сорок второго стояли батареи капитана Николая Федоровича Постоя. Пять дней они били прямой наводкой по фашистским танкам и пехоте. А когда кончились снаряды, артиллеристы — их уж немного оставалось в живых — вкатили гаубицы вот на эту высоту — на Суздальскую гору…

Покидая памятные места, я дал себе слово рассказать людям о тех, кто здесь сражался. О тех, чьи подвиги до сих пор известны немногим.

Огонь открыт у Дуванкоя

Теплым солнечным днем 23 октября 1941 года 134–й гаубичный артиллерийский полк, эвакуированный из Одессы вместе с другими частями Приморской армии, погрузился в вагоны на севастопольском вокзале. Мы направлялись на север Крыма, где шли тяжелые бои.

Однако вступить в дело полк не успел. 31 октября мы находились еще в Сарабузе (Гвардейское): предполагалось, что на этой станции получим тягу — после Одессы у нас на 22 гаубицы не было ни одного трактора. В это время с севера потянулись к Симферополю обозы и колонны стрелковых частей.

Командир полка майор И. Ф. Шмельков и военком батальонный комиссар П. С. Коновалов спешно собрали командиров и комиссаров дивизионов, начальников служб. Все уже понимали, что на фронте произошли какие‑то непредвиденные события.

Неизменно спокойный начальник штаба майор Константин Яковлевич Чернявский развернул карту.

— Пятьдесят первая армия отступает к Керченскому перешейку, — начал он без всяких предисловий. — Приморская армия отходит на Севастополь. Штаб армии не имеет резерва транспортных средств. Судьба полка зависит от нас самих.

В ближайших МТС удалось найти несколько автомашин и тракторов. Пока старшие лейтенанты Л. И. Яценко, В. Н. Майборода, П. И. Захлебин добывали тягу, полк открыл огонь — немцы уже приближались к Сарабузу. Важнее всего было сберечь наш 3–й дивизион — 152–миллиметровые гаубицы. Его командир майор Н. И. Шаров получил приказ выйти из боя и без остановок вести дивизион к Севастополю через Алушту и Ялту (путь через Бахчисарай был уже отрезан).

В то время как 1–й и 2–й дивизионы еще вели бои между Гурзуфом и Ялтой, дивизион Шарова вечером 6 ноября прибыл в Балаклаву, а 7–го, оставив слева Севастополь, вышел в район Мекензиевых гор. По раскисшей от осенних дождей дороге колонна свернула в поросшую мелким лесом Трензину балку. И скоро, словно дятлы, застучали о каменистую почву ломы и кирки— бойцы начали рыть ровики для орудий, щели для укрытия людей.

Сплошной линии обороны здесь еще не было. Командир взвода управления 7–й батареи сержант Федор Сухомлинов, развернув наблюдательный пункт на высотке недалеко от Дуванкоя (Верхнее–Садовое), не сразу уяснил, где проходит передний край. Немного разобраться в обстановке помог сосед — командир роты моряков.

— В первой половине дня, — рассказал он, — батальон немецкой пехоты пытался овладеть Дуванкоем.

А вообще понять, где чьи боевые порядки, довольно трудно. Словом, бей туда, где увидишь немцев!

7–я батарея начала пристрелку. И когда к Дуванкою двинулись по долине пять фашистских танков и пехота, по ним был открыт беглый огонь. Два танка оказались подбитыми, три развернулись и скрылись в кустарнике. Пехота тоже отошла, оставив в долине до сотни трупов. Тем временем разрывы снарядов другой, 9–й, батареи слились в сплошное черное облако над тем местом, откуда только что били по Дуванкою немецкие орудия.

Получив отпор, гитлеровцы на время притихли. Пользуясь этим, на наблюдательный пункт к Сухомлинову пробирались бойцы из соседних стрелковых подразделений. Они от души благодарили артиллеристов. До прибытия дивизиона на этом участке артиллерии не было совсем.

Федор Сухомлинов смущенно выслушивал слова благодарности. Этот улыбчивый сержант, в недавнем прошлом школьный учитель, отличался большой скромностью, которая, впрочем, не мешала ему быть очень требовательным к подчиненным. Другой характерной чертой Сухомлинова была обстоятельность. Его доклады отличались достоверностью. В блиндаже у командира взвода управления всегда можно было увидеть панорамную зарисовку переднего края противника с точно обозначенными огневыми точками.

В те первые дни боев на севастопольских рубежах мы еще плохо представляли роль нашего дивизиона в общей системе обороны города. Почти ничего не было известно об остальных дивизионах 134–го артполка, попавших на какой‑то другой участок. Но вскоре все прояснилось.

Утром 11 ноября вернулся из штаба армии озабоченный майор Шаров.

— Вызывайте командиров батарей! — приказал мне комдив и быстро прошел к начальнику штаба.

Им был в дивизионе лейтенант Виктор Родионович Куцинский, недавний начальник цеха одного из днепропетровских заводов. Сдержанный и очень аккуратный по натуре, он в любых условиях умел быть как‑то не по–фронтовому опрятным, свежим. Шаров и Куцинский за время войны успели стать друзьями.

Первым прибыл командир ближайшей к КП 7–й батареи лейтенант Иван Ефимович Пшеничный, худощавый брюнет с красивой бородкой. Из‑под его фуражки по–казачьи выбивался уйрямый смоляной чуб, кобура с пистолетом сдвинута назад, сапоги в окопной грязи. Вслед за Пшеничным появился коренастый Даниил Васильевич Халамендык, командир 9–й батареи. Ему тридцать три года, а на вид можно дать и больше. На широкой груди старшего лейтенанта Халамендыка орден Ленина, полученный в финскую кампанию. Оживленно разговаривая, вынырнули из‑под плащ–палатки, натянутой над входом, начальник разведки лейтенант Александр Щербаков и командир 8–й батареи младший лейтенант Юрий Леонов, которого почти все звали просто Юра.

— Ну и дал Юра прикурить фашистской батарее! — объявил начальник разведки. — Захожу к нему на НП, а вся лощина впереди в дыму — горит склад немецких снарядов! В воздух летят какие‑то обломки. Две машины, как ошалелые, выскочили из огня и махнули в рощу. А Юра все бьет и бьет, оторваться не может. Вроде тихий парень, а вцепился так, что мне аж фрицев жаль стало!..

— Молодец, Юрий Михайлович, — сказал, пожимая Леонову руку, майор Шаров. На его моложавом, чисто выбритом лице появилась улыбка. И сразу исчезла — командир дивизиона начал излагать обстановку и задачу: — Первый и второй дивизионы вместе со штабом полка с боями отошли к Севастополю. Сейчас они в районе селения Камары и Итальянского кладбища отбивают попытку противника прорвать оборону сто семьдесят второй стрелковой дивизии… По решению командования армии наш полк придан этой дивизии. Точнее— не весь полк, а два дивизиона, которые остаются на ялтинском направлении. Наш дивизион переходит в оперативное подчинение Чапаевской дивизии. Огневые позиции — прежние. Срок открытия огня — через три часа. Сейчас пойдем на рекогносцировку…

По лесным тропинкам пробираемся к командному пункту 25–й Чапаевской дивизии. Все время слышатся треск пулеметов и разрывы мин.

— Вот кстати и артиллеристы! — обрадованно встречает нас командир Чапаевской генерал–майор Трофим Калинович Коломиец. — Когда сможете открыть огонь?

Ваша помощь крайне нужна. Немцы заняли хутор Мекензия и непрерывно атакуют.

С высотки, у которой разместился КП дивизии, видны другие холмы, сплошь покрытые лесом. Среди зарослей различимы только узкая полоска дороги да два домика того хутора, о котором только что говорил генерал. Подполковник–чапаевец, поднявшийся сюда с нами, показывает, где проходит передний край. Противник наступает на высоту справа от хутора, обороняемую 7–й морской бригадой полковника Жидилова, и на вон ту горбатую — ее отметка 157.5, где занял оборону 54–й полк чапаевцев.

Потом Даниил Васильевич Халамендык долго ползал по высоте 157.5, выискивая подходящее для наблюдения место.

— Та якый же цэ НП, колы дальше свого носу ничего нэ бачу! — ворчал он, счищая грязь с плащ–палатки. — Хоть на дэрэво лизь. Ваня, бачишь оце дэрэво? — подозвал командир батареи сержанта Кучерявого.

Иван Кучерявый — лучший артразведчик батареи. А во время уличных боев в Кишиневе, месяца четыре тому назад, он спас Халамендыку жизнь.

Бойцы вырубили длинные слеги, связали их, сделав что‑то похожее на лестницу с живыми ветвями. Взобравшись по ней на высокое дерево, Кучерявый оказался почти незаметным даже с небольшого расстояния.

— Дорога и хутор — как на ладони, а если еще стереотрубу пристроить, то лучшего и желать нечего! — крикнул он сверху.

Пристроили и стереотрубу. Для быстрого спуска наблюдателя в случае обстрела подвесили веревку. И вот уже Даниил Васильевич командует через связиста на батарею:

— По пехоте… старой гранатой… заряд второй…

В воздухе зашуршали снаряды. Гулко разносятся их разрывы. И стихает треск вражеских пулеметов. Невдалеке ложатся снаряды с батарей Леонова и Пшеничного. Они подавляют немецкие минометы.

Атаки гитлеровцев не прекращались и в последующие дни. Но с помощью нашего дивизиона 54–й полк чапаевцев и моряки 7–й бригады успешно их отбивали. И 18 ноября немцы прекратили на этом участке активные действия, поняв, очевидно, что с ходу им к Севастополю не прорваться.

Уже потом мы узнали, как действовали в это время 1–й и 2–й дивизионы на Ялтинском шоссе.

11 ноября командир взвода управления 1–й батареи сержант Абдулхак Умеркин увидел с окраины селения Камары, что враг теснит нашу пехоту, и запросил огонь. Но орудия 1–й батареи еще не были установлены. Хорошая связь позволила накрыть колонну наступавших немцев огнем другой — 3–й батареи. На шоссе было уничтожено свыше десятка машин, три полковых орудия, до взвода пехоты. Вскоре 3–ю батарею поддержали другие, и противник был остановлен.

А 13 ноября 72–я немецкая дивизия перешла там же в решительное наступление, в котором участвовали уже и танки. Бойцы нашей 172–й дивизии встретили наступающих огнем из всех видов оружия. Заговорили и 122–миллиметровые гаубицы 1–го дивизиона.

На его огневые позиции обрушились фашистские бомбардировщики. После жестокой бомбежки орудия умолкли.

Но вот сержант Умеркин передал на свою батарею:

— Танки и пехота подходят к моему НП. Открывайте огонь!

Там, где только что падали бомбы, раздалась команда: «По местам!» Оставшиеся в живых бойцы бросились к уцелевшим орудиям. И батарея снова уничтожала фашистскую пехоту и танки.

Так артиллеристы 134–го полка помогли сорвать попытку врага прорваться к Севастополю еще на одном участке.

Удержанные высоты

Утром 17 декабря начался штурм, к которому фашисты готовились целый месяц. Вражеские самолеты вываливались из низких облаков, яростно бомбя огневые позиции наших батарей.

18 декабря немецкая пехота вклинилась в оборону частей, поддерживаемых 3–м дивизионом. Командир взвода управления 9–й батареи передал с высоты 157.5:

— Ведем бой личным оружием. Стрелковый батальон отходит…

Он не успел договорить — связь прервалась. Три артиллерийских разведчика, находившихся на НП, погибли, но без приказа со своего поста не ушли.

Обстановка все осложнялась. К 21 декабря враг приблизился к основным наблюдательным пунктам дивизиона. Батареи вели огонь по пехоте и танкам, подошедшим к НП на несколько десятков метров. Артразведчики и связисты батарей не раз вступали в бой с зашедшими с тыла группами автоматчиков.

КП дивизиона потерял связь с Халамендыком. Посланные на его НП люди пройти не смогли.

— И от нас пройти туда нельзя, — отвечал сосед Халамендыка лейтенант Пшеничный — командир 7–й батареи. — Слышу, что их «Дегтярев» строчит без передышки. Боюсь, долго не продержатся… На меня тоже жмут, но гранаты пока не долетают.

— Ни шагу назад, Иван Ефимович! — кричит в трубку комдив Шаров. — Помогу тебе огнем зендива. Батарею используй для обороны своего рубежа.

Командир дивизиона приказал мне попытаться пробраться к Пшеничному для уточнения обстановки. Вооружившись гранатами, выходим вдвоем с разведчиком Дмытряком на скрытую в кустарнике тропинку.

Путь хорошо знаком, но дойти не удается. Впереди замелькали зеленые шинели перебегающих немецких солдат. Вместе с пехотинцами, которые залегли в кустах, открываем по ним огонь, бросаем гранаты, потом отползаем. Пехотинцы уверяют, что на НП батареи уже никого нет.

Возвращаясь к домику дивизионного командного пункта, услышали трескотню перестрелки и взрывы гранат. Бой на КП?! Бежим туда.

Метрах в двадцати от домика стоит и бьет по окнам танк с черным крестом на броне. Из‑за камня показалась русая голова лейтенанта Куцинского, и в танк летят бутылки с горючей смесью. Охваченная пламенем машина скрывается в кустах. Младший лейтенант Лазаренко и его связисты чуть не в упор стреляют в пробегающих мимо немецких автоматчиков. Начальник штаба и разведчики взялись за гранаты. С крыши домика строчит из автомата сам комдив майор Шаров. Несколько гитлеровцев обходят домик, и мы с Дмытряком открываем по ним огонь,..

Постепенно все вокруг КП стихает. Мы еще не опомнились, а комдив уже требует восстановить связь. Лазаренко со своими бойцами побежал по линии.

К вечеру вся прорвавшаяся на этом участке группа гитлеровцев была уничтожена или отброшена. С наблюдательных пунктов сообщили, что хотя там и есть потери, но командиры батарей невредимы. А мы уже не надеялись, что на НП, находившихся шесть часов в осаде, кто‑либо останется в живых.

Связисты всю ночь восстанавливают свои линии. Только под утро командир взвода Александр Лазаренко, весь в грязи, возвращается на КП.

— Как связь? — привычно спрашивает он телефониста, присаживаясь рядом.

— В порядке, — отвечает тот. Но ответа Лазаренко уже не слышит. Его голова падает на бачок с водой. Телефонист подкладывает под голову мгновенно уснувшего командира шапку, расстегивает на нем ремень.

Утром всех будит грохот немецкой артподготовки. Опять атака… Но подразделения 54–го полка контратакуют гитлеровцев и отбрасывают их в лощину.

Только небольшая группа–фашистов, захватив наш дзот между наблюдательными пунктами 7–й и 9–й батарей, засела в нем и держит подходы к обоим НП под обстрелом. Очевидно, оттуда корректируется и огонь немецкой батареи.

На НП Халамендыка есть раненые. И опять нарушена связь. Даниил Васильевич долго всматривается туда, откуда часто–часто бьют четыре вражеских орудия.

— Вижу, вижу! — восклицает он наконец. — Эх, хоть бы на пять минут связь!

Телефонист попробовал выбраться из окопа, но тотчас же спрыгнул обратно, схватившись за руку, — пулеметчик из дзота бьет прямо по брустверу.

— Пишите записку Пшеничному, я проберусь, а оттуда передадим по линии! — решительно заявляет командиру батареи Иван Кучерявый.

— Бей по амбразуре! — приказывает Халамендык своему пулеметчику. И пока идет яростная дуэль двух пулеметов, Кучерявый, прижимаясь к земле, удаляется от НП.

Вот он уже совсем близко от наблюдательного пункта 7–й батареи.

— Быстрее, быстрее!'—кричит оттуда лейтенант Пшеничный.

Но заметили разведчика и немцы из дзота. Пулеметная очередь настигает его уже на бруствере. Мертвый Иван Кучерявый падает в окоп. В руке зажата записка. Пшеничный берет ее и осторожно разворачивает. Минуту спустя друг Кучерявого Степан Малыхин передает на огневую позицию слова команды:

— По батарее… старой гранатой… взрыватель фугасный…

Разрывы снарядов накрывают немецкую батарею. И только вечером, когда восстановили связь с Халамендыком, Даниил Васильевич узнал, что его любимец Иван Кучерявый, доставивший записку Пшеничному, заплатил за это жизнью.

— Иван Ефимович, я должен за Ваню отомстить, — сказал Халамендык по телефону командиру 7–й батареи. — Прошу помочь мне в этом. И Леонову передай эту просьбу. У нас сил хватит, чтобы ночью уничтожить этих гадов в дзоте. А в окопах оставим дежурных…

Ничего не сообщив о задуманном в штаб дивизиона, командиры всех трех батарей в полночь поползли со своими разведчиками к дзоту. На случай неудачи для прикрытия отхода оставили в кустах два ручных пулемета.

Халамендык с противотанковыми гранатами в обеих руках первым подкрался к дзоту. Прогремели взрывы, и в то же мгновение затрещали в ответ два немецких пулемета и несколько автоматов.

— Вход заделан камнями, гранатой не возьмешь! — крикнул оказавшийся рядом с Халамендыком сержант Федор Сухомлинов с НГ1 7–й батареи. — Надо бутылкой в амбразуру!

— Крой, Федя!

Одна бутылка попала внутрь дзота, и яркий свет вспыхнул за каменным завалом. Гранаты довершили разгром вражеской огневой точки. В дзоте оказалось восемь убитых гитлеровцев. Два пулемета и семь автоматов стали нашими трофеями.

Утром майор Шаров, только что узнавший о ночной вылазке, докладывал о ней прибывшему в дивизион военкому полка батальонному комиссару П. С. Коновалову.

— За отвагу хоть представляй к награде. А за своеволие— впору наказывать… — закончил он.

Голос у майора был веселый. Шаров знал: раз все кончилось хорошо, особенно ругать не будут.

Недалеко от домика разорвались один за другим четыре снаряда. Задребезжали стекла, потянуло дымом. Опять артподготовка…

— Спуститесь в блиндаж, товарищ батальонный комиссар, — посоветовал военком дивизиона И. Ф. Фатичев.

— Обо мне не беспокойтесь, — ответил Коновалов. — Дайте‑ка лучше связного — пройду на наблюдательные пункты.

С Коноваловым и Фатичевым иду я. Над головой шуршат и свистят снаряды. То там, то тут подымаются черные столбы разрывов. Навстречу идут в тыл первые раненые.

Нырнув в блиндаж наблюдательного пункта 8–й батареи, слышим, как младший лейтенант Юрий Леонов командует из щели:

— Правее ноль–ноль пять… прицел больше два…

— Не страшно вам тут? — спрашивает Коновалов, пожимая руки артиллерийским разведчикам.

— Мы уж' привыкли, — откликается молодой темноволосый красноармеец. — Снаряд ведь дурной—может попасть, может и пролететь. Вот когда пехота подходит, это серьезнее. Но тогда некогда думать, страшно или нет, оглянешься только — близко ли ящики с патронами и гранатами…

— Кто из вас ходил вчера на дзот? — интересуется военком полка.

— Все, кроме телефониста, — ответил тот же паренек.

— О вашей смелой вылазке, товарищи, узнает весь полк. Удержим противника — будем ходатайствовать о награждении. А пока от лица командования объявляю вам благодарность! — заключил военком и обернулся к командиру батареи: — Как обстановка, товарищ Леонов?

— На участке Пшеничного противник поднялся в атаку. Судя по всему, бой приближается к его НП. Ожидаю, что с минуты на минуту поднимутся и здесь. Видите, сыплют мины, как горох. Сейчас сделаю налет потой батарее, что бьет из‑за высоты… А вы, товарищ комиссар полка, все‑таки малость пригнитесь, а то наш окопчик не рассчитан на ваш рост…

Прильнув к стереотрубе, Леонов передает связисту очередную команду.

— Пройду к Пшеничному, — решает Коновалов.

Высокий, широкоплечий, он легко и ловко выбрался из окопа. Фатичев и я бежим за ним. Быстро ложимся, когда вблизи подымается дымный столб разрыва, переползаем простреливаемую из пулеметов поляну… Вот и НП 7–й батареи. Один за другим скатываемся в окоп.

Тут ведет огонь из пулемета сержант Макаров.

— Да это ж посевная, а не прицельная стрельба! — с ходу бросает ему военком полка.

Между кустами замелькали фашистские солдаты. Коновалов сам берется за пулемет, грудью прижимается к стенке окопа, упираясь в другую стенку ногой. В его могучих руках «Дегтярев» кажется игрушкой. Комиссар посылает короткие очереди то в одну, то в другую сторону, а сам словно замер, не дрогнет ни одним мускулом.

— Вот это стрелок! — не скрывает восхищения Макаров.

— Гранаты к бою! — командует Коновалов.

Все в окопе прижались к брустверу. В подползающих гитлеровцев полетели гранаты, зачастили выстрелы винтовок.

— Пшеничный, почему молчит ваша батарея? — не отрываясь от пулемета, кричит военком.

Нет связи, двое ушли на линию… — отвечает комбатр, стреляя из автомата.

— Есть связь! — высунулся из блиндажа телефонист.

Наши снаряды стали рваться невдалеке перед окопом. Все вокруг окуталось дымом. Когда он рассеялся, на месте густых кустов оказалась черная, изрытая прогалина. Мы насчитали на ней десятки трупов немецких солдат, присыпанных землей. Атака была отбита…

— Герои, герои ваши ребята! — говорил Коновалов, возвратившись на КП дивизиона. И приказал Фатичеву: — Когда станет потише, позаботьтесь, чтобы люди могли по очереди съездить в Севастополь. Пусть немного отдохнут в городе.

25 декабря батареи 3–го дивизиона оказались не прикрытыми пехотой. До роты фашистских автоматчиков внезапно навалилось с тыла на позицию 9–й батареи. Автоматы застрочили прямо за спиной у орудийных расчетов, пули зазвенели по щитам гаубиц. Несколько бойцов упало на месте.

— Заноси лафет, разворачивай за колеса! — крикнул своему расчету не растерявшийся младший сержант Владимир Зозуля. И через минуту повернутое орудие ударило по автоматчикам.

Но в окопах батарейцев уже рвутся гранаты. У одной гаубицы дело дошло до рукопашной, там тяжело ранен комиссар батареи политрук Данильченко. Несколько автоматчиков, выскочив из‑за кустов, бросились на расчет Зозули. Два артиллериста, сраженные в упор, падают в ровик. Сам Зозуля, прикрываясь орудийным щитом, метает гранаты, потом берется за винтовку.

И снова открывает огонь орудие, у которого Владимир Зозуля остался с одним бойцом. Рядом рвется граната, падает, схватившись за грудь, последний боец расчета. Весь в крови и командир орудия, но он загоняет в ствол еще один снаряд…

Узнав о происходящем на огневой позиции, Халамендык спешит туда с разведчиками и связистами с наблюдательного пункта. А майор Шаров уже приказал комиссарам 7–й и 8–й батарей (они — старшие на огневых позициях) вести на помощь 9–й всех, кто непосредственно не занят ведением огня.

Помощь подоспела вовремя. Оставив до полусотни трупов, фашистские автоматчики отошли. В ячейках вблизи орудий артиллеристы похоронили восемнадцать своих товарищей. Раненых отправили в госпиталь. В их числе был и Даниил Васильевич Халамендык.

Младший сержант Зозуля, отделавшийся легкими ранениями, на отрез отказался идти даже в свою санчасть. Володя Зозуля— любимец батареи. Его сноровка, находчивость, способность действовать невероятно быстро не раз восхищали и товарищей, и командиров. Когда ведется беглый огонь, Володя, бывало, произведет выстрел, отскочит, словно мячик, от орудия и тут же снова прильнет глазом к панораме. Егр часто называли прирожденным наводчиком. А в этот день Зозуля показал себя просто героем.

28 декабря немцы выдохлись и прекратили атаки на правом фланге Чапаевской дивизии. Наши 7–я и 8–я батареи получили приказ развернуться на 180 градусов. С новых наблюдательных пунктов огонь гаубиц был направлен против вражеских частей, наступавших на станцию Мекензиевы Горы.

В это время в наш тыл пробралась еще одна группа автоматчиков, правда небольшая. Снова прервалась связь. Посланные восстанавливать ее красноармейцы Конник и Башкатов приняли в лесу неравный бой. Связь восстановилась, батареи возобновили огонь. Но связисты, до конца выполнившие свой долг, не вернулись на КП. Их похоронили у кордона Мекензи в первый день нового, 1942 года.

В новогоднее утро наши батареи вели огонь уже не по наступающему, а по отступающему противнику.

Отходил он и перед фронтом 54–го полка Чапаевской дивизии. Видно было, как гитлеровцы с ранцами за плечами по ходам сообщения покидали высоту 115.7. Командир полка попросил нашего комдива Шарова дать в 12 ноль–ноль пятнадцатиминутную артподготовку, после которой поднял свои поредевшие за последние дни роты в атаку. И прежде чем противник опомнился, чапаевцы продвинулись на 300–500 метров.

Декабрьский штурм Севастополя был отбит. Свой вклад в это внес и наш дивизион. Он создал на своем участке непреодолимый для врага огневой барьер. Но к концу декабря артиллеристы были настолько измотаны, что держались лишь ценою нечеловеческих усилий.

Измученные тяжелыми боями, мы восторженно встретили известие об успешной высадке наших войск в Керчи и Феодосии. Это была неоценимая помощь защитникам Севастополя,

Главное — впереди…

В начале января на Мекензиевы горы перебросили 172–ю стрелковую дивизию. Вместе с нею прибыли сюда и два дивизиона нашего артполка. 1–й дивизион занял огневые позиции севернее кордона Мекензи № 1, 2–й — между кордоном и станцией Мекензиевы Горы. 172–я дивизия начала отдельными ударами улучшать свои позиции, выбила немцев из Бельбека и с северных склонов Бельбекской долины. Эти рубежи удерживались всю зиму.

2–м дивизионом, как и прежде, командовал капитан Мезенцев. А командиром 1–го стал вместо убитого майора Мирошниченко бывший помощник начальника штаба полка Николай Федорович Постой — старший лейтенант двадцати четырех лет от роду, известный своей храбростью. Он взял к себе командиром взвода управления такого же отважного сержанта Артуша Игитяна из 7–й батареи и вместе с ним проводил большую часть времени в боевых порядках поддерживаемой дивизионом 79–й стрелковой бригады.

Уже весной, в конце апреля, вернулся в полк Даниил Васильевич Халамендык, ставший капитаном. Четыре месяца пролежал он в госпитале, оставив там одну почку, пробитую в декабре осколком.

Комдив Николай Иванович Шаров взял меня с собою, когда ездил за выздоровевшим Халамендыком. Даниил Васильевич всю дорогу ерзал на сиденье «газика», охваченный радостным нетерпением.

— Ох, и соскучился! — признавался он. — Все предлагали эвакуировать на Кавказ, да куда ж я от своих орлов!.. Как там Федя‑то Сухомлинов?

— Федя молодцом, справляется. И ребята его любят, —отвечал майор Шаров.

После ранения Халамендыка сержант Федор Тимофеевич Сухомлинов вступил в командование его батареей и вскоре получил звание младшего лейтенанта. А комиссаром у него стал Александр Канищев, бывший заместитель политрука. Они давние друзья, до войны вместе служили рядовыми бойцами.

У полкового КП к нам присоединился военком Коновалов.

— А, герой приехал! — шумно приветствовал он Халамендыка и втиснулся на переднее сиденье. Старенький «газик», преодолев кое‑как ухабы лесной дороги, доставил нас на огневую позицию 9–й батареи. Здесь уже собрались по приказу комдива командиры и комиссары батарей.

— В блиндаж бы надо спуститься, да больно денек хорош. Поговорим в виде исключения на полянке, — решает военком полка.

— Значит, огневые позиции — на прежнем месте… начинает майор Шаров. Он говорит о расположении наблюдательных пунктов, приводит сведения о противнике, большей частью известные присутствующим. Все понимают, что говорится это для Халамендыка, которому нужно познакомиться с обстановкой, войти в курс наших дел. Но мы еще не догадываемся, какая роль отводится теперь Даниилу Васильевичу в этих делах.

Сказав как будто уже обо всем, Шаров на минуту задумался, огляделся вокруг, и по тому, как изменился вдруг его голос, почувствовалось, что комдив сообщит сейчас нечто важное.

— Много дорог прошел я с вами, — продолжал Николай Иванович. — Как братья из дружной семьи, плечом к плечу дрались мы с врагом. И, откровенно говоря, очень не хочется с вами расставаться… Но мне приказано принять артиллерийский полк на балаклавском направлении. А вместо меня назначен капитан Халамендык, всем вам известный… Желаю вам, друзья, новых боевых успехов, победы над врагом!

Потом мы сопровождали Шарова и Халамендыка, отправившихся с докладом на КП полка. С окраины поселка у станции Мекензиевы Горы хорошо видна Северная сторона Севастополя. Просматривается и вся Северная бухта. А дальше — бескрайное море с повисшей над горизонтом дымкой…

Справа от нас виднелись разрушенные домики кордона Мекензи. За ними — заросшая кустарником высота. На ее склонах замаскированы батареи 2–го дивизиона. Эта высота — естественный заслон, закрывающий Инкерман и Севастополь от наблюдателей противника. А в лощине — огневые позиции 1–го дивизиона.

Шоссе и железная дорога, перекрещиваясь, спускаются в Бельбекскую долину. Противоположный ее склон, крутой и голый, изрыт немецкими окопами, которые кажутся сейчас пустыми. У совхоза «Серп и молот» окопы пересекают долину и подходят к Камышловскому железнодорожному мосту.

— Наш рубеж будто самой природой создан для обороны, — задумчиво промолвил Федор Сухомлинов, который тоже пошел с нами.

— Да, тут нэ треба на дэрэво лизты, — улыбнулся Халамендык, вспомнив, должно быть, как выбирал в ноябре место для своего первого под Севастополем наблюдательного пункта.

В апреле на нашем участке было еще тихо. В мае на переднем крае противника стало замечаться по ночам все усиливающееся движение. Однажды разведчики стрелкового полка привели на наш КП трех румынских солдат. Те с большой готовностью рассказали, что их часть снимается отсюда и ее окопы занимают немцы. Капитан Халамендык поручил мне проверить эти показания пленных.

Ночью мы со связистом пробрались к боевому охранению на высоту Язык, откуда хорошо просматривалась лощина в расположении противника. С утра в лощину начали небольшими группками выходить из блиндажей немецкие солдаты. Раздеваются, загорают, окатывают друг друга водой… К полудню их набралось больше сотни.

— Разрешите открыть огонь, — прошу по телефону комдива.

— Продолжайте наблюдение, — следует ответ.

Солнце уже начало клониться к закату, когда Халамендык разрешил пристрелять группу кустов недалеко от основного сборища выползших в лощину гитлеровцев. Четыре пущенных туда снаряда всполошили было «курортников», но осколками их не задело, и, после того как разрывы стихли, немцы продолжали вести себя беспечно. «Неужели, — злился я, — они так и уйдут с пристрелянного участка, отдохнув на лужайке?..»

— Принимайте выстрел! — произнес вдруг вполголоса связист, повторяя переданную ему команду.

В воздухе прошуршал снаряд, и прямо среди загоравших фашистов ахнул взрыв. Один за другим загрохотали новые взрывы. Вверх полетели и люди, и бревна от разбитых блиндажей. А грохот стоял такой, будто детонировала сама лощина.

— Что наблюдается? — запросили меня.

— Что‑то похожее на вулкан! — выпалил я. И сразу поправился: — Снаряды легли точно по цели!..

Когда дым развеялся, мы увидели, что зеленая лощина превратилась в неровное черное поле. Повсюду валялись перемешавшиеся с землей трупы. И до самого вечера в зоне нашего наблюдения появился лишь один живой фашист. Выскочив из укрытия, он стремительно перебежал лощину и скрылся за скалой.

В мае сводки Совинформбюро приносили тревожные вести о тяжелых боях на керченском направлении. Немцы перешли там в наступление, и это означало, что севастопольцы могут вот–вот остаться в Крыму один на один с огромной армией Манштейна.

Но чем сложнее становилась обстановка, тем сильнее каждый из нас ощущал общую сплоченность и непоколебимость, общую решимость стоять насмерть. Это так и прорывалось в любой беседе командиров и политработников с бойцами. Этим были проникнуты и совместные вечера, встречи, которые еще могли проводить подразделения и части — соседи по фронту, пользуясь продолжавшимся под Севастополем грозным затишьем.

На переднем крае противника все чаще появлялись рекогносцировщики. Строгие приказы об экономии снарядов запрещали открывать огонь по мелким группам гитлеровцев. И все же командир 7–й батареи Иван Ефимович Пшеничный не выдержал, когда увидел, как близ станции Бельбек вышли из кустов три гитлеровских офицера с развернутой картой. Осколки метко выпущенного снаряда уложили двоих, третий бросился бежать. В этот момент на соседнем пригорке появилась немецкая легковая машина. Едва из нее успели выйти четыре офицера, как следующий снаряд с батареи Пшеничного смешал их с землей. Наводчику стрелявшего орудия связисты передали то, что донеслось до них с НП: «Комбатр кричит «ура»!»

С первых дней июня немцы стали методично бомбить и обстреливать высоты на нашей стороне Бельбекской долины. Наши дивизионы молчали. Лишь изредка какая‑нибудь батарея выпустит четыре–пять снарядов для пристрелки. А на немецкой стороне уже не только по ночам, но нередко и днем наблюдалось передвижение пехоты и танков.

— За Камышловским мостом сосредоточились пятнадцать танков и до роты пехоты, — доложил 4 июня комдиву Халамендыку молодой командир батареи Федор Сухомлинов. Даниил Васильевич сам пробрался на его наблюдательный пункт и подивился наглости гитлеровцев: танки стояли почти незамаскированные, немецкие солдаты группками расположились на лужайке…

— У нас пристрелян этот рубеж? — запросил Халамендык командиров батарей.

Получив утвердительный ответ, он приказал открыть по его команде беглый огонь из расчета пять снарядов на орудие. Коротким огневым налетом один танк был разбит и еще один подожжен, десятки гитлеровцев уничтожены.

Подготовив донесение, я вызвался отнести его в штаб полка. Отчасти это было поводом встретиться с товарищами из штабной батареи, которых давно не видел.

У блиндажа сидел осунувшийся помощник начальника штаба капитан Леонид Иванович Ященко. Рядом уткнулся в карту капитан Василий Назарович Майборода — помначштаба по разведке. Он тоже выглядел очень утомленным. «Не вовремя пришел, — подумал я. — Все заняты и, должно быть, уже не одну ночь не спали».

— Значит, сегодня у них появились еще две батареи у Дуванкоя и одна севернее Бельбека, — произнес Ященко, не то продолжая разговор с Майбородой, не то просто размышляя вслух. — Даже не скрывают направление главного удара… Немецкие окопы перед фронтом семьдесят девятой бригады и сто семьдесят второй дивизии прямо‑таки набиты солдатами, а минометы торчат чуть не у каждого куста. Удара из района Бельбек, Камышлы можно ждать в любой момент. Сегодня же нужно проверить пристрелку рубежей на подходах к Ка- мышловскому мосту… Что там у тебя? — обернулся Ященко ко мне.

— Донесение и… давно вас не видел!..

Майборода, пробежав глазами бумагу, сразу оживился:

— Молодец Халамендык! Это подтверждает наши данные о том, куда хотят ударить немцы…

На следующую ночь разведчики 514–го стрелкового полка, с которыми ходил и наш артиллерист Айдинов, притащили немецкого офицера. Вернувшийся от соседей капитан Майборода доложил начальнику штаба:

— Захваченный немецкий офицер показал, что штурм назначен на четыре утра седьмого июня.

Это и значит стоять до конца

Поздно вечером 6-го на полковой КП вызвали командиров и комиссаров дивизионов, батарей.

Командир полка И. Ф. Шмельков и военком П. С. Коновалов как‑то особенно сердечно встречают своих соратников. Выждав, пока смолкнут дружеские шутки, которыми перебрасываются встретившиеся командиры, начальник штаба К. Я. Чернявский — недавно он стал подполковником — начинает:

— Перед семьдесят девятой бригадой и сто семьдесят второй дивизией сосредоточено до четырех немецких дивизий. Здесь находятся пятидесятая, двадцать вторая, сто тридцать вторая, а, возможно, и двадцать четвертая… Из сведений, имеющихся в штабе армии, и опроса пленных, захваченных на нашем участке, явствует, что завтра в четыре часа утра противник начнет штурм. Есть основания полагать, что главный удар будет нанесен из Бельбекской долины вдоль шоссе, в направлении станции Мекензиевы Горы и дальше к Северной бухте…

Все это Константин Яковлевич Чернявский произнес в своей обычной манере — спокойно и негромко, четко выговаривая каждое слово. Затем голос начальника штаба стал набирать силу, становясь все громче.

— Командование армии, —объявил' он, — решило упредить противника и в три часа утра мощной контрподготовкой нанести удар по местам сосредоточения его войск. Проверьте часы — сейчас двадцать три тридцать… Ященко и Майборода укажут всем пристрелянные огни и число снарядов. Бой будет тяжелым. Полагаю, что каждый понимает — это решительный бой. Мы должны победить или умереть!

Все быстро расходятся: командиры дивизионов и батарей — на наблюдательные пункты, комиссары — на огневые позиции. Прощаясь, многие обнялись. Другие, скрывая волнение, шутливо похлопали друг друга по плечу. Военком Коновалов, крепко пожав всем руки, задержал на минуту Федора Сухомлинова и Александра Канищева — самых молодых среди командиров и комиссаров батарей.

— Ну что ж, удали вам не занимать! — напутствовал он их. — Надеюсь, будете победителями и сегодня.

Федя Сухомлинов пошел на свой НП, на высоту 57.8 Саша Канищев — на огневую позицию 9–й батареи в Трензиной балке. К огневикам нашего дивизиона отправился и комиссар полка.

В назначенный час на батареях прозвучала команда «По местам!». С моря тянул прохладный предутренний ветерок. Лощины еще окутывала летняя ночь.

Грянул первый залп одной из наших батарей. И сразу открыли огонь остальные — и наши, и у соседей. Задрожала земля, грохот выстрелов и разрывов, разноголосый визг летящих снарядов и мин — все слилось в общий гул. На вражеские окопы, на пути подхода к ним, ,на позиции немецких батарей обрушили огонь десятки, сотни орудий и минометов.

Канонада гремела двадцать минут. Как только первый солнечный луч коснулся окрестных высот, над ними пронеслись шесть самолетов–штурмовиков. Они подкрепили удар, нанесенный артиллеристами.

Затем в воздухе появились десятки немецких бомбардировщиков. Позиции нашего полка одновременно бомбят 50–60 «юнкерсов»… На окопы второй линии обороны обрушивает огонь тяжелая артиллерия. Перекрытия блиндажей то и дело вздрагивают от близких разрывов. Сухая пыль, смешавшись с дымом, мешает дышать. От грохота порой не слышно ни слов в телефонной трубке, ни голоса стоящего рядом товарища.

Волна за волной идут бомбардировщики. Одни продолжают бомбить огневые позиции батарей, другие повисают над окопами 79–й бригады.

Ровно в 7 часов на всем участке от Бельбека до Камышлы поднялась в атаку фашистская пехота…

Быть может, противник рассчитывал, что после такой бомбежки и артподготовки он не встретит серьезного сопротивления. Но все наши батареи дружно открыли огонь по немецким цепям. 5–я и 6–я бьют по тем, что идут от Бельбека. 9–я батарея Федора Сухомлинова прикрывает подступы к высоте 57.8. Огонь 3–го дивизиона встречает пехоту и танки, наступающие от совхоза «Серп и молот». 1–й дивизион отражает атаки из Камышловского оврага.

В кустарнике за селом Камышлы обнаружила себя батарея немецких тяжелых минометов, очевидно выдвинутая туда ночью. Абдулхак Умеркин —тот, что отличился в ноябре, еще сержантом, командиром взвода управления, а теперь младший лейтенант, командир 1–й батареи — быстро приводит ее к молчанию и переносит огонь на пехоту, приближающуюся со стороны Камышловского моста.

Зеленая Бельбекская долина стала похожей на огромный костер, затянулась дымом. Командирам батарей все труднее отличать свои разрывы от разрывов снарядов соседей. Но огонь наш точен, он валит, сметает цепи немецкой пехоты. Тех, кто уцелел, прижимают к земле пулеметчики.

На смену уничтоженным подразделениям гитлеровцы бросают в атаку все новые и новые. Порой кажется, что это бессмысленно, что и эти будут сейчас истреблены. И все же к 10 часам немцам удается прорвать фронт 747–го стрелкового полка. Батальон фашистской пехоты с 12 танками вклинивается в лощину между двумя высотами. Ворвались гитлеровцы и в окопы 79–й бригады. А на позиции наших батарей опять пикируют «юнкерсы». Бомбы и снаряды буквально перепахивают все вокруг.

Серия разрывов накрыла наблюдательный пункт комдива.

— В блиндаж! — успел крикнуть Даниил Васильевич бойцам, и что‑то тяжелое прижало его к стене. Раздвигая плечами камни и комья земли, вылезает из засыпанного блиндажа старший сержант Зотов. Вместе с комдивом, тоже уже освободившимся, он помогает выбраться из завала остальным.

К НП перебежками приближаются немецкие солдаты.

— Становись к брустверу! Бей фашистов! — командует Халамендык и сам бросает одну за другой гранаты. Все, кто на ногах, отстреливаются. Раненый лейтенант Четверенко перезаряжает диски.

Немецкая пуля, рикошетировав от камня, скользнула по ордену Халамендыка и впилась ему в грудь. Но комдив не сразу заметил это. Перед окопом лежало уже десятка два убитых фашистов, а десятки живых лезли напролом. Брошена последняя граната… Казалось, что всем на НП пришел конец, когда рядом бойко застрочил чей‑то пулемет. На выручку артиллеристам подоспели пехотинцы…

Обнимая их, Даниил Васильевич почувствовал боль в груди и только тогда увидел пятно крови на гимнастерке. Военфельдшер вынул торчавшую пулю, сделал наскоро перевязку, и Халамендык продолжал руководить боем.

Гитлеровцы, прорвавшись в лощину, лезут на склоны. Это сектор 9–й батареи, а ее орудия замолчали.

— Бомбят огневую позицию, — объясняет по телефону младший политрук Канищев.

— Саша, открывай огонь! —требует с НП Федор Сухомлинов. — Мы отбиваемся гранатами… Ползут, гады…

Огневики выскакивают из укрытий, гаубицы снова стреляют. Но над расчетами опять раздается свист падающих бомб, и по команде «Ложись!» люди прыгают в щели. А как только смолкают орудия, немцы вновь ползут к наблюдательному пункту командира батареи на высоте 57.8. Там в живых уже только двое — Сухомлинов и один разведчик.

— Саша! У нас кончились гранаты, — передает Федор. — Отбиваться нечем…. Немцы тут, рядом… Приказываю — огонь на меня!..

Канищев выполнил это требование друга и еще раз услышал в телефонной трубке его голос:

— Молодец, Саша!… Снаряды ложатся хорошо…

Больше с наблюдательного пункта 9–й батареи не донеслось ничего. Младший лейтенант Федор Тимофеевич Сухомлинов и его товарищи геройски погибли в первое утро июньского штурма.

Около 11 часов усилился натиск врага на участке третьего батальона 79–й бригады. Здесь наступал фашистский пехотный полк, поддерживаемый танками. Не считаясь с потерями, гитлеровцы штурмовали склон высоты 59.7, где находились наблюдательные пункты Умеркина и Постоя.

Пока их батареи прикрывали огнем подступы к НП, было еще ничего, но в самый критический момент прервалась связь. Замолчал телефон — прекратились и сдерживавшие врагов разрывы снарядов.

— Хенде хох, рус! — услышал вдруг Умеркин совсем рядом. На бруствер вскочил немец с автоматом, с засученными по локоть рукавами. Умеркин успел вскинуть пистолет и выстрелить первым. Гитлеровец упал. Вслед за ним Абдулхак уложил еще двоих, а четвертого сбил с ног, запустив в него камнем, — в пистолете кончились патроны. Затем сорвал с убитого немца нож и бросился на немцев, которые были уже в окопе…

Артразведчики перебили прорвавшихся на НП гитлеровцев. Но другие фашисты уже обошли их окоп. Осмотревшись, командир батареи решил отходить на высотку, что метрах в восьмистах позади, и понес на руках раненого командира взвода. По пути Умеркин поджег бутылками вражеский танк.

Бой шел уже у подножия следующей высоты. Немцам удалось подняться по ее склону. Но дальше они в первый день штурма пройти не смогли.

С нового места Умеркин попытался связаться с командиром 1–го дивизиона. Но связь восстановилась лишь со своей батареей. Оттуда Умеркину сообщили:

— Только что по запросу капитана Постоя вели огонь по его наблюдательному пункту. Связи с ним больше нет…

8 июня после полудня бой приблизился к огневым позициям 1–го дивизиона — фашистские танки и пехота рвались кратчайшим путем к кордону Мекензи.

— Выкатить орудия для стрельбы по танкам прямой наводкой! — приказал своим батарейцам младший лейтенант Умеркин. — Занять круговую оборону. Приготовить гранаты, бутылки!

Восемь танков шли прямо на батарею. Головной вылез из кустов, медленно разворачивая башню. Командир орудия Федор Востриков поймал ее в перекрестие панорамы. Грянул выстрел, и танк замер, окутываясь дымом.

По другому танку бьют расчеты Искандерова и Вагина. Подбитая машина пытается развернуться, но оседает набок, потеряв гусеницу. А позицию батареи уже обстреливают немецкие автоматчики. Прорвавшийся с фланга танк бьет по орудию Вострикова. Расчет залег в укрытии и остается невредимым. Вагин выручает Вострикова точным выстрелом по башне танка. Востриков не остается в долгу—подбивает другой танк, нацелившийся на гаубицу Вагина.

— Ни шагу назад! Бей гранатами! — слышат батарейцы звонкий голос Абдулхака Умеркина.

Расчет Вострикова поджигает еще один танк. Уцелевшие танки — два из восьми — поворачивают обратно. Перебежками отходит фашистская пехота.

Удержали свои позиции также 2–я и 3–я батареи. 1–й дивизион не дал врагу с ходу овладеть кордоном Мекензи.

Но в тот же день, 8 июня, фашистские танки и пехота оказались у командно–наблюдательного пункта на«шего полка, на высоте 64.4.

К нам на КП дивизиона прибежал запыхавшийся боец. «От начальника штаба полка!» — выкрикнул он, протягивая лейтенанту Куцинскому записку. Виктор Родионович прочел: «Срочно откройте огонь по прорвавшимся в лощину юго–западнее нас пехоте и танкам противника. Чернявский».

Куцинский приказал мне передать на 9–ю батарею номер условного рубежа, который не мог быть раньше пристрелян, и внести поправки после контрольного выстрела. Мы со связистом пробираемся на соседнюю высоту. Ее трудно узнать. Кажется, будто произошло землетрясение: окопы, отрытые в полный профиль, полуразрушены, на месте траншей — какие‑то бугры. Нет больше ни кустов, ни травы, земля дымится…

По лощине медленно ползут, ведя огонь, четыре немецких танка. А над позициями 9–й батареи кружит свора «юнкерсов». Их бомбы подняли тучу черной пыли. И под такой бомбежкой батарея ведет огонь!..

«Выстрел!» — повторяет команду связист. Вносится поправка, и следующий снаряд разрывается в лощине среди танков. Батарея переходит на беглый. Видно, как два танка остановились и выскочившие из них фашисты бегут в кусты. Один танк пытается повернуть к Камышловскому оврагу, но очередной снаряд останавливает и его. Только четвертый рванулся вперед, к окопам полкового командно–наблюдательного пункта. Но вот и он окутался дымом. Как потом выяснилось, его поджег бутылками капитан Майборода.

«Сокол»! «Сокол»!..» — вызывает мой связист. Но «Сокол» больше не отзывается. Связист убегает вдоль линии и возвращается растерянный:

— Узел связи разбит, там все погибли…

Бежим туда вместе. Дымится большая воронка. И никого живого вокруг. Пытаемся соединить напрямую, без коммутатора, разметанные по кустам концы проводов. Раз даже услышали позывные 9–й батареи. Но вблизи разорвались новые бомбы, и всякая надежда восстановить связь пропала.

О том, что происходило в это время на команднонаблюдательном пункте полка, нам стало известно лишь через несколько часов.

…Атака танков была отбита, но до роты гитлеровцев прорвалось на высоту. На КНП кроме начальника штаба Константина Яковлевича Чернявского, который остался за командира полка, отправленного в санчасть, находились командир 747–го стрелкового полка подполковник Шашло, капитан Василий Майборода, командир взвода разведки Николай Лугин, сержант Иван Хвостенко, радист Шкурат, артразведчик Холод. Они и приняли неравный бой.

Наши товарищи расчетливо вели огонь, но фашисты, не считаясь с потерями, все ближе подбирались к их окопам. В блиндаже радист настойчиво повторял позывные батарей, с которыми полчаса назад оборвалась связь.

Несколько гитлеровцев уже проникли в ходы сообщения, когда одна батарея наконец отозвалась. Ее снаряды заставили отойти основную группу атакующих. Однако те, что успели вскочить в окопы, забрасывали КНП гранатами. Убитый радист навалился на передатчик, словно прикрывая его собственным телом. Задело осколками Шашло и Чернявского.

— Ничего, пустяки, — отстранил он Майбороду, кинувшегося к нему с перевязочным пакетом. В это время Лугин и Хвостенко «лимонками» уничтожили фашистов, засевших в ходах сообщения.

Но связи больше не было, КНП не мог вызвать огонь батарей, и враги снова стали приближаться.

— Пока хоть один из нас жив — высота наша! — ободрял товарищей Константин Яковлевич Чернявский.

Как ни отбивалась горстка героев, немецкие автоматчики опять оказались в их окопах. Сраженный выстрелом в упор, упал капитан Майборода. Убит был Шашло, разрывом гранаты ранило в ногу Лугина.

У Чернявского слетела фуражка, волосы засыпало песком. Константин Яковлевич, не выпуская из рук автомата, бил и бил короткими очередями по ближайшим гитлеровцам.

Вдруг начальник штаба присел, схватившись за грудь. Лугин, забыв про собственную рану, бросился к нему. Но подполковник выпрямился, схватил противотанковую гранату и, высунувшись из окопа, швырнул ее в подбегавших немецких солдат.

— Держитесь! — услышал Лугин еще раз голос Чернявского, а оглянувшись, увидел, что начальник штаба лежит на дне окопа.

И все‑таки атаки на командно–наблюдательный пункт были опять отбиты. Только когда прекратился вражеский натиск, Николай Лугин заметил, что день уже кончился, солнце зашло. В окопе он остался вдвоем с сержантом Иваном Хвостенко. Лугин разрезал одежду и сделал себе перевязку, но вылезти из окопа сил не хватало. Хвостенко сумел вскарабкаться на бруствер и подал сверху руку. Лугин ухватился за нее, но тут же почувствовал, как рука товарища ослабла, — Хвостенко был уже мертв.

Кое‑как выбравшись в конце концов из окопа, Лугин пополз по склону. Впереди разорвался снаряд, и Лугин оказался в непроглядной тьме. Он повернулся на спину, надеясь увидеть звезды, которые только что различал, но теперь не было и их, и Николай понял, что потерял зрение. Он продолжал ползти и совершенно случайно попал к своим. Командир взвода разведки Николай Лугин был единственным, кто остался в живых на высоте 64.4. Он и рассказал о последних часах полкового КНП.

Гибель Константина Яковлевича Чернявского тяжело переживали в батареях. Начальник штаба полка, человек редких душевных качеств, был для нас вроде отца большой семьи.

Управление штабом, а по сути дела и командование полком, поскольку подполковник Шмельков находился в санчасти, принял на себя капитан Ященко.

Пора рассказать и о том, что произошло на наблюдательном пункте командира 1–го дивизиона после того, как на батарее Умеркина приняли от капитана Постоя команду:

— По моему НП… Десять снарядов… Беглый… Огонь!

Младший лейтенант Савельев, услышавший это, колебался лишь мгновение: не такая была обстановка, чтобы сомневаться и медлить. Расчеты выполнили приказ, который восприняли как последний приказ комдива. Выпустив по десять снарядов, орудия умолкли. Связь с НП прекратилась.

Но Николай Федорович Постой и его товарищи не погибли. Вышло так, что огонь батареи, вызванный ими на окруженный наблюдательный пункт, поразил лишь врагов. Артиллерийские разведчики, оставаясь до конца дня в окружении, через некоторое время установили связь со своими по радио. По батареям 1–го дивизиона разнеслась радостная весть:

— Жив наш капитан! Требует огня по немецкой пехоте, по Камышловскому оврагу!..

До наступления темноты Постой корректировал стрельбу батарей по пехоте и танкам. Затем снова был произведен огневой налет по гитлеровцам, окружившим НП, после чего комдив и разведчики прорвались к батареям.

К ночи огневики передвинулись в Сухарную балку, а новый НП комдива был оборудован на высотке восточнее станции Мекензиевы Горы. Невдалеке развернул НП капитан Халамендык. По соседству с нами разместились наблюдательные пункты командиров батарей.

9 июня, едва взошло солнце, возобновились бомбежка и артиллерийский обстрел. В адском гуле и грохоте уже не различались разрывы отдельных бомб и снарядов. А когда этот гром стал наконец стихать, мы услышали лязг гусениц и рев танковых Моторов. Танки шли по шоссе и рядом с ним, стреляя на ходу…

Вероятно, фашистское командование имело еще больше оснований, чем накануне или в первый день штурма, полагать, что советские артиллеристы не окажут на этом участке особого сопротивления. Но б. .ареи 134–го гаубичного полка вновь встретили врага метким огнем.

И это повторялось изо дня в день, пока мы оставались на Мекензиевых горах. Мне до сих пор кажется, что трудно найти на земле другое место, где на каждый квадратный метр пришлось столько разрывов и осколков, столько человеческой крови, сколько пришлось всего этого на высотке, где мы тогда держались.

Непобежденные

К 22 июня в батареях полка было в среднем не более одной пятой личного состава. Часть поврежденных орудий увезли на ремонт. В 3–м дивизионе уцелели четыре орудия и один трактор. Ощущался острый недостаток в боеприпасах.

И все же 134–й гаубичный полк оставался самой сильной артиллерийской частью на северном участке Севастопольского оборонительного района. Особенно важную роль играл теперь 1–й дивизион капитана Постоя. Со своих позиций у инкерманского обрыва его батареи могли держать под обстрелом долину речки Черная до высоты Сахарная Головка. Огонь они вели только прямой наводкой.

23 июня капитан Постой по телефону поздравил командира 1–й батареи Абдулхака Сагитовича Умеркина с присвоением ему звания Героя Советского Союза, а лучшего наводчика батареи Федора Вострикова — с награждением орденом Ленина. Это действительно была батарея героев. Лишь за первые дни июньского штурма она уничтожил три артиллерийские и минометную батареи немцев, шесть танков, до четырех рот пехоты. В критические часы, когда бой шел у наблюдательного пункта, сам Умеркин поджег два танка, истребил много фашистских автоматчиков.

25 июня немцы вновь пытались прорваться к Инкерману.

«Приготовиться к бою с танками», — передал капитан Постой огневикам. Дак только танки, показавшиеся на дороге, подошли к дамбе, по ним ударили все три батареи 1–го дивизиона. Халамендык поддержал Постоя огнем 8–й и 9–й батарей. Шесть подбитых танков остались в долине. Другие укрылись в овраге.

На позиции 1–го дивизиона обрушился огонь пяти вражеских батарей. «Юнкерсы» сбрасывали одну серию бомб за другой. Поредевшие расчеты прижались к камням. От дыма стало трудно дышать. Но к дамбе снова приближались танки, и боевая команда вернула людей к орудиям. И еще два танка было подбито, а десятки трупов немецких солдат остались лежать вдоль дороги.

Под обстрелом и бомбежкой шофер Малышев привез на батареи боеприпасы. «Снаряды последние», — мрачно предупредил он. Та же машина сделала еще один рейс и доставила ручные гранаты. Артиллеристы поделились ими с соседями–пехотинцами.

27 июня была отражена еще одна попытка немцев прорваться на Инкерман. К исходу этого дня на батареях 1–го дивизиона кончились снаряды. С наступлением темноты артиллеристы вручную вкатили орудие за орудием на Суздальскую гору. Оттуда трактор отбуксировал их к Малахову кургану.

Через день, 29 июня, немцы стали подниматься на склоны Суздальской. Их встретил огонь двух батарей 3–го дивизиона, стоявших уже у Килен–балки, на окраине Севастополя. Мы стреляли до тех пор, пока осталось по два снаряда на ствол, — их приберегли, чтобы было чем подорвать орудия.

Капитан Халамендык — в который уже раз! — запрашивает штаб, есть ли надежда получить боезапас. Отвечают неопределенно, —очевидно, не знают, остались ли где‑нибудь в Севастополе снаряды для наших орудий. Халамендык молча кладет трубку.

Вскоре с 8–й батареи докладывают:

— В Килен–балку спускаются немцы. Численность пока до взвода…

Голос докладывающего спокоен. А между тем это означает, что враг обходит батарею с тыла. Я выглянул из‑за камней, прикрывавших наш КП, и увидел метрах в шестидесяти цепочку немцев: пригибаясь, они пробирались с автоматами наизготовку. Дал очередь. Трое упали, остальные бросились бежать.

На выстрелы вышли из‑за камня Халамендык и военком дивизиона Кудрюк. Проводив взглядом скрывающихся гитлеровцев, Даниил Васильевич сказал:

— Что ж, комиссар, на командном пункте нам с тобой делать нечего — снарядов нет и не обещают, во всяком случае до утра… А наш решающий час, кажется, уже настал. Артиллерист побеждает или умирает вместе с орудием. Сейчас наше место там, — он кивнул в сторону огневых позиций.

Пожав друг другу руки, они разошлись: Кудрюк на 8–ю батарею, Халамендык — на 9–ю. На КП остались начальник штаба Куцинский, военфельдшер Котенко и я.

На 8–й батарее в строю было восемь—десять человек. Обстреливая батарею из автоматов и минометов, немцы шаг за шагом приближались к умолкшим орудиям. Враги подошли к ним уже почти вплотную, когда в окоп огневиков приполз комиссар Кудрюк. Слова были излишни, и комиссар, пристроившись у лафета гаубицы, дал автоматную очередь по ближайшим гитлеровцам. Так прозвучал его призыв сражаться до конца. И выстрелы горсточки бойцов поддержали комиссарский автомат. Получив отпор, фашисты не решились продолжать лобовую атаку.

На 9–й батарее семью оставшимися в живых бойцами командовал политрук Александр Канищев. Отбиваясь гранатами и огнем винтовок, они не отошли от орудий и тогда, когда гитлеровцы засели совсем рядом — за грудой пустых снарядных ящиков. В дело пошли последние бутылки с горючим, и куча ящиков превратилась в пылающий костер.

Капитан Халамендык, пробиравшийся к батарее, вовремя заметил, как за дымом этого костра группа немцев обходит батарею с тыла. Комдив уложил нескольких гитлеровцев длинной очередью из автомата, а остальные попали под огонь группы Канищева.

Тем временем к нам на КП позвонил капитан Ященко, продолжавший исполнять обязанности командира полка:

— Посылаю вам два последних трактора из первого дивизиона. Постарайтесь вывезти орудия.

Скоро мы услышали внизу шум тракторов. Куцинский побежал им навстречу. Но над балкой появился самолет, и первый тягач накрыли разрывы бомб. Водитель второго трактора успел прижать его к крутому склону. Куцинский расцеловал находчивого бойца и направил трактор на 9–ю батарею.

Вернувшись на КП, начальник штаба сказал мне:

— Кроме нас, здесь уже никого нет. Если немцы оседлают верхний край обрыва, снять орудия с позиции не удастся. Бери автомат, лезь наверх, вон в те камни, и не подпускай фашистов к балке сколько сможешь.

Место, указанное мне Виктором Родионовичем, оказалось выгодным. Камни хорошо защищали меня. Мои автоматные очереди заставили убраться назад гитлеровцев, уже начавших забрасывать балку гранатами.

Внизу прогромыхал трактор с орудием на прицепе. Вскоре на позиции 9–й батареи раздался взрыв, —значит, возможности вывезти второе орудие уже не было. Потом я увидел, как политрук Каннщев с бойцами пробираются между скал.

После захода солнца застрочили автоматы у позиции 8–й батареи и почти одновременно прогремели два взрыва: комиссар дивизиона Кудрюк приказал взорвать орудия, когда не оставалось сомнений, что всякое промедление приведет к захвату их врагом.

Остатки 3–го дивизиона собрались в северном отроге балки. Противоположный склон был в руках противника, и на малейший шорох на нашей стороне оттуда отвечали огнем из пулеметов и автоматов. Теперь перед нашими командирами могла стоять лишь одна задача: вывести из этой теснины людей, которые — пусть уже без орудий — еще могли сражаться за Севастополь на других рубежах.

Прижимаясь к камням, мы бесшумно двинулись по направлению к Килен–бухте. Затем выбрались на Малахов курган… Немцы остались позади, уже можно было не таиться. Но мы еще долго все так же тихо шли по разрушенному городу.

Развалины, развалины кругом… Порой в темноте трудно разобрать, где же была раньше улица. Около вокзала беспорядочно разбросаны перевернутые вагоны, сверху, на вагонах, очутились искореженные рельсы. И только на горе у Панорамы — что‑то похожее на прежний бульвар. Мы опустились на землю и ощутили под руками мягкую свежую траву. Здесь она еще уцелела…

Наступило 30 июня. Последнее орудие 3–го дивизиона — то, которое под носом у немцев вытащил из Килен–балки трактор, послало через город снаряд в Константиновский равелин — там уже. были фашисты. Один снаряд… Другим подорвали орудие, и политрук Канищев, выполняя полученный приказ, повел людей к Рудольфовой слободе, на южную окраину Севастополя.

Батареи 1–го дивизиона в этот день еще участвовали в боях за Малахов курган, били прямой наводкой по пехоте и танкам. К вечеру гитлеровцы прекратили атаки, но и снаряды у артиллеристов кончились. Комдиву доставили письменный приказ. Капитан Постой перечитал его несколько раз, словно не веря написанному. Потом скомандовал:

— Орудия к бою!

Расчеты встали по местам. Николай Федорович вышел вперед.

— Дорогие мои боевые друзья, — начал он, и голос капитана дрогнул. — Нам приказано отходить за город, а орудия взорвать… Отдадим же им последнюю почесть… — И, обняв обгорелый ствол гаубицы, крепко его поцеловал.

Орудия были взорваны под салют из винтовок. Молча двинулись бойцы героического дивизиона в Рудольфову слободу и дальше — на Херсонесский мыс.

Мы еще не знали тогда, что уже три или четыре дня к Севастополю не могли прорваться крупные корабли— слишком много было в Крыму вражеской авиации. Мы верили, что корабли еще придут в какую‑нибудь из бухт, прилегающих. ЛГ«осонесу. Утро 1 июля застало нас в районе Херсонеижого аэродрома. Около полудня сюда подошла немецкая пехоте с двумя танками, и завязался бой.

В окопчике на краю взлетной полосы засели капитан Халамендык и лейтенант Куцинский. Танк идет прямо на них. Куцинский бросает противотанковую гранату. Взрыв — и скрежет гусениц оборвался. Сюда же повернул, строча из пулеметов, второй танк. Повернул… да, видно, раздумал лезть на окоп, когда Куцинский метнул — чуть–чуть рано! — бутылку с горючим… У нас нет больше орудий, но все равно враг нас боится! Даже тут, на последнем клочке севастопольской земли.

Танк ушел, вызвав на окопчик огонь минометов. И от одной мины Виктор Родионович Куцинский укрыться не успел. В этом окопе и похоронил Даниил Васильевич Халамендык своего начальника штаба — днепропетровского инженера, ставшего бесстрашным воином.

В другом окопе, ближе к Камышовой бухте, принял свой последний бой капитан Николай Федорович Постой. С ним вместе были замполит Яненко, военфельдшер Евстафьев и несколько красноармейцев. Отбив не одну атаку, они уложили десятки гитлеровцев. На окоп пикировал фашистский бомбардировщик, и осколок бомбы, врезавшийся капитану в грудь, оборвал его жизнь. Но его боевые друзья продолжали вести огонь.

Только после того как у наших бойцов кончились патроны и гранаты, немцам удалось преодолеть те метры, что отделяли их от края высокого берега. Но и это было еще не все. Севастопольцы спустились вниз, на каменные террасы у самого моря. Они были уже почти безоружны, но враг еще долго — несколько дней— не мог полностью овладеть Херсонесским мысом…

Я не пытаюсь рассказать обо всем, что пришлось за те дни пережить. Но не могу не сказать главного. Оно состоит в том, что на последнем из последних севастопольских рубежей продолжался массовый подвиг, начавшийся восемь месяцев назад, когда враг подступил к городу.

Да, было горько сознавать, что вот так кончается битва за Севастополь, стоившая стольких сил и жизней. Чего мы не сумели сделать? Почему, несмотря на все жертвы, не взяли верх над врагом? Эти проклятые вопросы мучили не меньше, чем жажда, голод и ожидание конца. Но люди не давали себе и друг другу падать духом, оставались бойцами, готовыми сражаться.

И 2 и 3 июля группа за группой без приказа поднимались на рассвете на высокий выступ берега, с тем чтобы удержать его до ночи, помешать немцам в упор бить сверху по катерам (катера приходили, но их было слишком мало даже для одних раненых, и все верили, что придут еще). Гитлеровцы встречали нас наверху огнем из пулеметов, минометов, орудий, вызывали на мыс танки…

Как сейчас, вижу: танк на большой скорости двинулся к нашей, не успевшей еще окопаться группе, и какой-то незнакомый мне лейтенант, обернувшись, быстро спросил:

— У кого есть гранаты? Давайте мне!

Никому не хотелось отдавать последнее оружие, но он сказал это так, что не отдать было нельзя. Лейтенанту протянули штук пять гранат, он ловко связал их ремнем и, крикнув, чтобы мы стреляли по щелям танка, рывком бросился к нему. Грохнул взрыв, танк остановился, не дойдя до нас. Невдалеке лежал герой–лейтенант, прошитый пулеметной очередью из башни.

Убитых становилось все больше, но живые держались так, будто обрели бессмертие. Страшила не смерть, а ранение, обрекавшее на беспомощность, страшило, что можешь от палящего солнца потерять сознание, когда фашисты подойдут совсем близко. И люди, полуживые от жажды, зорко следили за залегшими впереди гитлеровцами, точными выстрелами и уничтожали тех, кто пытался подняться.

С наступлением темноты бой стихал, и оставшиеся в живых отползали к морю, тихо плескавшемуся о камни. Черпали котелками, пилотками соленую, не утоляющую жажду воду…

Бойцы разных частей перемешались, но люди из нашего дивизиона или полка часто оказывались со мною рядом. Раз утром меня окликнул комиссар Коновалов. Он лежал, прижав к плечу карабин, направленный к краю обрыва. Голова забинтована, лицо осунулось, но голос звучал удивительно бодро:

— Жив, малыш? Оружие есть? А ел‑то давно?

Я ответил, что в нагане есть пять патронов. А когда ел, забыл, но сейчас уже не хочется. Вот выпил бы, кажется, целое море…

Коновалов достал из планшетки плитку шоколаду, отломил половину и протянул мне. И тут же, вскинув карабин, выстрелил. Сверху со звоном скатилась немецкая каска, а рыжая голова мертвого солдата свесилась над обрывом.

— Одолели, гады, ничего не скажешь… И все‑таки будем бить их, пока есть хоть один патрон. А попить, пожалуй, сможешь вон за той скалой. Там наши ребята продолбили камень, и понемножку набирается вода. Хоть и морская, но все же фильтрованная, не одна соль. Только следи за обрывом, а то до воды не дойдешь!..

В лунку, кем‑то выбитую в пористом камне, и в самом деле набиралась вода. Боец, стоявший рядом, бережно черпал по четвертькружки, оделяя выстроившихся в очередь товарищей. Дошел черед и до меня. Целых три глотка! Мне показалось, что ничего вкуснее этой воды я в жизни не пил.

Чуть дальше сидел за камнем обросший Даниил Васильевич Халамендык. Окинув меня взглядом, он неожиданно спросил:

— А где твой орден?

— Какой? У меня его не было…

— Эх ты! Значит, не успел получить? Тебя же наградили Красным Знаменем за высоту 64.4! А теперь все, что не вручено, — в море…

Я знал, что был представлен, а вот, оказывается, и награжден. И обрадовался этому, и горько стало, что орден погиб раньше меня, даже в руках не пришлось подержать…

В ночь на 6 июля капитан Ященко и с ним человек двадцать попытались пройти берегом в сторону Балаклавы, но добрались только до мыса Феолент… Для вылазок наверх уже ни у кого не хватало сил. Фашисты окончательно завладели верхним краем обрыва. Однако оттуда они не могли ни пулями, ни гранатами достать людей, укрывавшихся в углублениях и нишах отвесного склона. Не помогали и бомбежки с воздуха. Но на врага работали жажда и голод, подтачивавшие наши силы.

Мне довелось еще раз увидеть комиссара Коновалова — в черный день, когда мы, оба раненые, были схвачены фашистами. Собрав последние силы, военком оттолкнул двух державших его солдат и потребовал переводчика.

— Я большевик и комиссар! — отчетливо произнес он. — Я знаю, что фашизм обречен, и это последняя его победа. Я был и остаюсь врагом фашизма, который должен быть уничтожен!

Пока это переводили каким‑то гитлеровским офицерам, рядом с военкомом полка встал политрук 9–й батареи Саша Канищев. Он обнял комиссара и громко сказал:

— Фашизм будет уничтожен!

Озверевшие гитлеровцы свалили обоих с ног ударами прикладов…

Комиссар остался непобежденным. И его слова, гордо брошенные в лицо врагам, слова, проникнутые пламенной верой в нашу победу, помогли тем, кто их слышал, тоже почувствовать себя непобежденными, несмотря ни на что.

Капитан 1 ранга Л. Н. ЕФИМЕНКО

ВОСЬМАЯ МОРСКАЯ

Высота Азиз-Оба

Ночь на 2 ноября 1941 года… Несколько часов назад я прибыл в Севастополь с назначением на должность комиссара 8–й отдельной бригады морской пехоты. Представился начальнику политуправления флота дивизионному комиссару П. Т. Бондаренко, навел необходимые справки в штабе, и вот мы со связным поднимаемся по извилистой дорожке на высоту с никогда не встречавшимся мне раньше названием — Азиз-Оба.

На ней, в 700 метрах от переднего края обороны, разместился наблюдательный пункт бригады, который одновременно служит и командным. Кругом такая тишина, что просто трудно поверить в близость фронта, в то, что рядом — враг, подступивший вплотную к главной базе Черноморского флота.

По траншее проходим к неказистому блиндажу, сооруженному явно наспех. Тут и происходит встреча с моими новыми боевыми товарищами — командиром бригады полковником Владимиром Львовичем Вильшанским, временно исполняющим обязанности начальника штаба майором Тимофеем Наумовичем Текучевым, заместителем начальника политотдела батальонным комиссаром Михаилом Никитичем Корнеевым.

Все они прибыли в Севастополь немногим раньше меня. Бригада, переброшенная морем из Новороссийска, лишь сутки с небольшим назад заняла оборону на 9–километровом участке фронта между Бельбекской и Качинской долинами.

В бригаде почти 4 тысячи бойцов, и пока не подошли дивизии Приморской армии, еще пробивающиеся через Крымские горы, Восьмая морская — самое крупное соединение на севастопольских рубежах.

— Имеем пять батальонов, несколько отдельных рот, — вводит меня в курс дел комбриг. — Но отправлялись сюда так спешно, что не успели получить артиллерию. Да и станковых пулеметов только пять: по одному на два километра фронта. Ручных — двадцать четыре… Не хватает даже винтовок, очень мало саперного инвентаря. Связь —лишь до батальонов, на роты уже не хватило ни кабеля, ни аппаратов. Ну а люди — в основном из запаса. Многие не успели толком пройти общевойсковую подготовку…

Уже рассветает, и мы выходим из блиндажа, поднимаемся на вершину горы. Владимир Львович Вилыпанский рассказывает, что накануне, вечером передовые подразделения противника пересекли Качинскую долину и подошли непосредственно к позициям бригады. Ночью была стычка нашего боевого охранения с немецкой разведкой.

Комбриг показывает участки батальонов — с вершины неплохой обзор. Но со стороны противника боевые порядки бригады просматриваются еще лучше: немцы захватили выгодный рубеж с группой господствующих над местностью высот. Их позиции как бы приподняты над нашими. Позади у нас широкая впадина с отрогами — овраг Барак. За ним уклон, ведущий в наши тылы и к морю.

Разговор прерывает перестрелка на левом фланге бригады. Вильшанский соединяется с командиром первого батальона. Я уже знаю — это Алексей Анисимович Хотин, капитан из береговой обороны. Он докладывает, что противник силами до двух рот пытается наступать в направлении деревень Эфендикой и Аранчи.

Не успел Вильшанский закончить разговор с Хотиным, как возникает перестрелка справа, на участке второго батальона. Через полтора часа все смолкает — враг получил отпор и притих.

Михаил Никитич Корнеев начинает знакомить меня с состоянием партийно–политической работы. Практические задачи ее во многом определяются тем, что личный состав бригады в боях еще не участвовал, с врагом только–только соприкоснулся. Главное сейчас — помочь людям с честью принять боевое крещение. Работники политотдела распределены по подразделениям. Коммунистов и комсомольцев в бригаде немного — всего 6,5 процента, но это в основном люди зрелые, с житейским опытом.

Под вечер отправляюсь в батальоны. Обхожу блиндажи и траншеи, знакомлюсь с командирами и бойцами. Настроены они по–боевому. Явно гордятся тем, что их одели в новенькую морскую форму и называют краснофлотцами, моряками, хотя большинство не имело раньше отношения к флоту. Ни от кого не услышал никаких жалоб. А ведь сидят пока на сухом пайке: бригадные тылы с походными кухнями застряли где‑то в Новороссийске.

Но если настроение бойцов мне понравилось, то состояние переднего края произвело неутешительное впечатление. Окопы — далеко не полного профиля. Блиндажи (их соорудили тут еще до прихода бригады) годятся как укрытие от ненастья, но вряд ли защитят от вражеских снарядов. И притом так возвышаются над окопами, что могут служить для противника хорошими ориентирами. Передовой рубеж в целом скорее просто обозначен, чем оборудован…

Долго обсуждаем все это с комбригом и начальником штаба. Решаем, что надо, не теряя времени, приступать к укреплению наших позиций, а заодно и к утеплению блиндажей и землянок — ведь жить в них придется долго. Нельзя мириться и с тем, что бригада не обеспечена теплым бельем, что люди в окопах обуты, словно на парад, в хромовые ботинки.

Приходим к единому мнению также насчет того, что нынешний наблюдательный и командный пункт слишком уж на виду у противника и надо срочно сооружать новый в более подходящем месте. Через три дня старый КП, из которого мы уже успели перебраться, был разрушен огневым налетом.

Мне приходилось служить со многими командирами, и я не мог не оценить того, как быстро установилось у нас с полковником Вильшанским хорошее взаимопонимание. Знакомы считанные часы, а я уже чувствую себя с ним так, словно знаю его давно. Мне по душе и вдумчивость Владимира Львовича, и его сдержанность, сочетающаяся с откровенностью и прямотой.

На следующий день противник вновь попытался прощупать на отдельных участках нашу оборону. Но действовал осторожно, не зная, видно, как мало пока у нас огневых средств.

Лишь на участке третьего батальона фашисты нажали посильнее, введя в бой танки, и начали теснить наших бойцов. В батальон только что пришел заместитель начальника политотдела Михаил Никитич Корнеев. Мгновенно оценив обстановку, он поднял краснофлотцев в контратаку. Сам пошел впереди… Натиск врага был отбит, позиции удержаны. Но бригада понесла первые потери. В числе убитых оказался батальонный комиссар Корнеев, флотский политработник с дипломом корабельного инженера, бывший шахтер. Недолго довелось нам вместе воевать…

Анализируя столкновения с врагом, происшедшие за два дня, мы с комбригом сделали вывод, что к крупным наступательным действиям на нашем участке немцы еще не готовы. Не подлежало, однако, сомнению, что они накапливают здесь силы.

Начальнику тыла бригады интенданту 2 ранга Н. Н. Жару никак не удавалось получить необходимые нам сапоги, теплое белье, шанцевый инструмент, походные кухни: в Севастополе формировались новые части, и все это стало крайне дефицитным. Посоветовавшись с комбригом, еду 5 ноября за помощью к члену Военного совета флота Н. М. Кулакову.

Флагманский командный пункт Черноморского флота — в скале у Южной бухты. Вхожу в помещение, куда меня направил дежурный, и неожиданно встречаюсь с дивизионным комиссаром Кулаковым прямо у двери. Пытаюсь представиться и доложить о прибытии по всей форме, но Николай Михайлович, обхватив меня рукой, ведет к столу, усаживает и сам садится напротив.

— Ну, рассказывай, как там у вас дела!

Мы учились на одном курсе в Военно–политической академии, но с тех пор почти не встречались. Своим товарищеским отношением Кулаков как бы перенес меня в то далекое уже время, и я сразу почувствовал себя спокойно и непринужденно.

Доложил об обстановке на нашем участке, о первых боях. Заверил, что личный состав сознает свой долг и будет сражаться за Севастополь так, как подобает советским морякам. Кулаков слушал внимательно, интересовался деталями. Когда зашла речь о наших нуждах, он тут же позвонил командующему береговой обороной, и вопрос о выделении нам шанцевого инструмента был быстро решен. Сложнее оказалось с сапогами и теплым бельем. Вызванный начальник вещевого отдела заявил, что ни того, ни другого в нужном нам количестве на складах просто нет. Ничего не получалось и с полевыми кухнями: флоту они вообще не полагались и в Севастополь не завозились.

Николай Михайлович кратко рассказал об общей обстановке под Севастополем, о наших силах. Их было немного: в частях и подразделениях, защищающих город, насчитывалось всего около 21 тысячи бойцов. На карте, висевшей на стене, были обозначены позиции спешно сформированных батальонов, отрядов. А основные соединения Приморской армии — еще на подходе. До Севастополя пока добрались лишь ее командование, часть артиллерии и немного пехоты…

Словом, мне было нечем порадовать Вильшанского, который просил разузнать обо всем и, кажется, ждал хороших новостей.

По пути в бригаду я заехал в политуправление флота, где случайно встретил секретаря горкома партии Б. А. Борисова.

— Погодите‑ка! — воскликнул он, услышав, что мы нуждаемся в полевых кухнях. — Кажется, я видел их на территории судоремонтного завода.

Борисов созвонился с заводом. Выяснилось, что там действительно есть сколько‑то старых кухонь. Они, правда, требовали ремонта, но это уже не было проблемой.

Большая разведка

Противник, по всем данным, готовился нас атаковать, но о конкретных его намерениях мы знали мало определенного. Где же ждать удара? Если не иметь сведений об этом, враг легко может прорвать на каком-нибудь участке растянутый фронт бригады.

Поэтому решили провести в ночь на 7 ноября широкую разведку боем. Ее цель также и в том, чтобы спутать планы противника, заставить его думать, что наша оборона более мощная.

В ночь на 6–е на КП вызваны командиры и комиссары всех батальонов, командиры и политруки выделенных для разведки рот. Комбриг объясняет им общую задачу: выбить немцев с трех высот, уточнить расположение переднего края и огневых средств противника, обязательно взять пленных. Особенно важно захватить и удержать высоту 158.7: владея ею, можно не только следить за тем, что происходит у врага, но и в какой‑то мере диктовать ему свою волю.

Весь день 6 ноября идет подготовка к разведке. В помощь политрукам рот выделены внештатные заместители. Коммунисты и комсомольцы расставляются так, чтобы была обеспечена моральная поддержка людям, идущим в свой первый бой. Вечером повалил мокрый снег. Бесшумно выдвигаются дозоры и полевые караулы.

— Товарищ полковник, ударная группа в составе пяти стрелковых рот готова к выполнению задания, — докладывает Вильшанскому майор Текучев.

Побывав на исходных позициях рот, мы с комбригом перебираемся на передовой наблюдательный пункт. Наступает рассвет 7 ноября. Октябрьская годовщина, как всегда, многое поднимает в душе. Вспоминается праздничная Красная площадь, строгая торжественность военных парадов, энтузиазм демонстрантов… Сегодня праздник выглядит совсем иначе. Но все, что дал нам Октябрь, стало еще дороже. И энтузиазм, с которым люди шли в колоннах демонстраций, ведет их теперь на смертный бой за наше великое дело.

В назначенный час 10–я береговая батарея начинает короткую артподготовку. Развернувшись в цепи, роты двинулись вперед. Снег успел растаять, под ногами у бойцов скользкая слякоть. А немцы уже всполошились, повсюду открыли огонь. Должно быть, решили, что мы наступаем на всем участке бригады…

Высоту 158.7 атакует рота лейтенанта А. С. Удодова и политрука М. Н. Семыкина. Эта высота — крепкий орешек, тут самый сильный огонь. Но там, где он послабее, другие роты начинают обходить высоту. Немцы, спохватившись, переносят огонь. Тем временем Удодов и Семыкин поднимают своих бойцов. На склонах завязывается рукопашная схватка.

Исход боя решает подоспевшая рота старшего лейтенанта Д. С. Пригоды и политрука С. И. Коробова. К 10 часам утра высота 158.7 — в наших руках.

К этому времени овладели мы и другой высотой из намеченных. А третьей — лишь во второй половине дня. Удерживать ее не входило в задачу, и с наступлением темноты наши бойцы были оттуда отведены. Уже после этого, на рассвете 8 ноября, немцы открыли по высоте сильный артиллерийский и минометный огонь, готовясь ее штурмовать…

Пришлось потом оставить и высоту 158.7, которую хотелось бы удержать. Тем не менее разведка боем в целом прошла успешно. Немцы потеряли убитыми более 250 солдат и офицеров. Мы взяли пленных, захватили 3 орудия, 10 минометов, 20 ручных пулеметов, 150 винтовок и другие трофеи. Было установлено, что перед фронтом бригады появились новые подразделения 132–й немецкой пехотной дивизии.

Но всем этим не исчерпывалось значение наших первых активных действий, которыми бригада отметила день 24–й годовщины Октября. Важно было и то, что необстрелянные люди приобрели какой‑то боевой опыт, почувствовали, что могут наносить врагу крепкие удары. А наши потери оказались очень небольшими.

Подводя итоги боя, мы отметили, что коммунисты и комсомольцы показали товарищам пример высокого мужества. Среди многих отличившихся — герой штурма высоты 158.7 лейтенант А. С. Удодов, сержант Д. А. Ермолов, отделение которого первым на своем участке ворвалось в немецкие окопы, командир минометного расчета Г. Д. Чебаненко, истребивший десятки гитлеровцев… Перед своим первым боем 52 человека подали заявление о приеме в партию и 65 — в комсомол.

Тогда мы еще не знали, что разведка боем, предпринятая 7 ноября, будет иметь и дальнейшие важные последствия. Между тем гитлеровское командование поспешило перебросить на участок, обороняемый нашей бригадой, 22–ю пехотную дивизию, которая считалась одной из лучших в 11–й армии генерала Манштейна. До этого 22–я дивизия была в составе войск, предназначавшихся для наступления на Севастополь со стороны Ялтинского шоссе. В результате ее переброски на наше направление наступать от Ялты начала 11 ноября лишь 72–я немецкая дивизия, которую достойно встретили уже занявшие оборону части Приморской армии.

Много лет спустя я прочел мемуары Манштейна. Объясняя, почему немцы не овладели Севастополем в ноябре, он, между прочим, писал: «…Противник счел себя даже достаточно сильным для того, чтобы… начать наступление с побережья севернее Севастополя против правого фланга 54–го корпуса. Потребовалось перебросить сюда для поддержки 22–ю пехотную дивизию из состава 30–го армейского корпуса. В этих условиях командование армии должно было отказаться от своего плана взять Севастополь внезапным ударом с востока и юго–востока».

Вот как было воспринято врагом и как Повлияло на его планы то, что мы называли просто разведкой боем.

Когда мы с комбригом вернулись с передового НП, выяснилось, что член Военного совета флота Н. М. Кулаков разыскивал меня по телефону и приказал приехать к нему на флагманский командный пункт.

Дежурный по ФКП был уже предупрежден и сразу провел меня к Кулакову. Выслушав краткий доклад о разведке боем, Николай Михайлович протянул мне бланк депеши:

— Познакомься с этим документом…

Это был ответ из Ставки Верховного Главнокомандования на донесение Ф. С. Октябрьского и Н. М. Кулакова о тяжелой обстановке под Севастополем. В сознание врезалась фраза: «Севастополь не сдавать ни в коем случае, помощь будет оказана». Радиограмму подписал И. В. Сталин.

Речь шла, казалось бы, о само собой разумеющемся. Но в той обстановке много значила такая вот предельная, наивысшая степень ясности, которую вносил этот документ в понимание наших задач.

По совету Н. М. Кулакова я заехал к командующему Приморской армией генерал–майору И. Е. Петрову — представиться и доложить о первых боевых делах бригады, которыми он, по словам Николая Михайловича, очень интересовался.

— Молодцы моряки восьмой бригады! — этими словами встретил меня командарм, — Вот так и надо воевать — не ждать, пока противник начнет нас лупить, а бить его первыми!

Он стал расспрашивать о наших делах и жизни. Узнав, что бойцы еще не обеспечены горячей пищей, командующий страшно возмутился и обещал немедленно заняться этим лично. Благодаря вмешательству генерала Петрова кухни, обнаружившиеся на заводе, через два дня поступили к нам отремонтированными и заново полуженными.

Знакомство с командующим Приморской армией как-то очень меня ободрило. Иван Ефимович Петров принадлежал к людям, в которых с первой же встречи начинаешь верить. Я ушел тогда от него в приподнятом настроении, испытывая прилив энергии.

В бригаде еще не один день обсуждали и переживали боевые дела участников «большой разведки». Куда ни заглянешь — кто‑нибудь рассказывает: «Как ворвались мы в их окоп…» или «Он — на меня, а я хвать его прикладом!..»

Но скоро главной темой разговоров в окопах стал подвиг, совершенный в это же время на участке восемнадцатого отдельного батальона морской пехоты, который был только что сформирован и стал нашим соседом. Первые сведения об этом подвиге дошли до нас через связных и мгновенно распространились по бригаде. Однако сперва никто не знал фамилий героев, да и подробности всего, что произошло, излагались по–разному.

Вечером 8 ноября я соединился с соседями по телефону и спросил комиссара восемнадцатого батальона старшего политрука Мельника, не может ли он прийти на КП ближайшего к нему батальона нашей бригады — второго. Минут через сорок мы там встретились, и вот что я услышал.

— Не зная, что и где предпримет противник, — рассказывал комиссар, — мы в порядке усиления боевого охранения сформировали несколько групп–пятерок, которые назвали разведывательными. Одну такую группу возглавил политрук Николай Фильченков. Она выдвинулась на высоту у дороги, что идет к шоссе севернее Дуванкоя. Вчера утром, когда вы уже вели бой, у нас сперва было спокойно. Потом Фильченков дал знать на КП, что показались танки и что он со своими краснофлотцами постарается их задержать. Шло семь танков, группа Фильченкова залегла на их пути с гранатами и бутылками. Три танка разведчики подбили. Остальные повернули назад — немцы, с перепугу должно быть, не поняли, что наших всего пятеро… А потом там появилось пятнадцать танков. Мы уж приготовились встретить их на переднем крае. Но Фильченков решил не допустить врага и до батальонного рубежа. И не допустил. Пятеро моряков уничтожили еще несколько танков. Гранат у них было порядочно, но на такой бой, понятно, не хватило. Гранаты кончаются, а танки лезут… Чтобы хоть как‑то их задержать, наши ребята стали с последними гранатами кидаться под гусеницы. Первым Фильченков, за ним двое краснофлотцев, кажется, уже раненные… Погибла вся пятерка. Последний, Василий Цибулько, умер уже на руках у нашего военфельдшера Петренко. От него и известно главное. Подробности уточняем — кое‑кто видел эту схватку издали…

Старший политрук кончил, и все в землянке некоторое время молчали. С чем было сравнить этот подвиг? А он совершен вот тут, рядом. И люди, наверное, самые обыкновенные… Я спросил Мельника, что он о них знает.

— Трех других краснофлотцев звали Иван Красносельский, Юрий Паршин и Даниил Одинцов, а больше мне о них пока почти ничего не известно, — вздохнул комиссар Мельник и развел руками: — Батальон новый, все незнакомые… Про Фильченкова знаю, что призван из запаса. Он горьковчанин, волжский водник. Срочную служил на пограничном катере на Амуре — вспоминал тут как‑то…

Подвиг пяти героев вошел в историю, их имена известны теперь далеко от Севастополя. У того места, где они преградили путь фашистским танкам, стоит памятник. И наверное, каждый, кто к нему приходит, хоть на минуту мысленно переносится в севастопольский ноябрь сорок первого года, ощущает грозное величие тех дней. Ведь в подвиге политрука Фильченкова и четверых его друзей матросов с изумительной силой проявился тот необыкновенный душевный подъем, с которым вставали на защиту Севастополя черноморцы, готовые остановить врага любой ценой.

После того как подошли основные силы Приморской армии, наша бригада была включена в четвертый сектор обороны. Комендантом его стал генерал–майор В. Ф. Воробьев, командир 95–й стрелковой дивизии. Артиллерия дивизии начала оказывать нам поддержку. Начальство было теперь ближе, улучшилась связь, нас стали чаще проверять и информировать об обстановке. Но, хотя наших войск под Севастополем значительно прибавилось, за 8–й бригадой оставили весь ее прежний участок — 9 километров по фронту.

В конце ноября, когда немцы поутихли, мы усиленно занялись укреплением своих позиций. Штаб вносил подсказанные опытом первых боев коррективы в систему управления батальонами. Партийная комиссия бригады, возглавляемая батальонным комиссаром Ефимом Марковичем Хиславским, переходила из подразделения в подразделение, разбирая заявления о приеме в партию. За дни боев их набралось более двухсот.

Краснофлотцы по–хозяйски обживали свой рубеж. Каждая рота уже имела помимо обычных большую землянку, расположенную метрах в пятистах от переднего края. Вечером она становилась своеобразным клубом, куда собирались на огонек печурки свободные от службы бойцы.

Вспоминается, как, обходя позиции четвертого батальона, я заглянул в такую землянку, привлеченный доносившимися оттуда веселыми голосами и смехом. Человек двадцать сидели на скамьях, придвинутых к двум печкам, в которых потрескивали смолистые чурки. Присел к огоньку и я, краснофлотцы тесно сгрудились вокруг, и пошла у нас общая беседа.

Было приятно ощущать приподнятое настроение бойцов. А они наперебой рассказывали разные смешные истории. Потом я все‑таки спросил, по какому это поводу сегодня такое веселье. И самый активный рассказчик забавных историй ответил:

— А почему ж нам, товарищ бригадный комиссар, не быть веселыми? Немца бьем, а сами сидим в тепле, обуты, одеты, горячий харч имеется!..

Я пожалел, что эти слова не слышат из первых уст наши хозяйственники. Они раздобыли в конце концов и теплое белье, и сапоги для всего личного состава. Обнаружив на Северной стороне бездействующий банно–прачечный комбинат, интенданты бригады с помощью местных жителей привели его в порядок, и краснофлотцы начали ходить с позиций в баню, а после мытья получали чистое белье. И вот даже специально заготовленные сухие чурки для печек стали регулярно доставляться в батальоны и роты… Все это немало значило для настроения бойцов, особенно в такую раннюю зиму, когда уже в ноябре холода дошли до Крыма.

Конечно, не только о веселом говорили в тот вечер в землянке. Вспоминали краснофлотцы родные края, делились думами и тревогами о том, как идет война. Кто-то, обернувшись ко мне, сказал:

— Что правда на нашей стороне — это понятно. И что немцев в конце концов победим — тоже ясно. А вот как здесь, под Севастополем, пойдут дела?

На прямой вопрос надо было и отвечать прямо. Я рассказал, сколько дивизий бросили немцы на город и как, несмотря на это, сорвался у врага план быстро им овладеть. Севастополь сковал крупные фашистские силы, которые не могут идти дальше. На всех нас большая ответственность за то, чтобы и впредь сковывать их, изматывать, истреблять.

Бойцы помолчали. Потом немолодой краснофлотец, куривший огромную, скрученную как‑то по–особому «козью ножку», негромко, но веско сказал:

— Насчет этого можете, товарищ комиссар, не сомневаться. Понимаем, что не всем доведется увидеть победу, а истреблять фашистов будем нещадно. И не быть нашим детям рабами!

Так убежденно это прозвучало, что все в землянке шумно выразили одобрение и даже зааплодировали.

Мы не обольщались затишьем на фронте: не приходилось сомневаться, что враг готовится к новому наступлению. И решили опять провести «большую разведку». Наметили ее на 27 ноября.

Командующий Приморской армией отнесся к нашему намерению одобрительно, однако потребовал, чтобы план разведки доложили ему лично. Командир бригады был занят проверкой рот, выделяемых для разведки боем, и ехать на армейский КП пришлось мне.

Генерал–майор И. Е. Петров принял меня немедленно и сразу углубился в наш план. Просматривая его, он высказывал частные замечания, которые каждый раз предварял деликатным: «А может быть, лучше так?» В целом план командарму понравился.

— Вашу инициативу, — сказал он, — ставлю в пример. Нельзя оставлять врага в покое. Надо его тревожить, чтоб не вздумал считать нас слабее себя. Для этого и необходимы такие налеты. Но учтите — за излишнюю потерю людей будете отвечать. Проверьте все еще раз, а завтра я постараюсь к вам заехать.

Командарм сдержал слово и побывал 26 ноября в бригаде. С КП он сразу же отправился в подразделения, беседовал там с бойцами и командирами.

— Берегите людей, — наставлял генерал командиров рот и взводов. — Главное в бою — перебить как можно больше вражеских солдат, а своих сберечь.

Воспользовавшись приездом командарма, В. Л. Вильшанский доложил ему о том, что у нас все еще нет постоянного начальника штаба, должность которого исполняет начальник оперативной части. Подумав немного, И. Е. Петров сказал:

— Если вице–адмирал Октябрьский согласится, можно назначить к вам майора Сахарова из девяносто пятой дивизии. Это серьезный штабной работник, хорошо показал себя под Одессой.

Через несколько дней майор В. П. Сахаров прибыл в бригаду.

Вторая разведка боем также прошла успешно. В 3 часа 27 ноября подразделения, участвовавшие в ней, атаковали противника. Первая ударная группа под командованием старшего лейтенанта Я. Г. Кибалова и политрука А. П. Иванова, перебив немецкое боевое охранение, ворвалась на окраину деревни Калымтай. Гитлеровцы, ночевавшие здесь, были застигнуты врасплох и вначале вообще не оказали организованного сопротивления. Многие солдаты убегали, бросая оружие.

Лишь некоторое время спустя противник организовал контратаку. Бой стал переходить в рукопашные схватки. Кибалов был тяжело ранен, и группу возглавил старший лейтенант А. А. Гнидин. К 10 часам он привел ее в расположение бригады. Были захвачены пленные и трофеи.

Активно действовала и вторая группа во главе с лейтенантом И. П. Савельевым и политруком Г. Н. Бубновым. Разведка помогла точно установить расположение развернутых против нас частей и подразделений 22–й немецкой дивизии, которая по всем признакам готовилась к наступательным боям.

Однако сроки нового наступления оставались неясными.

Выстоять — это не просто…

Бригада немного пополнилась командными кадрами, и мы произвели некоторые перестановки с учетом подготовки людей и личных качеств. В третий батальон пришел новый командир — майор Бутаков. Он носил громкую «морскую» фамилию, но ходил в армейской шинели. Пришел в этот батальон и новый комиссар — старший политрук Кривун, кадровый моряк.

16 декабря я провел весь день у них в батальоне, помогая обоим войти в курс дел. Вернулся на КП поздно, и, как обычно, мы с Вильшанским еще долго делились впечатлениями дня. Легли уже в третьем часу, но сон не шел, и мы лежали с открытыми глазами, думая, должно быть, об одном и том же: что еще надо сделать, чтобы успешнее отразить готовящееся наступление врага? И не знали, не предчувствовали, что истекают последние часы передышки.

Нас разбудил грохот орудий. Новый комбат майор Бутаков первым доложил по телефону, что на его участке противник перешел в наступление.

В землянку вошел начальник штаба В. П. Сахаров, успевший выяснить некоторые данные обстановки. Захватив окопы боевого охранения на склонах горы Азиз-Оба, подразделения немцев подошли к нашему переднему краю и пока прижаты там к земле ружейно–пулеметным и минометным огнем. Вражеская артиллерия и минометы обстреливают весь фронт бригады, а также участок соседа справа…

Так начался для нас декабрьский штурм Севастополя. Но конечно, в тот предрассветный час хмурого зимнего утра мы еще не представляли масштаба событий.

Своих средств для подавления обстреливавшей нас немецкой артиллерии бригада не имела. С вызовом огня береговых батарей через командование четвертого сектора произошла задержка. Нужны были срочные меры, чтобы сократить потери и по возможности уберечь наши оборонительные сооружения. С согласия Вильшанского я связался непосредственно с командармом И. Е. Петровым, которому и доложил об обстановке на участке бригады. После этого 10–я и 30–я береговые батареи быстро открыли огонь по наступающему противнику и его батареям.

Однако враг уже успел нанести существенный ущерб нашей обороне. Разрушения и потери увеличились в результате налетов немецкой авиации. Она бомбила главным образом боевые порядки второго и третьего батальонов. На стыке их у горы Азиз–Оба, на ключевом участке обороны бригады, разгорелся в последующие часы наиболее напряженный бой.

Мы увидели, как впереди немецкой пехоты появилось несколько танков. Они приближаются к нашим окопам, но краснофлотцы не отходят. Вот один танк вздрогнул и завертелся на месте. Задымил и второй — он тоже подбит. Третий, вспыхнув, начал было разворачиваться, но внутри его произошел взрыв… Однако танков гораздо больше. Три других повернули на нашу противотанковую батарею. Она успела подбить еще два танка, а третий навалился гусеницами на орудия…

Около 10 часов утра немцы овладели горой Азиз–Оба.

— Первая рота почти вся погибла, но своих позиций не оставила, — доложил майор Бутаков.

Такой же доклад поступил из второго батальона: там полегла, не оставив своего рубежа, третья рота, оборонявшаяся на восточных скатах Азиз–Оба.

Через час положение на участках двух батальонов стало еще более тяжелым. Враг медленно продвигался в глубь нашей обороны.

— Что будем делать, Владимир Львович? — спрашиваю комбрига.

— Резервов у нас нет. Надо просить помощи у генерала Воробьева, — решает Вильшанский и связывается с комендантом сектора. Но мы понимаем: прислать подкрепление могут не так‑то скоро.

Нам уже известно, что одновременно с 22–й немецкой дивизией, атакующей нас, против наших соседей справа перешла в наступление 132–я дивизия противника. Значит, фронт наступления — не меньше 10 километров.

Исключительно стойко держится четвертый батальон. Одна за другой захлебываются у его окопов вражеские атаки. Комбатом там Федор Линник, кадровый майор. Не помогли немцам и двинутые сюда десять танков. А когда дело дошло до штыковой контратаки, секретарь комсомольского бюро батальона Семин первым выскочил из окопа. Он один заколол трех гитлеровцев.

Все политработники подразделений — в гуще боя. Трижды за несколько часов водил краснофлотцев в контратаку политрук Загальский, находившийся в третьем батальоне как представитель политотдела. Несколько раз увлекал свою роту в штыковой бой политрук Кудин. Потом он был убит, ряды роты поредели, но даже когда в строю осталась лишь горстка бойцов с раненым лейтенантом Гагиевым во главе, они продолжали сражаться так же упорно.

Вечером подводим итоги этого тяжелого дня. Три из пяти батальонов удержали свои позиции. Но два — второй и третий — понесли большие потери и отошли. В самом центре участка бригады враг вклинился в нашу оборону на 700 метров.

К ночи усилился мороз. Задул порывистый холодный ветер, и началась настоящая пурга — явление чрезвычайно редкое в этих местах. Не предпринимая ночью новых атак, враг не прекращал, однако, обстрела наших позиций.

Утром наступление возобновилось на всем фронте бригады. Но скоро стало ясно, что теперь немцы стремятся прорвать оборону четвертого и пятого батальонов.

Между тем высланный в помощь бригаде резервный полк 388–й дивизии задержался — должно быть, из‑за непогоды — на марше и в 9 часов утра, когда стало уже совсем светло, только подходил к нашим тылам. Обнаруженный немецким самолетом–разведчиком, полк попал под артиллерийский обстрел, а затем под штурмовку с воздуха. В результате он не только не смог немедленно пойти в контратаку, но лишь к концу дня был приведен в порядок.

Чувствуя, что командир полка капитан Ашуров и комиссар Алимов не в состоянии быстро собрать своих людей, рассеявшихся по незнакомой местности, мы послали им в помощь майора Текучева, который и вывел часть подразделений к назначенному рубежу. Затем отправился туда и я, чтобы выяснить общее состояние полка. По пути наткнулся на группу встревоженных красноармейцев–азербайджанцев. Они объяснили, что недалеко отсюда убит немецким снарядом «большой начальник».

На снегу лежал Тимофей Наумович Текучев. Я наклонился и назвал его по имени. На какой‑то миг он открыл глаза и тотчас же снова закрыл. Но я понял: он меня узнал. Губы умирающего зашевелились. Прильнув к ним ухом, я услышал слова, врезавшиеся в память на всю жизнь:

— Прошу Севастополь не сдавать… Вере…

На этом он умолк. Я принял предсмертный наказ майора Текучева боевым товарищам. Но так и не узнал, что хотел он передать своей жене — Вере Николаевне. Она вместе с мужем пошла на фронт и служила в санчасти нашей бригады.

18 декабря прошло в отражении фашистских атак, следовавших одна за другой. На нашем правом фланге была введена в бой 40–я кавдивизия. Дивизией ода называлась, в сущности, условно, потому что имела очень мало бойцов, и еще более условно — кавалерийской дивизией, ибо сражалась в пешем строю. Отбить у немцев гору Азиз–Оба ей не удалось. Но командир дивизии полковник Ф. Ф. Кудюров, краснознаменец еще с гражданской войны, все‑таки помог нам своей контратакой. С этого дня кавдивизия стала нашим соседом справа.

Особенно упорны бои на участке четвертого батальона. В трудный момент его комиссар старший политрук В. Г. Омельченко, вооружившись связками гранат, возглавил отчаянно дерзкую контратаку против фашистской пехоты и танков. Бросок был настолько стремителен, что немцы открыли огонь лишь после того, как два их танка запылали. И тут же завязалась рукопашная схватка.

Комиссар и десять краснофлотцев были отрезаны от своих и окружены взводом немецкой пехоты. Пробив гранатами брешь во вражеском кольце, комиссар приказал краснофлотцам отходить, а сам стал их прикрывать. Тогда десятка два гитлеровцев окружили Омельченко. Последними гранатами он уничтожил еще нескольких врагов и, фактически уже безоружный, бросился на появившегося перед ним немецкого офицера и богатырским ударом сбил его с ног. На выручку комиссару подоспели краснофлотцы. Группа смельчаков благополучно вернулась к своим.

Слушая потом рассказы о подробностях этой схватки, я думал о том, как много значит в таких вот условиях, при численном перевесе врага, поведение в бою буквально каждого человека.

В окружение, но уже гораздо более длительное, попала в тот день и рота лейтенанта В. Н. Гаврилина. Организовав круговую оборону, рота почти двое суток отбивалась от наседавших гитлеровцев и в конце концов соединилась со своими.

Вечером обстановка заставила командира бригады самого отправиться в расположение приданного нам полка 388–й дивизии, чтобы попытаться организовать контратаку. Но, отойдя метров на шестьсот, Вильшанский оказался отрезанным от КП продвинувшимся здесь противником. Пришлось развернуть новый командный пункт. С него мы уже ночью связались со штабом четвертого сектора и выяснили, что наш штаб и некоторые подразделения бригады находятся в полу- окружении, отрезанные от соседей.

Однако связь между прежним нашим КП и штабом сектора действовала. Майор Сахаров докладывал туда:

— Немцы в ста — ста пятидесяти метрах перед нами. Слышим также стрельбу справа и слева. Организуем круговую оборону.

Начштаба сектора посоветовал Сахарову поскорее выбираться на новый КП бригады.

— Не могу сейчас этого сделать, — ответил Василий Павлович, — У нас тут человек тридцать раненых. Нужны санитарные машины… .

— Их уже пытались к вам послать, но на дорогах стоят немецкие танки.

— Понял вас. Что‑нибудь придумаем, — закончил Сахаров разговор.

В течение ночи раненые были вынесены на руках под носом у немцев. Майор В. П. Сахаров и заместитель начальника политотдела батальонный комиссар Д. С. Озеркин последними оставили наш старый КП.

Когда редеют батальоны

Отбивая три дня атаки частей 22–й немецкой дивизии, мы все‑таки основательно ее потрепали. 20 декабря она уже не смогла не только наступать против нас сплошным фронтом, но и потеснить на каком‑нибудь одном участке. Четвертый день декабрьского штурма оказался для нас более спокойным.

Но наша оборона уже не была сплошной. В одном месте разрыв между подразделениями достигал километра. Огромный урон понесли мы в командном и политическом составе. Убит командир третьего батальона майор Бутаков. Пали на поле боя комиссары батальонов Г. Г. Кривун, И. И. Шульженко, В. Г. Омельченко и И. И. Мальгин, политруки рот I'. Д. Крапивко, И. С. Луничев, Н. М. Труд, И. Г. Литвиненко. В числе тяжело раненных — командир четвертого батальона майор Ф. И. Линник, командир разведки А. С. Удодов, прозванный за удаль в ночных вылазках «матросом Кошкой».

За относительно «тихий» день мы пополнили роты людьми из тыловых подразделений. Но все равно три батальона, особенно поредевших, пришлось объединить в один, который стали называть сводным. Возглавил его начарт бригады майор С. П. Сметанин. Батальон занял оборону поперек оврага Барак.

Его соседями оказались роты береговых артиллеристов — с 30–й батареи под командованием старшего лейтенанта Окунева и с 10–й во главе с ее командиром капитаном Матушенко.

Работники политотдела, переходя из окопа в окоп, рассказывали краснофлотцам о положении дел под Севастополем, о подробностях разгрома гитлеровских войск под Москвой, которые только что сообщило радио. Новости из столицы были воодушевляющими. Они укрепляли уверенность в том, что разобьем фашистов и тут. Из рук в руки передавались свежие номера флотской газеты «Красный черноморец» и армейской «За Родину». Крупные заголовки на их первых страницах призывали усилить удары по врагу.

Все мы с тревогой прислушивались к гулу боя, кипевшего справа, в долине Бельбека. Там 132–я немецкая дивизия продолжала яростно атаковать наших соседей.

21 декабря возобновились атаки почти на всем фронте бригады. Но главный натиск — вдоль Качинской долины, где обороняется первый батальон.

— Держитесь, Хотин! — отвечает комбриг на доклад комбата об обстановке. — Артиллерией сейчас помогу, а людей у меня нет.

Вильшанский разворачивает карту. Первый батальон сейчас у нас единственный, который удерживает старые позиции. Потому фашисты и жмут именно на него.

— Все равно у них тут ничего не выйдет, — убежденно говорит комбриг. — Верю, что Хотин и сегодня отобьет все атаки.

Вильшанский знал Алексея Хотина еще курсантом — вместе учились. Потом надолго потерял его из виду. Жизнь Хотина сложилась нелегко: кадровый командир, любящий службу, он не по своей вине оказался вне армии, по клеветническому навету был исключен из партии… Когда формировалась бригада, Вильшанский случайно увидел Хотина, только что призванного из запаса. Встретились как старые товарищи.

— Возьми к себе кем угодно, — попросил Хотин. — Хочу доказать, что я остался коммунистом…

— На роту пойдешь? — спросил Вильшанский.

— Буду благодарен.

— Принимай батальон, — подумав, решил Владимир Львович.

Я знаю все это по рассказам Вильшанского и теперь снова вспоминаю, следя в бинокль за участком первого батальона. Не выдержав огня артиллерии, фашисты, наступавшие по северному склону долины, залегли еще далеко от наших окопов. Потом остановились и те, что двигались по южному склону. И вот из окопов поднялись, устремились вперед цепи наших бойцов.

— Смотри, Владимир Львович! Пошли в контратаку! — кричу я комбригу.

Начальник штаба докладывает, что контратаку начала рота старшего лейтенанта И. П. Савельева. Но мы уже видим — пошли и другие подразделения. Противник пытается остановить их огнем, однако вынужден сам отходить к своим окопам. Батальон капитана Хотина отразил еще один удар.

Вскоре на КП приносят карту, найденную у фашистского офицера, только что убитого на участке первого батальона. На карту нанесен план наступления 22–й немецкой дивизии. Враг еще силится выполнить этот план, но стойкость и боевая активность наших бойцов уже внесла в него свои поправки, и весьма существенные.

Во второй половине дня фашисты атакуют сводный батальон майора Сметанина и роты береговых батарей. У врага большой перевес в силах и местами ему удается продвинуться на 300–400 метров. Нащупав разрыв между сводным и первым батальонами, немцы начинают в него вклиниваться. Нужно немедленно что‑то предпринимать.

— Возьмем из бригадных тылов всех, кто там остался! — предлагаю Вильшанскому. Комбриг согласен.

В штабе и тыловых подразделениях набралось человек сто с лишним. Помощник начальника оперативной части майор Носков ведет их в контратаку, и положение на опасном участке выправляется, хотя, может быть, и ненадолго.

А вечером раздается вдруг звонок из штаба армии:

— Встречайте пополнение! Высылаем к совхозу имени Перовской.

Вот это новость! Сейчас никак не ожидали.

Уже почти ночью на КП появляется молодцеватый моряк.

— Товарищ полковник! — рапортует он Вильшанскому. — Капитан Головин прибыл в ваше распоряжение с двумя ротами в составе пятисот краснофлотцев. Все вооружены только винтовками…

— Вы и не представляете, как вовремя прибыли! — не скрывает комбриг своей радости.

Две роты капитана Головина сразу же объявляем батальоном и выводим на передний край правее сводного. Наша оборона становится плотнее.

С утра возобновляется привычная уже обработка наших позиций артиллерийским и минометным огнем. Снаряды рвутся и на переднем крае, и у КП. Со стороны Качи появляются самолеты. Они идут на небольшой высоте и как‑то неторопливо приступают к бомбежке. Некоторые делают по несколько заходов, выбирая цель. Явно чувствуют себя хозяевами в воздухе. Да и что, в самом деле, может им сделать единственный оставшийся у нас зенитный пулемет!..

Комбрига тревожит наш новый батальон — народ‑то там, кажется, еще не обстрелянный.

— Что у вас делается, слышу и вижу! — кричит Вильшанский в трубку. — Скоро немец пойдет в атаку. Подбодри своих людей, Головин! — комбриг переходит на обычное для такой обстановки «ты».

Однако труднее всего приходится опять батальону Хотина. Его атакуют с двух направлений. После жестокого боя немцы вклиниваются в оборону батальона. Группа автоматчиков врывается на его командный пункт. Но ненадолго! Группа краснофлотцев под командованием начальника штаба батальона капитана В. А. Карпенко отбрасывает врага назад. Ценою больших потерь положение восстанавливается.

Потери противника еще больше. За день на участке бригады убито не менее тысячи гитлеровцев. Но численный перевес остается на их стороне.

В этот день, 22 декабря, немцы прорвали наш фронт севернее долины Бельбека. К вечеру возникла реальная опасность выхода противника на приморскую дорогу, что ведет из Качи к 30–й береговой батарее. А это означало, что батальоны 8–й бригады могут быть отрезаны от своих.

Ночью получаем приказ отвести бригаду в район станции Мекензиевы Горы. Отводится и наш сосед — 90–й полк.

Отход начали в 5 утра. Люди смертельно устали и с трудом передвигаются по размокшим скользким косогорам: недавние морозы сменило дождливое ненастье.

В результате, мы не смогли занять новый рубеж к назначенному часу и потратили на переход почти весь день.

А у Мекензиевых Гор снова оказались на направлении главного вражеского удара. Заняв оборону в полутора километрах от станции, перехватив железную дорогу и шоссе, бригада — от старого ее состава оставалось два неполных батальона — почти трое суток отбивала атаки гитлеровцев, пытавшихся прорваться здесь к Севастополю.

За эти дни было совершено много подвигов, слившихся в общий подвиг бригады, недавно еще необстрелянной, а теперь возмужавшей в жестоких боях. Дав клятву стоять насмерть, краснофлотцы доблестно ее выполняли. Мы вполне оценили и мужество наших новых товарищей из батальона Леонида Павловича Головина, который не раз сам водил своих моряков в контратаки.

Но девять дней почти непрерывных боев вконец измотали людей. Очень холодные ночи мешали бойцам по–настоящему отдохнуть и в немногие часы затишья. Все сильнее давал себя знать выход из строя большей части комсостава и политработников. Остатки бригады уже не могли долго продержаться, и командование Приморской армии это понимало.

В полдень 27 декабря на рубеже, политом кровью многих наших бойцов, бригаду сменил 1165–й стрелковый полк, прибывший с Большой земли в составе 345–й дивизии.

У башен Тридцатой

Мы — в казармах береговой обороны на Северной стороне, почти у бухты. Впервые за два месяца над головой не свод землянки, а обыкновенный потолок. И странной кажется ночная тишина: в казарму едва доносятся звуки идущего за несколько километров боя.

Но отдых оказался недолгим — всего двадцать два часа с момента передачи позиций сменившему нас полку.

В 10 часов 28 декабря генерал–майор И. Е. Петров вызвал Вильшанского и Сахарова к высоте 60, где стояла известная всем севастопольцам зенитная батарея Воробьева. Командарм объяснил обстановку: ударная группировка противника рвется к станции Мекензиевы Горы и к кордону Мекензи № 1. Туда брошены все наши силы, без которых можно обойтись на других участках. На левом фланге Севастопольской обороны осталась почти без прикрытия 30–я береговая батарея. Из этого и вытекала новая задача, поставленная бригаде: прикрыть подступы к батарее, не допустить захвата ее противником.

«Тридцатка», вступившая в строй незадолго до войны, имела 305–миллиметровые орудия и являлась одной из двух самых мощных береговых батарей в районе Севастополя. По существу, это целый форт, огневая мощь которого сыграла уже немалую роль в обороне города. Но, предназначенная для поражения дальних целей, такая батарея не может сама защитить себя от врага, если он рядом.

Два наших батальона, из которых теперь состоит бригада (первым командует Хотин, вторым Головин), пройдя через казарменный городок артиллеристов, занимают оборону в километре от батареи. Наступил уже вечер, и пока тут спокойно. О том, какими силами располагает на этом участке противник, ничего неизвестно. Выслав разведку, идем с комбригом на батарею — с нею нужен тесный контакт.

КП батареи похож на корабельную рубку. У приборов — краснофлотцы. Нас встречает смуглый, худощавый капитан Александер, командир Тридцатой. Это известный на флоте артиллерист, славившийся точной стрельбой по учебным морским целям. Но на войне понадобилось стрелять по суше, и Александеру пришлось немало потрудиться, чтобы приспособить к этому свое грозное «хозяйство».

Из подземелий батареи появился ее военком старший политрук Соловьев.

— Товарищ бригадный комиссар! — возбужденно начал он. — У нас только что состоялось открытое партийное собрание. Народ настроен твердо: погибнем, но не сдадимся — взорвемся вместе с батареей!..

— А мы не для того сюда пришли, чтобы вы взрывались, — спокойно заметил Вильшанский. — Погибать, коль уж придется, надо в бою. Если враг прорвется, нужно, чтобы ваши люди были готовы быстро выйти наверх с личным оружием. Сколько у вас автоматов, гранат? Очевидно, следует заранее раздать их краснофлотцам…

Разговор стал конкретным, деловым. Капитан Александер рассказал, чем может нас поддержать личный состав батареи. Горячий Соловьев тоже быстро перешел к обсуждению сугубо практических вопросов.

Бой у батареи начался утром 29–го. Вражеская артиллерия произвела короткий огневой налет по нашим подразделениям, еще не успевшим толком окопаться. И сразу два батальона немцев, поддерживаемые танками, пошли в атаку. Они явно рассчитывали прорваться к Тридцатой с ходу.

Но батальон Хотина, на который пришелся этот удар, атаку отбил. Немцы подтянули еще пехоты и танков и атаковали нас снова. У них был слишком большой перевес в силах, и первый батальон начал отходить к казарменному городку. Метров на пятьсот был оттеснен и второй.

Атаки следовали за атаками, и бой, длившийся уже целые часы, переместился в городок артиллеристов. Враг приближался к батарее.

Вильшанский пришел к капитану Александеру.

— Связь есть? — спросил он. — Вызвать на себя огонь других батарей сможете?

— Да, смогу, — ответил капитан, очевидно подготовившийся к этому давно.

— Тогда задраивайте все входы и выходы, выставляйте к ним усиленную охрану. Огонь вызовем пока по казарменному городку. А мы далеко не уйдем, не беспокойтесь…

Вильшанский связался с командармом И. Е. Петровым, доложил обстановку и свое решение. Он попросил, чтобы после артналета здесь поработала и наша авиация.

Через десять минут среди домиков казарменного городка поднялись фонтаны разрывов. Это направили сюда свой удар другие батареи береговой обороны. Еще через четверть часа здесь сбросили бомбы наши самолеты. Отошедшие из городка подразделения бригады укрылись в лощине у батареи и дальше за ней.

К вечеру разрушенный городок снова занимали наш первый батальон и рота артиллеристов. Затем подошел батальон местного стрелкового полка под командованием капитана Кагарлицкого — 250 бывалых бойцов, вернувшихся в строй после ранений.

В течение последних двух дней декабря противник еще несколько раз пытался прорваться к 30–й батарее. Но теперь наших сил прибавилось, и фашисты откатывались назад, оставляя на поле боя десятки трупов.

Наступала новогодняя ночь. Положение оставалось трудным, напряженным. 31 декабря над Севастополем весь день гремела канонада, и мы скорее угадывали, чем определенно знали, что в двухнедельном сражении за город уже произошел перелом в нашу пользу.

Позвонил полковник А. Г. Капитохин, только что ставший командиром 95–й дивизии и комендантом четвертого сектора. Поздравив нас с наступающим Новым годом, он поставил бригаде боевую задачу. В ночь на 1 января мы должны были выбить немцев с двух высот и тем самым значительно улучшить свои позиции, надежно оградить 30–ю батарею от вражеских наскоков.

Все были окрылены только что услышанным официальным сообщением о том, что наши войска высадились в Керчи и Феодосии. Казалось знаменательным, символическим, что и мы встречаем Новый год, решая пусть скромную, но наступательную задачу.

Перед атакой все, кто был в штабе и политотделе, разошлись по подразделениям. Даже начальник штаба майор Сахаров отпросился у комбрига во второй батальон.

— Ты, Ефим Маркович, иди к Хотину, — сказал я. секретарю парткомиссии батальонному комиссару Хиславскому. — А я — к Головину, у него никого не осталось из политработников.

Ночь выдалась ясная, не по–крымски морозная. Серебрилась лунная дорожка на темном море, искрился снег на холмах.

Первая атака батальона Хотина не дала результатов — враг сопротивлялся отчаянно. Через час атаковали снова. Краснофлотцы пошли дружно, на «ура». И когда уже стало ясно, что наша берет, фашистская пуля сразила Ефима Марковича Хиславского — старого матроса, партийного работника из Ростова, комиссара морской пехоты…

Двадцать минут спустя первый батальон потерял своего командира, а бригада — старейшего комбата Алексея Андреевича Хотина.

Сопротивление врага было сломлено, высота взята. А я‑то думал, что два чудесных человека, которые легли почти рядом на ее склоне, скоро встретятся на заседании бригадной партийной комиссии. Хиславский — как секретарь, Хотин — как верный сын партии, доказавший свое право не только считать себя коммунистом в душе, но и называться им. Обязательно должны были они так встретиться. Да вот не успели…

После нескольких атак овладел своей высотой и батальон капитана Головина. Враг был отброшен к Бельбекской долине. Бригада закрепилась на новых рубежах. Краснофлотцы собирали и подсчитывали трофеи — минометы, пулеметы, две сотни автоматов…

Бой за высоты окончился уже 1 января. В этот день оставшиеся в живых могли сказать друг другу:

— Фашистский штурм отбит. Севастополь выстоял.

На этом кончается короткая боевая история первого состава 8–й отдельной бригады морской пехоты. 3 января 1942 года она была снята с передовой и выведена в резерв. Мы ждали доукомплектования. Но для этого требовалось слишком много людей—столько в Севастополе неоткуда было тогда взять. И бригаду расформировали, направив то, что от нее осталось, в другие части морской пехоты.

Немного позже Восьмая морская возродилась заново, сформированная на базе 1–го Севастопольского полка, и опять участвовала в боях за город русской славы. Но мне служить в ней больше уже не привелось.

Генерал–лейтенант интендантской службы А. П. ЕРМИЛОВ

БОЕВОЙ ТЫЛ ПРИМОРСКОЙ

В первых числах октября 1941 года, в Одессе, генерал–майор И. Е. Петров, только что вступивший в командование Приморской армией, вызвал меня, начальника тыла, на КП и показал депешу, содержание которой явилось для меня ошеломляюще неожиданным: речь шла об эвакуации нашей армии на Крымский полуостров.

Командарм тут же стал давать мне вытекавшие из этого решения указания. Они касались подготовки к вывозу из Одессы различного армейского имущества и к уничтожению того, что мы вывезти не сможем. Самому мне было приказано отправиться, взяв с собой небольшую группу работников тыла, в Севастополь с первой же оказией. Нам предстояло организовать прием и размещение частей в Крыму, обеспечить их всем необходимым.

Задачи командарм ставил предельно конкретные, разговор был очень деловой. И все же мне, как, наверное, и каждому, кто вот так, в строго секретном порядке, узнавал тогда о предстоящем оставлении Одессы, трудно было сразу смириться с этим как с неизбежным. Ведь все мы были уверены, что Одессу удержим и что нам здесь зимовать. И уж кто‑кто, а работники тыла знали, какая огромная проведена к этому подготовка. Неужели, думалось мне, она была ненужной, напрасной?

Вспомнилось, как совсем недавно создавали буквально на пустом месте наше обширное и многообразное хозяйство…

В начале июля, когда я был назначен интендантом формировавшейся Приморской армии, из положенных ей по штату тыловых частей и учреждений не существовало еще почти ничего. Мало было и имущества, материальных фондов. А враг уже обходил Одессу с суши, и на снабжение из центральных баз рассчитывать приходилось меньше всего.

Всем коллективом интендантского отдела мы приступили к изысканию ресурсов на месте. Нам всячески помогали партийные и советские органы.

Мы организовали «поисковые группы», которые проверяли, не остались ли в прифронтовой полосе не эвакуированные по разным причинам запасы. Каждая группа имела свой район. Прямо из‑под носа у гитлеровцев вывозилось и продовольствие, и нужное для армии имущество.

Только из Овидиополя было доставлено в Одессу более 50 вагонов пшеницы, круп, сахара, 15 вагонов кожи. На станциях Выгода и Гниляково группа интенданта 1 ранга М. Ф. Попеля обнаружила помимо большого количества зерна десятки тысяч метров льняной ткани. Наши хозяйственники сразу оценили эту находку: если нет под руками другого материала, то и из этого можно шить зимние ватники для бойцов.

Когда все раздобытое перевезли в армейские склады, выяснилось, что продовольствием войска уже обеспечены до конца сентября. Потом нашлись еще немалые запасы в торговом порту. Рассчитывая, что кое‑что будет поступать и с Большой земли, я пришел к выводу: продукты питания, имеющиеся в городе, можно на армию не расходовать, полностью оставив их для населения. Военный совет с этим согласился.

Функции армейских хозяйственников все время расширялись. В августе управлению тыла было приказано взять в свои руки эвакуацию заводского оборудования и населения. Создали для этого специальную группу, и она, действуя в тесном контакте с гражданскими властями, навела во всей эвакуационной работе строгий порядок.

Сперва тыл Приморской армий возглавлял генерал-майор Т. К. Коломиец. Но, будучи по призванию и опыту строевым командиром, он несколько тяготился этой должностью и просил использовать его непосредственно на фронте. Военный совет согласился с этим, и впоследствии Трофима Калиновича назначили командиром Чапаевской дивизии. Еще до этого я стал начальником тыла, а армейским интендантом — М. Ф. Попель.

В августе мы уже начали готовиться к зиме. Прежде всего нужно было обеспечить бойцов теплым обмундированием. Его требовалось 75–90 тысяч комплектов. Основную часть решили шить на Большой земле. Прихватив с собой одесские запасы материала, наши вещевики отправились в Новороссийск. В начале сентября там заработала на полный ход организованная М. Ф. Попелем мастерская.

«Если б знать, как все обернется, — думал я месяц спустя, — то надо бы развертывать вторую нашу базу не в Новороссийске, а в Крыму…» Впрочем, среди множества всяких вопросов и соображений, возникавших в новой обстановке, это было далеко не самым главным.

В Севастополе, на флагманском командном пункте флота, командующий вице–адмирал Ф. С. Октябрьский и член Военного совета дивизионный комиссар Н. М. Кулаков познакомили меня с разработанным уже планом переброски Приморской армии в Крым. Начальник штаба флота контр–адмирал И. Д. Елисеев уточнил затем все интересовавшие меня детали. До прибытия первых кораблей с войсками оставались считанные дни, и мы занялись практической подготовкой к их встрече.

Управление тыла флота знало уже, что приморцы прибудут без запасов продовольствия и даже без полевых кухонь (места на судах не хватало и для боевой техники), и выделило для армии продукты на первые три–четыре дня, а также некоторое количество кухонь, котлов. Но это было лишь начало.

Еду в Симферополь, в штаб 51–й армии. Поздно ночью меня приняли командующий генерал–полковник Ф. И. Кузнецов и член Военного совета корпусной комиссар А. С. Николаев, знавший меня еще по Хасану. Обещали помочь продовольствием, транспортом. Утром мы с начальником тыла 51–й армии выяснили, что местные гражданские власти могут предоставить в распоряжение приморцев часть накопленных в мирное время продовольственных запасов. Нашлись в Симферополе и котлы, бидоны, ведра, в которых можно готовить горячую пищу.

Мои подсчеты показывали, что продовольствием Приморская армия обеспечена уже на 10–12 дней. Правда, пока не наладим выпечку хлеба, придется обходиться сухарями… Удовлетворенный первыми результатами работы в Крыму, я возвратился в Севастополь.

Здесь мне представился полковник А. Б. Меграбян, только что назначенный заместителем начальника тыла Приморской армии. Это была для меня большая радость. Я знал Меграбяна еще по Одессе, хотя мы и не встречались близко, и о лучшем заместителе не мог бы мечтать. Амаяк Бейбудович был боевой командир и коммунист с двадцатилетним стажем. Он воевал на Халхин–Голе, в финскую кампанию командовал полком, Отечественную войну встретил заместителем начальника штаба корпуса. И вот он передо мной — статный, моложавый, с живыми черными глазами…

Забегая вперед, хочу сказать, что с Амаяком Бейбудовичем Меграбяном мы сработались легко и быстро. За месяцы Севастопольской обороны я вполне оценил его неистощимую энергию и организаторские способности, умение в самой трудной обстановке сделать для войск максимум возможного. Для него было просто потребностью самому постоянно наведываться в дивизии, бригады, полки, на месте выяснять, в чем там нуждаются, что еще хотели бы получить от тыловиков.

Тогда, в день первой нашей встречи, мы сразу же стали обсуждать, как начнем обеспечивать войска армии в Крыму. Исходили при этом из того, что после высадки в Севастополе части будут располагать некоторым временем для приведения себя в порядок, довооружения, доукомплектования.

Но наши планы пошли насмарку. За несколько суток положение на фронте 51–й армии резко ухудшилось. И войскам, только что высадившимся с кораблей, пришлось в спешном порядке выдвигаться на север Крымского полуострова, к Ишуни.

Командарм И. Е. Петров приказал выдавать в части сухой паек на три–четыре дня. Требовалось также обеспечить дивизии машинами для перевозки боеприпасов, дать людям возможность сменить износившееся белье, обувь.

Времени было очень мало, но работники тыловых служб со своей задачей справились. Войска получили, хоть и не в избытке, все, чем мы должны были их снабдить.

А управление тыла армии уже налаживало собственную базу в Симферополе. Прежде всего пришлось заново раздобывать транспорт: все, что нам выделили 51–я армия и флот, было отдано дивизиям. Налаживалась выпечка хлеба, создавалась сеть армейских мастерских (в основном они располагались в Севастополе).

В последних числах октября М. Ф. Попель прислал из Новороссийска первую партию теплого белья, ватных курток и брюк — 5 тысяч комплектов. Узнав о прибытии груза, я поспешил на товарную станцию — не терпелось посмотреть, каково оно, наше самодельное зимнее обмундирование. И белье, и ватники получились добротными. Не знал я тогда, что радуюсь слишком рано…

В те дни обстановка на севере Крыма становилась все более неясной. Тылу армии никак не удавалось наладить нормальную связь с тылами соединений. Войска находились в непрерывном передвижении, затыкали то одну брешь, то другую. Но мы в Симферополе спокойно занимались своим делом, считая, что противник все же сдерживается примерно на линии Раздольное, Джанкой.

Конец спокойствию и нашей недолгой симферопольской оседлости пришел 31 октября. Около 3 часов ночи ко мне дозвонился по телефону какой‑то незнакомый человек, назвавшийся председателем колхоза (фамилию я не запомнил). Он спросил, известно ли мне, что южнее Симферополя, у моста через Альму по дороге на Бахчисарай, стоят немецкие танки. Признаться, я не поверил этому неожиданному сообщению незнакомца. Однако немедленно начал разыскивать по телефону командарма или начальника штаба (оба они находились где‑то на фронте). А чтобы не терять времени, решил силами своих тыловиков провести разведку в направлении Бахчисарая.

Уже после того как разведка выехала, меня соединили с генералом Петровым. Он тоже выразил сомнение в достоверности сообщения о прорвавшихся танках. Но мои действия одобрил и приказал каждый час докладывать ему об обстановке. Если же подтвердится, что противник обошел Симферополь с юга, мне вменялось в обязанность совместно с начальником гарнизона уничтожить к исходу дня войсковое имущество, которое нельзя будет вывезти, и отходить с личным составом второго эшелона на Севастополь через Алушту, Ялту.

До Альмы наши разведчики противника не обнаружили. Однако у моста, о котором говорил позвонивший мне товарищ, действительно стояли замаскированные танки. Затем оказалось, что там установлены также пулеметы. У разведки произошла короткая стычка с немецкой засадой. Одна из наших машин, проскочив на большой скорости мост, пошла в Севастополь, другая была подбита, а остальные две вернулись в Симферополь.

Факт появления у нас в тылу сил противника, прорвавшихся на юг, очевидно, вдоль западного побережья Крыма, был, таким образом, установлен. Я доложил об этом командарму И. Е. Петрову, который подтвердил свое прежнее распоряжение — следующей ночью оставить Симферополь.

Мы в управлении тыла подсчитали, какие запасы сможем взять с собой на имевшемся транспорте. Остальное надо было готовить к уничтожению, в том числе и первую партию зимнего обмундирования, сшитого в Новороссийске: вывезти его было решительно не на чем…

С наступлением темноты наша колонна автомашин двинулась на Алушту. 2 ноября мы были уже в Балаклаве, где, обнаружив свободные помещения, временно разместили армейские тылы. В ночь на 3–е я докладывал в Севастополе обстановку командующему Черноморским флотом.

Вице–адмирал Ф. С. Октябрьский при мне вызвал начальника штаба флота и других офицеров и стал отдавать приказания, смысл которых состоял в том, чтобы не дать врагу прорваться к городу до подхода Приморской армии.

Сил в Севастополе было немного, и моряки, как я понял, занимали оборону лишь на направлениях наиболее вероятного движения противника. Тут же было решено послать на оборонительные рубежи и личный состав подразделений тыла армии, прибывший со мной из Симферополя.

Части Приморской армии выходили к Севастополю измотанные тяжелыми боями и трудным маршем через горы. Но все понимали, что сейчас не может быть никакой передышки. Войска с ходу занимали назначенные нм рубежи.

Нам же предстояло опять заново строить все тыловое хозяйство. А прежде всего нужно было обеспечить людям горячую пищу, заменить негодное обмундирование (переход через горы давал о себе знать), снабдить части недостававшим вооружением.

Ресурсы наши были весьма ограниченными. Но вскоре начали поступать оружие, боеприпасы, горючее, продовольствие и медикаменты с Большой земли. С переходом морских бригад и полков в подчинение Приморской армии нам передали некоторые флотские тыловые службы, что было существенным подспорьем. Полным ходом работали наши севастопольские мастерские. Они уже освоили изготовление полевых кухонь и печей, термосов, конных повозок, кружек и ложек… А потом стали выпускать гранатометы, гранаты и еще многое другое.

Быть может, мы организовали тыл Приморской армии в Севастополе в чем‑то и не по–уставному. Но во всяком случае, с учетом своего одесского опыта, который весьма пригодился в схожих условиях другого приморского города–плацдарма.

Под Одессой мы столкнулись, например, с нехваткой транспортных средств для доставки различных грузов в части и эвакуации оттуда раненых. При дневных перевозках мы несли ощутимые потери от налетов авиации. Размещение войсковых тылов непосредственно за самими частями демаскировало их. Извлекая из всего этого уроки, мы в конце концов разместили дивизионные тылы за второй линией главного рубежа обороны и даже за рубежом прикрытия города, то есть практически на его окраинах. А все перевозки централизовали, перенесли их на ночное время и производили по схеме армия — батальон, минуя дивизионное и полковое звенья. Такая организация работы благоприятно сказывалась на обеспечении войск, транспорт использовался наиболее рационально, и его стало хватать. К тому же размещение тылов дивизий на одесских окраинах, в садах и балках, позволяло лучше их маскировать. Потери, как в людях, так и в материальных ценностях, стали совершенно незначительными.

В Севастополе управление тыла Приморской армии окончательно обосновалось на берегу одной из бухт. Лучшее размещение трудно было и представить. Рядом, у причалов, находились обширные складские помещения. Склады пришлось сделать смешанными — чтобы без последующей перегрузки принимать с кораблей и боеприпасы, и продовольствие, и другие грузы. Мы часто вспоминали добрым словом флотских товарищей, которые в мирное время соорудили удобные, хорошо укрытые склады–казематы.

Автобатальон подвоза, разбитый на колонны по направлениям, разместился на окраинах города, как и войсковые тылы (для них в большинстве случаев находились естественные укрытия). Все перевозки производились, как правило, ночью. И несмотря на то что потом фашистская авиация совершала ежедневные налеты, в том числе и на тылы, потери наших подразделений и служб были, как и в Одессе, невелики. И людей, и имущество мы теряли главным образом на причалах, во время разгрузки прибывавших с Кавказа кораблей. Но об этом — дальше.

Настал конец ноября, на фронте — после того как была сорвана первая попытка врага овладеть Севастополем — наступило некоторое затишье. Приближались и к Крыму зимние холода. Командующий армией вызвал меня и спросил, что я думаю о теплом обмундировании, есть ли виды на получение его из центра. Я ответил, что централизованный завоз теплого обмундирования Приморской армии, как действующей на юге, не планируется. Но обмундирование будет. Собственно говоря, оно уже тут, в Севастополе, — из Новороссийска прибыли 80 тысяч комплектов теплого белья, ватных брюк и курток, шапок–ушанок и теплых портянок. Этого хватит и для морских частей, действующих вместе с приморцами на суше.

Надо признаться, что пошив теплого обмундирования из льняной ткани, вывезенной из Одессы, а потом и из другого материала был маленькой тайной тыловиков. Мы никому об этом не говорили: сперва потому, что не знали — сумеем ли все организовать, как задумали, а потом — просто потому, что хотели преподнести это бойцам и командованию в виде сюрприза. Нужно было видеть радость Ивана Ефимовича Петрова, когда он узнал, как обстоит с этим дело.

К началу декабря весь личный состав армии получил теплую одежду, и у нас остался даже кое–какой запас. Лучших работников мастерских, обеспечивших срочный пошив обмундирования, Военный совет армии наградил медалями.

К декабрю создались и некоторые продовольственные запасы. Хуже было с боеприпасами и горюче–смазочными материалами: возможности доставки их с Большой земли оставались ограниченными. И самым сложным во всей работе тыла была разгрузка прибывающих кораблей, равно как и эвакуация раненых бойцов, севастопольских женщин и детей, вывоз ценного, но ненужного для обороны оборудования.

По пути с Кавказа в Севастополь корабли подвергались атакам фашистских бомбардировщиков и торпедоносцев, а впоследствии еще и катеров. Многие суда по-. лучали повреждения. В Севастополь они приходили обычно в темное время. Но и это не избавляло их от новых бомбежек во время стоянки. Нередко причалы подвергались артиллерийскому обстрелу.

От нас требовалось за три–четыре часа, в темноте, обеспечить выгрузку нескольких тысяч тонн груза и перевезти его в укрытия, а затем доставить на причал раненых бойцов или эвакуируемых севастопольцев — в некоторых случаях до 3 тысяч человек. И все это — под бомбежкой или обстрелом. Каждый раз нужны были огромные усилия, чтобы драгоценный груз, доставленный героическими моряками, не погиб в последний момент, уже в Севастополе, и чтобы корабль мог до рассвета уйти в обратный рейс.

Когда теперь вспоминаются эти разгрузки под огнем, то порой просто не представляешь, как они удавались нашим работникам и экипажам кораблей.

Памятен мне один из приходов транспорта «Серов». Он вез боеприпасы, а также горючее и продовольствие. Когда мне сообщили, что транспорт на подходе к Севастополю, я, распорядившись об отправке на причал рабочей роты и машин, поспешил и сам встречать корабль.

Уже стемнело, а «Серова» нет и нет. Потом выяснилось, что транспорт, атакованный немецкими самолетами, получил повреждения, из‑за которых не смог при–быть в срок. Дождались мы его только к утру. Пришвартовав судно, команда приступила к устранению повреждений, а мы — к разгрузке. Но едва развернули работу, как налетела группа пикирующих бомбардировщиков.

За первым налетом последовал второй, за ним третий… И так — в течение почти всего дня. Иногда бомбы рвались настолько близко от судна, что на палубу и в открытые трюмы падали осколки. Были и раненые, и убитые. Но ни ремонтные работы, ни разгрузка не прекращались. Прервать их означало бы еще дольше задержать транспорт у стенки, в опасном положении неподвижной мишени.

Одна бомба угодила‑таки прямо в трюм. Транспорт получил пробоину, накренился. Должно быть, вражеские летчики, зафиксировав прямое попадание, решили, что с судном покончено. Так или иначе, они прекратили бомбежку. А пробоину удалось заделать, разгрузка была доведена до конца. И «Серов», хотя и имел значительный крен, ушел под покровом ночи к берегам Кавказа. Потом он еще не раз приходил в Севастополь. Какого мужества и выдержки требовали от моряков такие рейсы!

В мае 1942 года положение с боеприпасами и горючим сделалось особенно напряженным — подвоз их с Кавказа сократился. Кораблям становилось все труднее прорываться к Севастополю. Командование флота использовало для перевозки боеприпасов и горючего подводные лодки, но это не решало проблемы: грузоподъемность лодок невелика.

С продовольствием дело обстояло лучше — у нас еще имелись запасы. Конечно, мы расходовали их экономно, помня, чего стоит доставка любого груза с Большой земли.

И вдруг я узнал: прямо у причала потоплен небольшой транспорт с продовольствием, к разгрузке которого еще не успели приступить. Судно погибло, но, может быть, еще можно спасти то, что оно доставило? Я приказал срочно отобрать в дорожном батальоне человек двадцать, умеющих хорошо плавать, и вместе с ними и начальником продфуражного снабжения товарищем Смещуком отправился к месту гибели транспорта.

Лежал он на глубине около 10 метров. Значит, люки, ведущие в грузовые трюмы, вполне досягаемы для ныряльщика средней руки. Я неплохо плавал и, чтобы раззадорить молодых ребят, нырнул первым.

Потом все по многу раз ныряли в трюмы с тросом, заканчивавшимся железным крюком, и подцепляли им в трюме все, что попадалось под руку. Работа продолжалась три дня. Все продовольствие, доставленное судном, было извлечено из воды, переработано и использовано.

Драматически проходила разгрузка транспорта «Абхазия», в прошлом пассажирского теплохода, когда он в последний раз—10 июня — пришел в Севастополь в сопровождении эсминца.

«Абхазию» мы ждали с величайшим нетерпением: шел третий штурм города, враг наседал, а боеприпасы у наших частей иссякали. Положение было настолько напряженным, что имел значение каждый час. Уже когда «Абхазия» прибыла и встала под разгрузку, которой руководил начальник артснабжения интендант 1 ранга В. Н. Салаутин, мне позвонил командующий армией и потребовал выяснить, почему снаряды с транспорта еще не поступают на огневые позиции батарей. Помню, это было в 5 часов утра.

Чтобы как‑то ускорить дело, я вместе с комиссаром тыла Я Г. Мельниковым и тремя работниками нашего штаба отправился к месту разгрузки на катере. Еще издали мы увидели такую картину: две группы самолетов бомбят «Абхазию» и миноносец, стоявший у берега под маскировочной сетью. Транспорт сильно накренился, около него что‑то горит. Потом миноносец у нас на глазах получил прямое попадание и начал быстро оседать в воду.

Воспользовавшись наступившей наконец паузой в бомбежке, мы приблизились к «Абхазии». На палубе никого не было видно, да там, наверное, и невозможно было находиться. А у борта-—две баржи со снарядами в ящиках, и некоторые ящики горят, угрожая взрывом…

Я попросил полкового комиссара Мельникова пройти на катере по бухте, отыскать какой‑нибудь буксир и любой ценой пригнать его сюда за баржами. А сам вместе с другими нашими товарищами перескочил на баржу, и мы начали тушить горящие ящики. Этим же занялся появившийся около нас начальник артснабжения Салаутин. Он рассказал, что рабочая рота и гражданская команда судна потеряли немало людей от бомбежки и пулеметного обстрела с воздуха и вынуждены были укрыться.

Минут через тридцать Мельников вернулся на портовом буксире, который, несмотря на возобновившуюся бомбежку, повел баржи с боеприпасами в Артиллерийскую бухту. Мельников встал на мостике рядом с капитаном буксира, а я остался на одной из барж, где продолжал с товарищами из штаба заливать еще тлевшие ящики. Снаряды удалось благополучно довезти до места.

«Абхазия» была последним транспортом, который доставил в Севастополь боеприпасы. После этого они доставлялись еще несколько раз лишь на быстроходных боевых кораблях.

Блокированный уже и с моря, отрезанный от источников снабжения, Севастополь не мог долго сдерживать яростный натиск врага.

30 июня рано утром Иван Ефимович Петров сообщил мне по телефону, что немцы прорвали нашу оборону на Сапун–горе и продвигаются к городу. Он сказал также, что переносит свой командный пункт. Мне было приказано оставаться со вторым эшелоном на прежнем месте, но к вечеру быть готовым перейти в другое.

В течение дня мы стягивали в район Карантинной бухты разные тыловые подразделения и уцелевший автотранспорт, готовили к уничтожению документы. Из Карантинной было видно, как бой приближается к городу, как потом идет уже в городе. К вечеру бой, казалось, начал стихать. Мы не получали никаких распоряжений о дальнейших действиях — с новым КП армии связи не было.

В сумерках я, оставив за себя полковника Меграбяна, отправился сам на армейский КП. По пути выяснил, что он — на 35–й береговой батарее у мыса Херсонес.

На батарее мне сразу встретился начальник штаба армии Н. И. Крылов, и от него я услышал, что мы оставляем Севастополь и есть приказ — начать эвакуацию.

— Вы назначены старшим на первый отлетающий самолет, — тут же сообщил мне Николай Иванович. — Вот список лиц, которые летят с вами.

— А наши люди на КП тыла? — спросил я. —Они еще ничего не знают об эвакуации, о месте сосредоточения.

Начальник штаба ответил, что туда уже послан офицер связи, но это меня не успокоило. Я вернул список и сказал, что, не известив своих товарищей о положении дел, лететь не могу.

Вернувшись на КП тыла, я собрал личный состав и, объяснив обстановку, приказал уничтожать документы и запасы продовольствия, а затем следовать в Камышевую бухту. Все это было выполнено.

Уже ночью меня разыскал какой‑то моряк, передавший, что меня и комиссара тыла срочно вызывают на Херсонесский аэродром. Когда мы с полковым комиссаром Я. Г. Мельниковым туда добрались, на аэродроме стоял всего один самолет. Кто‑то сказал, что самолеты, выделенные для штаба армии, уже улетели. Готовился к вылету и этот. Дверца в пассажирскую кабину была уже закрыта.

Я подошел к машине, открыл дверцу и, назвав себя, спросил, кто меня вызывал.

— Садитесь, сейчас полетим, —ответил из темноты голос, показавшийся мне знакомым.

К самолету подошли еще три–четыре командира. Обнаружив на ощупь, что в кабине, кажется, еще есть немного места, я высунулся и протянул им руку. Эти товарищи, в том числе одна женщина, тоже взобрались в самолет. Последним, когда уже заработал мотор и машина покатилась по полю, я втянул в кабину Мельникова.

Мы взлетели. В кабине по–прежнему было темно и все молчали, подавленные пережитым. Лишь когда стало рассветать и мы были уже недалеко от Краснодара, я разглядел среди своих спутников командующего Черноморским флотом Ф. С, Октябрьского, члена Военного совета флота Н. М. Кулакова, члена Военного совета Приморской армии М. Г. Кузнецова.

Среди севастопольцев, прибывших разными способами на Большую землю, я не нашел своего заместителя полковника Меграбяна. Значительно позже я узнал, что Амаяк Бейбудович погиб на катере, атакованном на переходе из Севастополя на Кавказ фашистской авиацией. Уже тяжело раненный, он до последней своей минуты сражался, заменив в орудийном расчете катера убитого матроса…

Погибли в те тяжелые дни, до конца выполнив свой долг, многие наши боевые товарищи. Они считались работниками тыла. Но Приморская армия действовала в таких условиях, когда тыла в обычном смысле слова, по существу, не было. Это особенно справедливо в отношении последнего этапа Севастопольской обороны. Наши скромные тыловики — и те, кто пал на своем посту, и те, кому посчастливилось остаться в живых, — показали себя настоящими героями. И я горжусь, что мне было доверено командовать такими людьми.

Полковник Д. И. ПИСКУНОВ

ПО КОМАНДЕ «ОГОНЬ!»

Левый фланг обороны

Опрометчиво было бы утверждать, что в ночь на 17 декабря 1941 года я предчувствовал приближение грозных событий на фронте, хотя мы « были настороже, ожидая нового наступления немцев на Севастополь. Просто мне в ту ночь не спалось, и часа в три я отправился в свой штаб, помещавшийся в соседнем домике на территории пригородного совхоза имени Софьи Перовской.

Ночь была хмурая, беззвездная. Над морем и севастопольскими холмами висели низкие тяжелые облака. Глаз не различал ни гряды дальних высот над Бельбеком, ни ближнего, находившегося всего в нескольких сотнях метров, гребня, в который врезались громадные орудийные башни 30–й береговой батареи.

Места вокруг стали знакомыми. 95–я Молдавская стрелковая дивизия, в которой я служил начальником артиллерии, вот уже почти сорок дней занимала позиции на левом фланге Севастопольского оборонительного района, прикрывая подступы к городу с северной стороны.

Мы пришли сюда утром 9 ноября, пробившись за восемь суток через Крымские горы, где приходилось то вступать в бой с вражескими заслонами, то ломать голову над тем, как протащить по каменным кручам нашу технику и обозы. В горах еще увеличились потери, понесенные перед тем в тяжелых боях на севере Крыма.

Когда подсчитали личный состав, оказалось, что в 241–м стрелковом полку осталось всего 295 человек, а в нашем разведбате — 74, причем в обоих не было ни штабов, ни командиров. Однако другие части дивизии выглядели значительно лучше, и всего у нас насчитывалось свыше 3700 бойцов. Несмотря на пережитые неудачи и тяготы, люди держались бодро, прекрасно понимая, что думать об отдыхе — не время.

95–я дивизия вместе с 8–й бригадой морской пехоты, прибывшей немного раньше из Новороссийска, вошла в четвертый сектор обороны. Его передний край протянулся 18–километровой дугой от берега моря до приметной высоты 209.9. южнее Дуванкоя (Верхне–Садовое) по заросшим густым дубняком холмам, перерезанным долинами Бельбека и Качи. Командир нашей дивизии генерал–майор В. Ф. Воробьев стал комендантом четвертого сектора, а я — начальником его артиллерии (оставаясь и начартом дивизии).

Собственную артиллерию дивизии составляли два артполка и отдельный противотанковый дивизион. В масштабе сектора к этому прибавлялись флотские батареи береговой обороны, из которых наибольшее значение имели две— 10–я и 30–я, вооруженные дальнобойными орудиями крупного калибра. С ними и надо было прежде всего установить связь, наладить взаимодействие.

На 10–й береговой батарее очень подтянутый капитан в застегнутой на все пуговицы черной флотской шинели тщательно проверил мои документы. Оказалось, что это и есть командир батареи М. В. Матушенко. Он провел меня на огневую позицию, откуда хорошо просматривалась равнина между Эфендикоем (ныне Комсомольское) и поселком Кача. Еще 30 октября там неожиданно появились немецкие танки, броневики и машины с пехотой. Тогда восьмидюймовые орудия Десятой и открыли в первый раз огонь по врагу.

Другая береговая батарея нашего сектора — 30–я имела еще более мощные, двенадцатидюймовые, орудия, установленные в башнях. 30 октября она стреляла по тем же целям, что и Десятая. Огонь тяжелых береговых батарей был тогда основной силой, способной задержать передовые отряды противника, приблизившиеся к Севастополю по западному побережью Крыма.

Когда мы обсудили деловые вопросы взаимодействия с полевой артиллерией, командир Тридцатой капитан Александер рассказал, какие тревожные дни они тут пережили: казалось, что не только авангарды врага, но и вся его ударная группировка может опередить Приморскую армию в выходе к Севастополю. И как радовались потом, узнавая, что примерны приближаются, идут с боями через горы.

Нам в свою очередь можно было порадоваться тому, что войска получали такую артиллерию усиления, как эти береговые батареи.

Вообще же первое знакомство с отведенной дивизии полосой обороны доставило немало огорчений. Нас не удивило то, что инженерное оборудование позиций находилось еще в начальной стадии — мало было времени да, очевидно, и сил. Но двадцать дотов, сооруженных на наших рубежах, производили странное впечатление. Во–первых, они не имели других входов и выходов, кроме амбразур. А во–вторых, были расставлены без всякой маскировки, представляя собою хорошие мишени для врага. Совершенствование оборонительных сооружений стало самой неотложной задачей дивизии.

Генерал Воробьев требовал при этом от командиров частей, чтобы бойцам на передовой обеспечивался и какой‑то минимум бытовых удобств. Землянки во всех подразделениях строились с отоплением, заготавливались дрова. Потом — особенно когда почувствовалось, что зима в Крыму обещает быть необычно суровой, — начали шить рукавицы и ушанки из старых шинелей и одеял.

В первые наши севастопольские дни командир дивизии, естественно, был озабочен и необходимостью хотя бы частично восполнить понесенные частями потери. Пополнялись мы тогда в основном моряками, и дивизия, как тогда у нас говорили, несколько «оморячилась».

Помню, как я познакомился с новым комбатом 241–го полка майором береговой службы Людвиченко, который со своими бравыми черноморцами вошел в нашу армейскую семью. Майор показал мне карту, на которой передний край батальона моряков, действовавшего тогда еще самостоятельно, был обозначен рукой генерал–майора И. Е. Петрова. Он встретился с Людвиченко на фронте под Дуванкоем 5 или 6 ноября.

— Нас тогда было там совсем мало, — рассказывал комбат, — и мы очень ждали Приморскую армию.

Командарм приезжал один, но после того как он побывал в батальоне, мы уже почувствовали себя так, будто подошло подкрепление.

Но вернусь к нашим артиллеристам. Из двух артполков 95–й дивизии первым оказался на огневых позициях под Севастополем 57–й полк майора А. В. Филипповича. Один его дивизион был включен в группу непосредственной поддержки 8–й бригады морской пехоты, не имевшей собственной артиллерии. Вошел в эту группу и дивизион другого нашего артполка — 397–го.

Я слышал потом много рассказов о том, как восторженно встретили краснофлотцы 8–й бригады появившихся на их участке артиллеристов. Моряков нетрудно было понять: с неделю они держались тут с одними пулеметами, да и тех было небогато. Краснофлотцы еще больше воодушевились, когда орудия ударили по уже засеченным моряками вражеским огневым точкам, по немецким наблюдательным пунктам на ближайших высотах и оттуда у всех на глазах побежали перепугавшиеся фашисты.

— Кончилась ваша вольготная жизнь, фрицы! Смерть немецким оккупантам! — кричали матросы в окопах.

— С командованием восьмой бригады мы уже договорились по всем вопросам, — доложил мне командир 397–го артполка майор П. И. Поляков, когда я в первый раз по прибытии под Севастополь приехал к нему на КП.

Этот полк достался дивизии от Тираспольского укрепрайона на Днестре, артиллеристы которого вообще имели весьма высокую репутацию. А Павел Иванович Поляков особенно выделялся среди артиллерийских офицеров дивизии своей высокой культурой, способностью исключительно быстро ориентироваться в обстановке и правильно ее оценивать. Он был всегда безупречно точен, действовал в бою уверенно и смело. Война застала Полякова слушателем третьего курса заочного факультета Артиллерийской академии.

Наиболее танкоопасным направлением в полосе нашей обороны мы считали район, примыкающий к высотам Азиз–Оба и Кара–Tay. Поэтому сюда и был выведен 97–й отдельный противотанковый дивизион. Несколько месяцев назад он прославился при отражении первых массированных танковых атак под Одессой, и имя его командира Василия Ивановича Барковского стало тогда широко известно в Приморской армии. В боях на севере Крыма капитан Барковский был тяжело ранен, и теперь противотанковым дивизионом командовал капитан Николай Наумович Ромодин, переведенный сюда из штаба артиллерии дивизии. Этот бесстрашный офицер оказался достойной заменой Барковскому.

Общая обстановка под Севастополем в середине ноября оставалась напряженной, порой приближаясь к критической, однако не на нашем направлении. Был момент, когда потребовалось срочно, на автомашинах, перебросить наш 161–й стрелковый полк в район Балаклавы, где враг пытался прорвать оборону. Ожесточенные бои шли вдоль Ялтинского шоссе.

Артиллерии четвертого сектора пришлось за это время серьезно поработать один раз—17 ноября. В этот день немецкая пехота при поддержке 35 танков начала наступать в долине Качи. В скоротечном бою враг понес значительные потери и был рассеян еще на подступах к нашему переднему краю. Большую роль тут сыграла 10–я батарея капитана Матушенко, которая весьма точно вела огонь прямой наводкой.

После 21 ноября противник перешел под Севастополем к обороне. Но в декабре наша разведка стала фиксировать все более активные приготовления немцев к новому наступлению. На фронте появились их части, раньше нам неизвестные, подтягивались артиллерия, танки.

С 13 декабря в четвертом секторе производилась проверка боевой готовности наших частей. Я побывал и в артиллерийских, и в стрелковых полках, проверяя организацию их взаимодействия, умение пехотных командиров пользоваться схемой вызова артиллерийского огня. Казалось, люди начеку, и застать нас врасплох враг не должен. Но знать бы, когда и где он начнет!..

Об этом думал я и в ту бессонную ночь, сидя в штабе над схемами.

Близился уже рассвет, когда командир 57–го артполка майор Филиппович позвонил со своего наблюдательного пункта:

— Немцы атакуют Азиз–Оба. Капитан Артюх открыл огонь.

Речь шла об участке бригады моряков, где гора Азиз–Оба играла роль ключевой позиции. Николай Самойлович Артюх командовал поддерживающим бригаду дивизионом 76–миллиметровых орудий.

— Что вам еще видно и слышно с НП? — спросил я Филипповича, чтобы лучше представить происходящее.

Майор стал докладывать об этом и тут же прервал себя:

— Подождите, товарищ полковник. Кажется… — После короткой паузы он взволнованно произнес: — Противник начал артиллерийскую подготовку. Снаряды рвутся в глубине нашей обороны.

Это я уже слышал и сам. Значит, у Азиз–Оба была еще не атака, а, очевидно, только стычка с нашим боевым охранением (так потом и оказалось). Атака же еще предстояла.

Минуту спустя о начатой противником артподготовке доложил и командир 397–го полка майор Поляков. Его дивизион, поддерживающий бригаду моряков, также уже вел огонь.

— Противник переходит в наступление. Огонь своих полков открывайте самостоятельно. О появлении танков и крупных сил пехоты докладывайте немедленно, — приказал я Полякову и Филипповичу.

Связавшись со штабом артиллерии армии, я узнал, что немцы ведут артподготовку и в полосе наших соседей справа — в третьем секторе.

— Ну, Евгений Александрович, наступает страдная пора! —сказал я начальнику нашего штаба майору Яковлеву, уже развернувшему секторную карту управления огнем.

— «Береза», я — «Клен». Говорит Одиннадцатый. Доложите обстановку на участке Дьякончука! — вступил Яковлев в переговоры с наблюдательными пунктами.

Жаркий декабрь

Вражеская пехота, поддерживаемая артиллерией и танками, перешла в наступление не только на участке 8–й бригады, но и почти на всем фронте четвертого сектора, нанося главный удар вдоль возвышенности Кара-Тау. Наши части вступили в тяжелые, кровопролитные бои.

На участке 241–го стрелкового полка, оборонявшегося на правом фланге сектора, в Бельбекской долине, противнику удалось уже в утренние часы 17 декабря вклиниться в наши позиции. Здесь немцы оказались на виду у первой батареи 397–го артполка, которая немедленно открыла огонь прямой наводкой. Фашисты залегли, однако с захваченного рубежа не отходили, а на соседних участках продолжали наседать.

Надо сказать, что еще в дни боев на Днестре, когда полк Полякова входил в Тираспольский укрепрайон, а 241–м стрелковым командовал полковник П. Г. Новиков, между этими двумя полками сложилась крепкая боевая дружба. Обороняясь рядом, они часто выручали один другого, причем случалось, что военком артполка батальонный комиссар Ирин водил пехотинцев в контратаки. Помня эту старую дружбу, командир 241–го полка капитан Н. А. Дьякончук попросил майора Полякова:

— Помогите отбить атаку на нашем правом фланге. Мои резервы уже исчерпаны…

— Сейчас что‑нибудь придумаем! — ответил Павел Иванович Поляков.

Действовал он, как всегда, быстро и решительно. Собрал на своем КП артразведчиков и телефонистов штабной батареи, писарей и сам повел их в контратаку. А батальонный комиссар Ирин сколотил в тылах полка еще одну группу, куда вошли уже и обозные ездовые, и повара, и повел ее в бой вслед за командиром. В тот момент враг прорвался на правом фланге еще небольшими силами, и этой помощи оказалось тогда достаточно, чтобы 241–й полк при поддержке артиллерийского огня восстановил положение.

Три атаки было за первый день наступления на участке 90–го стрелкового полка. Уже первую атаку поддерживало двадцать два танка. Восемь из них подбила наша артиллерия, и еще пять танков вывела она из строя при отражении следующих атак. Кроме второго дивизиона полка Филипповича и дотов здесь помогала пехоте береговая батарея капитана Матушенко. Потом я вызвал на этот же участок огонь 2–й и 30–й батарей береговой обороны.

Дружными действиями пехоты и артиллерии противник на участке 90–го полка был отброшен на исходные позиции, и в последующие дни не проявлял тут особой активности.

Но в первый день декабрьского наступления бои на левом фланге были жаркие, и выстоять, удержать рубежи позволило лишь беспредельное мужество наших бойцов. Позже медицинская сестра Надежда Михайловна Кутова, находившаяся тогда на передовой, рассказала мне об одном эпизоде, характерном для поведения наших людей при отражении фашистских атак.

Кутова заметила, что вдруг замолчал наш пулемет. Она пробралась к нему по траншее и увидела: один боец расчета лежит в стороне, другой — прямо на пулемете.

— До того я растерялась, что не знаю, что и делать, — рассказывала Надежда Михайловна. — Никого тут больше нет, немцы к окопу ползут, а пулемет молчит!..

Медсестра бросилась все‑таки прежде всего осматривать лежащих бойцов. Один оказался мертвым, другой — без сознания, но дышал. Когда Кутова начала его перевязывать, красноармеец — фамилия его была Шарапов — очнулся и строго сказал ей:

— С этим погоди. Ты из пулемета стрелять можешь? Стреляй, а я тебе помогу, перевяжешь потом…

Кутова немного знала пулемет—изучала его еще под Одессой. Она послушалась раненого, легла с ним рядом, и они открыли огонь.

— Стреляю, — говорила она, — а у самой слезы ручьем: жалко этого пулеметчика, ведь кровью истекает. А он даже не стонет, только все повторяет: «Бей их, сестрица! Бей, родная!»

Так они и помогли отбить атаку. Потом Кутова перевязала пулеметчику рану и доставила его на батальонный медпункт.

Надежда Михайловна Кутова живет теперь в Донбассе. В октябре 1966 года, когда отмечалось 25–летие начала Севастопольской обороны, она была в числе гостей города–героя. Дальнейшая судьба пулеметчика Шарапова мне неизвестна.

На участке 8–й бригады морской пехоты — это была центральная часть позиций сектора — бой много раз переходил в рукопашные схватки. Заняв Азиз–Оба, немцы создали угрозу выхода в тыл правому соседу бригады — полку капитана Дьякончука. Борьба здесь шла на склонах, густо заросших дубняком, и артиллерия вела огонь в основном по площадям, руководствуясь заранее разработанной схемой и заявками пехоты. Кроме дивизионов непосредственной поддержки бригаде моряков помогала отбивать атаки группа береговых батарей, а также часть орудий армейского артполка майора Н. В. Богданова, стоявшего на стыке третьего и четвертого секторов.

Вечером во время доклада командиру дивизии о действиях артиллерии я более подробно узнал об обшей обстановке на северном участке Севастопольского оборонительного района. Основной удар противника — силами всей 132–й пехотной дивизии немцев и большей частью 22–й их дивизии — пришелся против полка Дьякончука и трех батальонов морской бригады. Вследствие отхода 287–го полка Чапаевской дивизии на левом фланге третьего сектора, а также в результате того, что враг вклинился в оборону 8–й бригады, полк Дьякончука оказался в чрезвычайно тяжелом положении. Он находился уже в полуокружении, однако своих позиций не оставил.

Через сутки 241–й полк был окружен полностью. Молодой командир зрело и энергично организовал круговую оборону, и личный состав полка продолжал самоотверженно драться, смело вступая в рукопашные схватки.

Николая Артемьевича Дьякончука я хорошо знал по штабу дивизии, где он был до недавнего времени помощником начальника оперативного отделения. Как и другим офицерам штаба, ему не раз приходилось возглавлять резервные подразделения, вводившиеся в бой на трудных участках. В памятном старожилам дивизии бою 8 июля у молдавского села Долна, где врагу был нанесен, можно сказать, разгромный контрудар, Дьякончук вместе с командиром разведбатальона вел в атаку танкетки. Водил он бойцов в контратаки и под Одессой. Храбрость и организаторские способности этого штабного офицера определили выбор командования, когда потребовалось вверить кому‑то 241–й стрелковый полк, оставшийся без командира. И Дьякончук возглавил его в звании всего лишь капитана.

Декабрьские бои показывали, что в Дьякончуке не ошиблись. Его полк и в окружении держался стойко, мешая противнику развивать первые успехи штурма.

Вместе с подразделениями 241–го полка был отрезан и дивизион капитана Ф. М. Ращупкина из артполка майора Полякова. Восемь орудий в этих условиях сослужили пехотинцам особенно хорошую службу, ведя огонь по наседавшим гитлеровцам прямой наводкой. Разумеется, поддерживала полк Дьякончука и остальная наша артиллерия. Перебив с ее помощью фашистов, прорвавшихся к устью Камышловского оврага, полк в ночь на 19 декабря отошел вместе с дивизионом Ращупкина на главный рубеж обороны в долине Бельбека. Но это еще не означало для Дьякончука выхода из окружения, из которого полк окончательно вырвался позже.

На северном участке Севастопольской обороны в это время стали действовать и войска из армейского резерва. Вместе с частями 388–й дивизии прибыл сюда 953–й артиллерийский полк. А некоторые наши дивизионы и батареи приходилось отводить на новые огневые позиции. Это делалось, когда нависала угроза их блокирования и были исчерпаны все возможности задержать врага огнем прямой наводкой.

Еще 18 декабря мы потеряли прекрасного командира дивизиона — Николая Самойловича Артюха. Сколько раз обходила смерть этого неустрашимого человека! А сейчас сразила вражеская пуля на наблюдательном пункте при подаче боевой команды.

Капитан Артюх был мастером артиллерийского огня и большим поклонником суворовской «науки побеждать». Он знал множество интересных эпизодов из боевой деятельности Суворова и десятки его афоризмов, которые любил приводить в беседах с бойцами. Дивизион Артюха относился к самой легкой нашей артиллерии, имея трехдюймовые орудия на конной тяге. Но вот что успел занести дивизион на свой боевой счет с начала отражения декабрьского штурма до гибели капитана, то есть за два неполных дня: три подбитых танка, семь выведенных из строя орудий и двенадцать пулеметов, сотни уничтоженных фашистских солдат…

Вслед за Артюхом артиллерийский полк Филипповича лишился еще одного комдива — героя одесских боев капитана Г. И. Наумова. Он был смертельно ранен, когда с открытой позиции управлял огнем по фашистским танкам.

22 декабря бои в долине Бельбека и к северу от нее достигли, казалось, наивысшего напряжения. Возрастала опасность выхода противника на приморскую дорогу, идущую из Качи в совхоз имени Софьи Перовской, и прорыва к морю. Над бригадой моряков и 90–м полком, продолжавшими обороняться севернее Бельбека (Фруктовое), нависала угроза окружения.

В этот день я был на командном пункте майора Филипповича на высоте 103. В траншеях КП необычно людно. Еще накануне сюда перебрались со своими оперативными группами и связистами командир 397–го артполка майор Поляков и командир 8–й бригады морской пехоты полковник В. Л. Вильшанский. А с утра к ним присоединилась и оперативная группа 40–й кавдивизии, также действовавшей теперь (в пешем строю) в нашем секторе. Но хотя народу — как–сельдей в бочке, никто не мешает друг другу и каждый занимается своим делом.

Рядом со мною стояли оба командира артиллерийских полков. Во второй половине дня бой шел уже совсем недалеко от командного пункта. Из густого дубняка все громче слышались пулеметные очереди. Затем фашистская пехота прорвалась на северные склоны высоты 104.5, и батарея старшего лейтенанта Т. Н. Дюкаря стала бить по врагу прямой наводкой.

— Надо ждать повторной атаки на участке бригады Вильшанского, — сказал я командирам полков.

И действительно, с передовых НП скоро доложили о появлении большой группы танков. По ним незамедлительно открыл огонь артиллерийский полк Богданова. Гулкий выстрел с батареи Александера и огромный столб черного дыма, поднятый разрывом ее двенадцатидюймового снаряда за бугром у деревни Бельбек, послужили как бы сигналом к открытию огня другими береговыми батареями Северной стороны. Подобно грозному горному обвалу, загрохотали взрывы в долине.

В это же время мы услышали частые выстрелы орудий слева. Там около двадцати танков появилось на опушке дубняка, и по ним уже вели огонь батареи 57–го артполка. Два подбитых танка остались у опушки, остальные скрылись. Однако часть той группы, что двигалась по долине, прорвалась через заградительный огонь и, поднявшись по северному склону, быстро оказалась у батареи Дюкаря.

Орудийные расчеты, увлеченные стрельбой по пехоте, которую они уже заставили отойти с высоты 104.5, поздно заметили эти танки. Артиллеристы успели развернуть орудия, но от неожиданности плохо целились, и снаряды пролетали мимо танков. А те, выйдя на косогор, навалились на батарею. Две пушки были раздавлены, пострадали и две другие. Часть людей уцелела, и мы видели, как они сбегают в долину…

Танки же после этого — мы насчитали их двенадцать штук — повернули в нашу сторону и, выстроившись в линию, метров с трехсот открыли огонь по командному пункту. Положение создавалось довольно затруднительное…

Но тут земля под нами вздрогнула, и раздался близкий взрыв огромной силы. Выглянув из траншеи, я увидел, что там, где только что стоял и стрелял немецкий танк, уже ничего не было и лишь падали сверху комья земли и какие‑то обломки. Оказалось, что по танкам ударила прямой наводкой береговая батарея Александера. Конструкторы, создававшие эти мощные орудия для поражения вражеских кораблей в морской дали, вряд ли могли представить, что придется использовать их вот так…

Разрывы гораздо меньшие, но зато многочисленные поднялись вокруг остальных танков. Это майор Филиппович уже направил на них огонь батареи, стоявшей в Языковой балке. И танки прекратили стрельбу по КП, стали уходить к Азиз–Оба. Когда они уже готовы были скрыться в дубняке, им поддали жару две зенитные батареи, стоявшие над долиной. Такое тоже раньше не предусматривалось. Но под Севастополем зенитчики били по танкам, как и по пехоте, уже не впервые.

С наступлением темноты бой здесь стих. А в ночь на 23 декабря наши части отошли на рубеж реки Бельбек — это стало неизбежным и необходимым.

Бои последних восьми дней декабря были самыми жестокими и упорными. Прекратив атаки на вспомогательных направлениях, враг стремился во что бы то ни стало прорваться к Северной бухте. Из района Камышлы, Бельбек теперь кроме 22–й и 132–й немецких пехотных дивизий действовали также 50–я и 24–я. Наши части, усиленные переброшенными с Большой земли 79–й особой бригадой и 345–й стрелковой дивизией и поддерживаемые всеми видами артиллерии, включая корабельную, героически отбивали яростный натиск гитлеровцев.

К этому времени артиллерия четвертого сектора была усилена дивизионом 265–го (богдановского) армейского артполка. Войска поддерживались пятью батареями береговой обороны. В боях с наземным противником все шире использовались зенитные батареи. Этому способствовала стоявшая во второй половине декабря нелетная погода.

Особое место в истории обороны Севастополя заняла 365–я зенитная батарея старшего лейтенанта Н. Г. Воробьева. Она стояла на высоте с отметкой 60, отделенной небольшой лощинкой от пригородной железнодорожной станции Мекензиевы Горы. Когда противнику удалось, потеснив наши части, выйти на простирающееся до станции плато, батарея Воробьева из своих зенитных орудий открыла огонь по танкам и пехоте прямой наводкой.

По врагу, появившемуся здесь, стреляли, конечно, и другие батареи. Но позиция зенитчиков и их стойкость приобрели в создавшейся обстановке исключительное значение. Дело в том, что высота 60, пока на ней стояла и действовала наша батарея, как бы запирала для врага путь к Северной бухте, до которой оставалось по прямой всего около трех километров.

Это вполне понимал и противник. Вечером 28 декабря командующий артиллерией Приморской армии полковник Н. К. Рыжи информировал меня о том, что перехвачена радиограмма командующего 11–й немецкой армией Манштейна, содержащая приказание уничтожить батарею на высоте 60 ударом с воздуха и с' земли.

Николай Кирьякович Рыжи поставил передо мной задачу: огневой мощью всей артиллерии сектора не допустить захвата врагом высоты, где стояла 365–я зенитная батарея. Мне было разрешено также привлечь для выполнения этой задачи весь полк Н. В. Богданова и гаубичный полк Чапаевской дивизии, а в случае необходимости подать сигнал о перенесении сюда огня всей артиллерии, способной поддерживать наш сектор.

— Высоту и батарею на ней защитим, — заверил я полковника Рыжи.

И мы с начальником штаба майором Яковлевым занялись разработкой плана использования артиллерии на следующий день.

Бои за станцию Мекензиевы Горы, развернувшиеся 29 декабря, сопровождались массированными налетами вражеской авиации (погода в этот день улучшилась). Немцы оттеснили наш 241–й полк к южной окраине пристанционного поселка. Сама станция оказалась в руках противника. Этот успех стоил ему очень больших потерь от массированного артиллерийского огня. А высоту 60 враг захватить не смог, и батарея на ней держалась.

Следующий день, 30 декабря, был еще более жарким. Из района станции Мекензиевы Горы немцы наступали в трех направлениях, причем главным являлось южное — на высоту 60 и дальше, к бухте. Распределить огонь подчиненной мне артиллерии так, чтобы обеспечить нашим войскам достаточную поддержку на всех трех направлениях, было задачей нелегкой. Полковник Рыжи помог нам, дополнительно выделив в мое распоряжение 2–й зенитный полк ПВО, а на исходе этого напряженнейшего дня — еще и 61–й зенитный полк.

Не буду пересказывать все события этого памятного дня. Важен основной его итог: дальше южной окраины станционного поселка враг продвинуться не смог.

Лишь один раз немцы прошли несколько дальше, в сторону Братского кладбища, откуда были отброшены к станции, за пределами которой так и не смогли закрепиться. В этом сыграл важную роль вместе с артполком майора Полякова 757–й отдельный минометный дивизион капитана А. Т. Головань.

Дивизионы тяжелых (120–миллиметровых) минометов создавались тогда во всех дивизиях Приморской армии. Наш дивизион, только что сформированный, как раз к 30 декабря был укомплектован людьми, получил боевую технику и боеприпасы. Недоставало, правда, тяги. Но это не помешало ввести дивизион в бой — люди вынесли минометы на огневую позицию на руках. Двенадцать тяжелых минометов, поставленных вдоль стены Братского кладбища, уничтожили своим огнем фашистский батальон.

О том, с каким напряжением действовала в этот день артиллерия, может свидетельствовать такая деталь: одна зенитная батарея М. И. Семенова выпустила по наземным целям полторы тысячи снарядов. Четкость работы артиллерийских частей во всех их звеньях, гибкость штабов были выше всякой похвалы. Едва противник поднимался в очередную атаку, на него обрушивался смертоносный ливень наших снарядов. Заслон из огня и металла не подпустил врага и 30 декабря к батарее Воробьева на высоте 60.

В декабрьском штурме Севастополя назревал кризис— противник начинал выдыхаться. Но и наши силы были на пределе. Чрезвычайную опасность представляла та последняя попытка врага прорвать нашу оборону, которую он, судя по всем данным, намеревался предпринять 31 декабря.

Провал этой попытки предопределил мощный огневой контрудар, которым в решающий день декабрьской битвы за Севастополь упредила действия неприятеля артиллерия оборонительного района. Севастопольцы завершали 1941 год и начинали 1942–й переходом в контратаки. Наши части выбили немцев со станции Мекензиевы Горы, вернули себе Камышлы (Дальнее) и Бельбек, отбросили противника назад на ряде других участках фронта.

До последнего снаряда

Успешное отражение декабрьского штурма и происшедшая в те же дни высадка советских войск на Керченском полуострове, которая резко изменила в нашу пользу общую обстановку в Крыму, обеспечили защитникам Севастополя довольно длительный период относительного затишья. Мы получили возможность заняться дальнейшим укреплением своей обороны.

На северном участке это было особенно важно, так как часть укрепленных позиций мы в декабре утратили. Командование оборонительного района признало также необходимым изменить границу между третьим и четвертым секторами и произвести некоторую перегруппировку сил.

В нашем секторе оборонялись теперь две стрелковые дивизии — 95–я и прибывшая из второго сектора 172–я дивизия полковника И. А. Ласкина. 95–й дивизии была отведена левая полоса сектора, упиравшаяся флангом в море.

Еще в последних числах декабря, когда генерал-майор В. Ф. Воробьев получил другое назначение, в командование нашей дивизией вступил полковник Александр Григорьевич Капитохин. Он был участником гражданской войны, а потом долгие годы находился на ответственной гражданской работе и пришел к нам в дивизию из запаса в дни обороны Одессы. До конца декабря он командовал 161–м стрелковым полком, который передал теперь бывшему своему начальнику штаба майору Ивану Петровичу Дацко.

Произошли после декабря и другие перестановки. Капитана Дьякончука взяли от нас для руководства подготовкой младших лейтенантов на организованных в Севастополе ускоренных курсах, и 241–й полк принял от него комбриг Дворкин, немолодой уже человек, призванный из запаса. Майор Белюга, командовавший еще с Одессы 90–м полком, был тяжело ранен, и его заменил подполковник Смышляев.

Дивизия наша основательно пополнилась как людьми, так и вооружением. Мы построили много новых дотов, создали систему противотанковых опорных пунктов. К апрелю каждая батарея дивизионной артиллерии имела кроме основной по две–три запасные позиции. Перед всеми позициями — это мы сделали, исходя из опыта декабрьских боев, — были вырыты метрах в трехстах окопы для размещения пехоты на случай отхода ее к батарее.

Военком дивизии старший батальонный комиссар Алексей Петрович Гордеев и начальник политотдела батальонный комиссар Ставинога многое делали для того, чтобы в эти довольно спокойные по сравнению с ноябрем и декабрем месяцы полнее удовлетворялись духовные запросы бойцов. В усадьбе совхоза имени Софьи Перовской заработал дивизионный клуб. Здесь читались лекции, демонстрировались кинокартины, устраивались концерты и литературные вечера. Коллективы художественной самодеятельности выступали и на позициях.

В мае стало ясно, что затишью под Севастополем приходит конец. И не так оно кончалось, как думалось нам, когда мы надеялись, что сможем вслед за войсками Крымского фронта, действовавшими на Керченском полуострове, перейти в наступление… После того как враг вновь овладел Керчью, уже не подлежало сомнению, что в ближайшее время он обрушится на Севастополь.

21 мая на командном пункте полковника И. А. Ласкина собрались командиры и комиссары дивизий и полков нашего сектора, начальники штабов, начарты. К нам приехали командарм И. Е. Петров, член Военного совета армии дивизионный комиссар И. Ф. Чухнов и командующий артиллерией Н. К. Рыжи, недавно ставший генерал–майором.

— На повестке дня нашего совещания, — негромко, но с какой‑то подчеркнутой значительностью начал Иван Ефимович Петров, — стоит один вопрос: создавшаяся обстановка и наши задачи.

Прямо и откровенно говорил командующий о том, что мы находимся накануне решающих боев за Севастополь, в которых не можем рассчитывать теперь ни на какую помощь со стороны суши, и потому должны полагаться в основном на самих себя. Он подчеркивал, что времени для подготовки к отпору врагу остается совсем немного:

— Наша авиаразведка уже зафиксировала колонны немецких танков и пехоты в пути с Керченского полуострова к Севастополю. Надо полагать, что на подтягивание сил немцам понадобится еще дней десять…

Дивизионный комиссар И. Ф. Чухнов посвятил свое выступление подготовке наших людей к ожидающим их новым грозным боевым испытаниям.

Итак, мы стали приводить все в окончательную боевую готовность. В первой линии обороны находились 161–й стрелковый полк — на левом фланге и 90–й — на правом. 241–й полк располагался за 90–м, во втором эшелоне. Что касается артиллерии, то дивизия располагала в основном теми же батареями, что и раньше, но по новой организации они были сведены в один полк трехдивизионного состава, который возглавлял майор Александр Васильевич Филиппович. А майор П. И. Поляков стал начальником артиллерии 386–й дивизии, оборонявшейся в другом секторе (на этом посту Павел Иванович пал смертью храбрых в июньских боях). Нашими противотанковыми батареями по–прежнему командовал Н. Н. Ромодин, теперь уже майор.

Свой главный удар враг направил утром 7 июня против частей, занимавших оборону на стыке двух секторов северного направления. Со стороны третьего сектора это была 79–я курсантская стрелковая бригада полковника А. С. Потапова, со стороны нашего сектора— правофланговый полк дивизии Ивана Андреевича Ласкина.

Некоторое время спустя мы получили тревожное донесение: у стыка секторов противник вклинился в нашу оборону на 500–700 метров. С разрешения коменданта сектора А. Г. Капитохина я переключил большую часть своей артиллерии на поддержку дивизии Ласкина и ее правого соседа. В это время атаки немцев в полосе нашей дивизии отражались успешно.

Рассвет 8 июня мы с Александром Григорьевичем Капитохиным встретили на наблюдательном пункте.

— Сегодня, очевидно, будет тяжелее и нашим полкам, — сказал, помню, я командиру дивизии, думая при этом о тех двух полках, которые занимали первую линию обороны.

В этот, второй, день июньского штурма противник действительно атаковал и нашу дивизию крупными силами пехоты и танков, поддерживаемыми артиллерией и пикирующими бомбардировщиками. Но большой и опасной неожиданностью явился прорыв немцев на левом фланге 172–й дивизии, в результате чего они оказались в глубине обороны сектора.

На нашем левом фланге, у моря, 161–й полк и в этот день успешно отражал атаки, уничтожая вражескую пехоту перед своим передним краем. Справа, на участке 90–го полка, дело дошло до рукопашной схватки в траншеях, но прорвавшиеся туда фашистские автоматчики были перебитьгГ'А тем временем немцы углубляли прорыв справа от нас, и это стало определять всю обстановку. Вступил в соприкосновение с противником наш полк второго эшелона, который пришлось срочно повернуть фронтом на восток. Враг оказался в непосредственной близости к огневым позициям дивизионной артиллерии.

Затем немцы овладели станцией Мекензиевы Горы. Справа от нас действовала теперь уже 345–я дивизия подполковника Н. О. Гузя — она была введена в бой из резерва на смену дивизии И. А. Ласкина, понесшей очень большие потери. События развивались быстро, гораздо быстрее, чем в декабре. При общем перевесе в силах, который обеспечил себе под Севастополем враг, особенно ощутимым было его господство в воздухе — немцы пробивали себе путь массированными ударами бомбардировщиков.

11 июня командование Приморской армии сделало попытку срезать вражеский клин контрударами с двух направлений. Наша дивизия участвовала в них своим 90–м полком и, конечно, артиллерией. Снарядов мы израсходовали много, но результаты свелись к тому, что немцев удалось лишь несколько задержать. С 12 июня противник стал направлять все свои удары нам во фланг, и это означало, что он задался целью отрезать 95–ю дивизию на Северной стороне.

Многочасовые бомбежки обрушились на высоту 60, на поддерживавшие нас батареи береговой обороны. Те, кому доводилось в эти дни взглянуть на наш сектор с Суздальской горы или Малахова кургана, говорили, что все пространство от Бельбекской долины до Северной бухты окутывалось клубящимися дымом и пылью, за которыми не было видно земли, и это казалось похожим на извержение громадного вулкана.

Но и такие удары врага не могли сломить стойкость бойцов. Геройски, до последней возможности держалась на своих рубежах пехота. Ее самоотверженно поддерживали артиллеристы. В ночь на 13 июня пришлось организовывать спасательные работы, подобные тем, какие проводятся после сильных землетрясений. Это было на участке первого батальона 241–го полка. Там рота, которую немцы, нанеся ей уже большие потери, все‑таки никак не могли выбить с занимаемого рубежа, оказалась засыпанной в окопах: вокруг разорвалось множество крупных бомб и снарядов… Некоторых заваленных землей бойцов удалось спасти.

Буквально до последнего человека сражалась на своей высоте 365–я батарея зенитчиков. 800 бомб сбросила фашистская авиация на батарею капитана М. В. Матушенко, но она, практически, совсем не пострадала и по–прежнему поддерживала полки своим огнем.

Мой НП помещался теперь на колокольне Братского кладбища. Утром 13 июня я, как обычно, был там. Запищал зуммер полевого телефона, и я услышал в трубке голос Александра Григорьевича Капитохина:

— Есть интересные новости. Зайдите ко мне!

В землянке комдива был начальник оперативного отделения штаба майор Иван Акимович Чистяков, в недавнем прошлом возглавлявший дивизионную разведку и продолжавший уделять ей особое внимание. На столе лежала развернутая немецкая карта.

— Это принесли ночью разведчики, — пояснил командир дивизии. — Карта найдена у убитого офицера. Тут все основные сведения о наступлении, которое угрожает нам завтра. Давайте подумаем, как упредить врага.

На карту были нанесены полоса наступления и боевой порядок немецкого полка. Конечной целью данного наступления являлся захват Братского кладбища. Точно было обозначено исходное положение для атаки — лощина северо–восточнее высоты 42.7.

— Да, тут представляется случай разгромить врага на исходной позиции, — сказал я и изложил соображения, как можно сделать это силами минометного дивизиона, одной гаубичной батареи и еще некоторых подразделений.

Комдив одобрил эти соображения. Мы с майором Яковлевым быстро разработали детальный план, и начальник штаба отправился с ним в части.

Тот день памятен мне еще одним вызовом к командиру дивизии. Когда я пришел к нему, там уже находились комиссар и начальник политотдела.

— Читайте! — торжественно произнес полковник Капитохин, протягивая лист бумаги с машинописным текстом.

Сверху стояли фамилии вице–адмирала Ф. С. Октябрьского и генерал–майора И. Е. Петрова: им это было адресовано. Но я прежде всего обратил внимание на подпись внизу: «И. Сталин». Потом стал читать текст:

«Горячо приветствую доблестных защитников Севастополя — красноармейцев, краснофлотцев, командиров и комиссаров, мужественно отстаивающих каждую пядь советской земли и наносящих потери немецким захватчикам и их румынским прихвостням.

Самоотверженная борьба севастопольцев служит примером для всей Красной Армии и советского народа.

Уверен, что славные защитники Севастополя с достоинством и честью выполнят свой долг перед Родиной».

— Это ко многому обязывает, — задумчиво сказал комиссар Алексей Петрович Гордеев. — Очень ко многому.

Такое обращение Верховного Главнокомандующего к бойцам и командирам, сражавшимся на каком‑то конкретном участке, сравнительно небольшом в общих масштабах громадного советско–германского фронта, было действительно необычным. Я не мог припомнить другого подобного послания. Мы все восприняли его с большим волнением. Это была очень высокая оценка партией, Родиной всего, что сделали севастопольцы до сих пор. И вместе с тем как бы напоминание, что наша борьба с врагом, ставшая в последнее время особенно трудной, по–прежнему, а может быть, даже еще больше нужна и важна.

Еще до вечера нам было доставлено из города это приветствие, отпечатанное типографским способом. В окопах его встретили восторженно.

Следующей ночью разведчики убедились, что немецкий полк в самом деле занимает обозначенное на карте исходное положение для атаки. И рано утром я с особенным удовольствием подал привычную команду «Огонь!». До наших позиций донеслись вопли фашистов, попавших под массированный огневой налет…

Наступление, назначенное противником на нашем участке на 14 июня, было сорвано. Разведчики, посетившие в следующую ночь район, где фашисты сосредоточивались для атаки, рассказывали, что вся лощина устлана трупами. По документам, взятым на убитых, было установлено, что разгромлен пехотный полк 73–й немецкой дивизии.

А день спустя, 16 июня, противник приступил к решительному штурму позиций нашей дивизии. Он потеснил наш 90–й полк. Тяжелая обстановка создалась в районе 30–й береговой батареи. Для усиления этого узла сопротивления, который вот–вот мог стать маленьким изолированным плацдармом, я направил противотанковую батарею старшего лейтенанта И. И. Агафонова.

Усилившийся нажим противника совпал для нас с началом острого недостатка боеприпасов. То, что было накоплено на батареях, мы израсходовали, а со складов поступало все меньше и меньше снарядов. Приходилось ограничиваться в основном стрельбой прямой наводкой. Особенно экономно расходовался оставшийся небольшой запас выстрелов на береговых батареях.

С 17 июня только против нашей, уже очень ослабленной, дивизии наступали три неприятельские. Из‑за больших потерь у нас не хватало людей для поддержания сплошного фронта, и мы переходили к обороне отдельных высот и опорных пунктов. И все же атаки фашистов отражались. Не смея подняться во весь рост, гитлеровцы ползли к нашим позициям на животе…

В Севастополе все смотрели на стойкость и мужество как на самое естественное и нормальное поведение человека. Но эти дни были полны невиданного массового героизма бойцов, командиров.

Управляя огнем своих орудий прямо с позиции, пал командир батареи старший лейтенант Миронов. Командование принял младший политрук Шевченко, и батарея продолжала вести огонь по фашистским танкам. Потом был убит и он, но батарея не умолкла. Не умолкла даже тогда, когда на огневой позиции осталось в живых два человека!

А противотанковая батарея старшего лейтенанта Куценко, где было в строю тоже лишь несколько человек, заставила поспешно отходить вражеские бронетранспортеры.

Не могу не привести один пример того, как вели себя люди, принадлежавшие к самым что ни на есть тыловым подразделениям. Это было на медпункте третьего батальона 90–го полка, где скопилось много раненых, тревожно ждавших ночи, когда их могли эвакуировать. На кухне медпункта раздался вдруг истошный крик, а затем несколько выстрелов. Прибежавшие медработники увидели на полу убитого немца, а рядом стоял повар Балабуха с немецким автоматом в руках: нахальный гитлеровец как‑то пробрался на кухню, а не растерявшийся повар успел плеснуть ему в лицо горячим борщом, после чего завладел оружием незваного гостя…

В районе Учкуевки погиб командир 2–й батареи полка Филипповича старший лейтенант Коппелист, на подступах к Братскому кладбищу — командир 8–й батареи Гореленко… Но батареи продолжали действовать. С 17 июня управление артиллерией осуществлялось по радио. Отражать вражеские атаки в районе Братского кладбища помогала артиллерия второго и третьего секторов.

18 июня перестал существовать как артиллерийское подразделение дивизион капитана И. Д. Крыжко— окончательно иссякли боеприпасы. Это был замечательный артиллерист, талантливый организатор огневого боя. Выпустив по врагу последний снаряд, он встал со своими бойцами в строй сражающейся пехоты.

А в ночь на 19–е, когда штаб дивизии уже перебрался из района Братского кладбища в Инженерную бухту, артснабженцы неожиданно доставили нам для еще действовавших батарей несколько больше снарядов, чем в предыдущие дни. И очень кстати, потому что бои на Северной стороне стали еще ожесточеннее. Наш первый артдивизион вместе с зенитчиками уничтожил до двух батальонов пехоты, подбил четыре немецких танка и пять орудий. Вновь нанесла большой урон противнику батарея капитана Матушенко. Опять хорошо помогли нам и артиллеристы других секторов.

Мы не имели уже связи с отрезанной врагом 30–й батареей капитана Александера. И вот пришел оттуда связной. Как пробрался через расположение противника этот матрос, трудно было даже представить. Тяжело раненного, его доставили на медпункт батальона. Моряк вскоре лишился сознания, но перед этим повторил несколько раз:

— Передайте генералу Петрову — батарейцы умрут, но батарею не сдадут… Поняли? Не сдадут!.. Связи нет — меня послали, чтоб было известно…

В ночь на 21 июня части 95–й дивизии переправились по приказу командования на южный берег Северной бухты. Небольшие группы бойцов оставались еще двое суток в Инженерной бухте, в Михайловском, Нахимовском и Константиновском равелинах. Затем эвакуировались на южный берег и они.

Последнюю из этих групп, державшуюся до утра 24 июня в Константиновском равелине, возглавлял командир 161–го полка майор Иван Петрович Дацко. Под его командованием гарнизон равелина, состоявший из нескольких десятков армейцев и моряков, стойко отражая вражеские атаки, не давал противнику и теперь свободно хозяйничать на Северной стороне.

Тем временем остатки стрелковых подразделений дивизии были сведены на Корабельной стороне в один батальон. Он стал именоваться 1–м батальоном 90–го стрелкового полка, а комиссар полка И. Л. Кадашевич принял командование. Бойцы 57–го артполка встали в общий строй с личным оружием. Батальону были приданы пять уцелевших противотанковых орудий. Их расчетами по–прежнему командовал майор Ромодин.

И бои продолжались. Батальон сражался у Инкермана, на плато между верховьями Килен–балки и Докового оврага, у Зеленой горы… Бойцы и командиры из 95–й стрелковой дивизии были и в числе тех, кто вплоть до 12 июля 1942 года держался у бухты Ново-Казачья, что зовется в народе Голубым заливом. Здесь горел последний очаг сопротивления на севастопольском плацдарме…

Моя служба в 95–й Молдавской стрелковой дивизии закончилась вместе с обороной Севастополя. Но дивизия, возрожденная в июле — августе того же 1942 года, еще сказала свое слово в новых битвах Великой Отечественной войны.

Она сражалась в составе 62–й армии под Сталинградом, а потом на Курской дуге, форсировала Днепр, участвовала в освобождении Украины, Белоруссии, Прибалтики, Польши, штурмовала Берлин… Она стала гвардейской, и три ордена украсили ее Знамя.

Генерал–лейтенант Е. И. ЖИДИЛОВ

ПЛЕЧОМ К ПЛЕЧУ С ПРИМОРЦАМИ

С боями через горы

Наперерез нашей колонне мчится по степной дороге зеленая «эмка». Она словно убегает от поднятого ею облака густой серой пыли. А облако не отстает и, кажется, вот–вот скроет, поглотит машину.

Опередив нас у перекрестка дорог, «эмка» вдруг остановилась, резко взвизгнув тормозами. И как только ветер отнес в сторону пыль, я увидел впереди высокого генерала в пенсне.

Выскочив из своей машины, спешу ему навстречу. Хочу представиться, но генерал упреждает меня вопросом:

— Вы полковник Жидилов?

— Так точно, командир седьмой бригады морской пехоты полковник Жидилов.

Генерала я вижу впервые и недоумеваю, откуда он меня знает. А он как будто и не сомневался, что часть, остановленная им, могла быть только 7–й морской бригадой, а полковник во флотской форме — только Жидиловым.

— Я командующий Приморской армией Петров, — продолжает генерал. — Вы переходите в мое распоряжение.

С усталого, небритого лица смотрят на меня из‑за толстых стекол пенсне строгие, какие‑то пронизывающие серые глаза. Говорит генерал немного в нос, а после каждой фразы, как бы подтверждая сказанное, кивает головой и почему‑то подмигивает (потом я узнал, что это у Ивана Ефимовича Петрова давнишний нервный тик).

— Что с вами стряслось, полковник? — спрашивает он, заметив на моем реглане следы крови.

— Неожиданно встретился с немцами и еле выбрался из неприятного положения.

— Как же это было?

Коротко рассказываю, как мы с шофером Сафроновым по пути на новый командный пункт врезались у разъезда Княжевичи (Яркое) в колонну немецкой мотопехоты. Спасла только лихость не растерявшегося водителя. Фашисты гнались за нами, открыли огонь из автоматов, пулеметов и даже из пушек. Пули изрешетили кузов машины, а одна попала мне в руку…

— Хорошо, что легко отделались, — усмехнулся командующий, и его строгие глаза потеплели. — Давайте‑ка вашу карту и докладывайте обстановку.

Вынимаю из планшетки одноверстку Крыма. Петров снимает и передает адъютанту фуражку. Светлые волосы потными прядями спадают на его высокий лоб. Командарм протирает пенсне и ориентирует карту. Вслушиваясь в мой доклад, он прямо на карте пишет синим карандашом:

«Командиру 7 БМП полковнику Жидилову.

Вверенной Вам бригаде к утру 31 октября занять рубеж Княжевичи, Старые Лезы, перехватывая дороги, идущие от Саки. 510–й и 565–й артполки к утру 31 октября выйдут на рубеж Софиевка.

Генерал–майор Петров. 16 ч. 45 м.».

— Артполки, которые я указал, будут поддерживать вашу бригаду, — поясняет он. — Желаю успеха, полковник Жидилов!

И зеленая «эмка» скрывается в клубах пыли.

Я начинаю прикидывать в уме план выполнения приказа. А перед глазами все еще стоит так внезапно появившийся генерал. Вот, значит, какой он, командующий Приморской армией. Мы виделись лишь несколько минут, но я как‑то сразу почувствовал не только величайшее доверие к нему, но и глубокую симпатию. Бывает так, что первая встреча с человеком, до того совсем незнакомым, приводит к установлению большого взаимопонимания, внутреннего контакта. Мне кажется, именно так получилось тогда у меня с Иваном Ефимовичем Петровым.

Под натиском превосходящих сил 11–й немецкой армии наши войска 26 октября 1941 года оставили позиции в районе Воронцовки. 51–я армия отходила на Керчь, а Приморская — на Севастополь.

Встреча с командармом Петровым, происшедшая в крымской степи 30 октября, внесла ясность в положение нашей бригады. Только что переброшенная из Севастополя на поддержку войскам, действовавшим на севере Крыма, она двигалась обратно рядом с частями Приморской армии, но все же самостоятельно. Задача, возложенная теперь на бригаду, состояла в том, чтобы, прикрывая дороги на Симферополь, задержать продвижение немцев на юг и тем самым помочь приморцам оторваться от противника, скорее выйти к. Севастополю.

…Батальоны занимают позиции в новом районе обороны! А мы с комиссаром бригады Николаем Евдокимовичем Ехлаковым и начальником штаба Владимиром Сергеевичем Илларионовым устроились на вершине небольшого кургана, где развернут бригадный наблюдательный пункт. Еще до наступления темноты к нам присоединился присланный штабом приморцев майор Хаханов — представитель поддерживающей нас артиллерии.

— Измучились красноармейцы, облепили пушки… — рассказывает Хаханов о событиях последних дней. — Тракторы и так еле тянут, а сгонять людей жалко. Как появятся самолеты — они врассыпную по степи. А потом опять собираются, будто стая галок на дерево… Ничего нет хуже отступления!..

Майор тяжело вздыхает.

— Завтра жди фрицев под Симферополем, — задумчиво говорит Ехлаков. — Ночью‑то не пойдут. А потому можно и нам часика два–три поспать…

Поспать и в самом деле надо — все мы утомлены двухдневным маршем. Заворачиваемся в плащ–палатки, и на кургане наступает тишина. Только слышится монотонное пиликанье цикад, да изредка подает голос перепел. В стороне Сарабуза (Гвардейское) стоит зловещее красное зарево, — очевидно, над городком летчиков.

Глядя на это зарево, я вновь и вновь думаю о том, как ошеломляюще резко изменилась за последние двое суток вся обстановка в Крыму, и пытаюсь представить дальнейшее развитие событий. Путь наших войск — вдоль железной дороги до Симферополя, а дальше через горы к Севастополю и Феодосии — это тяжелый путь. Прибрежная полоса западного Крыма, удобная в такую сухую погоду для передвижения войск с любой техникой, осталась в стороне. Этой полосой воспользовался противник, и он, конечно, будет стараться опередить наши части…

Забрезжил рассвет. Мои соседи отмахиваются во сне от появившихся мух и натягивают на головы плащ–палатки. Но вот километрах в трех от нас — в той стороне, где стоит третий батальон майора Мальцева, раздаются пулеметные очереди.

— Поспать не дадут, — ворчит проснувшийся Ехлаков.

— Что там у Мальцева? — кричу я вниз связистам.

Подполковник Илларионов кубарем скатывается с кургана и через две минуты докладывает:

— Боевое охранение третьего батальона обнаружило в деревне Тулат несколько немецких броневиков и машин. Какая‑то подозрительная возня наблюдается в соседней деревне Джабанак. Мальцев считает, что там разведка противника, и окружает деревню своей первой ротой…

Направление — опасное. Появление здесь немцев, вероятно, означает, что они уже пытаются выйти к Симферополю. «Надо спешить к Мальцеву», — решаю я.

— Вы оставайтесь на НП, — приказываю уже на ходу начальнику штаба. — Связь со мною через Мальцева.

Комиссар Ехлаков поскакал в другую сторону—к селению Авель (Крымское). Там наш второй батальон, а дальше, на правом фланге бригады, — пятый.

Пока я доехал до Мальцева, на отлогой высоте южнее Джабанака (Аркадиевка) появились пять немецких танков. Они часто останавливаются, водят башнями из стороны в сторону и снова ползут вперед. На НП батальона — тревожная настороженность. Какую цель видят сейчас танки? Успеют ли наши артиллеристы открыть огонь с выгодной дистанции? Мальцев то смотрит в бинокль на танки, то оглядывается на позицию батареи.

— Пора же!.. Пора… Чего ждут? — волнуется он.

Я тоже волнуюсь, но не хочу показывать этого и говорю комбату подчеркнуто спокойно:

— Не опоздают. Там у нас опытные артиллеристы.

Словно в подтверждение моих слов, воздух разрывает первый орудийный выстрел. Что‑то блеснуло у головного танка. А после второго выстрела его охватило огнем и дымом. Четыре остальных танка поворачивают обратно. Головной так и остался на месте — горит…

— Огонь ведет из первого орудия помощник командира взвода Каплун! — докладывает повеселевший Мальцев.

Вскоре поступает донесение о том, что в деревне Тулат первая рота батальона уничтожила десять вражеских разведчиков и захватила автомашину, два мотоцикла, пулемет, автоматы.

Немцы попытались было продвинуться на левом фланге батальона, но наши артиллеристы и минометчики отогнали их, и фашисты повернули на Булганак (Кольчугино). В это время второй и пятый батальоны отбивают атаку целого немецкого полка. Врагу не удается прорваться и там. Путь на Симферополь в этот день остается для него закрытым.

Возвращаюсь от Мальцева на бригадный НП, на курган. Отсюда удобно следить и за передним краем нашей подвижной обороны и за тем, что делается дальше. На западе замечаем колонну немецких машин— идут от города Саки в сторону Ивановки. Колонна растянулась на несколько километров.

— Завидная цель, не правда ли, артиллерист? — подзадориваю лежащего рядом майора Хаханова.

— Да, цель прекрасная, — соглашается он.

— Так что же? Стреляйте!..

— Подождать надо, далековато еще…

— Ну вот, теперь уже ближе! Давай!..

— Цель очень растянута. Нет смысла бросать такие снаряды…

Руки так и чесались ударить по этой колонне. А армейский артиллерист лишь посматривал на нее да тяжело вздыхал. Огня на колонну он так и не вызвал.

Несколько месяцев спустя, в Севастополе, я вновь встретился с Хахановым— он опять оказался на нашем НП в качестве представителя поддерживающей артиллерии.

— Будете поддерживать нас, как в октябре под Симферополем? — спросил я.

— Нет, теперь по–настоящему, — улыбнулся майор. И признался: — Тогда у меня было всего четыре снаряда. Приходилось беречь на случай самообороны…

Задним числом я понял, какую выдержку должен был проявить этот артиллерист на кургане в крымской степи.

Противник был задержан пока под Симферополем. Но вдоль побережья он шел на Севастополь, и воспрепятствовать этому мы не могли. Только у Николаевки, в десяти километрах севернее Качи, передовые немецкие части остановил огонь флотских береговых батарей старшего лейтенанта Заики и капитана Матушенко. Но об этом нам стало известно значительно позже.

К вечеру 31 октября бои на нашем участке стихли. Мы смогли осмотреться, проверить личный состав. Тревожило длительное отсутствие сведений о пятом батальоне— уже много часов с ним не было связи.

В тылу бригады — сплошной поток колхозного скота, угоняемого на восток. Далеко по степи разносится хриплое мычание коров, блеяние овец. Невольно думалось: не напрасно ли их гонят, успеют ли эти стада уйти на Керченский полуостров?

— Связь! Связь! — услышал я вдруг радостные возгласы начальника штаба. — Связь со штабом Приморской армии! — тут же уточнил он.

— Быстрее передайте им обстановку перед фронтом бригады, — приказываю Илларионову.

— Есть, товарищ комбриг! — Владимир Сергеевич скрывается в палатке связистов.

В 22 часа начальник штаба доложил мне радиограмму командарма: «Бригаде сосредоточиться в районе Старые Лезы и продвигаться к Севастополю по маршруту Булганак, Ханышкой».

Только вчера встретились с генералом Петровым. Вчера же к нам прибыл майор от командующего артиллерией армии. И вновь убеждаемся, что штаб Приморской не упускает нас из виду. От этого чувствуешь себя бодрее, увереннее.

Но батальоны никак не удается собрать. Нет не только пятого, но и второго. Посылаем людей на поиск во все стороны — и безрезультатно.

— Трудно им было под Княжевичами, много крови пролито там, — говорит Ехлаков, который побывал в этих батальонах утром, а сейчас вернулся из других подразделений. — Но Дьячков и Черногубов должны пройти, — успокаивает комиссар сам себя. — Люди опытные, сообразительные…

На сердце тяжело. Бои в степном Крыму только начались, а уже два батальона из пяти оторвались, и неизвестно, что сейчас с ними. Не возвращается и начальник медслужбы бригады майор Мармерштейн, который был послан на правый фланг с санитарными машинами для эвакуации раненых.

До Старых Лез (Скворцово) остается 17 километров. Будем там в 2 часа ночи. Потом повернем под прямым углом на юг и двинем степными дорогами к Севастополю.

Там пойдут места, знакомые по выездам на охоту. Сколько с ними связано хороших воспоминаний!.. Лежишь, бывало, под копной соломы и дышишь не надышишься запахами чебреца, полыни, мяты. Слышно, как куропатка прокурлычет, как вскрикнет зайчишка. А то пойдут интересные рассказы… И не заметишь, как пролетит ночь, потянет предрассветной прохладой, в низинах сгустится туман. Чуть из‑за гор выглянет первый луч солнца — ты уж на ногах, ружье наизготовку. И начинаешь потаптывать вокруг кустиков да по стерне, пока не вылетит из‑под ног сонная перепелка…

— Товарищ комбриг, радиограмма! — возвращает меня к действительности голос начальника оперчасти штаба лейтенанта Сажнева.

Подсвечивая фонариком, читаю: «В связи с новой обстановкой маршрут движения изменить. Вам следовать форсированным маршем по маршруту Атман, южная окраина Симферополя и далее в район Саблы. Учесть возможность действий противника, занимающего район Булганак. По этому маршруту впереди вас идет 25–я дивизия. 5–й стрелковый батальон, участвовавший в бою под Княжевичи, мною встречен на ст. (неразборчиво) и направлен в Сарабуз для дальнейшего следования в район совхоза «Свобода» северо-восточнее Симферополя. Мой КП в дер. Шумхай. Бригаде в район Саблы выйти к утру 1.11.41. Петров».

Вовремя пришла радиограмма! Круто поворачиваем на обратный курс. И нет времени и возможности немедленно объяснить всему личному составу, почему это делается.

Вскоре ко мне подбегает возбужденный инструктор политотдела.

— Товарищ полковник, почему мы повернули назад? Столько прошли!.. Надо же на Севастополь…

— Именно на Севастополь, — отвечаю ему, — но только новым маршрутом. Успокойтесь сами и разъясните матросам: таково решение командования. Обстановка на войне меняется очень часто. Главная задача сейчас — сохранить силы и вернуться в Севастополь.

Потом выяснилось, что всю эту ночь мы маневрировали, по существу, в тылу противника, однако он никак на это не реагировал. Фашисты вообще избегают активных боевых действий ночью, жмутся в темноте к охраняемым населенным пунктам. Для нас же ночь никогда не была препятствием. Но все‑таки приходится пожалеть, что мы недостаточно тренировались в ночных действиях — сейчас это сказывается.

На рассвете подошли к селению Атман (Зольное). До Саблы (Партизанское) — 20 километров. Сделали привал у перекрестка дорог, и вдруг я увидел сидящего на камне полковника. Он в кубанке, с небольшой черной бородкой. Да это же Осипов, старый знакомый!

— Приветствую вас, Яков Иванович!

Он поднял голову, устало улыбнулся.

Еще полгода назад я встречался с Осиповым как с командиром Одесского военного порта, а по званию — интендантом 1 ранга. Яков Иванович был, казалось, прирожденным флотским хозяйственником, безупречно знавшим все, что относится к снабжению и базовому обслуживанию кораблей. Он очень любил свое беспокойное дело. Но трудно было предположить, что он сможет стать незаурядным командиром стрелкового полка.

Незаурядным был и сам этот полк, созданный из моряков, которые добровольцами пошли сражаться на сушу. Он отличился под Одессой своей стойкостью.

Полк, переименованный затем в 1330–й стрелковый, понес большие потери в коротких, но жарких боях на севере Крыма…

— Тяжело нам пришлось в эти дни, Евгений Иванович, — промолвил Осипов.

Он не был расположен рассказывать о подробностях, и я не стал расспрашивать. А больше мы с Яковом Ивановичем уже не встретились. На следующий день, 2 ноября, полковник Осипов, старый русский матрос, участник Октября и гражданской войны, пал в неравной схватке с фашистами под Симферополем.

Выясняется, что немецкие войска обошли Симферополь с юго–запада и, выйдя к Бахчисараю, окончательно перерезали шоссе на Севастополь. Переход в Саблы становится сложным. У деревни Чистенькая наша колонна попадает под артиллерийский и минометный обстрел.

Впереди совсем открытый участок пути между селением Ягмурцы (Фонтаны) и спуском в долину у Саблы. Но другой дороги нет, и надо проскочить здесь. Как назло, опять забарахлил мотор моей подбитой «эмки». Приходится преодолевать обстреливаемый участок бегом.

— Посмотрите на это чудо! — кричит мне на бегу, оказавшийся рядом начарт бригады полковник Кольницкий. Он показывает на движущийся невдалеке трактор. И впрямь диковинка: в кабине никого нет, а трактор идет себе куда надо. Оказалось, что водитель тягача краснофлотец Георгий Любченко шагал сбоку, прикрываясь машиной, как щитом, от осколков мин.

Но чудо чудом, а мины нас догоняют. По полю мечется военфельдшер Кето Хомерики. Ей, как всегда, хочется помочь всем сразу, а мины рвутся уже совсем близко от нее самой.

— Кето, за мной! — кричу ей и показываю ближайшую укрытую лощинку. Едва успеваем перемахнуть через бугор, как там, где мы только что были, разрывается целая серия мин. Можно считать, что избежали верной гибели.

В лощине собираются и все раненые. Их человек двадцать.

За Ягмурцами попадаем словно в иной мир. Степной Крым переходит в кряжистый горный массив, изрезанный извилистыми долинами, ручьями, руслами высохших речек.

Немцы все еще обстреливают нас. Как надоедливые мухи, жужжат осколки мин. Правда, теперь они не причиняют нам особого вреда — враг наугад бьет по дорогам и ущельям, а мы движемся под обрывами крутых скал.

Но вдобавок к минам нет–нет да и затрещит автоматная очередь. Надо все‑таки избавиться от преследующих нас фашистских молодчиков. И как обычно, среди наших матросов находится немало охотников выполнить задачу, требующую смелости и сноровки.

— Разрешите, товарищ командир, проучить этих прохвостов, — просит моряк в лихо сдвинутой на затылок бескозырке.

— Вы кто такой? — строго спрашиваю его.

— Наводчик первого орудия Ермаков Василий.

— А как проучите?

— Да уж дозвольте, товарищ полковник!

— Ладно, действуйте!

— Хлопцы, за мной! — подзывает Ермаков товарищей. Трое моряков скрываются в зарослях. Через несколько минут автоматные очереди смолкают.

— Поймали! — кричит запыхавшийся Ермаков, появляясь из кустов.

— Так где же он? — спрашивает, растопырив руки, Ехлаков. Комиссару нужны вещественные доказательства.

— Нэма, порешили на мисти, у кустах, бо сопротивлявся, — поясняет один из краснофлотцев. — А вот рацию, автомат та якие‑то бумаги прихватылы…

— Спасибо вам, товарищи, за службу! —благодарю я матросов. — А это все передайте в штаб, пусть разберутся.

Деревни Саблы достигаем только к вечеру. Большое татарское селение словно вымерло. От тех немногих жителей, которые попались нам на глаза, не удается ничего толком узнать об обстановке в окрестностях.

Сравнительно большое здание школы занимаем под перевязочный пункт. Военврач 3 ранга Анна Яковлевна Полисская принимает энергичные меры к тому, чтобы всех раненых — а их уже 60 —сделать транспортабельными.

Полисская — жена нашего начмеда Александра Марковича Мармерштейна. Теперь она исполняет служебные обязанности мужа, о судьбе которого нам ничего не известно. Мармерштейн остался с батальонами, которые, судя по всему, попали в окружение. Там и начальник штаба Илларионов…

Рано утром 2 ноября возобновляем марш. Связи со штабом армии больше нет, и общая обстановка довольно неясная. По–видимому, наши части где‑то впереди, мы идем замыкающими. А за плоскогорьем растекаются фашистские войска. Они устремились к Севастополю и, надо полагать, — также на Южный берег Крыма, по автомобильной дороге. Но сюда, в предгорья, проникают пока лишь группы разведчиков.

Дальнейший маршрут прокладываем по труднопроходимым горным дорогам. Трое суток тащим по ним нашу технику, пробираясь в Коккозскую долину.

Перевалив через первый отрог Крымского хребта, спускаемся к селению Коуш (Шелковичное). Около него наша конная разведка, возглавляемая инструктором политотдела старшим политруком Родиным, обнаружила группу гитлеровцев на трех танкетках и мотоциклах. Конники атаковали врага так неожиданно, что фашисты разбежались, бросив две танкетки и два мотоцикла. Танкетки оказались набитыми награбленным имуществом местных жителей.

Коуш — украинское село. Встретили нас радушно, стараясь помочь чем только можно. Несколько работниц совхоза упрашивают взять их с собой.

— В санчасть, — спрашиваю, — пойдете?

— С большой любовью пойдем, милые вы наши! Только не оставляйте нас фашистам!..

Пятнадцать работниц, вступившие здесь в ряды нашей морской бригады, стали отличными санитарками и проявили большое мужество в боях за Севастополь.

В одном месте за Коушем дорога оказалась непроходимой для тракторов, автомашин и артиллерии.

— Подорвать скалы и расчистить путь! — приказываю инженеру бригады капитану Еремину.

— Но нас могут обнаружить фашисты… — сомневается инженер.

— Другого выхода все равно нет. А пока разберутся, что и где гремит, мы пройдем. Взрывайте!

Несколько взрывов позволили протащить дальше всю технику.

Всего нам предстояло перевалить через три отрога Главного Крымского хребта — Яйлы. Отроги разделяются реками, стекающими с гор. Первый — между Альмой и Качей — мы уже пересекли. Теперь форсируем второй отрог — между Качей и Бельбеком. Он шире первого и не так крут, и мы сравнительно легко взбираемся на водораздел.

Утром 5 ноября оказываемся в лощине, густо заросшей садами. На деревьях сохранилась еще листва, окрашенная в причудливые цвета осени — то пурпурная, то светло–желтая, то фиолетовая. Среди листьев видны крупные плоды айвы. Не собраны еще и грецкие орехи.

И такая кругом тишина, будто вовсе нет войны. На минарете показался муэдзин и, воздев руки к небу, прокричал своим правоверным призыв на молитву. От приземистых саклей тянутся в безоблачную высь струйки дыма. Взметая желтую пыль, идет стадо овец. Позванивает колокольчик на шее жирного барана. Маленький пастушонок, давая нам дорогу, гонит отару в боковую улочку.

Селение Биюк–Узенбаш (Счастливое) стоит километрах в двенадцати от шоссе Бахчисарай — Ялта. На окраине делаем привал у тихо журчащего Бельбека. Наши продовольственные запасы кончаются. Обходимся супом из мясных консервов.

В боевой обстановке отдых часто прерывается чем-нибудь непредвиденным. Так и сейчас. Со стороны Коккоз (Соколиное) послышались вдруг пулеметные очереди. Стреляют довольно далеко, но по лощине звуки доносятся очень отчетливо.

Что там, впереди, пока неясно. Но появление немцев в Коккозской долине вполне возможно: тут проходит большая дорога из Бахчисарая, уже занятого гитлеровцами, на Алушту и Ялту.

Через два часа достигаем селения Гавро (Отрадное). Еще издали видно, что здесь остановились какие‑то части Приморской армии. Приблизившись, замечаем у крайних домиков группу командиров. Среди них два генерала. Один, кряжистый и широколицый, сильно жестикулируя и время от времени поправляя сдвинутую на затылок папаху, что‑то говорит другому, худощавому и почти черному от загара. А тот всматривается туда, откуда продолжают доноситься выстрелы.

Мы с Ехлаковым подходим и представляемся.

— Очень кстати вы подоспели, — говорит кряжистый генерал. — Я командир Чапаевской дивизии Коломиец. А это командир девяносто пятой дивизии генерал Воробьев. Будем пробиваться на Ялту, — продолжает Коломиец, — но выйти на Ялтинское шоссе, как видите, мешают немцы. Они — в Фоти–Сала и Ени–Сала. Оттуда и бьют из минометов и пулеметов. Сильно обстреливается развилка дорог, где нам нужно пройти, чтобы повернуть на Коккозы…

— Я понял вас, — отвечаю генералу.

— Чем вы располагаете? — спрашивает Коломиец.

Докладываю, что имеем немного 120- и 107–миллиметровых мин, сотни две 76–миллиметровых снарядов. Плюс к этому огонь стрелкового батальона.

— Прекрасно, — резюмирует Коломиец и поручает подавить минометы противника на двух высотах северо-западнее Ени–Сала.

Подразделения бригады быстро занимают огневые позиции. Вместе с артиллеристами приморцев, у которых тоже мало боеприпасов, подавляем немецкие батареи. Так осуществилось на пути к Севастополю первое непосредственное боевое взаимодействие 7–й бригады морской пехоты с частями Приморской армии.

В сумерках входим в Коккозы. Теперь путь на Ялту открыт, и вряд ли немцы осмелятся преследовать нас ночью. Но все‑таки я решаю, что основной боевой состав бригады — отряд в 700 человек — поведу и дальше через горы. А артиллерию и минометы, а также бригадные тылы, включая транспорт с ранеными, отправляю с приморцами по шоссе через Ялту. Эту часть бригады возглавил комиссар Н. Е. Ехлаков. Наш начальник политотдела Александр Митрофанович Ищенко находился в четвертом батальоне капитана Гегешидзе, который прикрывал отходившие войска и должен был затем самостоятельно идти на Алушту.

Преодолеваем последний, самый трудный, горный отрог — между реками Бельбек и Черная. Идем ночь, день и еще ночь. Только утром 7 ноября перед нами открылась Байдарская долина — широкая, еще зеленая, с тремя курганами–богатырями. Здесь — последний большой привал.

Река Черная разлилась после дождей и так бурлит, что не перейдешь. Ни мостов, ни переправочных средств нет. Выручает наш конный взвод. Он быстро перевозит весь отряд на другой берег, к селению Биюк–Мускомия (Широкое).

Захожу в сельсовет. Председатель–женщина снимает со стен портреты руководителей партии и правительства.

— Что вы делаете?

— Как что? Немцы в семи километрах. Надо спрятать от них, сохранить.

— Давайте портреты сюда!

Краснофлотцы выносят портреты на улицу, укрепляют на здании школы. Здесь мы и провели митинг, посвященный 24–й годовщине Великого Октября.

8 ноября, еще в полной темноте, Николай Евдокимович Ехлаков встретил нас у знакомых казарм бывшего зенитного училища на Корабельной стороне Севастополя.

— Получен приказ командующего Севастопольским оборонительным районом, — сообщает он, не давая мне прийти в себя.

— Погоди с приказом, — отмахиваюсь я. — Вот высплюсь, тогда будем читать.

— Нет, брат, спать тебе сейчас не придется — скоро машины придут!

— Какие еще машины?

— Да вот же приказ, из него все поймешь.

В приказе говорилось:

«7–й бригаде морской пехоты к 8 часам 8 ноября сосредоточиться в районе безымянной высоты, что в 2 километрах восточнее хутора Мекензи № 2, с задачей уничтожить прорвавшегося в этом направлении противника, восстановить положение на участке 3–го морского полка, заняв рубеж высота 200.3, Черкез–Кермен, безымянная высота 1 километр севернее Черкез–Кермена. Переброску бригады в район сосредоточения провести на автомашинах, которые будут выделены оборонительным районом».

— С корабля на бал!.. — вырвалось у меня.

Был уже четвертый час утра. Чтобы к восьми прибыть на место, следовало выехать в шесть.

Скоро 60 грузовиков — на всю бригаду — выстроились во дворе училища. Моросил мелкий осенний дождь. Краснофлотцы молча рассаживались по машинам. Раздражала темнота, но подсветить нельзя — фронт совсем близко.

На Мекензиевых горах

В конце XVIII века русский адмирал по фамилии Мекензи обосновался со своей флотилией в восточной части Ахтиарской бухты — ныне Северная бухта Севастополя. Служебные береговые постройки — мастерские, склады, маяки, казармы для матросов и жилье самого адмирала разместились у ближайших к бухте высот. И получили эти высоты название — Мекензиевы горы.

Они густо заросли дубняком, грабинником, кизилом. По склонам петляют узкие лесные дороги, ведущие к хуторам, к Черкез–Кермену, в долину Кара–Кобя, к селениям Камышлы (Дальнее) и Заланкой (Холмовка). Невдалеке — железнодорожная станция.

Все это очень близко от Севастополя. В августе — сентябре, когда на низеньких деревцах кизила поспевают красные кисло–сладкие ягоды, севастопольцы отправляются по воскресеньям на Мекензиевы горы целыми семьями. Варенье и наливки из здешнего кизила не уступают вишневым. А охотников привлекают вальдшнепы, которые ранней осенью останавливаются тут на две-три недели, чтобы набраться сил для дальнейшего полета на юг.

Теперь лесные угодья Мекензиевых гор стали ареной жестоких боев. В этих диковатых местах, изрезанных во всех направлениях балками и почти лишенных хороших ориентиров, происходят первые схватки битвы за Севастополь.

В небольшом деревянном домике на Мекензиевых горах я встретился, как со старыми знакомыми, с генералами Петровым и Коломийцем.

Трофим Калинович Коломиец, оставаясь командиром 25–й Чапаевской дивизии, стал комендантом третьего сектора обороны Севастополя, куда входит и наша бригада. Но он здесь тоже первый день и еще с трудом ориентируется на местности.

— Помогите своим морякам, третьему морскому полку Гусарова, — говорит мне Коломиец. — Целая дивизия фашистов забралась на эти горы. Гусаров вторые сутки отбивается, а они все прут и прут. А отходить отсюда никак нельзя—-откроем немцам путь на Инкерман. Точно определите с полковником Гусаровым передний край обороны, сменяйте его полк и выбивайте фашистов из Черкез–Кермена. Правый ваш сосед, — Коломиец показывает по карте, — отдельный батальон морской пехоты полковника Костышина, он держит гору Кара–Кобя. А левее — моя дивизия, — Трофим Калинович произносит это с подчеркиванием, хлопнув себя ладонью по широкой груди. — Сюда, на этот вот хутор, нацелилась пятидесятая дивизия немцев, а слева нам угрожает сто тридцать вторая…

Иван Ефимович Петров внимательно слушает Коломийца, кивая головой.

— Вас поддержат корабельная и береговая артиллерия, — добавляет командарм.

— По Черкез–Кермену огонь будет вести тридцатая батарея, — уточняет присутствующий здесь же командующий береговой обороной флота генерал–майор Петр Алексеевич Моргунов, — а по Заланкою—крейсер «Червона Украина».

— Тогда уж мы рванем, Евгений! — радуется Николай Евдокимович Ехлаков. Его не смущает присутствие старших начальников, и он реагирует на все, что мы сейчас узнаём, со свойственной ему непосредственностью. Впрочем, вся обстановка этой встречи отличается простотой и сердечностью. О многом говорит и то, что командующий армией дает нам указания не из штаба, а прямо тут, на передовой.

На предварительное планирование нашей контратаки и детальную организацию взаимодействия времени нет. Надо, что называется, брать за руку командиров батальонов и выводить на передний край. На КП коменданта сектора были вместе со мною и комиссаром также начальник штаба бригады, начальник артиллерии, комбаты Гегешидзе и Мальцев. Свою задачу они понимают теперь с полуслова. Четвертому батальону капитана Гегешидзе предстоит наступать в первом эшелоне. За ним, уступом влево, пойдет третий батальон майора Мальцева.

Занимаем командный пункт 3–го морского полка. У полковника Гусарова и его начальника штаба подполковника Харичева измученный вид. Петр Васильевич Харичев — давнишний мой друг. Уже несколько лет мы оба служим в Севастопольском гарнизоне. В свое время он сменил меня в должности помощника начальника Военно–морского училища береговой обороны имени ЛКСМУ. И вот вновь скрещиваются наши военные дороги.

— Желаю успеха, Евгений Иванович! — крепко жмет мне руку Харичев перед тем как отправиться в тыл.

— Пусть отдохнут, а мы тут повоюем! — басит Ехлаков. Он сбрасывает с себя снаряжение, как будто пришел домой. — Ну‑ка, связисты, вызывайте четвертый батальон!

Связь работает. Командиры и комиссары батальонов—на своих местах. Атака назначается на 15 часов.

За некоторое время до нее к нам на КП прибыл генерал Коломиец. Трофиму Калиновичу не сидится на месте, хочется везде побывать, все самому посмотреть и проверить.

— Как готовность, полковник?

— Все на исходных рубежах, ждут сигнала.

Внезапно вблизи КП начинают рваться мины. Я тяну генерала за рукав в землянку. Отставший от нас адъютант Коломийиа лейтенант Дубинин задерживается наверху. Падает еше одна мина, и мы слышим чей‑то возглас: «Лейтенанта убило!»

Выскакиваем из убежища.

— Друг ты мой, как же ты так? — горестно склоняется Трофим Калинович над бездыханным уже Дубининым.

Наступает час контратаки. За высотами, там, где начинается море, открывает огонь береговая артиллерия. У Заланкоя и Черкез–Кермена (Крепкое) загремели разрывы первых снарядов.

Батальон Гегешидзе двинулся к высоте 137.5, прикрывающей хутор Мекензия № 2. Но немцы успели поставить на высоте множество пулеметов. Это настоящая «пулеметная горка», и она встречает атакующих ливнем огня. Матросам приходится залечь. Раненые отползают назад.

— Бейте по высоте! — неистово кричит Гегешидзе в телефонную трубку.

А наши мины ложатся не там, где надо, — за высотой… Оказывается, корректировщик, высланный перед атакой в передовую роту, убит. Командир минометного дивизиона старший лейтенант Волошанович сам выдвигается вперед с телефоном. Мины начинают рваться на переднем скате высоты.

— Здорово! — восхищается Гегешидзе. — Прямо по пулеметным гнездам! Прибавь, прибавь, Волошанович!..

Грянуло «ура», и на «пулеметную горку» пошла одиннадцатая рота. Ее повел, увлекая матросов все выше и выше, батальонный комиссар Шеломков из политотдела бригады. И фашисты не выдержали краснофлотского натиска, отошли.

— Высота наша! — рапортует Гегешидзе.

Я уже у него в батальоне. Идем с ним на только что отбитую у немцев горку. Навстречу несут на импровизированных носилках из двух винтовок и плащ–палатки смертельно раненного Шеломкова.

— Кричали ему: «Стой, ложись!», —оправдывается политрук роты Василий Дудник, — а он все впереди и впереди, уж больно настойчивый…

К вечеру бригада овладела первой линией немецких окопов и на других участках. Но развить успех не удается — нет резервов. Генерал Коломиец ничем не может помочь: крупные силы фашистов угрожают левому флангу его дивизии.

Ночью ко мне на КП явился сосед справа — полковник Василий Андреевич Костышин. Полковник он флотский, но Полевой устав знает: правый сосед устанавливает связь с левым.

Василий Андреевич—тоже мой сослуживец по училищу береговой обороны, где он был известен как неутомимый и несколько педантичный поборник воинского порядка. Кое‑кто недолюбливал его за строгость и особенно за склонность организовывать всякие авральные работы. Зато учебно–техническая база была им создана образцовая. А на войне ему выпала честь командовать батальоном, сформированным из курсантов училища.

Костышин похудел и осунулся, но, как всегда, подтянут. Войдя в землянку, одернул шинель и встал навытяжку. Приглашаю его присесть к столику, и Василий Андреевич начинает свой обстоятельный доклад:

— Гора Кара–Кобя господствует над одноименной долиной. Разведка батальона освещает всю долину…

— Спасибо, Василий Андреевич, — говорю я, выслушав его до конца. — За правый фланг я спокоен. С утра начнем активные действия. Поддерживайте нас.

— Курсанты не подведут, Евгений Иванович!

Костышин подобрал из офицеров училища отменных помощников. Ротами в курсантском батальоне командуют полковник Корнейчук, капитаны Компанеец и Сабуров. Батальон участвует в боях с первых чисел ноября — сперва под Бахчисараем, а теперь здесь, на Мекензиевых.

Комендант сектора требует тщательно вести разведку перед нашим фронтом. Выручают в этом отношении опытные бригадные разведчики старший лейтенант Иван Павликов и старшина 1–й статьи Андрей Хорунжий. Они со своими помощниками искусно разузнают расположение подразделений и огневых средств противника, за хватывают «языков». Нередко приносят и трофейное оружие. Особенно ценны для нас автоматы, которых пока еще нет на снабжении.

Бои становятся все более упорными. Но несмотря на все попытки противника выбить нас с занимаемых рубежей, мы удерживаем их прочно.

— Говорил я вам — остановим, и остановили! — резюмирует Трофим Калинович Коломиец при очередной нашей встрече, расхаживая по тесной комнатке своего КП. — Но фашисты производят перегруппировку, подтягивают резервы. Готовьтесь, Жидилов, к новым атакам врага. А пополнения дать не могу, — Коломиец замахал обеими руками, словно упреждая еще не высказанную мною просьбу. — И на третий морской полк не рассчитывайте. Он нужен нам во втором эшелоне.

Это было 11 ноября. А на рассвете 12–го немцы атаковали наши позиции у хутора Мекензия.

— Противник начал артиллерийский обстрел, — первым из комбатов доложил Гегешидзе. Аркадий Спиридонович старается говорить в трубку четко и неторопливо, но усилившийся грузинский акцент в его речи выдает волнение капитана.

Что начался обстрел, слышим и мы. Землянка вздрагивает от частых и сильных разрывов. Я спешу к Гегешидзе — его батальон на самом ответственном участке. Едва успеваю выйти из землянки, как меня возвращает голос телефониста: «Комбрига к телефону!» На проводе — генерал Коломиец.

— Не отступать ни на шаг! —грозно предупреждает он. — Сейчас вызовем поддержку корабельной артиллерии.

На батальонном КП капитана Гегешидзе уже нет— он в одиннадцатой роте, на «пулеметной горке».

— Там большие потери. Убит комиссар батальона Лешаков, — докладывает встретивший меня начальник штаба старший лейтенант Матвиенко.

Денек выдался горячий. Атаки противника следуют одна за другой. Стоит такой треск и грохот, что на передовой невозможно подавать команды — никто ничего не услышит. Слова все чаще заменяет личный пример командира, коммуниста или просто передового бойца.

«Пулеметная горка» остается нашей, но немцы подступили к ней вплотную. До них так близко, что малейший шорох на нашем переднем крае вызывает огонь.

Гегешидзе сам организует в одиннадцатой роте оборону на предстоящую ночь.

На рассвете враг попытался прорвать нашу оборону на стыке батальона Мальцева с правым флангом Чапаевской дивизии. Но, встретив дружный огонь чапаевцев и наших моряков, немцы откатились.

Проходит еще несколько дней, и бои на Мекензиевых горах стихают. Не добились фашисты успеха ни на нашем, ни на других участках севастопольского фронта.

Нашу бригаду отводят в резерв командующего Приморской армией. Позиции передаем прежнему хозяину — 3–му морскому полку, который за это время отдохнул и доукомплектовался. Батальон майора Мальцева оставляют пока в третьем секторе.

— Это еще зачем? — возмущается Ехлаков. — Да я пойду к командующему флотом!

— Думаю, что это делается с его ведома, — успокаиваю я комиссара. — А потом просто неудобно поднимать сейчас такие вопросы. Считай, что тут наш батальон нужнее.

И Ехлаков, хоть и не согласен с этим, умолкает.

Под пронизывающим норд–остом идем к Инкерману. Впереди — передышка, и это, конечно, приятно, но уходить с обжитых позиций все‑таки немножко грустно. За две недели привыкли к третьему сектору, подружились с соседями, хорошо разместили в инкерманских штольнях свои тылы, наладили связь… На новом месте все надо будет делать заново.

«Глухой, неведомой тайгою…» — запевает Николай Евдокимович Ехлаков свою любимую. — Подтягивай, командир!..

Но мне сегодня что‑то не поется. Наш уход с Мекензиевых гор как бы подводит итог октябрьским и ноябрьским боям бригады в Крыму. И должно быть, поэтому вновь встают перед глазами товарищи, которых уже нет с нами.

А потеряли мы многих. Я уже говорил о политработниках Лешакове и Шеломкове. Погибли и другие замечательные люди, ветераны бригады — начальник штаба Илларионов, заместитель начальника политотдела Сергеев, начмед Мармерштейн, начальник связи Бекетов и командир роты связистов старший лейтенант Белозерцев. Не вышли из окружения наши славные комбаты Владимир Николаевич Черногубов и Михаил Павлович Дьячков, а с ними и многие их бойцы (только небольшие группы моряков из этих батальонов добрались до Севастополя и вернулись в бригаду).

И сколько еще имен надо прибавить к этому списку потерь!

Вся бригада знала никогда не унывавшего заряжающего минометной батареи Федорченко. Закладывая в ствол мину, он любил приговаривать: «Гитлеру в печенку, Антонеске в селезенку!» Эта присказка, должно быть, выражала непоколебимую его уверенность в том, что в конце концов советские мины, снаряды и бомбы обязательно настигнут всех гитлеров и антонесок. Самую трудную боевую работу Федорченко делал весело, вдохновенно. Минометчики любили его шутки–прибаутки и, глядя на него, заражались неиссякаемой бодростью.

Мы поднялись на Инкерманские высоты, и взгляду открылась картина, понемногу развеявшая мое минорное настроение. Перед нами раскинулся во всем своем торжественном величии Севастополь. С заросших лесом Мекензиевых гор мы его не видели, а теперь словно зачарованные смотрели на город, террасами сбегающий от Исторического бульвара и Малахова кургана к широким бухтам. По их глади скользнул пробившийся вдруг сквозь тучи луч солнца, и весь город стал еще прекраснее.

И радостно было сознавать, что он выстоял, отразив первые вражеские удары, и что в этом помогли ему также и мы.

Второй сектор обороны

Итак, мы в резерве командующего армией. Бригада занимает западные скаты Сапун–горы и Хомутову балку с Максимовой дачей. Это тылы второго сектора обороны, ограниченного справа Ялтинским шоссе, а слева — долинами Инкерманской и Кара–Кобя.

Бригаде предстоит пополниться и привести в норму боевую организацию. Нужно разобраться с кадрами, произвести необходимые перестановки, выбрать руководящие партийные органы — они сильно поредели в боях.' Насущно необходимо наладить боевую учебу. Ведь взводами у нас командуют не лейтенанты, а сержанты. Их надо поучить хотя бы с месяц. На месяц и рассчитываем программу бригадных курсов командиров взводов. Но разработан и сокращенный вариант — на три недели.

Возглавляет второй сектор командир 172–й стрелковой дивизии полковник Иван Андреевич Ласкин. К нашему появлению здесь он отнесся весьма благожелательно. С краснофлотцами 7–й бригады Ласкин уже встречался на Ишуньских позициях и знает, на что они способны.

— Присматривайтесь, изучайте наш сектор, готовьтесь к активным действиям, — сказал мне Иван Андреевич, улыбчиво щуря живые светлые глаза. Он в меховой безрукавке, в галифе защитного цвета, хромовые сапоги начищены до блеска.

Военком 172–й дивизии полковой комиссар Петр Ефимович Солонцов расспрашивает Ехлакова о состоянии партийной и комсомольской организаций бригады.

Во втором секторе есть и другие флотские части — 2–й морской полк майора Тарана, 1–й Севастопольский стрелковый полк, которым командует полковник Горпищенко.

— Морячки у нас подбираются неплохие! — говорит Ласкин.

— Только маленько подучиться надо, — вставляет Ехлаков.

— Да в разведку походить, чтоб поближе познакомиться с супостатом, — добавляю я.

— Одобряю, одобряю, — соглашается Ласкин. — Пока в резерве, всем этим и займитесь.

— Как у вас со снабжением? — интересуется начальник тыла 172–й дивизии полковник Александр Иванович Находкин.

— Наш интендант Будяков уже развернулся, — хвалится Ехлаков. — Так что помощи пока не требуется.

— Приятно иметь дело с такими частями, — потирает руки Находкин. Ему уже за пятьдесят, но он подтянут, сухощав. И какой это интереснейший человек! В первую мировую войну был летчиком, хорошо помнит Нестерова, Уточкина. В гражданскую служил в кавалерии, участвовал в освобождении Крыма от Врангеля. Сейчас пошел воевать добровольцем…

— Хороший тут народ! — подытоживает Ехлаков впечатление от первой встречи с новыми начальниками и соседями.

В бригаду назначен начальником штаба майор Кернер, участник обороны Одессы. Он горячо берется за организацию боевого управления и учебы, за сколачивание подразделений разведки, и мы быстро находим с ним общий язык.

Декабрь стоит морозный, снежный. Раньше я и не знал, что в Крыму бывают такие холода. Всем командирам приходится заботиться о том, как обогреть людей. Осторожно топим печурки в землянках. Хозяйственники добывают, не без помощи городских властей, ватники, теплые портянки, сапоги. Начальник тыла Приморской армии Алексей Петрович Ермилов выделил нам некоторое количество теплой одежды из своих запасов.

— Вы у меня на одном счету с приморцами, не подумайте, что зажимаю, — говорил он, выразительно шевеля густыми, сросшимися на переносице бровями.

Противник на всем севастопольском фронте притих. Лишь освещает свой передний край ракетами, постреливает по ночам из дежурных пулеметов и автоматов, да изредка ведет беспокоящий артогонь. Наши войска, не оставаясь в долгу, обстреливают позиции разведанных батарей и вражеские командные пункты.

А мы учимся… Сшили разведчикам белые халаты из простыней, и краснофлотцы целыми ночами ползают — пока у себя в тылу — по чистому белому снегу. К утру вваливаются раскрасневшиеся в курные землянки и спят до обеда.

Отношение к учебе — самое серьезное. Наблюдатели, обозначающие противника, придираются ко всякой мелочи: то винтовки чернеют на белом фоне, то выделяются руки или сапоги. Недостатки берутся на учет и устраняются к следующему учению.

Но вот тренировкам приходит конец — нам приказано принять участок 2–го морского полка. Сам полк включается в состав бригады, а его командир майор Таран становится моим заместителем по строевой части.

Николая Николаевича Тарана я знаю давно. Знакомы мне и командиры батальонов его полка — капитан А. А. Бондаренко и майор Ф. И. Запорощенко. Народ это боевой, уже воевали под Николаевом и Очаковом.

Командный пункт Тарана — под самой горой Гасфорта, на которой находится старое Итальянское кладбище— один из грозных «памятников» захватчикам, посягавшим на Севастополь в прошлом веке. От КП до переднего края — всего 200 метров…

— Зато я вижу свой передний край, и никакой снаряд меня не достанет: тут мертвое пространство, — объясняет Таран преимущества такой позиции.

— Так‑то оно так, — говорю я. — Командиру с телефоном можно быть и здесь. А вот управление надо бы отнести назад, на Федюхины высоты.

— Подождем, — советует Ехлаков, — может, удастся фронт отодвинуть на уставное расстояние от КП…

— Можно и подождать, — соглашаюсь я. Начальник штаба тоже не возражает против того, чтобы остаться здесь.

Передний край Таран сдал, а я принял, совершив, как положено, личный его обход.

— Теперь будем принимать противника, — шучу я.

— А как? — совершенно серьезно спрашивает Николай Николаевич.

— Да вот пошлем капитана Харитонова с ротой и начнем приемку.

— Понятно. Только описание противника у меня неточное.

— Ничего, уточним. Недаром же столько тренировались.

Выход за передний край усиленной роты, выделенной в разведку, назначается на 2 часа ночи 15 декабря. Комбат Харитонов лично руководил подготовкой роты и сам с нею пошел. Там, куда ушла рота, сперва совсем тихо. Но вот донеслись автоматные и пулеметные очереди. Слышатся разрывы гранат, заработали минометы…

«Продвинулись на 200 метров, захватили пленного», — доносит Харитонов. А немцы уже взбудоражились перед нашим фронтом так, что только успевай засекать их огневые точки. Это нам и нужно!

Вклинившись в расположение противника, разведрота к утру закрепилась на северо–восточных скатах горы Гасфорта и в лощине между нею и горой Телеграфная. Немцы изо всех сил стараются выбить ее оттуда, ведут интенсивный минометный и пулеметный огонь. Людям Харитонова пришлось залечь и не двигаться весь день. Только к вечеру удалось продвинуть вперед две другие роты.

Считая эту разведку боем успешной, мы, однако, ни 15, ни 16 декабря еще не знали ближайших намерений противника. Между тем наши и его действия оказались в какой‑то мере встречными. Шла своего рода разминка перед схваткой главных сил, которая завязалась очень скоро.

Рано утром 17 декабря весь фронт под Севастополем огласился гулом и грохотом канонады. Со свистом прорезая морозный воздух, тяжелые снаряды проносятся над нами и рвутся позади, в глубине обороны.

Все мы в землянке, разбуженные этим громом, какие‑то мгновения молчим, соображая, что же, собственно, происходит. Разобраться в обстановке помогают артиллерийские наблюдатели.

— Открыла огонь тяжелая батарея у Сухой речки, — докладывает один.

— Вижу вспышки батарей в районе Алсу, — доносит Другой.

— Бьют шестиствольные минометы от деревни Кучки! — кричит в телефонную трубку третий.

Противный скрежет шестиствольных — от него будто выворачивает внутренности — знаком всем. И уже ясно, что это не какой‑то там случайный переполох, когда застрочит вдруг пулемет, откроет огонь одна–другая батарея, а потом все стихает. Громыханье вражеской артиллерии все нарастает, а разрывы снарядов постепенно продвигаются из глубины обороны к переднему краю.

Но вот как‑то по–особому вздрогнула под ногами земля и волной прокатился тяжелый гул.

— Наши открыли огонь, — улыбнулся мрачный до того начарт Альфонс Янович Кольницкий. Старый береговой артиллерист, он сразу узнал свою батарею.

Заговорили и тяжелые орудия артиллерийского полка приморцев.

— Побухают, побухают немцы, да и двинут… — комментирует Ехлаков. — Как там у Бондаренко? Ну‑ка, телефонист!..

Капитан Бондаренко командует первым батальоном бывшего 2–го морского полка. Его наблюдательный пункт — на кладбищенской часовне, и комбат, конечно, после первых же выстрелов поспешил туда.

— Полезли, полезли во весь рост! — слышу вскоре в трубке его голос. — Сейчас я их угощу!

У Бондаренко всегда под рукой станковый пулемет. Он старый стрелок–спортсмен и, когда начинается бой, просто не может не стрелять сам.

Весь наш передний край ощетинился. Еще темно, и фигуры наступающих фашистов кажутся широкими, расплывчатыми, но пули краснофлотцев находят цель. Первые шеренги гитлеровцев валятся, как снопы, на подступах к нашим окопам.

— У Харитонова тяжело, его обходят справа, — докладывает начальник штаба Кернер, не отрывая от уха телефонную трубку. — Просит помочь.

— Бондаренко, слышишь меня? — распоряжаюсь по другому телефону. — Немедленно атакуй во фланг тех, что обходят Харитонова!

Бондаренко понял задачу с полуслова, и его вторая рота вовремя выручила соседа. Но скоро туго приходится ему самому. Лавина фашистов движется прямо к часовне, и одним батальоном их не остановить.

— Пусть все минометы бьют сюда! — просит Бондаренко.

— Я туда, к нему! — крикнул, схватив свой автомат, Ехлаков. За ним выскакивает из землянки и Таран.

Минометный огонь батареи Волошановича и контратака резервной роты, которую повели комиссар с Тараном, останавливают врага. Но с гребня высоты наши все‑таки отошли. Бондаренко сильно это переживает и заверяет меня, что к вечеру вернет прежние позиции.

— Только помогите мне авиацией. Так хорошо можно хлестануть их на горе «илами». Хотя бы два самолета! — умоляет он.

— Попросим, но особенно на это не рассчитывай. Надейся на свои силы, — отвечаю я.

В этот день действительно надо было обходиться своими силами: внимание командования армии приковано к Северной стороне, где враг наносит главный удар. Там и наш третий батальон майора Мальцева. А батальон капитана Гегешидзе — в полку Горпищенко, в долине Кара–Кобя.

Вечером, когда бой стал стихать, в землянке появился начальник политотдела Александр Митрофанович Ищенко.

— Был в первом батальоне, — сообщает он. И, устало опустившись на скамью у стола, вынимает из нагрудного кармана что‑то завернутое в обрывок газеты. Осторожно разворачивает газету, и мы видим партийный билет, залитый не высохшей еще кровью.

— Это кровь заместителя политрука третьей роты Ивана Личкатого, — тихо говорит Александр Митрофанович. — Командир роты был убит. А немцы наседают. Личкатый вышел вперед, поднял винтовку: «За мной, товарищи!» И краснофлотцы, как один, поднялись в атаку. Фашисты не выдержали, повернули назад. А Личкатый все бежит и бежит впереди роты… Потом, когда уже отогнали гитлеровцев, хватились — где же Иван? Нашли его мертвым. Партбилет пробит пулей. Матросы просили меня сохранить его в память о подвиге коммуниста Личкатого.

18 декабря все началось сызнова. С утра — сильнейшая артподготовка, и опять фашисты прут на нас. Мы отбиваемся в основном успешно. Бондаренко, сдержав свое слово, восстановил утраченные вчера позиции. Ему хорошо помог правый сосед — подразделения 109–й стрелковой дивизии.

Только на участке Харитонова обстановка по–прежнему тревожная. Долго о нем вообще ничего не знаем. Потом на КП появляется начальник штаба батальона старший лейтенант Николай Иванович Хоренко. Он дышит прерывисто, лицо почернело, каска надвинута на лоб. Еще не отдышавшись, докладывает:

— Батальон окружен. Связь не работает. Харитонов просит помощи…

Собираем и даем старшему лейтенанту человек сорок. Немного спустя восстанавливается связь, и я слышу спокойный баритон Валентина Павловича Харитонова:

— Зажали нас здорово. Взвод, который прислали, пока выручил, но положение трудное.

— Держитесь! —больше я ничего не мог ему сказать.

Ночью из батальона поступает короткое донесение:

«Капитан Харитонов и старший лейтенант Хоренко погибли. Вступил в командование батальоном. Замковой».

Замковой — секретарь батальонного партбюро. Положение на этом участке становится критическим, а резервов в бригаде нет. По моей просьбе туда посылают отряд моряков из флотского экипажа (он именуется батальоном, но по численности это в лучшем случае рота) под командованием майора Сонина. С ходу заняв позиции, утраченные остатками нашего батальона, отряд ликвидирует прорыв фашистов на этом участке.

А утром 19–го немцы прорвались было к бригадному КП. Комендантский взвод и взвод разведки отбили атаку.

Вслед за тем полянку перед КП — мы только что вышли на нее из блиндажа — накрыл залп немецкой батареи. Рядом со мною упали замертво начальник штаба Кернер и начхим Левиев. Я отделался ранением и был отправлен в госпиталь — требовалась операция. Во временное командование бригадой вступил Ехлаков.

Тот, третий, день декабрьского штурма был для бригады невероятно тяжелым. Судьба нашего участка фронта висела на волоске.

Ночью бригада получила небольшое подкрепление: командир флотского экипажа собрал последние свои резервы и прислал их нам под командой последнего оставшегося в его распоряжении офицера — начальника строевой части капитана Кузьмы Андреевича Карагодского. Подкрепление было введено в бой все на том же участке первого батальона, где фашисты стремились через горловину между двумя высотами прорваться в Чоргунскую долину. Удайся им это — и создалась бы реальная угроза захвата Инкермана и выхода врага к Северной бухте с востока. Прибывший отряд сделал свое дело — вход в Чоргунскую долину был для немцев закрыт. Но это стоило нам немалых потерь. Пал в бою и храбрый капитан Карагодский.

Жестокие бои продолжались еще несколько дней. Но ни в нашем секторе, ни на главном направлении — на Северной стороне враг не добился решающего успеха. Севастопольцы выстояли! Существенно помогли нам десанты, высадившиеся в последних числах декабря в Керчи и Феодосии: генералу Манштейну пришлось оттянуть часть своих сил от Севастополя на восток Крыма.

Грозные дни Севастополя

После отражения декабрьского штурма под Севастополем наступило некоторое затишье. Но не проходило и дня без мелких стычек, без действий разведчиков, артиллерийских и минометных обстрелов. И все‑таки это затишье. Оно дает возможность осмотреться, подготовиться к новым большим боям.

Вернувшись в январе из госпиталя в бригаду, застаю на переднем крае разгар работ по укреплению наших позиций. Этому уделяют исключительное внимание заместитель командующего оборонительным районом по инженерной части генерал–майор А. Ф. Хренов и начинж Приморской армии полковник Г. П. Кедринский. Работает в Севастополе и группа специалистов по инженерным заграждениям, присланная из Москвы.

Наш бригадный инженер капитан Еремин все ночи занят развозкой железобетонных колпаков для пулеметных гнезд и наблюдательных пунктов. На передовую доставляется много противопехотных и противотанковых мин, колючей проволоки.

— Откуда все это у вас берется? — спрашиваю Еремина.

— Да наш полковник, — он имеет в виду Кедринского, — весь Севастополь мобилизовал на изготовление этих игрушек! Пока, говорит, ночи длинные, не теряйте времени, сажайте эти огурцы, укрепляйте огневые позиции, ройте лисьи норы…

Инженерное оборудование секторов обороны проводится по единому плану. Полковник Кедринский изо дня в день контролирует его выполнение.

Строго проверяют состояние переднего края вышестоящие штабы. Начальник штаба Приморской армии Николай Иванович Крылов рассылает по частям всех своих помощников и сам наведывается, нередко вместе с командармом, то в одно, то в другое соединение.

Полковник Крылов — неизменный и последовательный покровитель всякого рода активных действий.

— Разведка должна быть беспрерывной. Уточняйте расположение огневых точек противника, не давайте ему покоя. И улучшайте, улучшайте свои позиции! — требует он от нас.

Требует настойчиво, неотступно, но всегда тактично, без шума и суеты. Таков стиль работы начальника штаба армии. Однако штабисты соединений его побаиваются: знают, что не простит неряшливости в оперативных документах, неточности сведений о противнике.

Политорганы, пользуясь передышкой на фронте, проводят семинары партийных и комсомольских секретарей, редакторов, агитаторов. В нашу бригаду, как и в другие соединения, часто заглядывают руководящие политработники СОР и армии Н. М. Кулаков, И. Ф. Чухнов, М. Г. Кузнецов, J1. П. Бочаров. Помогают, многое подсказывают, а подчас и ругают за разные упущения.

— Храбрость коммунистов, их пример в бою — это очень важно, но это еще не все, — наставляют нас старшие товарищи. — Нужна продуманная организация повседневной политической работы, глубокая, содержательная пропаганда и агитация.

В Севастополе писатель Леонид Соболев, поэт Сергей Алымов и другие известные литераторы. Они ходят по окопам и блиндажам, собирают материал о героях, пишут рассказы–были, стихи, которые назавтра появляются во флотской или армейской газете.

Приехали артисты из Москвы, шефы из Азербайджана…

В городе, свыкшемся с осадным положением, вновь закипела притихшая было жизнь. Работают предприятия, школы, магазины, ходят трамваи. Секретари горкома партии Борис Алексеевич Борисов и Антонина Алексеевна Сарина, председатель горисполкома Василий Петрович Ефремов через свой актив мобилизуют все население на помощь фронту.

Как много значит уже то, что бойцам обеспечены баня и чистое белье! Всю ночь оживленно на небольшой площади перед городской баней на Корабельной стороне. Подходят и уходят машины с фронтовиками. Лица веселые, задорные. Вполголоса поют песни, шутят. Тут же обнимаются и целуются нечаянно встретившиеся земляки и старые друзья.

Наши тылы делают все возможное, чтобы улучшить быт бойцов и командиров. Забота о тех, кто на передовой, порой просто трогательна.

Я и сам позабыл, что 31 января — мой день рождения. Но кто‑то об этом вспомнил, и рано утром на КП бригады явился незнакомый сержант со свертком в руках.

— Товарищ полковник, это вам от начальника тыла При морской армии!

В свертке — шерстяной костюм защитного цвета. К нему приложено поздравление от командования армии.

Я рассказываю об этом потому, что подобные знаки внимания, проявления товарищеской теплоты и сердечности были особенно дороги в той обстановке.

Мы знали, что впереди—жестокие бои. Затишье первых месяцев 1942 года было предгрозовым.

По крымской земле шествовала яркая южная весна… Еще в феврале появились перед нашими окопами нежные подснежники, в апреле — пахучие фиалки. Буйно зацвели сады. К маю в траве запестрели алые маки. Лица у всех нас стали бронзовыми от загара. Разведчики забыли про свои зимние халаты и обзавелись пестрым одеянием зеленоватого тона, а к шлемам прикрепляют причудливые венки из веток и цветов. Ночи стали короткими — трудно успеть сделать все, что нужно, и разведчики уходят теперь за передний край на двое суток. В первую ночь проникают в расположение противника и потом лежат весь день, а на следующую ночь выполняют задание.

В мае наступило грозное время. Если в конце декабря защитникам Севастополя очень помогли десанты в восточном Крыму, то теперь ликвидация плацдарма на Керченском полуострове резко ухудшила наше положение. Севастопольцы остались в Крыму один на один с многократно превосходящим нас по силе противником. Командование оборонительного района было осведомлено о том, что немцы готовят третий штурм.

В частях и соединениях проводились собрания личного состава, на которых старшие начальники откровенно рассказывали бойцам о сложившейся обстановке. Всех собрать нельзя, и из окопов, с огневых позиций приходили избранные там делегаты.

Состоялось такое делегатское собрание и у нас в бригаде. На него прибыли дивизионные комиссары Н. М. Кулаков и И. Ф. Чухнов, бригадный комиссар М. Г. Кузнецов. Выступавшие краснофлотцы и командиры заверили собравшихся, что морская бригада с честью и до конца выполнит свой долг перед Родиной.

Третий штурм начался 7 июня. Ему предшествовали яростный артиллерийский обстрел и неистовая бомбежка наших позиций.

Под огневой налет, обрушившийся на нашу минометную батарею, попал Николай Евдокимович Ехлаков. Рядом с ним убило комиссара минометчиков старшего политрука Астахова. А Ехлакову раздробило ногу. Его отправили в госпиталь, оттуда — на Большую землю. В должность комиссара бригады вступил начальник политотдела Александр Митрофанович Ищенко.

Вскоре очень тяжелая обстановка сложилась на Северной стороне. Враг вклинился там в нашу оборону и рвался к Северной бухте.

Получаю от командарма Петрова приказ: с двумя батальонами, артиллерийской и минометной батареями переправиться на Северную сторону и, наступая от 30–й береговой батареи, идти на соединение с 79–й бригадой и Чапаевской дивизией, которые частью своих сил пойдут в контратаку нам навстречу. Общая наша задача — отрезать и уничтожить фашистский клин.

Утром 11 июня грузимся в Южной бухте на большую морскую баржу. Еще очень рано, и поэтому пока тихо. Из‑за почерневших разбитых зданий, которые бесформенной громадой возвышаются над бухтой Голландия, прорываются первые лучи солнца. Краснофлотцы вглядываются в приближающийся берег, где вот–вот вновь заговорят орудия и пулеметы.

На полубаке баржи сгрудились разведчики второго батальона. Среди них девушка лет восемнадцати. Пилотка едва держится на ее густых черных волосах, матросская фланелевка плотно облегает плечи и высокую грудь. На фланелевке — орден Красной Звезды и комсомольский значок. Это Ольга Химич, испытанный боевой товарищ разведчиков, участница многих дерзких вылазок.

Не теряя времени, девушка быстро зашивает кому‑то из краснофлотцев разорванный рукав. Проворно действуя иглой, она досадливо отодвигает назад, за спину, мешающий ей сейчас автомат.

— Ну и Оля у нас, мастер на все руки! — благодарит краснофлотец, когда работа окончена.

— Не только на руки, но и на ноги! — вставляет другой. — Она же так танцует, что балерины позавидуют! Спляшем, Оля, пока еще не дошли до берега, а?

Краснофлотцы готовы расступиться, образовать на палубе круг. И гармонист уже тут как тут. Но девушка строго глянула на весельчаков:

— Фронт рядом, кровь льется, а вы «спляшем»!..

И минутная вспышка веселья сменяется привычной суровостью. Все словно сразу вспомнили: сейчас — в бой.

11 и 12 июня мы прорывались через боевые порядки противника, пытаясь соединиться с чапаевцами. Нас переправилось на Северную тысяча человек, а к концу второго дня осталось в строю едва двести. Первоначальный план осуществить так и не удалось. Но по заключению командования бригада задержала на два дня продвижение 22–й немецкой дивизии.

В первый день боев на Северной попал в окружение взвод второго батальона. Тяжело ранило старшину. Над ним склонилась девушка. Ласковые, умелые руки перевязали раненого.

— Голубушка, не оставляй меня, — взмолился старшина.

Девушка — это была Ольга Химич — взвалила раненого на плечи и, пробираясь по кустарнику, вытащила к своим. А сама вернулась к взводу и вместе со всеми отбивалась от наседавших фашистов. Осколками мины девушку смертельно ранило. Ее последние слова были: «Смерть вам, проклятые фашисты!»

Рядом с Олей Химич осколок сразил помощника начальника штаба батальона лейтенанта Георгия Чахаву. Краснофлотцы похоронили их обоих под кустом цветущего шиповника.

— Ты понимаешь, кажется, они любили друг друга, — сокрушенно сказал мне Александр Митрофанович Ищенко. — И вот, такая судьба…

После двухдневных боев на Северной стороне штаб бригады возвратился во второй сектор, к батальонам, оборонявшим теперь Сапун–гору. Во главе наших подразделений на Северной остались капитан Гегешидзе и старший политрук Турулин.

Враг теснит защитников Севастополя. У фашистов много авиации, неограниченное количество бомб, снарядов, мин. А мы расходуем последние наши запасы. Уже нечем стрелять по самолетам.

Наш правый сосед по Сапун–горе — 9–я бригада морской пехоты. Командует ею полковник Н. В. Благовещенский. Бригада недавно прибыла с Большой земли, однако вооружена слабовато, артиллерии не имеет. Мало боевой техники осталось в строю и у нас. Но боевой дух — прежний. Люди сражаются геройски. Никто не щадит себя. Каждый старается, чтобы и последний его патрон, последняя граната разили фашистов. И гитлеровцы — при всем своем численном превосходстве! — нас боятся. Даже мертвых севастопольцев стараются обойти на поле боя стороной…

Наступило 29 июня. Еще затемно враг начал штурм Сапун–горы. Ее склоны в огне, стонет под ногами земля. Отбиваем атаку за атакой. Все сознают — это последний рубеж. Но нас лишь горстка, а к концу дня в строю буквально единицы. И фашисты лезут на гору.

К бригадному наблюдательному пункту у обрыва приближается цепь немецких автоматчиков. Мы с комиссаром Ищенко на НП уже только вдвоем.

— Что будем делать дальше, товарищ генерал? — спрашивает Александр Митрофанович.

Он подчеркнуто величает меня генералом. Это звание присвоено мне совсем недавно. Но тогда бригада еще была бригадой. А теперь.,.

Отстреливаясь, отходим — ничего другого не остается. Место открытое, и на нас с ревом пикируют «Юнкерсы-87», остервенело строча из пулеметов. Как ни странно, но это нас и спасает: автоматчики не решаются к нам приблизиться, боятся своих самолетов… И мы, перебегая от воронки к воронке, в конце концов отрываемся от врага.

Выходим к нашей артиллерийской позиции в Хомутовой балке. Тут стояли четыре 76–миллиметровых орудия. Уцелело лишь одно. У единственной пушки возится один–единственный матрос. Бескозырка на затылке, ворот фланелевки разорван, под нею видна выцветшая от пота и пыли тельняшка.

Не обращая на нас внимания, артиллерист, сурово сжав челюсти, продолжает свое дело. Он и заряжает пушку, и наводит, и стреляет. Орудие ведет огонь по Сапун–горе…

— Где остальные?

— Все здесь, никто не ушел! — отвечает матрос, не скрывая обиды, и обводит рукой вокруг. — Вот они!..

Мне становится стыдно за вопрос, заданный слишком поспешно. Артиллеристы тут — мертвые…

Не сказав друг другу ни слова, мы с Ищенко становимся рядом с краснофлотцем к орудию. Собрали последние семнадцать снарядов и бьем по Сапун–горе.

Зарядив пушку самым последним, краснофлотец зачерпнул бескозыркой песку и высыпал в дуло. Раздался выстрел, пушка невредима… Артиллерист хватает противотанковую гранату.

— Посторонись! — кричит он нам.

Когда развеялись дым и пыль, мы увидели пушку искалеченной. И мы ушли — делать тут было больше нечего.

Я не знал имени этого краснофлотца–артиллериста. Долго была неизвестна мне и его дальнейшая судьба. Нашелся последний артиллерист последней нашей пушки лишь через двадцать лет, когда вышла моя книга «Мы отстаивали Севастополь». Он написал мне из села Михайловка, Днепропетровской области:

«…Так вот, это я стоял у пушки — Коваленко Иван Захарович. Нас тогда осталось трое Живых: командир взвода Колесов, один краснофлотец и я. Краснофлотца тяжело ранило. Он упросил Колесова отнести его в санчасть. Я остался один, а около меня лежали погибшие мои товарищи — Алексей Чубенко, Иван Мазуренко, Михаил Шамрай и Таран, забыл его имя…»

Остатки бригады еще сутки держались на городском обводе. Затем вместе с бойцами других частей отошли на мыс Херсонес…

Те из нас, кто остался в живых и добрался до Большой земли, потом вместе с приморцами сражались за Кавказ. А позже, тоже в одном строю с ними, изгоняли фашистов из Крыма. Бои сроднили нас всех, моряков и пехотинцев. И когда мы встречаемся теперь где бы то ни было, мы встречаемся как самые близкие люди. Потому что такой дружбы, такой спайки, такой самоотверженной взаимной выручки, как под Одессой и Севастополем, мне кажется, не было нигде.

Полковник В. П. САХАРОВ

ГЕРОЯМИ БЫЛИ ВСЕ

Неожиданное назначение

Рано утром 27 февраля 1942 года, когда было |И еще темно, командующий Приморской армией генерал–майор И. Е. Петров с небольшой группой работников оперативного отдела штаба, в которую входил и я, выехал к кордону Мекензи № 1. Здесь, в бывшем домике дорожного мастера, временно развертывался передовой армейский командный пункт.

В тот день войска Крымского фронта предпринимали наступление на Керченском полуострове. Приморская армия проводила частью своих сил вспомогательную наступательную операцию в районе Севастополя с целью улучшения позиций. В основном это касалось 345–й дивизии, которую поддерживала своим правым флангом 79–я курсантская стрелковая бригада. Чтобы быть ближе к войскам, наносящим удар, командарм выехал на передовой КП.

В назначенное время наши части атаковали противника. Сперва все шло довольно успешно. Однако погода не позволила нам применить авиацию, и это скоро стало сказываться: сопротивление врага возрастало.

Около 10 часов позвонил командир 79–й бригады полковник А. С. Потапов. Доложив командарму обстановку, он добавил, что при прямом попадании снаряда в блиндаж смертельно ранен начальник штаба майор Морозов.

Положив трубку, генерал Петров ненадолго задумался, а затем посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Вот что. Поезжайте в бригаду Потапова начальником штаба.

Так состоялось мое внезапное назначение на новую должность.

Расположение 79–й бригады я представлял хорошо, и мне не составило труда через полчаса быть на ее командном пункте.

Уже два месяца, с памятных дней, когда был отбит декабрьский штурм Севастополя, бригада, сыгравшая в его отражении весьма значительную роль, занимала высоты, как бы нависавшие с запада над довольно широкой здесь — около километра — долиной Камышловского оврага. Сегодня она должна была овладеть еще одной тактически важной высотой, с которой просматривались и наш передний край, и вся Бельбекская долина.

По пути в бригаду я размышлял о том, каким окажется мой новый командир. Мне было известно, что он из моряков, воевал под Одессой. Я даже видел его там, но только один раз. Тогда, пять месяцев назад, он был еще майором.

На КП бригады полковника Потапова не оказалось— он находился в первом батальоне, где шел бой. Соединившись с комбригом по телефону, я доложил о своем назначении и прибытии.

— А вы не тот Сахаров из девяносто пятой дивизии, который встречал отряд моряков в Одессе? — спросил Потапов.

Я ответил, что тот самый.

— Значит, мы уже знакомы, — послышалось в трубке. — Оставайтесь на КП и приступайте к своим обязанностям.

После этого я как‑то сразу почувствовал себя в бригаде своим.

Вскоре из первого батальона вернулся военком бригады полковой комиссар И. А. Слесарев. Он был небольшого роста, на вид еще очень молодой. И тоже во флотской форме. «Значит, и комиссар моряк», — отметил я про себя. Впрочем, мне и раньше было известно, что в этой бригаде, хотя она организационно принадлежала к армии, а не к флоту, много командиров и рядовых (как потом выяснилось, треть всего личного состава) —с кораблей и из морских частей. Я не сомневался, что здесь, как и в 8–й бригаде морской пехоты, где мне довелось быть начальником штаба в декабре, армейцы и моряки живут единой боевой семьей.

Иван Андреевич Слесарев тоже воевал под Одессой— комиссаром 3–го полка моряков, который в сентябре высадился у Григорьевки. Слесарев оказался очень общительным и обаятельным человеком. Сразу чувствовалось, как влюблен он и в свою профессию политработника, и в свою бригаду. Комиссару, видно, очень хотелось, чтобы побыстрее полюбил ее и я. Он стал рассказывать, как прибыла бригада в Севастополь в грозный для города день 21 декабря, когда враг рвался к Северной бухте, как своей контратакой отбросила немцев к Бельбеку, создав перелом в боях на главном направлении второго фашистского штурма.

С Алексеем Степановичем Потаповым я увиделся поздно ночью. Коренастый, широкоплечий, он появился на КП в черном бушлате и морской фуражке с «крабом». В Одессе я видел его в плащ–палатке и каске, но мне показалось, что недавний майор, так быстро ставший полковником, теперь вообще выглядит как‑то солиднее независимо от формы. Он уже имел два ордена — Ленина и Красного Знамени. Крупные черты лица говорили о воле и настойчивости. Левую руку Алексей Степанович держал почти неподвижно — последствие тяжелого ранения в одесских боях. Потапов имел свойство казаться в первые минуты знакомства человеком суровым и замкнутым, но потом я убедился, что это впечатление очень обманчиво.

Мы стали обсуждать не особенно утешительные результаты наступления. Высотой 100 подразделения бригады овладели, но потери понесли значительные. А там, где 345–я дивизия наносила главный удар, оказались плохо обеспеченными фланги, и враг вынудил наши части отойти в исходное положение. Поэтому пришлось и нам отвести первый батальон на прежние позиции. На следующий день наши атаки здесь уже не возобновлялись.

Той же ночью я познакомился с работниками штаба бригады. Они пришли из участвовавшего в бою батальона усталые и мрачные, только что пережив гибель своего начальника (майор И. А. Морозов вскоре после ранения умер у них на глазах).

Начальника оперативного отделения в штабе пока не было. Был только помощник начальника — лейтенант Никифоров, оказавшийся исключительно добросовестным и работоспособным офицером. Служил в штабе и еще один Никифоров — майор, начальник разведки. Ему было уже под пятьдесят, а выглядел он и того старше из-за своей седой бородки. Немаловажную роль в маленьком штабном коллективе играл лейтенант Молчанов. Должность его была скромной: заведующий делопроизводством оперативного отделения. По существу же он являлся незаменимым помощником лейтенанта Никифорова, а порой и начальника штаба. Когда на КП не было старших, он узнавал обстановку на переднем крае, составлял оперсводки, руководил офицерами связи. При необходимости его можно было послать и с ответственным поручением в подразделения.

Отношения с новыми подчиненными и боевыми товарищами наладились у меня быстро. Мы стали жить и работать сплоченно, дружно.

Ранней весной на фронте под Севастополем не происходило значительных событий. В своем кругу мы нередко обменивались мыслями о том, как долго придется вот так здесь сидеть.

Положение севастопольского плацдарма было в то время принципиально иным, чем одесского несколько месяцев назад. Там, под Одессой, мы оказались настолько далеко от Большой земли, что не приходилось и надеяться на скорое снятие осады. В Крыму же кроме Севастопольского оборонительного района находился целый наш фронт в составе трех армий на Керченском полуострове. Мы ожидали, что вот–вот наши войска перейдут там в наступление, и в каком‑то месте Крыма мы с ними соединимся. Для этого, казалось, были все основания. Мы мечтали о том, как, может быть очень скоро, будем наступать. А укрепление оборонительных рубежей, хотя этим и приходилось заниматься, не представлялось тогда главным.

Нашим собеседником часто бывал начальник политотдела бригады старший батальонный комиссар Семен Иванович Костяхин. С ним я подружился еще под Одессой, где Костяхин наведывался к нам в дивизию по своей тогдашней должности комиссара бронетанкового отдела армии. Семен Иванович носил очки, за которыми светились живые, умные глаза. Он располагал к себе рассудительностью, уравновешенным характером. И так уж повелось, что, появляясь на командном пункте, обязательно заходил ко мне.

Вопрос о том, к чему готовиться — к наступлению или только к обороне, стал ясным уже в марте. После того как несколько попыток войск Крымского фронта начать наступление с Керченского полуострова оказались неудачными, мы поняли: снятие осады с Севастополя оттягивается. И следовательно, создание непреодолимой для врага обороны становилось самым главным.

В двадцатых числах марта наши позиции осматривала специальная комиссия штаба армии с участием представителей соседних соединений. Проверялись и передний край, и оборона на всю глубину, фиксировалось, что сделано и что еще надо сделать. Результаты докладывались Военному совету.

Казалось бы, дело обычное. Везде войска, как только переходят к обороне, копают окопы и ходы сообщения, устанавливают различные заграждения. Но под Севастополем строительство даже самых обычных оборонительных сооружений было делом особым, требовавшим от людей поистине самоотверженного труда. Грунт здесь невероятно тяжелый, неподатливый. По высотам над Камышловским оврагом нам пришлось пробивать траншеи в почти сплошном каменном массиве. А никакой техники, кроме кирки, лома, молота да лопаты у нас не было. Кирка и лопата значили не меньше, чем автомат и карабин; с ними шли на работу, как в бой. И мне хочется вспомнить добрым словом практических организаторов всех работ по укреплению позиций бригады — старательного и беспокойного начальника нашей инженерной службы подполковника А. И. Кузина, командира саперной роты старшего лейтенанта А. С. Яковлева.

30 марта мы получили приказ по Приморской армии, которым определялось, что оборона базы Черноморского флота — Севастополя является основной ее задачей. Приказ предусматривал некоторую перегруппировку войск в интересах более устойчивой обороны. Часть нашего участка на левом фланге отходила к соседу — 172–й дивизии. Это позволяло вывести один батальон во второй эшелон.

Комбриг решил держать на передовой первый и третий батальоны, а второй (кроме одной роты, которая оставлялась на ключевой высоте недалеко от Камышловского моста) расположить в глубине так, чтобы было удобно использовать его для контратак. Несколько по-иному расставлялись огневые средства.

На следующий день я уже был в штабе армии со схемой, отражавшей решение комбрига. Командарм утвердил его, однако потребовал лучше обеспечить стык с левым соседом, добавив, что заедет к нам и посмотрит на месте, как это сделать. У генерал–майора И. Е. Петрова вообще было правилом — самому побывать на каждом рубеже, во всем убедиться собственными глазами. А участку нашей бригады он уделял особое внимание, должно быть, предвидя, что враг может нанести главный удар именно здесь.

Куда бы ни ехал командарм мимо нас, он обязательно заворачивал в бригаду. Заехал и в один из апрельских дней, вскоре после утверждения нового решения на оборону. Иван Ефимович был озабочен какими-то другими делами, но, как всегда, расспросил о жизни бригады, о настроении бойцов. Потом прошел по окопам, осмотрел наш левый фланг, особенно его интересовавший. На КП командарм вернулся посвежевшим, веселым.

— Что ж сказать вам, товарищи командиры, — подвел он итог осмотру. — Бригадой доволен. Продолжайте совершенствовать оборону, не ослабляйте темпов — времени осталось мало. Военный совет армии надеется, что бригада будет драться стойко и мужественно. Но будьте бдительны. И больше общайтесь с бойцами, внимательно реагируйте на их нужды.

Ни шагу назад!

Наступил май. Прекрасный это месяц, тем более в Крыму. Все вокруг зазеленело. Позиция наша — в густых зарослях дубняка и боярышника. Только на левом фланге, где обороняются девятая и пятая роты, — голо.

Но зеленый май стал месяцем тревог, напряженного ожидания грозных событий. 11–я немецкая армия 8 мая перешла в наступление на Керченском полуострове и начала теснить войска Крымского фронта (об этом мы узнали на второй или третий день). Сперва мы были просто ошеломлены, не понимая, как это могло получиться. Ведь здесь, под Севастополем, одна Приморская армия с частью сил Черноморского флота, при очень небольшом количестве устаревших танков, при очень слабой поддержке авиации, сумела сдержать в декабре яростный натиск той же 11–й армии. На Керченском полуострове наших сил было гораздо больше. Были там и танки, и авиация. И вдруг все это отходит, да еще как отходит…

После 16 мая стало совершенно ясно, что в Крыму мы остаемся одни, и защитникам Севастополя предстоит поединок с немецкой армией, которая только что вытеснила с полуострова целый фронт. Тут было над чем задуматься. И прежде всего хотелось, конечно, дать себе отчет: все ли, что можно, сделано для укрепления нашей обороны?

Срочно понадобились и новые сведения о составе противостоящих войск врага. Штаб армии стал требовать, чтобы штаб бригады точно установил: кто конкретно перед нами, появились ли новые части, какого состава?

Однако проникнуть в расположение противника нашей разведке давно не удавалось — уж очень бдительно несли немцы службу, все время были настороже. А из штаба армии все строже требовали добыть «языка».

Однажды я высказал комбригу и комиссару такую мысль: в бригаде есть штрафники — люди отчаянные, способные на риск. Можно, пожалуй, подобрать из них кое–кого потолковее и посмелее и послать за «языком».

— А не останутся они там? — спросил, нахмурясь, Потапов.

— Подберем таких, которые не останутся. И скажем: приведете пленного — судимость будет снята.

— Давайте попробуем, — поддержал меня Слесарев, — только в штаб армии докладывать пока не будем, а то еще не разрешат.

Я подобрал двух подходящих, на мой взгляд, бойцов. К сожалению, уже не помню сейчас их фамилий и за что они были осуждены. Мы поговорили с ними все трое — комбриг, комиссар и я. Объяснили задачу: привести одного–двух немцев. Если это будет выполнено, представляем к снятию судимости. Ребята заверили, что с задачей справятся.

Ближайшей ночью они ушли за линию фронта. Проходит день, второй — не возвращаются… На третьи сутки ночью доложили: на переднем крае у немцев сильная ружейно–пулеметная стрельба. А через час наши разведчики вышли к боевому охранению. Привели офицера! Только накануне я выслушал очередное внушение начальника штаба армии насчет того, что мы тут сидим, а получить достоверных сведений о противнике не можем. Очень хотелось сразу же позвонить в штарм, но я решил подождать, чтобы не было конфуза.

Утром разведчики были на КП — измученные, почерневшие от усталости, но сияющие. Слово они сдержали. И немец, которого они привели, действительно оказался офицером — лейтенантом 24–й пехотной дивизии.

Ребята рассказали, что сперва им долго не везло: к немцам в тыл пробрались, местечко для засады нашли, да вот беда — не ходят фрицы и у себя в тылу поодиночке! Решили ползти дальше и вдруг наткнулись на одиноко стоявшую уборную невдалеке от немецких землянок. Сразу сообразили: тут и надо хватать «языка». Прямо от этого «счастливого места» и приволокли они фашистского лейтенанта. Когда тащили его через немецкий передний край, там поднялась было стрельба, но все обошлось благополучно.

За этим пленным к нам приехал сам начальник армейской разведки. Показания, которые дал лейтенант, были ценными. Он сообщил, что под Севастополь прибывают новые немецкие части и что наступление начнется 5 июня.

Мы готовили к решительной схватке с врагом и свои позиции, и самих людей. Объясняя бойцам их задачи, командиры, политработники, коммунисты рассказывали, напоминали о том, насколько сильнее мы стали по сравнению с декабрем.

Тогда 79–я бригада крепко била фашистов, гнала их к Бельбеку чуть не от Северной бухты. А ведь у потаповцев еще не было ни нынешних двух артиллерийских дивизионов, ни противотанковых ружей, ни роты автоматчиков. Теперь мы помимо своих 82 орудий и минометов могли располагать приданным бригаде дивизионом гаубиц, которым командовал один из лучших артиллеристов Приморской армии капитан Н. Ф. Постой. Нас поддерживали дивизион гвардейского артполка майора Н. В. Богданова и 724–я батарея береговой обороны, а также рота танков.

А главное — мы основательно укрепили свой участок обороны. Здесь оборудованы две позиции, вырыты окопы полного профиля и сеть ходов сообщения в полный рост человека. Каждый боец откопал себе и «лисью нору». На участке бригады появилось двадцать дотов и дзотов, где люди могли чувствовать себя практически неуязвимыми. Пулеметный расчет сержанта Джелатова обосновался, например, в скале под прикрытием трехметровой каменной плиты, которую не пробить ни снаряду, ни бомбе. Перед нашим передним краем был возведен и сильно заминирован трехкилометровый проволочный забор. Там, где следовало ожидать танковых атак, в двадцать рядов стояли противотанковые мины. Наши опорные пункты были приспособлены для круговой обороны.

Потаповцы хорошо потрудились, создавая все это. Люди гордились своей обороной и верили, что трудились не напрасно. С таким чувством представители трех с половиной тысяч бойцов бригады пришли 22 мая на расширенное делегатское собрание.

Приехал и командарм И. Е. Петров. Докладчик — член Военного совета дивизионный комиссар И. Ф. Чухнов рассказал о том, какая обстановка сложилась под Севастополем, напомнил, что выстоять тут — значит задержать немцев и на других фронтах. Призвав воинов бригады любой ценой удержать свои рубежи, он закончил словами, которые давно стали боевым девизом севастопольцев: «Ни шагу назад!»

И. Е. Петров и И. Ф. Чухнов отвечали потом на вопросы делегатов. Бойцы и командиры рассказывали, как они подготовились к встрече с врагом. Собрание приняло обращение к личному составу бригады и соседних частей. Я привожу его, потому что в этом документе воплощен дух тех грозных дней:

«Мы, делегаты — представители всех подразделений 79–й бригады, даем клятвенное обещание партии и Родине драться с врагом так, как дрались 28 героев гвардейдев–панфиловцев на подступах к Москве, мы клянемся уничтожать врага так, как уничтожала героическая пятерка моряков–черноморцев во главе с политруком Фильченковым, драться с врагом так, как дрались отважные моряки–черноморцы дзота № 11, драться так, как дрались многие наши боевые товарищи по бригаде в декабрьских и последующих боях, не жалея крови и жизни… Мы, потаповцы, обращаемся к бойцам и командирам соседних частей и подразделений с призывом поддержать наше клятвенное обязательство. Мы знаем, что только в единении наших сил, боевой сплоченности и взаимопомощи мы разгромим любого врага и защитим наш родной город Севастополь».

В первых числах июня у нас уже не было недостатка в пленных. Готовясь к наступлению, противник усиленно вел разведку, и нам ничего не оставалось, как вылавливать немецких лазутчиков. Были среди них наглые, которые держались надменно и все твердили, что они победят. А другие тряслись и хныкали. Помню, 3 июня привели одного унтер–офицера. Он сразу сказал, что наступление начнется 7–го. И все совал мне фотокарточку своей жены и дочери, прося пощадить его ради них. Смотрел я на него и думал: «Вот ты какой, фриц, — свою фрау и дитё любишь, а наших пришел убивать!..»

Встречая главный удар

Рассвет 4 июня пришел к нам в адском грохоте сильнейшей бомбежки и артиллерийского обстрела. В это утро враг выпустил по боевым порядкам 79–й бригады и нашего соседа слева — 172–й дивизии — тысячи снарядов.

На следующий день над нашими позициями вновь кружила целая сотня фашистских бомбардировщиков. И опять — длительный обстрел. По самым приблизительным подсчетам, вокруг разорвалось еще четыре с половиной тысячи бомб, более двух тысяч снарядов.

Казалось, нет уже такого места, куда не упал бы снаряд или бомба. А некоторые самолеты сбрасывали куски распиленных рельсов, шпалы, бочки с какой‑то черной пылью… От воя самолетов и разрывов бомб к вечеру многие глохли, голоса становились хриплыми. К утру это проходило — ночью бомбежка и обстрел прекращались.

В эти дни все по–настоящему оценили значение созданных на рубежах бригады оборонительных сооружений — они уберегли людей.

Помню, как после страшной бомбежки и яростного обстрела 4 июня мы на КП с тревогой ждали докладов из батальонов о потерях. Позвонил комиссар второго батальона старший политрук Г. Я. Ершов.

— У нас убитых нет, — доложил он.

— Это точно? — переспросил комбриг.

— Точно нет, — подтвердил Ершов. — И народ сразу повеселел — поняли, что не так‑то просто фрицам до нас добраться!

Этот батальон, правда, находился — кроме одной роты — во втором эшелоне. Но бомб и снарядов там упало не меньше, чем на переднем крае. Потери в других подразделениях были, но очень небольшие.

В склон высоты на правом фланге бригады врезался наш дот № 16. Впереди, на соседней высотке, стояла еще до войны зенитная установка, от фундамента которой остались развороченные камни и бетонные плиты. Немцы, очевидно, считали их каким‑то нашим укреплением и за три дня выпустили по этому месту десятки снарядов крупного калибра, несколько раз принимались его бомбить. Дот при этом нисколько не пострадал. Но от грохота близких разрывов, от дыма и пыли люди там приуныли.

В расчет дота входили пять красноармейцев и их командир — младший сержант Девлешев, бывалый человек лет сорока. Он искал случая как‑нибудь подбодрить бойцов, показать им, что не так страшен черт, как его малюют.

Недалеко от дота упал и не разорвался тяжелый снаряд. Младший сержант подошел к снаряду и, к удивлению следивших за ним бойцов, стал, не обращая внимания на свист других снарядов, гладить стальную чуш–ку, что‑то приговаривая. Возвратившись к своему расчету, Девлешев невозмутимо объяснил:

— А мне, хлопцы, показалось, что это фрицы поросенка нам подбросили. Вот я и пошел его почесать — спи, мол, спи… Теперь уж не проснется!..

В доте раздался взрыв хохота. И в настроении бойцов наступил перелом — нервное напряжение разрядилось, чувство страха исчезло.

Эту историю рассказал мне командир пулеметного взвода младший лейтенант Матвей Грицик, находившийся поблизости.

— Я побывал в доте Девлешева вечером, несколько часов спустя, — говорил он, — а там все еще вспоминали, как это было, и опять начинали смеяться.

Помолчав, Грицик задумчиво добавил:

— Знаете, а ведь в сущности этот сержант совершил подвиг. Незаметный со стороны, но для его подчиненных очень нужный.

Вечером 6 июня в просторной штабной землянке собрался руководящий состав бригады. Лица у всех осунулись, глаза красные от бессонных ночей. Но командиры и комиссары батальонов держатся уверенно. Всем известно: за сегодняшний день бригада потеряла убитыми и ранеными всего 14 человек. Цифра говорила сама за себя. И такую беспримерную по силе и длительности артиллерийскую и авиационную подготовку штурма наша оборона выдержала.

— Что ж, товарищи, — начал Алексей Степанович Потапов. — По всей видимости, завтра враг перейдет под Севастополем в наступление. Командарм поставил перед нами задачу — не допустить прорыва обороны на своем рубеже. Он возлагает на нашу бригаду большие надежды и еще раз предупреждает: главный удар надо ждать здесь, у нас. Скорее всего — на левом фланге.

Комбриг предоставил слово мне. Я сообщил, что перед фронтом бригады появились новые немецкие войска: кроме частей 24–й дивизии тут отмечаются части 50–й и 22–й. Выявлены и танки. Боевой порядок бригады остается таким, каким мы его создали в конце марта. Действия бригады будет поддерживать артиллерия армии и береговой обороны флота. За нашим участком обороны, в районе станции Мекензиевы Горы, располагается один полк 345–й диризии, находящейся в армейском резерве.

Я изложил некоторые другие сведения, которые были необходимы присутствующим. Полковник Потапов ответил на вопросы командиров батальонов и дивизионов. Затем было определено кому где находиться.

На командном пункте остались вместе с комбригом начальник оперативного отделения штаба старший лейтенант П. Г. Банкет, начальник связи майор Н. К. Афонин, начальник артиллерии бригады Смородинов. Комиссар бригады И. А. Слесарев отправился в третий батальон, где ожидался главный удар врага, начальник инженерной службы А. И. Кузин — в первый. А мы с лейтенантом Никифоровым — на наблюдательный пункт.

В третьем часу ночи все стихло. Лишь изредка раздавались где‑то одиночные выстрелы, короткие пулеметные очереди. Предрассветная тишина казалась зловещей: вот–вот в нее должен был ворваться неотвратимый шквал вражеского штурма.

Но первыми заговорили наши орудия. Открыли огонь гаубицы капитана Постоя, а вслед за ними загремели залпы других батарей из глубины нашей обороны. Севастопольские артиллеристы наносили удар по фашистским войскам, изготовившимся к атаке. И главная сила этого удара направлялась на участок перед фронтом 172–й дивизии и 79–й бригады.

Сейчас я уже не помню, сколько длилась наша контрподготовка. Она не осталась безрезультатной: ответный огонь врага до 4 часов был беспорядочным.

Однако постепенно он нарастал. И в 4 часа утра разразилась настоящая огневая буря. В воздухе появились бомбардировщики. Все потонуло в грохоте сплошных разрывов. Казалось, от их жара плавится камень. С корнем вырывались деревья и кусты… Когда удавалось высунуть голову из окопа, чтобы окинуть взглядом участок бригады, я видел лишь стелющееся облако черного дыма и пыли. Поднимаясь все выше, оно скоро заслонило солнце. Стало сумрачно, как при затмении. Особенно густой дым закрывал наш левый фланг и то, что было за ним, — позиции 172–й дивизии.

Картина была жуткой. Минутами думалось, что на наших позициях уничтожено все. Враг, должно быть, в этом не сомневался, когда после часа такой артиллерийской и авиационной подготовки двинул в наступление своих солдат.

Начала атаки мы с НП не видели (само наше пребывание здесь при таком дыме над долиной казалось уже бессмысленным). А на командный пункт в это время докладывали из третьего и первого батальонов:

— Идут густыми цепями… Во весь рост…

Первая цепь фашистской пехоты была почти полностью уничтожена огнем из всех видов оружия, особенно — из пулеметов, еще на подходах к нашим минным заграждениям. Вторая полегла в основном в полосе минных полей. Следующие цепи шагали уже по трупам своих солдат, медленно, но упорно продвигаясь вперед.

Вражеская авиация продолжала бомбить наши боевые порядки. Она налетала группами по тридцать — сорок самолетов, и три–четыре такие группы все время были в воздухе.

Самый сильный натиск, как мы и ожидали, пришелся на левый фланг — на третий батальон. Его командира — майора Якова Степановича Кулиниченко, героя декабрьских боев, имевшего за них орден Красного Знамени, — упрекнуть было не в чем; он сделал все, что мог. Рядом с ним находился комиссар бригады Иван Андреевич Слесарев. Бойцы батальона уложили перед своими позициями сотни гитлеровцев. Но враг не считался с потерями, особенно там, где наносил главный удар. И к 10 часам утра на участке батальона Кулиниченко немцы оказались в нашей первой траншее.

После этого противник ввел в бой танки (раньше, видно, не хотел ими рисковать). Одна группа выдвинулась из Бельбекской долины, нацелясь в стык бригады с левым соседом. Другая — атаковала прямо из Камышловского оврага центральную часть нашей обороны. Здесь, на участке наиболее доступном для танков по характеру местности, мы расположили роту бронебойщиков. К ним в окоп уже перебрался по траншее комиссар Иван Андреевич Слесарев.

Бронебойщики встретили танки хорошо. Два запылали после первых же выстрелов противотанковых ружей. А на левом фланге пошли в ход зажигательные бутылки, гранаты. И даже то, что немцы сидели там в нашей первой траншее, не помогало им продвигаться дальше.

С высоты НП весь наш левый край виделся в клубах взрывов. Сквозь них пробивались искорками длинные очереди пулеметов и автоматов, все чаще взлетали немецкие сигнальные ракеты.

Связавшись с третьим батальоном, я услышал хриплый голос начальника штаба Михаила Львовича Латмана:

— Мы трижды сбрасывали пехоту противника со скатов высоты 59.7… Но сейчас у нас большие потери. Бой идет в расположении девятой роты. Пятая на своей высоте держится. Комбат просит контратаковать вторым эшелоном…

Но второй эшелон мог оказаться еще нужнее потом, и Потапов сказал комбату, чтобы на такую контратаку он не рассчитывал.

Кулиниченко ввел в бой все свои скромные резервы. Взвод во главе со связистом лейтенантом Пашенцевым сумел уничтожить пробравшуюся в тылы группу немецких автоматчиков. Безымянную высотку недалеко от батальонного КП, которую мы прозвали «Сливой», отстояла, перебив десятка два немцев, горсточка храбрецов во главе с писарем Гудименко. Однако положение на левом фланге продолжало осложняться. Предприняв обходный маневр, противник окружил пятую роту. (Сведенная в ходе боя в один взвод, который возглавил политрук М. П. Яковлев, рота десять часов дралась в окружении и, только получив приказ об отходе, смелой атакой прорвалась к своим.)

Комбриг вызвал меня с НП на командный пункт. Мы вместе стали прикидывать, что нужно сделать, чтобы помешать врагу развивать первые результаты штурма. К тому времени на стыке с левым соседом в нашу оборону вклинилось метров на шестьсот до полка немецкой пехоты с танками. И не приходилось рассчитывать, что батальон Кулиниченко, ослабленный потерями, сможет надолго задержать дальнейшее продвижение врага. Судя по всему, не могла нам помочь и 172–я дивизия, которой приходилось, может быть, еще тяжелее, чем нам.

Наши размышления закончились таким решением комбрига: второй эшелон — батальон майора Я. М. Пчелкина — использовать не для контратаки, а выдвинуть на заранее подготовленную позицию западнее высотки «Слива». В сложившейся обстановке это представлялось наиболее целесообразным. Да, только так и могли мы подкрепить свой левый фланг. Потапов тогда уже знал, что резерв командарма, стоявший за нами, пойдет на участок 172–й дивизии.

Лейтенант Никифоров доставил комбату Пчелкину письменное приказание на ввод батальона в бой. По ходам сообщения под прикрытием артиллерийского и минометного огня второй батальон быстро выдвинулся на указанный ему рубеж. И оказался там как раз вовремя.

КП майора Пчелкина

Командный пункт майора Пчелкина находился между первой нашей позицией, прорванной на этом участке врагом, и второй — недалеко от КП майора Кулиниченко. Теперь оба комбата оказались, по существу, на переднем крае, а Пчелкин — к тому же на фланге своих подразделений и даже несколько впереди них.

Но переносить КП в другое место он не стал. Это было в характере Якова Мартыновича, который вообще любил быть на передовой, мог запросто сам лечь за пулемет. По бригаде ходило много рассказов о его бесстрашном поведении в декабрьских боях. Личной храбростью был известен и комиссар второго батальона старший политрук Г. Я. Ершов, агроном по образованию, очень веселый и жизнерадостный человек. Сейчас он отправился в шестую роту, которой предстояло закрыть для врага прямой путь к кордону Мекензи.

Вместе с Пчелкиным и связистами на КП был уполномоченный особого отдела А. Т. Куролесов, молодой и задорный старший лейтенант. Рядом размещался комендантский взвод лейтенанта Савченко.

После полудня Пчелкин доложил комбригу, что рота немцев с семью танками наступает на высотку «Слива», а другая группа с восьмью танками идет цепями на позиции шестой роты.

— Уточните цели для артиллерии, — потребовал комбриг.

— Первая цель — это наш КП, только надо взять метров на сто вперед, — невозмутимо ответил Пчелкин. — Вторая — лощина южнее высоты 64.4…

Фашистские автоматчики быстро оказались совсем близко от батальонного КП. Старший лейтенант Куролесов и его ординарец Охрименко выскочили из блиндажа с ручным пулеметом и ударили во фланг наступающей цепи. По ней уже вели огонь и пулеметчики шестой роты — это было хорошо видно Пчелкину. Автоматчики залегли, многие — навсегда. Танки шли дальше. Но вот их накрыла наша артиллерия. Остановился и задымил один, потом второй, третий…

— Из восьми ушел обратно один танк. Семь осталось тут гореть, — доложил Пчелкин Потапову.

Тем временем другая рота автоматчиков по склону высоты приближалась к КП Пчелкина с фронта. По ним открыл огонь комендантский взвод. Заработал и счетверенный зенитный пулемет на «Сливе». Эту «счетверенку», хорошо замаскированную в специальном котлованчике, обслуживали два отважных молодых моряка — Поляков и Кудинов. Там, на «Сливе», они пересидели все обстрелы и бомбежки, предшествовавшие штурму. А сегодня утром уже сбили «юнкере» и теперь вот выручали комбата.

Огонь «счетверенки» окончательно прижал вражескую пехоту к земле. Но часть автоматчиков все‑таки успела обойти высотку и появилась позади батальонного КП. Куролесов так увлекся стрельбой по ним, что опомнился, лишь когда зашуршали над головой и начали рваться рядом снаряды: наша артиллерия ударила по подошедшим к КП и к «Сливе» танкам.

Два танка были уже подбиты гранатами. Другие, попав под артиллерийский огонь, стали прятаться за «Сливу». Один все‑таки переполз через траншею у КП. Кто-то из комендантского взвода метнул под него противотанковую гранату. Так отбили и эту атаку. Подняться на высотку «Слива» ни одному немецкому автоматчику не удалось.

Правый фланг беспокоил нас меньше. Там неприступной крепостью стояли высоты 90 и безымянная. Вражеские атаки на всем участке первого батальона отражались успешно. Командовал им старший лейтенант Николай Семенович Оришко. Он прибыл в бригаду, как и я, в феврале. Сперва был командиром роты, а уже в марте — начальником штаба батальона. Выглядел Оришко неказисто — худой, слегка сутулый, неизменно в ватной стеганке и шапке–ушанке. Но чувствовалась в этом скромном и тихом человеке внутренняя сила, вселявшая уверенность: в бою не подведет. Да и знали мы, что в боях он уже бывал, имел ранения, изведал, как говорится, почем фунт лиха.

В апреле Оришко назначили командиром первого батальона. Тогда же пришел к нему заместителем капитан–лейтенант Алексей Курбатов, статный белокурый моряк с синими глазами. В своем ладном кителе и флотских брюках, заправленных в легкие хромовые сапоги, он ходил по траншеям мягкой пружинистой походкой, казалось, постоянно готовый к прыжку. Нравились Курбатову всякие рискованные вылазки. Его тянуло к смелым и отчаяннум разведчикам. Впрочем, весьма уважал он и степенных, знающих себе цену бронебойщиков. В батальоне его быстро полюбили.

Вот какие командиры обеспечивали наш правый фланг. И стоял он крепко. Однако уязвимым местом первого батальона оказался стык с соседом — 287–м полком Чапаевской дивизии, где враг начал заходить нам в тыл.

— Противник атаковал позиции соседа справа. Идет бой в его траншеях, — тревожно доложил Оришко.

Потапов приказал ему помочь соседу своими силами. Комбат выделил для этого один стрелковый взвод и взвод автоматчиков. Возглавить их взялся Алексей Курбатов. Ради такого дела он снял защитную гимнастерку, в которой ходил последнее время, и облачился в морской китель.

Два взвода ударили по немцам с фланга. С лихим матросским кличем «Полундра!» — это словечко переняли от моряков и наши армейцы — отряд Курбатова ринулся в штыковой бой. И враг был сброшен с гребня высоты, на которую уже поднялся, положение восстановлено.

Но дорогой ценой заплатили мы за этот клочок севастопольской земли. На нем пали более 40 бойцов первого батальона. Остался там, сраженный пулеметной очередью, и любимец матросов и красноармейцев капитан-лейтенант Курбатов.

А под вечер Оришко опять докладывал:

— Фашисты вновь потеснили соседа. Наш правый фланг открыт.

Он доложил также о больших потерях в ротах: в одной— до 80 процентов, в двух — до 60. Однако Потапов опять приказал батальону контратаковать на фланге своими силами — иного выхода не было.

Оришко собрал отряд из взводов разных рот, включил в него отделение автоматчиков, отделение противотанковых ружей, и сам повел в контратаку. Моряки — их было в батальоне немало — сменили каски на заветные бескозырки, которые давно уже не носили, но все где-то хранили. И снова завязалась рукопашная схватка. Через полчаса немцы были еще раз сброшены с обрыва. Бой в первом батальоне стих. Оришко принялся укреплять свой фланг.

А слева, на стыке со 172–й дивизией, потаповцы вместе с соседом отбивали непрерывные атаки немецкой пехоты и танков, упорно пытавшихся пробиться в направлении кордона Мекензи. Враг оставил здесь на поле боя свыше 3 тысяч убитых солдат и до 20 разбитых танков. Ценою этих потерь он вклинился в нашу оборону на 1200 метров, овладел тремя высотами на нашей стороне Камышловского оврага.

Ночью я связался с майором Пчелкиным и спросил, собирается ли он, пока бой стих, перенести свой КП (место для него уже было подготовлено позади шестой роты).

— Вы же там сидите, как на полуострове, будьте осторожнее, — предупредил я.

— Скоро к вам зайдет Ершов, он все объяснит, — уклончиво ответил комбат.

Комиссар второго батальона Ершов появился на КП бригады уже перед рассветом и доложил, что они с комбатом решили перевести в новое место штаб, а Пчелкин с разведчиками, радистами и комендантским взводом останется пока на старом.

— Уж очень удобно оттуда наблюдать за боем, да и во фланг немцам стрелять хорошо, — говорил Ершов. — Ну и роты не отойдут, раз видят, что комбат там держится.

Потапов нехотя согласился,

Штурм продолжается

В центральной части участка первого батальона, на безымянной высоте, напоминавшей своими причудливыми очертаниями булаву с острыми шипами, оборонялся пулеметный взвод младшего лейтенанта Матвея Грицика, рослого моряка, человека недюжинной силы. В декабрьских боях он был дважды ранен и после выздоровления вернулся в 79–ю бригаду. В расположении взвода Грицика были сооружены три дота и дзот. Почти в сплошном камне пулеметчики пробили траншеи, ходы сообщения.

Внизу, в долине, ковром расстилался зеленый луг, пестрящий ярко–красными маками. Пулеметчикам из дотов было хорошо видно, как немецкие солдаты — с засученными рукавами, с ранцами за плечами — цепями двинулись по этому маковому ковру на позиции третьего батальона. Но, встретив там сильный огонь, фашисты стали сворачивать к высоте–булаве, ища под ней укрытия.

И тогда вступил в дело дот № 15, расчет которого возглавлял хладнокровный сержант Верещак. Кинжальным огнем своего «максима» он заставил немцев отвернуть и от этой высоты. В течение дня дот вновь и вновь открывал огонь, как только враг появлялся перед ним в долине.

Потом Матвей Иванович Грицик рассказывал мне, какую тревожную ночь провели пулеметчики, готовясь отражать с утра новые атаки и еще не зная, удержался ли на своих позициях их батальон. Связь с ним прервалась, связист, ушедший на линию, не вернулся и, очевидно, был убит.

— Я проберусь, разрешите! — попросил старшина 2–й статьи Заяц, когда неизвестность стала слишком тягостной. И командир его отпустил.

Моряк вернулся в дот с двумя котелками пшенной каши, изрядно присыпанной по дороге песком, но еще горячей, и с колбасой за пазухой. Но главным было известие, которое он принес. Батальон держится! Повеселевшие бойцы, справившись с кашей и колбасой, тут же засыпали. Только сержант Верещак с первым номером расчета продолжали возиться у пулемета: они меняли ствол и чистили «максим», которому опять предстояло изрядно поработать.

С утра 8 июня к пулемету в доте № 15 встал сам Матвей Грицик. А сержант Верещак с двумя бойцами вышли в траншею с гранатами и зажигательными бутылками: немцы начинали штурмовать и эту высоту.

— Прерывая огонь, — рассказывал Матвей Иванович, — я прислушивался, работает ли «максим» в шестнадцатом доте у Девлешева. Это тот сержант, который гладил неразорвавшийся снаряд, чтобы ободрить своих бойцов. До середины дня я слышал его очереди. Потом шестнадцатый дот замолчал. И Девлешева я больше не увидел. Свой долг он выполнил до конца.

Враг, как видно, решил во что бы то ни стало разделаться и с дотом Верещака. По нему открыли прицельный огонь три танка. В доте появились раненые. Грицик отправил их в батальон, а сам продолжал отбиваться с оставшимися восьмью бойцами.

Вечером в дот вполз старшина 2–й статьи Заяц.

— Раненых доставил, — прохрипел он, — Ночью приказано отходить…

Главные события между тем продолжали развертываться на нашем левом фланге.

Еще в ночь на 8 июня мы получили приказ командарма произвести контратаку в направлении стыка с левым соседом и восстановить там передний край обороны. Атаковать врага надо было на рассвете. В помощь нам выделялись батальон 2–го Перекопского полка и рота танков.

С танкистами мы связались быстро. Но найти батальон перекопцев, находящийся в подчинении Чапаевской дивизии, долго не удавалось. Когда прибыли наконец две роты, было уже светло. Действовать требовалось очень быстро — пока не появилась в воздухе вражеская авиация. Все делалось наспех, командиры прибывших подразделений не успели как следует познакомиться с обстановкой. Начавшаяся с опозданием контратака успеха не имела…

На второй день штурма нас продолжали атаковать части 50–й и 24–й немецких пехотных дивизий. Появились и пленные из 22–й пехотной. Вчерашние потери кое–чему научили гитлеровцев. Они, как видно, уже не рассчитывали прорвать нашу оборону с ходу, шли не «навалом», как накануне, а пытались нащупать наши уязвимые места и пробивать там бреши. Уже не так нахально, а осторожнее действовали, стремясь пробраться к нам в тыл, группы автоматчиков. Танки, попадая под огонь нашей артиллерии, торопились от него укрыться. И все же враг продвигался вперед. Очень медленно, но продвигался. Его перевес в силах давал себя знать.

На правом фланге четыре фашистские роты, поддерживаемые артиллерией и авиацией, теснили нашу вторую роту, оборонявшуюся на высоте 90. Там шел тяжелый бой, и, чтобы ободрить людей, туда поспешил комиссар бригады Слесарев. А против третьего и второго батальонов действовало до трех немецких полков с танками.

Комбат–два Яков Мартынович Пчелкин долго держался на своем старом КП. Его прикрывала «счетверенка» на «Сливе». Комендантский взвод Савченко много раз открывал огонь по автоматчикам, поддерживая с фланга свои роты. Потом прямым попаданием снаряда разбило «счетверенку» на высотке. Оба моряка — Поляков и Кудинов — были убиты. Выбыл из строя раненый лейтенант Савченко. За пулемет становился то сам Пчелкин, то остававшийся с ним Куролесов.

После полудня комбату пришлось все‑таки покинуть свой обжитый КП и перебраться по траншеям на новый — за позициями шестой роты. Она в этот день неоднократно вступала в рукопашный бой, а немецкие танки появлялись и над траншеями. Рота потеряла командира и многих бойцов. Оставшихся в строю возглавил командир взвода лейтенант Васильев. За день он лично подбил гранатами два танка.

Под вечер, когда Пчелкин был вызван к комбригу и на новом КП батальона оставались Ершов с Куролесовым, пришлось и тут отбиваться от прорвавшихся автоматчиков и танков. Комиссар, подобно тому, как это сделал накануне комбат, попросил, чтобы по району КГТ открыла огонь своя артиллерия. Это помогло отбить вражескую атаку.

В направлении кордона Мекензи № 1, от которого уже не так далеко и до Северной бухты, выступала как бы изогнутым волнорезом наша вторая позиция, обращенная на северо–восток. Оборона ее становилась главной заботой командира бригады.

—-Там надо сплотить кому‑то все подразделения, — делился Потапов своими мыслями. — Кулиниченко ранен… Кого бы туда послать — сильного, надежного человека.

— Давайте пошлем майора Кохно, — предложил я. — Все равно его батареи в том же районе.

— Хорошо, вызывайте его, — согласился Алексей Степанович. Решения, в том числе и касавшиеся разных назначений, он принимал быстро.

Иван Ильич Кохно командовал дивизионом противотанковых пушек. В бригаду он попал при ее формировании, из госпиталя, где лечился после ранения, полученного на другом фронте. А перед войной служил преподавателем в артиллерийском училище. При отражении декабрьского штурма дивизион Кохно был единственным артиллерийским подразделением, находившимся непосредственно в боевых порядках 79–й бригады. Все у нас относились с уважением к этому аккуратному и исполнительному, всегда подтянутому майору.

— Товарищ Кохно, я вас знаю как стойкого, смелого и рассудительного командира, — сказал Потапов Ивану Ильичу, явившемуся на КП. — Возьмите в свои руки управление всеми подразделениями второй позиции. Надо не допустить, чтобы противник там прорвался. Особенно важно закрыть ему выход из Камышловского оврага.

— Задача ясна, — ответил майор. Через четверть часа он с военкомом своего дивизиона И. А. Кузнецовым был уже на месте.

В «отряде Кохно» — так мы стали называть все вверенные Ивану Ильичу подразделения — набралось около 150 человек. Из штаба бригады мы дали в помощь Кохно начальника оперативного отделения старшего лейтенанта П. Г. Банкета (это был мой «выдвиженец», командовавший раньше взводом ПВО). В отряд вошла рота противотанковых ружей лейтенанта Ф. М. Грабового.

Как мы и предполагали, танки, а затем и автомашины противника пытались воспользоваться дорогой, ведущей наверх из Камышловского оврага. И как только они выходили из лощины, замедляя ход на повороте, по ним, с расстояния 300–400 метров, без промаха били пушки и противотанковые ружья. Танки вспыхивали, а автоцистерны с горючим сразу взрывались, загромождая дорогу обломками.

Небольшой отряд майора Кохно прочно держался на своей позиции и на целую неделю стал для врага тем трудным «орешком», который немцам никак не удавалось раскусить.

9 июня батальон старшего лейтенанта Оришко вел тяжелый бой уже в полуокружении. Фашистские самолеты, как и перед штурмом, сбрасывали кроме бомб железные бочки, тракторные колеса… Батальон по–прежнему дрался стойко. Раненые после наскоро сделанной перевязки возвращались в строй. Но батальону надо было чем‑то помочь. Решили взять со второй позиции часть роты автоматчиков. Ее командир только что выбыл из строя.

— Назначьте кого‑нибудь из штаба, — приказал комбриг.

Рядом стоял майор Николай Кузьмич Афонин, наш начальник связи.

— Разрешите пойти мне, — попросил он.

— Хорошо, — согласился я. — Но прошу быть осторожным. А то в штабе никого не остается…

Автоматчики прорвались к Оришко, когда остатки батальона держались из последних сил. И еще раз удалось отбросить фашистов назад. Но майор Афонин в штаб уже не вернулся: в этом бою он был ранен разрывной пулей.

Несколькими часами позже выбыл из строя и тяжелораненый командир первого батальона старший лейтенант Оришко. Наши командные кадры таяли. В этот же день был ранен комиссар бригады Иван Андреевич Слесарев. Его обязанности принял начальник политотдела С. И. Костяхин.

Вечером на левом фланге в руках противника оказалась «высота с памятником» — так называли мы возвышенность, где стоял обелиск в честь событий первой Севастопольской обороны. Эта небольшая высотка приобретала сейчас важное значение, как и любой рубеж на пути к кордону Мекензи и Северной бухте.

— Немцев с высоты надо выбить, — сказал Потапов, уезжавший в это время по вызову командарма. — Поручите это третьему батальону.

Раненый комбат Кулиниченко продолжал руководить подразделениями, но такую задачу, как овладение высотой, можно было возложить в батальоне только на начальника штаба старшего лейтенанта М. Л. Латмана. Я объяснил ему, что захватывать высотку надо ночью, потому что днем будет гораздо труднее.

Была уже полночь, когда Латман вместе со старшим лейтенантом А. И. Сафроновым повели на высоту группу человек в двадцать — все, что оставалось от седьмой роты. С КП бригады были видны пулеметные трассы завязавшегося боя. Высотку и все вокруг стали освещать немецкие ракеты. Почувствовав, что Латману может понадобиться поддержка, я послал ему в подкрепление группу бойцов из второго батальона, с двумя противотанковыми ружьями.

Этот сводный отряд занял и высоту, и позиции вдоль проходившей около нее шоссейной дороги. На следующий день враг трижды пытался вернуться сюда, но выбить наш отряд не смог. При отражении фашистских атак там был убит командир седьмой роты Анатолий Ильич Сафронов. Он запомнился мне как удивительно спокойный человек с сильным и твердым характером.

Старший лейтенант Латман и его бойцы ушли с «высоты с памятником» только по приказу, когда потребовалось выполнять новую задачу на другом рубеже.

«Домик Потапова»

Рано утром 10 июня, после того как враг уже обошел наши фланги, штаб перешел на запасный КП — в тот самый домик дорожного мастера, где три с половиной месяца назад произошло мое неожиданное назначение в 79–ю бригаду. Кстати сказать, он еще с декабрьских боев, когда командный пункт бригады тоже располагался тут, был известен в армии как «домик Потапова».

Комбриг сразу же отправился в батальоны, а я стал налаживать работу на новом КП. Вдруг вбежал боец из комендантского взвода и крикнул, что сюда идут танки. Выскочив из домика, я увидел с десяток немецких танков — они действительно шли к командному пункту по лощине и вдоль дороги, стреляя на ходу.

Я побежал к стоявшей недалеко 76–миллиметровой пушке и вместе с расчетом вкатил ее на соседний пригорок. Когда мы установили пушку в кустах, до танков оставалось метров пятьсот.

— Целься лучше! — сказал я наводчику, подавая снаряд.

Первым же снарядом один танк был подбит. Затем расчет орудия подбил еще два танка. Завязалась артиллерийская дуэль. Немецкие снаряды рвались около нас, но осколками никого серьезно не задело. Кончилось тем, что уцелевшие танки повернули назад и скрылись. К сожалению, я не запомнил фамилии меткого наводчика. А командовал орудием сержант Николай Париенко. Оказалось, что за его расчетом уже числилось три подбитых танка.

10 июня было очень тяжелым днем. Подтянув свежие части, противник при поддержке артиллерии и авиации возобновил атаки. Пытаясь вклиниться сильной ударной группой — в нее входило до 70 танков—между нами и нашим левым соседом (теперь это уже была 345–я дивизия), фашисты, как и в декабре, рвались к Северной бухте.

Бригада по–прежнему держалась стойко. Сопротивление вражескому натиску было настолько упорным, что без прямого содействия авиации ни танки, ни пехота не могли продвинуться вперед. Бомбардировщики вызывались для подавления отдельных огневых точек, минометных расчетов. За день враг произвел на участке бригады свыше тысячи самолето–вылетов, сбросил больше 2,5 тысяч бомб.

11 июня наш КП был уже на безымянной высоте, в верховье Трензиной балки.

Метрах в восьмистах севернее батальон немецкой пехоты с танками окружил нашу минометную роту. У минометчиков еще раньше вышел из строя весь командный состав, и командовал ими старший политрук И. А. Чаусовский. Это был степенный политработник, умевший делать все толково и обстоятельно, а в этот день мы узнали, что он был еще и героем.

Окруженная рота отбивалась больше трех часов. Мы помогали ей артиллерией, хотя снаряды были на исходе. Но снять с позиций какое‑либо подразделение и послать на выручку Чаусовскому и его людям не было никакой возможности. Потом с КП увидели, как немцы ринулись в окопы минометчиков, до нас донеслись оттуда последние разрывы гранат…

Позже оттуда выбралось несколько раненых бойцов. Они рассказали о последних минутах своих товарищей. Когда стрелять уже было нечем и гитлеровцы проникли в траншеи, комиссар Чаусовский — он лежал в блиндаже с оторванной ногой — запел «Интернационал». Подхватив революционный гимн, бойцы схватились с фашистами врукопашную, пустили в ход последние гранаты.

Почти двое суток дралась в окружении другая наша минометная рота, которой командовал лейтенант П. И. Пригарин. Уничтожив десять немецких танков, часть этой роты вырвалась из вражеского кольца.

А на второй позиции продолжал отбивать яростные атаки отряд Кохно. 10 июня майор сообщил по радио, что отряд полностью окружен. Еще два дня связь действовала хорошо, и мы регулярно получали подробные донесения о том, как отражаются вражеские атаки. Знали даже, кто именно из бронебойщиков подбил еще несколько танков и автоцистерн.

Радуясь, что Кохно держится на нашей прежней второй позиции, мы еще надеялись туда вернуться. Ведь 11 июня наши войска предпринимали на этом направлении контрудар.

Потом рация Кохно умолкла. Но за линией фронта— там, где находился отряд, вновь и вновь возникала сильная стрельба. Между тем стало ясно, что контрударом не удалось (для этого не хватало сил) срезать вражеский клин, как это намечалось. Надо было как‑то выводить наших товарищей из окружения.

— Людей везде осталось мало, но сейчас наименьший нажим испытывает первый батальон, — вслух размышлял Потапов. — Придется взять оттуда роту. С храбрым командиром, может быть, и пробьются к Кохно…

— Пробиваться придется больше двух километров, — заметил я. — Может быть, лучше послать несколько человек с приказом майору Кохно выходить сюда?

— Нет, будем контратаковать, — решил командир бригады.

Набрали человек шестьдесят. Сводную роту возглавил помкомбата по хозчасти лейтенант Новиков. Пошел с ним и младший лейтенант Грицик — тот, который со своими пулеметчиками два дня не позволял немцам передвигаться по Камышловскому оврагу. Полковник Потапов сам поставил роте задачу — пробиться к отряду Кохно и вывести из окружения.

Однако сделать это рота не смогла: дорогу преградил слишком сильный огонь. После этого Потапов согласился с моим предложением послать к Кохно одного-двух человек. Но кого? Работники штаба уже почти все были ранены или убиты. Идти мне самому комбриг не разрешал. Пришлось послать лейтенанта Молчанова, так часто выручавшего нас в самых различных случаях.

Задание он принял просто и деловито, как принимал все, что ему поручалось. Заверил, что пройти к Кохно сумеет. Но больше мы его уже не видели, и что с ним сталось, я не знаю.

А отряд Кохно, к большой нашей радости, 14 июня самостоятельно пробился к основным силам бригады. За дни боев в окружении он подбил и сжег 23 танка, уничтожил несколько автоцистерн, истребил сотни гитлеровцев. Бронебойщики сумели даже сбить самолет–корректировщик.

В один из этих тяжелых дней, поздно вечером, ко мне заглянул Семен Иванович Костяхин. Став после ранения И. А. Слесарева комиссаром бригады, он почти все время находился в подразделениях, на переднем крае.

Вот и сейчас только что вернулся из восьмой роты. Почернел, оброс, а добрые глаза все так же светятся — мягко и лучисто — за стеклами очков. Стал рассказывать: людей в восьмой роте уже совсем мало, политрук Дорохов ранен, но рота и сегодня выстояла. Немцы двинули в атаку пятнадцать танков, за ними — пехота. Но наши бойцы уже знают, как бороться с танками. Подпустили их поближе и закидали противотанковыми гранатами. Семь танков подбили, остальные повернули назад. Ну, а с пехотой справились пулеметчики и автоматчики.

— Какие люди! Как научились драться! — восхищался Семен Иванович. — Эх, если бы…

Это «если бы» то и дело приходило на ум. Если бы побольше снарядов… Если бы побольше людей в строю…

Мы видели: наш отпор врагу постепенно ослабевает. Не потому, что кто‑то упал духом — этого не было. Но у нас не хватало боеприпасов, вооружения, мы понесли большие потери, особенно в командном составе, которые нечем было восполнить. К этому времени уже почти никого не оставалось в строю из прежних командиров и комиссаров батальонов, командиров рот, взводов. Опустели и штабы. То, чем стала бригада, фактически было батальоном.

С 10 июня, после того как основные подразделения отошли за вторую позицию, мы уже не имели за собой заранее подготовленных к обороне рубежей. Их приходилось готовить теперь, под вражеским огнем. И для этого опять‑таки требовались люди.

Но все равно врагу дорого стоил каждый шаг продвижения. Лишь за один день боев в районе станции Мекензиевы Горы и у Трензиной балки части 345–й дивизии и наша бригада разгромили 3 неприятельских пехотных полка и кавалерийский эскадрон, подбили и уничтожили 42 танка.

Стойкие до конца

После двухдневной весьма относительной передышки (натиск врага не прекращался, но ослабел, и это было результатом понесенных им потерь, необходимости подтянуть свежие части) вновь разгорелись ожесточенные бои. Главным образом на стыке с нашим левым соседом — 345–й дивизией. Противник упорно пытался сбросить нас в Инкерманскую долину. Но ему еще не хватало для этого сил — их сковывала 95–я дивизия, которая вела тяжелые бои на Северной стороне.

Если нам подбрасывали снарядов, пехоту хорошо поддерживали артиллеристы. У них в основном сохранился командный состав, и наша артиллерия — были бы боеприпасы! — представляла еще вместе с минометчиками грозную силу. Наблюдательные пункты командиров дивизионов— капитанов А. В. Макарова, М. 3. Певкина и Н. Ф. Постоя размещались теперь совсем недалеко от бригадного КП, и вызов огня по любой цели происходил легко и просто.

Порой артиллеристы выручали пехоту и людьми. Когда вновь был ранен командир третьего батальона Яков Степанович Кулиниченко и комбриг поручил мне быстро подобрать командира ему на замену, я вспомнил, что где‑то недалеко находится с двумя или тремя противотанковыми пушками начальник штаба артдивизиона старший лейтенант Дробот. Это был смелый и решительный человек, отличившийся еще в декабрьских боях, и я предложил его кандидатуру на должность комбата.

— Хорошо, согласен, — сказал Потапов, и назначение состоялось. К помощи отдела кадров мы в таких случаях тогда не прибегали.

Дробот немедленно был направлен в батальон, отбивавший очередные вражеские атаки. Потом, правда, мы все‑таки вернули его артиллеристам, а комбатом стал Иван Ильич Кохно. Из окружения он вышел раненым, и ему былц предложено эвакуироваться на Большую землю, но Кохно отказался.

— Ноги и одна рука целы, — сказал он, — значит, еще можно воевать. Да и с людьми жаль расставаться.

Жестокие июньские бои сроднили всех. Людей, как никогда, тянуло друг к другу. Пользуясь тем, что от КП теперь было всего несколько сот метров до любого участка передовой, шел туда, к бойцам, и полковник Потапов, как только представлялась возможность отлучиться.

— Я в батальон, — говорил он мне и наказывал: — Если будет разговор, просите побольше боеприпасов!

Помню, возвратясь поздно ночью, он рассказал о том, как рота лейтенанта Н. А. Хорошкина, в которой осталось не более трех десятков бойцов, отбила атаку немецкого батальона, и о том, как отличился опять пулеметчик Цыгановский, истребивший уже сотни фашистов.

— К ордену его надо представлять, — заключил Алексей Степанович. — Завтра же оформляйте.

Вплоть до 21 июня главные события по–прежнему происходили в полосе обороны 95–й дивизии. Но ее фронт на Северной стороне Севастополя представлял собою уже цепь отдельных очагов сопротивления. Враг выходил к Северной бухте…

22 июня, в годовщину войны, полк немецкой пехоты с танками навалился на нашу бригаду. У Трензиной балки мы отбили одну за другой восемь атак, но понесли много потерь, главным образом от артобстрела и бомбежки.

Геройски действовали в этот день наши артиллеристы. Огневые позиции двух батарей находились над железнодорожным туннелем западнее Трензиной балки. С КП бригады было видно, как туда устремились, стреляя на ходу, десятка два вражеских танков. В то же время над батареями появились бомбардировщики. Вот разрывы бомб скрыли от нас два орудия. Кажется, что все там погибли… Но рассеивается дым, и мы видим — орудия опять бьют по танкам, которые все ближе и ближе.

Потом мы узнали, что при бомбежке были ранены командир батареи Цимлов и политрук Ульянов. Стремясь ободрить товарищей, парторг третьей батареи рядовой Иванов поднялся во весь рост и крикнул:

— Артиллеристы! Не пропустим фашистские танки в Севастополь!

Он тут же упал, сраженный осколком. Но его призыв был услышан.

— Не пропустим гадов! — подхватил раненый подносчик снарядов Винокуров, тоже поднимаясь во весь рост и грозя врагу кулаком.

На одном орудии заклинился замок. У другого, исправного, ранило наводчика. Сержант Николай Париенко — тот, с которым мы несколько дней назад били по танкам у «домика Потапова», — сам стал наводить, а двум бойцам приказал расклинить на замолчавшем орудии замок…

К концу боя в третьей батарее оставалось в строю лишь одно орудие. Но ни один танк не смог прорваться в Инкерманскую долину. Не прошла туда и следовавшая за танками фашистская пехота.

Как только позволила обстановка, на огневые позиции первой и третьей батарей пришел вместе с командиром дивизиона Макаровым полковник Потапов. Они насчитали там шесть горевших танков и еще восемь подбитых.

— Представляйте всех к наградам! — сказал комбриг, вернувшись на КП.

21 июня остатки 95–й дивизии были эвакуированы с Северной стороны. Возникала опасность высадки вражеских десантов на Корабельной стороне и в центральной части города.

В этой обстановке командующий СОР вице–адмирал Ф. С. Октябрьский лично приказал 79–й бригаде занять к утру 23 июня оборону по южному берегу Северной бухты. Бригаде были подчинены небольшой отряд моряков, оставшийся от 2–го Перекопского полка, сводный батальон Черноморского флотского экипажа, еще некоторые мелкие подразделения, а также огневые точки береговой обороны от Павловского мыска до окраины Корабельной слободы. На следующий день бригаде придали и знаменитый севастопольский бронепоезд «Железняков», который «базировался» в туннеле у Килен–балки, укрываясь там от бомбежек. Наша боевая задача состояла в том, чтобы не давать врагу переправляться через Северную бухту.

Немцы, захватившие Северную сторону, теперь весь день торчали у нас перед глазами — даже без бинокля было видно, как они там разгуливают. У артиллеристов и минометчиков прямо чесались руки по ним ударить. Но снаряды надо было беречь, как никогда.

К этому времени нехватка боеприпасов в Севастополе стала особенно острой. Транспорты с Большой земли уже не приходили, а прорывавшиеся в Камышевую бухту эсминцы и подводные лодки не могли привезти столько, сколько требовалось. Окончательно иссякли запасы 120–миллиметровых мин, и комбриг приказал капитану Певкину вывести из строя и сбросить в бухту наши тяжелые минометы. Осматривая ближайшие тылы бригады — это были разрушенные бомбами кварталы Корабельной стороны, — я натыкался на бездействующие зенитные батареи. А в воздухе так и висела вражеская авиация…

Вся эта картина вызывала тяжелые мысли о трагической судьбе Севастополя. О себе не думалось—мы все были так захвачены и накалены напряжением борьбы, что и в мыслях своя доля не отделялась от общей.

Моею личной судьбой распорядился случай. Утром 24 июня наш командный пункт — он находился в Доковом овраге у подножия Малахова кургана — попал под бомбежку. КП был в штольне, но меня налет застал наверху, и я получил тяжелое ранение в ногу.

«Юнкерсы» продолжали бомбить этот район весь день, и я оставался на КП до наступления темноты, то забываясь, то прислушиваясь к звукам огневого боя, который вела с берега бухты наша бригада. Помню, ко мне часто подсаживался Семен Иванович Костяхин. Комбриг договорился по телефону о том, что вместо меня пришлют капитана Евсеева — начальника разведки 95–й дивизии. Но до того как меня увезли в госпиталь, он прибыть на КП не успел — очевидно, тоже из‑за бомбежки.

Ночью мне сделали операцию. А двое суток спустя меня разыскали в штольнях подземного госпиталя комиссар штаба бригады Черкасов и наш военврач Мирин.

— Мы за тобой, Василий Павлович. Едем на корабль!

Знакомая штабная машина доставила меня к Камышевой бухте. Стояла лунная ночь. С лидера «Ташкент», ошвартованного у какого‑то временного причала, сходили на берег бойцы с автоматами: Большая земля продолжала посылать в Севастополь подкрепления. Это высаживалась 142–я стрелковая бригада — сибиряки. Затем их места заняли на борту две с лишним тысячи раненых и женщин. Доктор Мирин с кем‑то из корабельных офицеров внесли меня на «Ташкент», когда уже заканчивалась посадка и под палубой глухо заурчали машины.

Многих боевых товарищей по 79–й бригаде мне не суждено было увидеть больше никогда. Да и с другими, в том числе с Алексеем Степановичем Потаповым, я вновь увиделся не скоро. Тогда мне и стало известно то, что остается досказать.

28 июня враг начал интенсивно готовиться к переправе через Северную бухту. Наблюдатели фиксировали сосредоточение плавсредств, накапливание немецкой пехоты в балках Северной стороны, вывод батарей на огневые позиции. Но наша бригада имела по десять снарядов на орудие, и от удара по десанту на исходных позициях приходилось отказываться.

Полковник Потапов обходил занявшие оборону подразделения, ободрял людей, напоминая, что надо держаться тут изо всех сил. А неутомимый майор Кохно занялся укреплением участка побережья в районе Севастопольской ГРЭС, чтобы не допустить охвата фланга бригады со стороны Инкерманской долины.

29 июня весь южный берег бухты еще до рассвета был под вражеским огнем. От разрывов снарядов и бомб поднялась сплошная стена дыма и пыли, затруднявшая наблюдение. Потом противник поставил и над бухтой дымовую завесу. После этого началась переправа.

Катера и лодки шли к устьям балок на южном берегу— Сушильной, Георгиевской, Троицкой, Килен–балки. Несмотря на плохую видимость, наши артиллеристы и пулеметчики уничтожили семнадцать лодок и катер, и лишь пять лодок из первого броска десанта достигли южного берега. У Георгиевской балки завязался бой с высадившимися здесь гитлеровцами.

Вскоре он перекинулся и на другие участки берега — пресечь переброску войск через бухту не удавалось. Бойцы бригады и все, кто оборонялись с ними рядом, дрались больше врукопашную — патронов было мало. Две последние пушки из дивизиона капитана Макарова били по врагу прямой наводкой.

К полудню бригада, понеся большие потери, отошла правым флангом к Малахову кургану. Левым флангом еще некоторое время оставался Павловский мысок.

Бои продолжались в городе, а затем — у Херсонеса. Эвакуироваться на Большую землю в ночь на 1 июля из 79–й бригады довелось немногим.

Как установлено теперь по рассказам непосредственных участников боев, старший батальонный комиссар С. И. Костяхин сформировал в Лабораторной балке сводный отряд прикрытия из бойцов разных подразделений. В нем было свыше 400 человек. Отряд имел два орудия, некоторое количество пулеметов, противотанковые гранаты, бутылки с зажигательной смесью.

Утром 2 июля этот отряд принял на Балаклавском шоссе бой с фашистскими танками и пехотой. Он длился не особенно долго — около часа. Но на поле боя враг оставил до двадцати подбитых и сожженных танков и сотни убитых солдат. Значительная часть их была истреблена в жестокой рукопашной схватке.

Отряд Костяхина за этот час потерял убитыми и ранеными три четверти своих бойцов и очень многих командиров. Но поредевший отряд, пополняясь присоединявшимися к нему бойцами, продолжал и 3, и 4 июля прикрывать другие наши подразделения. По свидетельству ныне здравствующего Т. Ф. Крахмалева (тогда — инженер–капитана из автобатальона), сражавшегося вместе с Костяхиным, в бою 4 июля было уничтожено еще до четырнадцати танков. Так дрались севастопольцы на последних рубежах своего плацдарма в дни, когда сам город, или вернее то, что от него осталось, находился уже в руках врага.

4 июля Семен Иванович Костяхин (так же, как и Крахмалев) получил контузию и был схвачен гитлеровцами. После зверских истязаний фашисты расстреляли нашего комиссара в Бахчисарае.

До Херсонесского полуострова, где также действовала вместе с другими защитниками Севастополя группа бойцов 79–й бригады, дошла последняя наша пушка. Ее расчет возглавлял лейтенант Попенко из 2–го артдивизиона бригады, отличный артиллерист, огневой взвод которого уничтожил свыше десяти вражеских танков еще на Мекензиевых горах. Отходя к Херсонесу, Попенко раздобыл где‑то снаряды, и его расчет продолжал истреблять врагов, ведя огонь прямой наводкой по фашистской пехоте, по танкам. Есть сведения, что благодаря именно этой пушке советские бойцы смогли захватить два исправных немецких танка, которые тут же были введены в бой…

Воины 79–й курсантской стрелковой бригады до конца выполнили свой долг перед Родиной. Многие из них пали смертью героев. Пусть же знает наш народ о людях, чьей кровью обагрена священная севастопольская земля.

Content

Сахаров В. П. и др У черноморских твердынь. Отдельная Приморская армия в обороне Одессы и Севастополя. Воспоминания

Полковник В. П. САХАРОВ, генерал–лейтенант Е. И. ЖИДИЛОВ, полковник А. Д. ХАРИТОНОВ У черноморских твердынь. Отдельная Приморская армия в обороне Одессы и Севастополя. Воспоминания.

Маршал Советского Союза Н. И. КРЫЛОВ ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

Генерал–лейтенант Г. П. СОФРОНОВ ОДЕССКИЙ ПЛАЦДАРМ

Генерал–майор Ф. Н. ВОРОНИН ГОРОД СТАНОВИТСЯ НЕПРИСТУПНЫМ

Военный совет Приморской

Остановить врага можем!

Одесский оборонительный район

Оружие, созданное в осаде

Новая дивизия, новые командиры

Мы можем и наступать!

Непобежденная Одесса

Полковник В. П. САХАРОВ МЫ ШЛИ ОТ ПРУТА

Поднятые по тревоге

Суровая школа

За нами — Одесса!

Генерал–лейтенант В. Ф. ВОРОБЬЕВ НА НАПРАВЛЕНИИ ГЛАВНОГО УДАРА

Герой Советского Союза гвардии полковник А. Т. ЧЕРЕВАТЕНКО ЛЕТЧИКИ ОДЕССЫ

Майор Я. Я. ВАСЬКОВСКИЙ СТОЙКОСТЬ

Генерал–полковник артиллерии Н. К. РЫЖИ НА СЕВАСТОПОЛЬСКИХ РУБЕЖАХ

Добрый опыт Одессы

Путь к Севастополю

Закладывая основы обороны

Первые просчеты врага

«Исход решила артиллерия»

Перед решительной схваткой

Июньская страда

Генерал–майор Л. П. БОЧАРОВ МУЖЕСТВУ УЧИЛИ КОММУНИСТЫ

Генерал–лейтенант Т. К. КОЛОМИЕЦ ЧАПАЕВЦЫ СТОЯЛИ НАСМЕРТЬ

Третий сектор вступает в бой

Декабрьский штурм

Когда на фронте потише

Так было в июне

Генерал–лейтенант инженерных войск Е. В. ЛЕОШЕНЯ ЭШЕЛОН ИЗ СТОЛИЦЫ

Лейтенант С. Н. ГОНТАРЕВ ТОВАРИЩИ МОИ

Огонь открыт у Дуванкоя

Удержанные высоты

Главное — впереди…

Это и значит стоять до конца

Непобежденные

Капитан 1 ранга Л. Н. ЕФИМЕНКО ВОСЬМАЯ МОРСКАЯ

Высота Азиз-Оба

Большая разведка

Выстоять — это не просто…

Когда редеют батальоны

У башен Тридцатой

Генерал–лейтенант интендантской службы А. П. ЕРМИЛОВ БОЕВОЙ ТЫЛ ПРИМОРСКОЙ

Полковник Д. И. ПИСКУНОВ ПО КОМАНДЕ «ОГОНЬ!»

Левый фланг обороны

Жаркий декабрь

До последнего снаряда

Генерал–лейтенант Е. И. ЖИДИЛОВ ПЛЕЧОМ К ПЛЕЧУ С ПРИМОРЦАМИ

С боями через горы

На Мекензиевых горах

Второй сектор обороны

Грозные дни Севастополя

Полковник В. П. САХАРОВ ГЕРОЯМИ БЫЛИ ВСЕ

Неожиданное назначение

Ни шагу назад!

Встречая главный удар

КП майора Пчелкина

Штурм продолжается

«Домик Потапова»

Стойкие до конца