Валерий Поволяев

Список войны (сборник)

Моему давнему другу Юрию Ильичу Скуратову посвящается эта книга

Список войны

Пополнение привезли на четырёх новеньких «зисах» — машинах завода имени Сталина, сработанных на скорую руку уже на Урале, а не в Москве, с пахнущими краской кабинами, с фарами, на которые были надеты колпаки с прорезями, чтобы ночью свет автомобилей не был виден с воздуха и машины не атаковывали немецкие самолёты, с кузовами, битком набитыми людьми в солдатской форме.

Часть прибывшего пополнения была уже потёрта фронтом, покарябана — побывала в боях, получила ранения и отвалялась своё в госпиталях, часть была вообще необмята — совсем зелёные новички… Конечно, командиры, приехавшие за пополнением и разобравшие его в несколько минут, гонялись в основном за «старичками» — опытные солдаты были очень нужны, на новичков поглядывали недружелюбно и брали их к себе неохотно — слишком уж много предстоит с ними мороки, им ещё надо объяснять, с какого бока подходить к винтовке, где у неё дуло с мушкой, а где приклад с железной пластиной упора, но даже и после подробных объяснений нельзя будет считать, что новички стали солдатами…

Вот когда повоюет иной парнишка месяц-полтора, пропитается порохом до самого кобчика, тогда можно будет вносить его в разные списки и ставить на настоящее довольствие. Хотя на довольствие они попадают гораздо раньше, иногда даже до того, как появятся в части.

Старший лейтенант Горшков только подивился тому, как быстро растаял строй пополнения — очень уж подсуетились товарищи командиры, — с огорчением подумал о том, что надо было бы приехать минут на десять раньше, но не вышло, получилось то, что получилось, в строю пополнения осталось лишь человек пять хлипких прыщавых юнцов, один колченогий дедок с ходулями такими кривыми, что их можно использовать вместо циркуля, да приземистый человек с рысьими светлыми глазами и какой-то сожалеющей улыбкой, прочно приклеившейся к твёрдым жёстким губами.

Горшков озадаченно почесал затылок: брать было некого.

Водители «зисов» выстроили своих железных коней в рядок и отбыли колонной — так же, как и прибыли, рядком… Едва рокот автомобильных моторов стих, как стал слышен другой рокот — где-то за облаками ходил самолёт, судя по всему, с характерным собачьим «гау-гау-гау», но поскольку облака наползли плотные, ни одной дырки в них, пилот был слеп, как крот, его можно было не опасаться. Напрасно водители «зисов» поторопились… А с другой стороны, беспокоиться о собственной жизни никому не возбраняется. Горшков прошёлся вдоль жидкого строя оставшихся, по лицу его было хорошо видно, что он думает о сложившейся ситуации, о людях, тянущихся перед ним во «фрунт».

Впрочем, один из прибывших и не думал тянуться перед командиром — независимо поглядывал в сторону и что-то тихонько сплёвывал на землю, словно бы к губам у него прилип банный лист и он теперь скусывал его по частям.

Это был мужичок с плоским загорелым лицом и рысьими глазами.

Горшков остановился перед ним.

— Как тебя зовут?

Мужичок окинул старшего лейтенанта оценивающим взором, — с головы до ног прошёлся, — и ответил неторопливо, с достоинством:

— Мустафа.

— Где крещение порохом и дымом принимал, Мустафа?

— Под городом дедушки Калинина, в декабре сорок первого…

— Значит, под Калинином. А до этого где был?

Мустафа чуть приметно усмехнулся.

— В зоне.

— Сидел?

— Сидел.

— За что?

— Да так. Развлекался мало-помалу.

— Значит, серьёзно развлекался, иначе бы не посадили.

Старший лейтенант ещё раз окинул Мустафу взглядом, подумал о том, что в полку к этому человеку могут придраться, поскольку полк их, артиллерийский, считается элитным, да и вообще артиллеристы — это белая кость в армии, образованные люди, сливки, — тем не менее спросил Мустафу:

— Ординарцем ко мне пойдёшь?

— А возьмёте?

— Раз предлагаю — значит, возьму.

Мустафа поддел под лямку тощий «сидор», висевший у него на плече и произнёс тихо и спокойно:

— Хоть и не привык я начальству сапоги чистить, но к вам пойду, — видимо, что-то сработало в нём, он оценил командира, стоявшего перед ним, и поверил ему.

— Я, Мустафа, начальник разведки артиллерийского полка и сапоги мне чистить необязательно, если надо, я их и сам могу почистить, но вот когда пойду на ту сторону фронта, с разведчиками, со мной надо идти обязательно.

У Мустафы, когда он услышал об этом, даже выражение глаз изменилось — то ли посветлели они больше обычного, то ли загорелись — заполыхали в них крохотные костерки, изменили взгляд, то ли произошло что-то ещё, прошло всего несколько мгновений, и перед Горшковым стоял уже другой человек.

— Разведку я уважаю, — проговорил Мустафа прежним тихим голосом.

— Тогда поехали, друг, — старший лейтенант махнул рукой, забирая бывшего зека, расписался в ведомости у тщедушного горбоносого младшего политрука, отвечавшего за целостность пополнения, и пошёл к своей машине — полуторке с обломанными бортами — на неё во время бомбёжки рухнуло тяжёлое дерево, — по дороге спросил:

— Чтобы быть полезным в разведке, делать что-нибудь умеешь?

Мустафа неопределённо приподнял одно плечо, почесался о него щекой и произнёс простодушно:

— Не знаю. Может, умею, а может, и нет.

— Ну, например? — Горшков остановился, испытующе посмотрел на Мустафу.

Тот также остановился, сунул руку за голенище и вытащил оттуда нож. Небольшой самодельный финский нож с цветной наборной ручкой и прочными алюминиевыми усиками. Лёгким движением послал нож вниз, себе под сапоги.

Нож всадился в землю по самые усики.

— Ну и что? — недоумённо спросил старший лейтенант. — В чём фокус?

Мустафа молча извлёк нож из земли, снова взмахнул им и лезвие вошло точно в прежний след, в прорезь, оставленную первым ударом, миллиметр в миллиметр. Горшков хмыкнул непроизвольно: а ведь действительно в этом что-то есть… Мустафа тем временем снова выдернул нож из земли и опять вогнал нож в старую щель — в третий раз не нарушил прорезь ни на миллиметр. Предложил:

— Может, попробуете, товарищ старший лейтенант?

— А ведь ей-ей, хрен повторишь? — сомневающимся тоном проговорил Горшков, покачал головой, словно бы осуждая себя за что-то, потом нагнулся, вытащил нож из земли, скребнул пальцем по лезвию. — И не жалко тебе, Мустафа, такой острый нож тупить?

— Я его наточу, это дело недолгое.

Горшков задержал в себе дыхание, будто перед показной стрельбой на учениях, примерился, внёс небольшую поправку, глядя на кончик острия прищуренным глазом, и метнул нож в прорезь, оставленную Мустафой. Крякнул досадливо — нож всадился в землю по самую рукоятку сантиметрах в семи от прорези.

— Тьфу! — сплюнул себе под ноги старший лейтенант. — Наваждение какое-то. Такое простое дело, а мимо почему-то.

Мустафа вежливо рассмеялся.

— Да не наваждение, товарищ старший лейтенант, а тренировка.

Старший лейтенант почувствовал, что он начинает заводиться.

— Дай-ка, попробую ещё разок, — сказал он, берясь за рукоять ножа.

— Попыток не пыток, — коряво, искажённой пословицей, отозвался на это Мустафа.

Вытащив нож, Горшков несколько мгновений держал его в руке, словно проверял на тяжесть, либо искал центр, точно разделяющий черенок с лезвием, поморщился озадаченно, ухватился за нож поудобнее и снова послал его в землю. Опять мимо — до прорези не дотянул сантиметра три.

— Ну-ка, попробуй снова ты, — сказал старший лейтенант, протянул нож Мустафе.

Тот понимающе наклонил голову, ловко перехватил нож и без всяких примерок, без прицеливания, отправил его в землю, в след, оставленный последним броском старшего лейтенанта, затем нагнулся, вытащил финку — движения были отлаженными, точными и, не останавливаясь ни на секунду, сильно и ловко кинул нож себе под сапоги. Только комочки влажной земли брызнули в разные стороны.

Лезвие точно вошло в старый разрез, оставшийся после ударов Мустафы.

— Ловко, — удивлённо произнёс старший лейтенант. — Простая вроде бы вещь, а семь потов надо пролить, прежде чем получится что-то путное…

— Больше, товарищ командир, — серьёзным, даже чуточку опечаленным, а может быть, обиженным тоном проговорил Мустафа, — не семь потов, и не семнадцать, и даже не семьдесят… Для этого надо посидеть в лагере.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — недовольно дёрнул головой старший лейтенант. — Лучше не надо… Это нам, пардоньте, совсем ни к чему.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — повторил Мустафа плевки старшего лейтенанта. — Я имел в виду совсем не это.

— А в дерево со скольких метров попадаешь? — спросил Горшков.

— Ну-у… если нож с тяжёлым лезвием, утяжелённым ртутью или свинцом, могу даже с двадцати метров попасть.

— А больше?

— Больше — вряд ли.

— Ну-ка, попробуем…

— Не верите? — Мустафа улыбнулся, блеснув чистыми, на удивление молодыми крепкими зубами. — Ваше право. Я бы тоже, наверное, не поверил.

Полуторка старшего лейтенанта стояла под вялой, с обломанными сучьями берёзой. Ствол дерева был сильно посечён осколками. Горшков показал пальцем на берёзу:

— Попробуем?

— Попыток не пыток, — привычно произнёс в ответ Мустафа.

Старший лейтенант подошёл к березе и стал шагами измерять пространство. Отмерив пятнадцать шагов, остановился.

— Ну, Мустафа, сколько метров ещё отматывать?

— Давайте, товарищ командир, как и договорились, остановимся на двадцати.

— Двадцать так двадцать, — произнёс Горшков согласно, отсчитал ещё пять метров и провёл носком сапога на земле черту. — Есть двадцатка. Вот риска.

Мустафа, ловко подкидывая нож и ловя его на ходу — каждый раз нож оказывался наборной ручкой в ладони, приблизился к риске, встал около неё и несколько мгновений стоял молча, вглядываясь в изувеченный ствол и вслепую подкидывая и ловя нож.

Потом, поймав его в очередной раз, сильно взмахнул рукой.

В воздухе раздался свист. Нож нёсся, как пуля, он почти не был виден, достиг берёзового ствола и всадился в него.

Горшков не выдержал, похлопал в ладони, лицо старшего лейтенанта сделалось весёлым, открытым, будто он что-то выиграл в карты.

— Браво, Мустафа!

Мустафа, никак не реагируя на восторги старшего лейтенанта, прошёл к берёзе, выдернул из ствола нож.

— Ехать пора, товарищ командир, — произнёс он негромко.

— Счас поедем. Доберёмся до части, там нас ждёт обед.

— Пообедать и тут можно. У меня есть полбуханки хлеба и банка немецкой консервированной колбасы.

— Я тоже не пустой. Но первое мы с тобой вряд ли сумеем сгородить. А я хочу первого отведать, супа какого-нибудь. На сухомятке мы с тобой ещё насидимся — когда в разведку пойдём… — Горшков оглянулся на полуторку. В кабине спал, положив голову на руль, водитель. — Да и шофёр — едок не промах, имеет изнеженное брюхо, вряд ли согласится на сухомятку. Ладно, поехали, друг Мустафа…

— Как скажете, товарищ старший лейтенант, так и будет.

Мустафа прыгнул в кузов, Горшков уселся рядом с шофёром, длинноносым унылым парнем с висячим пыльным чубом, закрывавшим с одной стороны глаз едва ли не целиком, шофёр зевнул, откинул чупрынь в сторону и завёл мотор.

Дорога была изрыта воронками, скорость не наберёшь даже самую малую — колёса обязательно унесёт на ближайшее дерево, поэтому шофёр ожесточённо тряс чубом и матерился, объезжая воронки и короткими бросками продвигаясь вперёд.

Неожиданно он нажал на тормоз и остановил машину, чуть не уткнувшись лицом в ветровое стекло. Сморщился болезненно, будто в него угодила пуля.

— Господи, — прошептал он неверяще, — Вовка Макаров… Неужели это ты? — Шофёр всхлипнул зажато, тоненько, словно бы в нём что-то отказало — взяла и оборвалась внутри нужная мышца и жизнь сразу сделалась бессмысленной.

Впереди, между двумя голыми, напрочь очищенными от веток и сучьев деревьями, стоял старенький грузовик и медленно догорал. Задние колеса у грузовика были оторваны, проломленным кузовом автомобиль опустился в свежую, источавшую едкий дым воронку.

— Вовка! — горестно взвыл водитель и выскочил из кабины.

Старший лейтенант выскочил следом.

Собственно, кузова у грузовика уже не было, вместо днища зияла большая дыра. Снаряд, прилетевший издалека, умудрился выбрать себе цель и точно угодил в неё, проломил кузов грузовика и взорвался в земле.

От шофёра после таких попаданий обычно остаётся одна оболочка — кожа с переломанными костями. Да бурые пятна на потолке кабины.

Водитель полуторки обежал раскуроченный грузовик кругом, простонал на ходу:

— Володька… За что же тебе такое наказание?

Кабина светилась от частых дыр, в наполовину сбритой осколками крыше серело недоброе тусклое небо. То, что осталось от неведомого водителя Володьки, было обычной окровавленной кучей тряпья, сверху накрытой помятой пилоткой-маломеркой.

— Мака-аров! — взвыл водитель полуторки громко, затряс головой, сыпя вокруг себя слёзы.

Старший лейтенант обошёл грузовик следом за водителем полуторки, удручённо почесал пальцем затылок: на спасение у шофёра не было ни одного шанса.

— Что же ты, земеля, — водитель полуторки вновь обрызгал пространство слезами, — как же ты промахнулся?

— А что он мог сделать? — спросил Горшков. — Отпихнуть от себя снаряд ногой?

Водитель полуторки повыл ещё немного и умолк, начал деловито суетиться, выламывать из разбитых бортов куски дерева, потом остановился и тупо, как-то остервенело поглядел на старшего лейтенанта.

— Надо бы Володьку в часть отвезти, товарищ командир, похоронить там.

— Да от него ничего не осталось. Один воздух с тряпками.

— Что делать, что делать…

— Похоронить здесь, на обочине дороги, рядом с машиной, чего же. Лопата есть?

— Есть.

— Доставай, — Горшков оглянулся на полуторку, призывно махнул рукой. — Слезай, Мустафа, предстоят земляные работы.

Мустафа легко перелетел через борт, при приземлении смачно бултыхнул разбитыми сапогами. Заглянул в кабину грузовика.

— Не повезло парню.

Водитель полуторки отошёл в сторону, отмерил лопатой прямоугольник могилы.

— Одно хорошо — земля сухая, песка в ней много, — с хакеньем вогнал лезвие под густой травяной куст, с хрустом подрезал корни, — лежать в земле приятно.

Старший лейтенант подивился: какое значение имеет сейчас эта ерунда? Приятно лежать, неприятно… Тьфу! Главное, что Володьки этого уже нет. Нету! И не будет никогда. Горшков почувствовал, что у него сами по себе раздражённо задёргались уголки рта. Водитель полуторки выдохся быстро, воткнул лопату в землю и ухватился обеими руками за поясницу.

— Охо-хо-о… Ноет, проклятая, — пожаловался он старшему лейтенанту, лицо его стало плаксивым. — Пуля засела в прошлом году, так её и не вытащили.

Старший лейтенант перехватил лопату, примерился, но копать ему не дал Мустафа.

— Не царское это дело, товарищ командир. Дайте-ка!

Работал Мустафа сноровисто, ловко, только земля отлетала в сторону непрерывно, не прошло и получаса, как могила была вырыта.

Водитель полуторки, увидев это, захныкал вновь, хныканье быстро перешло в хриплый, забитый мокротой вой.

— Воло-одька!

— Мустафа, обыщи разбитый грузовик, может, какое-нибудь полотно найдётся? — не обращая внимания на вой водителя, приказал старший лейтенант. — Неудобно хоронить человека без какой-либо домовины.

Мустафа понимающе кивнул.

— В кабине посмотри, под сидением. Наверняка у шофёра была подстилка… Когда он забирался под грузовик чего-нибудь отремонтировать, то как пить дать подстилал что-то под себя…

Под сидением действительно нашлась пропахшая бензином, в пятнах мазута, в нескольких местах проткнутая осколками, подстилка. В неё и завернули то, что осталось от неведомого Володьки Макарова.

Водитель полуторки вновь не сумел сдержать себя, заплакал, затряс плечами, потом заревел в голос — у Горшкова даже сдавило горло.

— Тихо ты! — рявкнул он на водителя. Тот подёргал плечами ещё немного и умолк. — Лучше дощечку какую-нибудь найди — на могиле надо надпись оставить.

Размякший, будто разварившийся, враз сделавшийся рыхлым водитель полуторки, слепо шаря пальцами по воздуху, пошёл к своей машине.

Несмотря на размякшесть и то, что он вроде бы ничего не соображал, водитель довольно быстро отыскал чистую, аккуратно, без заусенцев, обрезанную фанерку, притащил её к старшему лейтенанту.

— Вот.

Могила к этой поре уже была закопана, Мустафа деликатно обшлёпывал её лопатой, лепя аккуратный земляной холмик. Горшков расстегнул свою полевую сумку. Там, в отделении для ручек-самописок, у него гнездились два толстых карандаша — трофейные, чёрный и красный.

Старший лейтенант выдернул красный карандаш. Нарисовал наверху на фанерке звёздочку — обозначил, что здесь похоронен военный человек.

— Как, говоришь, фамилия твоего земели была? Макаров?

— Так точно, Макаров, — горестно кивнул водитель полуторки. — Володька.

— А отчество его как?

Лицо водителя сделалось недоумённым.

— Отчества не знаю. Ведь мы же никогда не обращались друг к другу по отчеству… Только по именам. Эх, Володька!

— Всё, обрёл твой Володька на этой земле вечную хату, — Горшков косо всадил в землю фанерку, постучал сверху камнем, вгоняя её поглубже и поднялся на ноги. — Прощай, друг! Поехали!

Водитель полуторки забрался в кабину, положил руки на руль и поморщился плаксиво: пальцы у него плясали на эбонитовом круге — так расстроился…

— Я не смогу вести машину, — сипло выдавил он из себя.

Горшков, уже усевшийся рядом, молча выпрыгнул из кабины, обошёл полуторку.

Водитель послушно уступил ему руль, старший лейтенант тронул полуторку с места, пригнулся, заглядывая под козырёк кабины: что там наверху, в небе, нет ли «мессеров»?

Небо по-прежнему было серым, плотным, ни одного светлого прогала: погода была нелётной. Впрочем, впереди на дороге поднялся столбик пыли, проворно побежал в сторону… Родился ветер. Если он устоит, если облака и тяжёлое небо не раздавят его, то ветер может справиться с этой обморочной затишью и разгонит наволочь. Вот тогда и жди стервятников с крестами, которые начнут поливать дороги свинцом и бросать бомбы.

А пока их можно не бояться.

Разведчики занимали в одном из приусадебных участков просторную клуню, набитую прошлогодним сеном, которое пахло очень и очень вкусно: хозяйская корова с тёлкой были убиты взрывом, их пустили на мясо, а запас сена остался — не выкидывать же его, разведчики понаделали в нём нор, каждый себе индивидуальную, побросали туда вещевые мешки, патроны и прочие нужные манатки — в сене и спать было хорошо, особенно завернувшись в плащ-палатку, и у каждого место своё собственное было.

Горшков поставил полуторку под деревом недалеко от штаба артиллерийского полка, будто любимую корову, чтобы дождик сверху не накапал, хлопнул водителя по плечу и двинулся по широкой ровной улице села, будто по городскому проспекту, к клуне, где его ждали разведчики. Надеялись, что прибудет с пополнением, на деле же вышло, что он прибыл лишь с намёком на пополнение.

Разведчиков у него оставалось немного, с гулькин нос, остальные выбыли: четверо валяются в госпитале, одного даже в Москву отвезли на операцию — немецкая пуля раздробила у него один из позвонков, трое убиты, в клуне же живут — вместе с Горшковым — пять человек. Пять дееспособных солдат, которые и проволоку зубами умеют перекусывать, и суп из топора варить, и поезда под откос пускать подручными средствами без всякого тола и динамита, и лечить без лекарств, и стрелять без патронов — одним словом, настоящие разведчики. Других людей начальник разведки Горшков не признавал и старался брать к себе только тех, которые ему подходили.

Поскольку клуня стояла в отдалении от старого, с потрескавшейся на крыше дранкой хозяйского дома, то имела свою изгородь, излаженную из кольев, а в изгороди — калитку. Едва старший лейтенант взялся рукой за калитку, как дверца клуни беззвучно распахнулась — именно беззвучно, хотя обычно скрипела так, что было охота выплюнуть собственные зубы, — и показался Коновалов, полнеющий солдат, совсем не похожий на разведчика, с ускользающим взглядом и сбитой набок пряжкой ремня… Это называется — почувствовал товарища командира.

Нюх у Арсюхи Коновалова был такой, что любая собака могла ему позавидовать, за редкостное чутьё Горшков прощал Коновалову и сбитый набок ремень, и всегдашнее желание выловить в общем котле кусок мяса побольше, и природную лень… Но главный талант заключался в том, что Арсюха умел перемещаться по пространству без единого звука, даже по битому стеклу мог ходить бесшумно. В разведке такое умение ценилось высоко.

— Ба! — развёл Арсюха руки в стороны. — Командир вернулся.

— Вернулся, — подтвердил старший лейтенант, — и не один. — Он пропустил вперёд Мустафу. — Знакомься, Коновалов, это Мустафа!

Коновалову одного взгляда было достаточно, чтобы понять, кто такой Мустафа, где крестился и крестился ли вообще, в каких местах провёл одну половину жизни, а в каких другую, и так далее. Он наклонил голову и произнёс с едва приметной усмешкой:

— Будь здоров, Мустафа!

— И ты будь, не кашляй в холодные дни, — в тон Арсюхе отозвался Мустафа, также едва приметно усмехнулся.

Было ясно без всяких слов: эти двое, несмотря на натянутость, возникшую при знакомстве, уже прикинули кое-что и как пить дать сработаются, в любом поиске будут действовать, словно единое целое.

— Меня зовут Арсением, — проговорил через несколько мгновений Коновалов, — можно просто Арсюхой, — не обижусь.

— А меня — Мустафой Ильгизовичем. Тоже, если назовёшь целиком — не обижусь.

Арсюха раскатисто, колыхаясь всем телом и роняя на грудь подбородок, рассмеялся. Мустафа — тоже. Они поняли друг друга до конца, и оба теперь знали, — уже окончательно, без всяких поправок, — как будут действовать в той или иной ситуации — в наступлении, в отступлении, в голодухе или в жирной объедаловке, знали, кто кому и в какой момент протянет руку, а в какой, напротив, отвернёт голову в сторону.

Не оборачиваясь, Арсюха гулко стукнул кулаком по полуоткрытой двери клуни:

— Мужики, вылезайте, — командир новенького привёл.

Внутри клуни что-то зашуршало, словно бы зверь какой переполз по сену с одного места на другое, потом шорох стих, и Мустафа уже подумал, что никто из клуни не вылезет, — отдыхают люди, — но это было не так: дверь отодвинулась ещё на немного и в проёме возникли сразу двое, один человек прикрывал другого, — широкоплечий, чуть сутуловатый, сколоченный по-медвежьи, очень прочный мужик с пытливыми маленькими глазками и короткими прядями волос, опущенными беспорядочно на лоб, за медведем этим — явно сибирского разлива, — стоял худой высокий парень в круглых старомодных очках, к дужкам которых была привязана резинка, вытащенная из чьих-то трусов, в новенькой необмятой гимнастёрке, на которой висела медаль «За отвагу» на прямоугольной, довоенного образца колодке, обтянутой муаровой лентой брусничного цвета.

— Старшина группы разведки Охворостов, — представил медведя Горшков, и тот в коротком ленивом движении приподнял одну руку. — Поскольку товарищ Охворостов — человек в полку очень уважаемый и все к нему относятся с большим почтением, то обращаемся мы к нему только по имени-отчеству… Егор Сергеевич и только так. С ним — самый знающий человек в артиллерийском полку, наш переводчик Игорь Довгялло, прошу любить и жаловать, — представил старший лейтенант второго разведчика, и тот также лениво и коротко приподнял одну руку. Старший лейтенант огляделся. — А где Соломин, что-то не вижу… Куда подевался?

— В деревню ушёл, харч получать, — готовно пояснил Арсюха.

— Харч — дело серьёзное, — сказал старший лейтенант Мустафе, будто тот сам не знал этого, — если вовремя не ухватишь котелок с кулешом за горячую дужку — голодным останешься. — Горшков огляделся вновь, хлопнул ладонью по боку. — Кота не вижу.

— Здесь он, — по-ребячьи шмыгнув носом, доложил Арсюха, — мышь углядел, поймать хочет. — Позвал громко: — Пердунок! Каша на подходе! Не зевни, не то без обеда останешься!

Сено зашуршало громко, наверху отделился пласт и сполз вниз, в следующее мгновение из-под сапог старшины вылез крупный лобастый кот с редкостными зелёными глазами, похожими на изумруды. Состоял он их трёх больших пятен, будто бы сшитых друг с другом: рыжего пятна, чёрного пятна и неровного словно бы с обкусанными краями белого — впрочем, белым это пятно можно было назвать с натяжкой, скорее это было тёмно-серое пятно извозюканное, с прилипшими остьями сена. Мыться кот не любил, если его тащили к воде, орал так, что крики его были слышны даже на немецкой стороне и оттуда немедленно открывали артиллерийский огонь, поэтому разведчики решили вымыть кота только когда он превратится из трёхцветного в одноцветного, но миг этот почему-то не наступал: то ли кот втихаря совершал где-то самостоятельные помывки (утреннее облизывание самого себя не в счёт), то ли волос его, бывший когда-то белым, высветлялся сам по себе.

— Вот он, явился, не запылился, — объявил старший лейтенант. — Пердунок собственной персоной. Знакомься, Мустафа!

— А почему вы его прозвали Пердунком? — спросил Мустафа.

— Это тебе Арсюха объяснит. Он над котом командир, — старший лейтенант поправил на голове пилотку. — Пойду, доложусь, что прибыл. Заодно и Соломина подгоню, — Горшков лихо, будто спортсмен на областных соревнованиях, перемахнул через калитку и исчез.

— Ну что, Мустафа, — старшина неторопливо поскрёб ногтем темя, — с прибытием тебя в прославленную боевую часть.

— Спасибо, — сдержанно отозвался Мустафа.

— У нас, у разведчиков, положено прописываться…

— За этим дело не застрянет, — Мустафа сбросил с плеча «сидор» и, раздёрнув горловину, встряхнул мешок. Внутри громыхнули консервные банки. Среди банок, горлышком вверх на манер зенитки, приготовившейся пальнуть по вражескому летательному аппарату, красовалась литровая бутылка. Горлышко бутылки было заткнуто туго скатанным в рулон куском газеты.

Жидкость, плескавшаяся в бутылке, имела мутноватый, схожий с берёзовым соком цвет.

— Что это? — подозрительно сощурившись, спросил старшина.

— Спирт, Егор Сергеевич, чистый спирт, — без улыбки ответил Мустафа, знал, что этот вопрос последует обязательно, — разведённый до сорокаградусной крепости, как водка, и заправленный хреном.

— А хрен-то зачем? Чтоб до печёнок пронимало?

— Нет. Напиток сразу делается вкусным — это раз, и два — никто не догадается, что пьёт спирт.

— Дивны дела твои, Аллах мусульманский, — качнул головой старшина. — А говорят, мусульманам пить разведённый спирт запрещает Коран… А? — не дождавшись ответа, старшина махнул рукой. — По части консервов мы, честно говоря, тоже не бедны — есть кое-что, а вот по части спирта с хреном, — он покачал головой, почмокал губами и скомандовал: — Наливай!

Мустафа растянул губы в улыбке:

— Ну и скорость!

— Да шучу я, шучу! Торопиться не будем. Надо дождаться командира — раз, и два — Соломина с обедом. Консервированная тушёнка — это хорошо, а горячий кулеш — много лучше.

— А почему вы кота так необычно назвали, — вновь поинтересовался Мустафа, — Пердунком?

Лицо старшины украсила широкая, во все тридцать два зуба улыбка.

— Пообтираешься рядом с ним пару дней — всё поймёшь сам, — сказал он.

— И всё-таки? — Мустафа был настойчив.

— Кот у нас появился неожиданно, возник на ровном месте, словно из-под земли вытаял… Было это в одной разрушенной деревне. Походил по батареям полка, посетил хозяйственников, которые всегда сыты и у них вкусно пахнет, заглянул в штаб, но нигде не задержался — пришёл к нам. Мы его накормили, кот обнюхал каждого и остался…

— А Пердунком как он заделался? Имя такое — м-м-м… — Мустафа выразительно помотал рукой в воздухе.

— Редкое имя. Во всём Советском Союзе нет кота с такой кличкой. Сидим мы как-то с котом, я его расчёсываю, репьи из хвоста выбираю, в это время командир появляется, товарищ старший лейтенант Горшков. Я вскочил, вытянулся, доложил по всей форме, что в подразделении у нас появился, мол, новый боец — кот… Командир тоже присел, тоже начал репьи выбирать — надо же с новым бойцом познакомиться. В это время кот напружинился и… испортил воздух. Струю газа пустил такую, что у нас ноздри вывернулись наизнанку, их нужно было вворачивать обратно — вонь была хуже, чем от вражеского танка, заправленного прокисшей простоквашей. Командир глянул на меня подозрительно, я на него — на кота в тот момент мы грешить совсем не думали. А потом поняли — кот это, вот и прозвали его Пердунком.

Мустафа даже не услышал, как сзади к нему подошёл невысокий, в белёсой от частых стирок гимнастёрке сержант, — обладающий обострённым чувством пространства Мустафа ничего не засёк, а ведь сержант и дверцу изгороди открывал, и по земле шёл… Но нет, ничего этого не ощутил Мустафа и удивился несказанно… Как же это он проворонил сержанта?

Неосязаемым человеком этим был, как понял Мустафа, сержант Соломин, который ходил на кухню за обедом для разведчиков.

Пердунок поспешно подскочил к сержанту, потёрся пыльной шкурой о его сапог. «Хорошая примета, — подумал Мустафа, — раз кот трётся об обувку, значит — добыча будет». В правой руке сержант держал ведро — закопченное, чёрное, с большой вмятиной в боку. Ведро было накрыто куском фанеры.

— Пердунок, — проговорил сержант ласково, кот от его голоса замурлыкал громко. Мустафа понял, что из всей компании разведчиков кот брал в хозяева одного — сержанта Соломина, все остальные, в том числе и Горшков, и старшина были для него людьми второстепенными.

— Познакомься, Коля, — сказал старшина Соломину, — у нас новенький, Мустафой зовут.

Мустафа развернулся лицом к сержанту, одного короткого взгляда ему было достаточно, чтобы запомнить лик Коли Соломина: загорелое до смуглости лицо (будто сержант специально поджаривался на керосинке, каждый день это делал, без пропусков), синие резкие глаза, впалые щёки и тяжёлый подбородок с раздвоиной, — лицо волевого, уверенного в себе человека. Весомым дополнением к положительному облику этого человека был рубиновый орден, прикреплённый к застиранной гимнастёрке сержанта — Красной Звезды.

— Привет, Мустафа, — сержант оказался в общении простым человеком, протянул руку, — ты как раз к обеду поспел.

— Настоящий разведчик, — похвалил Мустафу старшина, — знает, когда надо появляться.

— Правильно, — подхватил Соломин, — настоящие разведчики никогда к обеду не опаздывают. Если же опаздывают, то это не разведчики. Даже не пехотинцы и тем более, не артиллеристы.

На землю, у боковины клуни, кинули плащ-палатку, расправили её — получилась скатерть-самобранка. Мустафа вытащил из «сидора» две банки тушёнки, полбуханки хлеба и бутыль, заткнутую газетной пробкой, аккуратно расставил продукты на плащ-палатке.

Видя такое дело, из-за облаков выглянуло любопытное солнце, — интересно сделалось, чего там задумали неспокойные люди, откуда у них взялась бутылка?

Про кулеш, который притащил в ведре сержант, светило знало все, и про консервные банки тоже знало все, а вот насчёт бутыли не ведало ничего, и что там плескалось, тоже не ведало, раздёрнуло плотные серые облака пошире, забралось в прореху целиком, будто в таз для мытья.

Хорошо сделалось, когда земля осветилась тёплыми лучами, даже кот запрыгал, затопал по краю плащ-палатки, и у него на душе стало светло, за край Пердунок не забирался, знал, что за это можно получить по дырявой заднице, прореха тем временем раздвинулась ещё больше, сделалось не только светло, но и тепло.

Вот что значит лето. Холод в эту пору вообще не держится, отваливает в сторону, освобождает место теплу, если где-то он и зависает, то ненадолго.

В центр плащ-палатки Соломин поставил ведро с кулешом.

— А сил у нас, Коля, хватит, чтобы столько съесть? — старшина сделал неуверенный жест пальцем в сторону ведра. — А?

— Нам помогут, — туманно отозвался на замечание Соломин.

— Кто?

— Увидишь. Ровно через десять минут.

— Загадками что-то говоришь, Коля.

— Весь в тебя, Сергеич, — коротко хохотнул Соломин, — ты же мой лучший педагог, у тебя всему и научился.

— Ладно, ладно! — старшина сделал взмах рукой, осаждая красноречивого сержанта. — Разберёмся во всём и дадим соответствующую оценку.

Соломин снова хохотнул — характер он имел весёлый:

— Что-то ты заговорил, как политрук с первой батареи.

Старшина махнул рукой ещё раз, давая понять, что продолжать беседу на «общеполитические» темы не намерен — хватит, мол.

Хватит, так хватит. Соломин подчинился старшему по званию.

Солнце, любопытное, ласковое, заполнив один раз прореху, больше не пряталось, так и сидело в этой прорехе, наблюдало за людьми: интересно, что же произойдёт дальше; кот задирал голову, косил зелёными глазами на светило, подставлял под лучи то один бок, то другой — пробовал выкурить из лохматой шкуры блох, да все попытки его были неудачными — блохи, конечно, тоже любили тепло, но вылезать из шкуры не собирались… Пердунок же, надо отдать ему должное, сдаваться не желал, переворачивался на спину и катался по земле, как баран, давя вредных насекомых…

В общем, жизнь вся, — что у людей, что у животных, — проходила в борьбе.

Ровно через десять минут, — с точностью хороших часов, — за изгородью клуни послышался звонкий серебряный смех, старшина, успевший скрыться в клуне, пулей вылетел обратно, распустил своё подбористое жёсткое лицо, маленькие глазки у него засияли лучисто: это ж такая диковинка на фронте — девчата… Они только при крупных штабах и водятся — связистки.

Метнувшись к дверце изгороди, старшина широко распахнул её:

— Милости просим, дорогие сударыни!

— Ждёте нас, мальчики? — звонким серебристым голоском поинтересовалась старшая из них, полногрудая синеглазая девушка с тремя командирскими звёздочками в петлицах — сержант, командир отделения, скорее всего.

У старшины от этого нежного голоса даже горло перехватило, дышать нечем сделалось, он откашлялся и медовым тоном пропел в ответ:

— Ждём, ждём, давно ждём! Квас наш, — он ткнул пальцем в сторону бутыли, расположившейся на плащ-палатке, будто королева, — квас наш уже чуть не вскипел на открытом солнце. — Согнув руку крендельком, старшина сунул ладонь сержантихе: — Георгий!

— Ася!

Старшина галантно склонился над рукой связистки.

— Может, вам удобнее, чтобы вас по отчеству величали?

— Да вы чего, старшина! Какие наши годы…

— Правильно, какие наши годы, — промурлыкал старшина и протянул руку следующей девушке: — Георгий! Иногда меня зовут Егором.

— Инна!

У Инны были серьёзные глаза, и вообще она относилась к категории девушек, которые никогда себе не позволят чего-нибудь несерьёзного.

— Инна Безбородько, — добавила девушка и ловко, будто невесомый корабль, обогнув старшину, вошла во двор клуни.

Старшине показалось, что Инна вообще не обратила на него никакого внимания, и он немедленно запал на неё, даже уголки рта у Егора Сергеевича болезненно задёргались. Так уж у мужиков заведено: западать на женщин, которые смотрят на них свысока и кажутся недоступными, при этом страдать от внутренней боли и думать о собственной никчемности.

— Катя, — представилась следующая девушка, засмеялась радостно и беспричинно: Катя относилась к категории людей, у которых во рту спрятана смешинка — покажи им палец, и они будут смеяться; за Катей во дворе клуни очутилась ещё одна девушка, пожалуй, самая красивая из всех связисток, со злым персиковым лицом и ровными чистыми зубами, будто с открытки, приглашающей граждан отдохнуть в Крыму и обязательно посетить Ласточкино гнездо — редкостный дом, прилепившийся к краю скалы, и чеховский Гурзуф, побродить по местным каменным тропам и полюбоваться с высоты морем таким синим, что кажется — из глаз вот-вот польются слёзы от нереальной режущей синевы…

Такими же синими показались бравому старшине глаза у последней связистки, но когда она повернула к нему своё лицо, он вдруг увидел, что глаза у неё не синие, а ореховые, тёмные, с весёлыми желтоватыми крапинами. Наваждение какое-то. А вообще девушка царственная. И походка у неё царственная.

Старшина ощущал, как у него тоскливо сжалось сердце — даже воздух перед взором померк. Будь его воля, он ухлестнул бы за всеми четырьмя девушками сразу либо поочередно, но воли на то не было, ни своей, ни чужой.

— Жанна, — назвалась последняя связистка. Голос у неё был сочным, глубоким — девушки с таким голосом умеют проникновенно исполнять русские народные песни.

— Что мы пьём, мальчики, докладывайте! — хлопнула в ладони сержант Ася. — Шампанское из подвалов местного райпищеторга?

— Шампанское — это несерьезно, Асенька, — промурлыкал старшина, — берите выше! Наш напиток получил золотую медаль на выставке пузырчатых коктейлей во французском городе Пляс-Пигаль.

— О-о-го! — Ася даже глазом не моргнула, слушая белиберду, которую нёс старшина. — Что за напиток?

— Попробуйте — узнаете.

Дверь клуни раздвинулась, в разьёме возник Игорь Довгялло, подтянутый, в новых сапогах — пока девушки представлялись Охворостову как «старшему военному начальнику», он успел скинуть с себя разношенные вытертые кирзачи и натянул на ноги роскошные офицерские сапоги. Сапоги произвели впечатление — девушки невольно переглянулись.

— Наш главный толмач, — представил Игоря старшина, — знаток наречий всех немецких провинций. Ни один фриц не смеет пройти мимо него. Слушать, как Игорь допрашивает их, — одно удовольствие.

Отпихнув переводчика в сторону, из клуни вынырнул Арсюха, также прибранный, торжественный, и вот ведь как — украшенный медалью. Все разведчики успели принарядиться в клуне, кроме Мустафы, у которого места своего ещё не было.

Награды в ту пору были редкостью, давали, их мало и неохотно. «Эван! — запоздало удивился Мустафа. — Воюют здесь не только за кулеш из полковой. Награды тоже иногда дают».

— Ой, мальчики, сколько у вас орденоносцев! — Ася мечтательно вздохнула: — Чего же это мы вас раньше не знали? Недоработка.

— Это наша недоработка, Асенька, не ваша, — заметил старшина, — наша вина в том, что мы не знали, что у нас в полку водятся такие замечательные девчата!

Арсюха тем временем переломил один из позвонков в своей несгибающейся шее, с хрустом наклонил голову и, стукнувшись подбородком о тяжёлую твёрдую грудь, проговорил сдавленным, обесцветившимся от напряжения голосом:

— Арсений Васильевич Коновалов!

Мустафа не замедлил отметить: «Не кавалер! Чурка какая-то! Себя по имени-отчеству величает. Девушки таких не любят». Старшина той порой приметливым глазом отстрелил Пердунка — где тот находится? Кот сидел в клуне и из глубокой притеми внимательно наблюдал за происходящим, это старшину устраивало, и он удовлетворённо потёр руки:

— Ну что, девчата, за стол?

— А командир где ваш? — поинтересовалась Ася. — Командира что, ждать не будем?

— Командир в штабе. Может вернуться рано, а может и очень поздно, никто этого не знает, — старшина окинул Асю ласкающим взглядом, глаза у него заблестели, он вздохнул сладко, повернулся к клуне и погрозил коту пальцем: сиди там и носа на улицу не высовывай.

Кот всё понял и, как показалось Мустафе, послушно наклонил голову.

— Что за напиток, мальчики, откройте секрет, — Ася опустилась на плащ-палатку рядом с бутылкой.

— У нас собственный винодел есть, — туманно отозвался старшина.

— Кто он?

— А вот, — старшина указал на Мустафу, улыбнулся зубасто, словно бы хотел о чём-то предупредить башкира.

Мустафа отвел глаза в сторону: разные шуры-муры на фронте он не признавал, даже если эти шуры-муры исходили от разведчиков — людей очень уважаемых…

— А винодел у вас, похоже, немой, — заметила Ася.

— Он не немой, он — застенчивый.

— Как зовут вашего застенчивого?

— Мустафа.

— Что ж, попробуем огненное шампанское вашего Мустафы.

Старшина опустился на колени рядом с Асей, ловко ухватил бутылку пальцами, налил мутноватой светлой жидкости в стакан. Ася приподняла стакан, навела его на свет.

— На шампанское это не похоже.

— Зато вкус, Асенька, м-м-м, — старшина сладко почмокал губами, — попробуйте!

Ася попробовала, также почмокала губами, похвалила:

— Полуторки можно заправлять вместо бензина — быстро бегать будут. — Предупредила подопечных: — Аккуратнее, девочки, обжечься можно.

— Вы из каких краев родом будете, товарищ сержант? — спросил у Аси Охворостов.

— А что, не нравлюсь?

— Наоборот, очень нравитесь.

По лицу Аси проползла прозрачная тень, глаза потемнели.

— Из-под Витебска я, родилась в райцентре…

Старшина обрадованно вскинул руки.

— Боже мой, землячка! Земелюшка! Родненькая моя! — старшина полез к Асе целоваться.

Ася решительно выставила перед собой две маленькие крепкие ладошки, останавливая старшину.

— Я ведь тоже родился под Витебском и тоже в райцентре, — Охворостов поспешно налил крепкого напитка себе. — Это дело надо отметить. Вы из кого района, Асенька?

— Из Ушачского.

— А я из Браславского. Господи, да это же совсем рядом! Озёрами из одного района можно проехать в другой на лодке. Как тесен мир, как он всё-таки тесен! — старшина чокнулся с Асей, пригласил: — Девчата, дорогие, садитесь за стол. Мужики, тоже садитесь, чего вы ведёте себя, как чужие?

Странно, а Мустафа посчитал, что такой прочный мужик, как старшина Охворостов, обязательно должен происходить из Сибири.

На фронте редко выпадают такие минуты — и думать ни о чем не надо, и врага опасаться не надо, он далеко, а вот рядом… рядом находятся такие родные существа, такие желанные, что просто дух захватывает. Старшина залпом выпил «шампанского» и у него стиснуло горло, глотку словно бы обжали чьи-то крепкие пальцы — зелье хоть и вкусное, но пить его надо понемногу, мелкими глотками, как коньяк…

Мустафа скромно пристроился на уголке плащ-палатки и в разговоре участия не принимал — слушал. Охворостов пару раз остановил на нем взгляд, подморгнул ободряюще — держи, мол, хвост пистолетом, но Мустафа не дворняжка, чтобы хвост держать пистолетом, в ответ он лишь вежливо улыбнулся…

Командир в штабе не задержался, вернулся скоро, возник над изгородкой и, не открывая дверцы, поинтересовался насмешливо:

— По какому поводу пир? В честь годовщины Парижской Коммуны или по поводу расформирования команды городошников города Бердичева?

Старшина поспешно вскочил с плащ-палатки.

— Извините, товарищ командир, что без вас начали… Мустафу в коллектив принимаем. Садитесь с нами!

Горшков, не замечая приглашения старшины, лихо откозырял девушкам:

— Старший лейтенант Горшков!

Ася сощурилась насмешливо:

— А имя у вас есть, товарищ старший лейтенант?

— Естественно. Иван Иванович.

— А просто по имени можно? — Ася потянулась томно, у неё даже кости захрустели. Связистки дружно засмеялись. — Очень хочется звать вас просто по имени: Ваня.

— А почему бы и нет, — Горшков покраснел малость, но смущению не поддался, — Иван — хорошее русское имя.

— А просто Ваней — можно?

— Можно, — старший лейтенант перемахнул через калитку, не открывая дверцы, и через мгновение уже сидел на плащ-палатке.

— Вам, товарищ командир, штрафной положен, — Охворостов наполнил стакан «шампанским», много налил, — придвинул к старшему лейтенанту. — Пра-ашу!

— Это чересчур, — сказал старший лейтенант, — перебор, как в игре в очко, — но Охворостов отрицательно мотнул головой:

— Вы же командир, товарищ старший лейтенант, на вас же народ равняется, смотрит…

Горшков залпом осушил стакан, почувствовал, как в горле у него возникло что-то твёрдое, будто туда загнали камень, выбил из себя воздух, заодно вытолкнул и «камень», покосился на Мустафу:

— Твоё, значит, производство? — как будто не знал, чьё это «шампанское» — напиток подействовал на командира. Горшков прижал к носу обшлаг рукава.

— Моё, — ответил Мустафа.

— После первой, товарищ старший лейтенант, надо сразу пить вторую. Не останавливаясь. Чтобы не посинели кончики пальцев…

— Не части, пожалуйста, старшина.

Тем не менее Охворостов вновь наполнил стакан командира, как будто боялся, что тому не достанется. Старший лейтенант всё понял, чокнулся с каждым, кто сидел на плащ-палатке.

— Первый тост положено произносить за встречу, но старшина сорвал мне его своим штрафным, поэтому выпьем, за что ещё не пили — за встречу!

— За встречу! — первой, готовно отозвалась на тост сержант Ася, голос у неё был таким, что старшина невольно свёл брови вместе — ещё немного, и он приревнует Асю к командиру. Горшков засёк это, улыбнулся.

Интрига начала закручиваться, как в театре, но закрутиться до конца не удалось. Подле изгороди возник молоденький конопатый посыльный с красневшим от бега лицом, приложил ко рту согнутую ковшиком ладонь:

— Товарищ старший лейтенант, срочно в штаб!

Горшков досадливо покрутил головой:

— Вот так всегда. Поесть не дадут… Ведь я там только что был. — Повысил голос: — Кто вызывает?

— Майор Семеновский! — Майор Семеновский был начальником штаба полка.

— Час от часу не легче, — Горшков поднялся с плащ-палатки.

Семеновский не любил, когда к нему опаздывали на вызов, глаза у майора становились такими, будто он заглядывал в винтовочное дуло.

— Простите меня, — сказал старший лейтенант связисткам, поймал сожалеющий взгляд Аси, следом — Жанны, посетовал, что не может остаться и ушёл.

— Мы вас подождём, — запоздало, уже в спину, выкрикнул Охворостов, но старший лейтенант отсекающе махнул рукой:

— Продолжайте без меня! Мустафу только не обижайте!

«Его обидишь, он сам кого угодно обидит», — подумал о себе в третьем лице Мустафа.

Майор Семеновский фигуру имел, скажем так, полноватую, если не более, отросший живот уже не мог сдерживать прочный командирский ремень, но, несмотря на оплывшую стать, был подвижен, редко сидел на месте, — а вот лицо в противовес фигуре, было худым, с всосанными внутрь щеками и остро выпирающими скулами — это было лицо худого человека. Или очень голодного. Впрочем, глаза у майора всегда поблескивали сыто — голодным он не был.

Начштаба умел и любил материться. А с другой стороны, какая война способна обходиться без мата? Без мата нет войн. Просто не бывает.

— Чего так долго идёшь? — неприязненно сузив глаза, спросил Семеновский у старшего лейтенанта. — Совсем разведчики ожирели, скоро даже мух разучатся ловить.

Горшков в виноватом движении приподнял одно плечо:

— Извините, товарищ майор!

— На первый раз извиняю, а дальше… — тут майор выдал такую четырёхэтажную тираду, что произвести её на бумаге совершенно невозможно, никакая бумага не выдержит. Выматерившись, Семеновский малость подобрел, потёр пальцами глаза.

— Скоро выступаем на позиции, Горшков, — сказал он. — Нужны свежие сведения, что за силы скоплены у немцев на нашем участке? Пехота — полк, который будет стоять перед нами, этим тоже займётся… Всё понял, Горшков?

— Так точно!

— Сведения сведениями, Горшков, но лучше будет, если возьмёте «языка». Задача ясна?

— Так точно! Но до фронта, товарищ майор, двадцать километров…

— Это не твоя забота, Горшков! Я лично, если понадобится, доставлю тебя на место, сам сяду за руль машины…

— Всё понятно, товарищ майор. Разрешите идти? — Горшков выпрямился так резко, что услышал, как в хребте у него громко хрустнул один из позвонков.

Майор это тоже услышал, усмехнулся недобро:

— Иди! И не забудь — мы должны утереть нос пехоте.

Слова эти донеслись до Горшкова, когда он уже находился за дверью.

Небо опять затянулось плотным словно бы спрессованным неведомой силой маревом, день потемнел. Горшков подумал, что может собраться дождь — где-то далеко вроде бы даже громыхнуло, но потом понял, что не гром вовсе, а рявканье гаубицы, подтянутой к линии фронта и открывшей тревожащий огонь. Через полминуты гаубица рявкнула снова.

В общем, если дождь и затеется, то не раньше темноты. Старший лейтенант глянул на часы. Майор велел собираться… А чего, собственно, собираться разведчику? Он всегда собран — остаётся только сдать ордена, документы, да письма, присланные из дома, которые всякий солдат хранит так тщательно, как и ордена — письма эти греют душу и помогают выживать.

Можно было, конечно, вернуться в клуню, к девушкам, столь желанным, к разведчикам своим, но возвращаться не хотелось.

Горшков завернул в дом, где на постое находился Юра Артюхов, старый приятель, также прибывший в полк из Сибири, только не из Кемеровской области, а из Сибири более глубокой, из города Минусинска; в полку Артюхов находился на должности, которой не позавидуешь, место это хуже раскалённой сковородки, — был корректировщиком огня.

Все промахи в стрельбе пушек приписывают корректировщикам, все попадания — наводчикам… Несправедливо. Но Артюхов на судьбу не жаловался, смерти не страшился, поскольку считал — судьбу не обманешь, и спокойно лез под пули, под обстрелы, если слышал за спиной взрыв, не оглядывался, понимал: это не по его душу.

В хату Горшков зашёл без стука, Артюхов лежал на продавленном детском диванчике, совершенно облезлом, с одним валиком, который он использовал вместо подушки — другой мебели у хозяев для постояльца не было, — и читал дивизионную многотиражку.

— О, Иван Иванович собственной персоной, — обрадованно воскликнул он, спуская ноги на пол. Старший лейтенант Артюхов звал своего приятеля по имени-отчеству, Горшков Артюхова — уменьшительно, только по имени: «Юра», иногда даже «Юрочкой» и это уменьшение подходило как нельзя кстати к облику минусинца.

— Что слышно в высших эшелонах штабной власти? — спросил Горшков.

— Говорят, грядёт большое наступление.

Горшков удовлетворённо потёр руки.

— Правильно говорят. Хватит отсиживаться по сараям, клуням, амбарам, вдавливать диванчики, пора наступать. А ещё чего, Юр, есть нового из штабных секретов?

— Говорят, от нас забирают Семеновского.

— Конечно, на повышение?

— А ты мыслишь себе ситуацию, чтобы Семеновский пошёл на понижение? Нет. И я нет. Говорят, волосатая лапа у него есть даже в штабе фронта.

— Немудрено, — Горшков пригнулся, глянул в низкое окошко избы — по улице широкой шеренгой шли связистки, сопровождаемые разведчиками — трапеза с «шампанским» с кулешом без командира не затянулась, да и у бутылки было дно…

— Твои? — Артюхов также глянул в оконце.

— Мои.

— Чай будешь? Трофейный, немецкий.

— Не хочется. Чай не водка, много не выпьешь.

— Вид у тебя что-то уж больно озабоченный…

— Семеновский только что озаботил. Ночью надо на ту сторону сходить.

— Да для тебя же это, Иван Иванович, всё равно, что два пальца об асфальт…

— Ординарца я себе взял нового, из бывших штрафников, с пополнением прибыл… Думаю только вот — сводить его ночью на ту сторону или подождать?

— Своди. Чем быстрее проверишь в деле — тем лучше будет.

— А не рано ли? Ещё не обтёрся мужик.

— Своди, своди… Зато потом меньше головной боли будет.

— Тоже верно…

К линии фронта, обозначенной в ночной темноте вспышками ракет да частой беспокоящей стрельбой — и чего люди мешают друг дружке спать? — подбросил всё тот же хнычущий шофёр на своей полуторке.

Ехал он медленно, включать фары опасался: а вдруг враг засечёт и в машину кинет снаряд? — не доезжая полутора километров до фронта, остановил машину и ехать дальше отказался.

— Не могу, — категорично заявил он, — мне велено отсюда вернуться.

— Дурак ты, — спокойно и презрительно проговорил старшина, перегнувшись через борт и заглядывая из кузова в кабину. — С разведчиками никто не решается ссориться, даже командир полка.

— Нет, нет, — затрясся шофёр, — ехать дальше я наотрез… Запрещено, слишком много техники мы потеряли. Обращайтесь к командиру автороты, пусть он приказ даст.

— Выходим, — скомандовал Горшков разведчикам, с хряском распахнул дверь кабины, прыгнул наружу. — А ты… — он повернулся к шофёру, хотел выматериться, но сдержал себя и перепрыгнув с раскатанной, в следах танковых гусей дороги на обочину, зашагал в сторону ракетного зарева. — За мной!

Старшина поднёс к носу шофёра кулак.

— Если впредь увидишь разведчиков — беги, как заяц от охотника. Иначе рожа на задницу будет смотреть… Всю оставшуюся жизнь.

Линию фронта пересекли без приключений — ни единой былки не потревожили, ни звука не издали, в поиск пошли все, кто по штату числился в разведгруппе: Горшков, старшина, Арсюха Коновалов, Довгялло, Мустафа и сержант Соломин. На Мустафу вначале обеспокоенно поглядывал старшина, потом перестал. Мустафа был такой же, как и старшина, умелец: и подшивать сапоги без дратвы мог, и воду чистую, холодную, выжимать из горячего песка, и кулеш бараний мог сварить без баранины, и паять без олова, и реки глубокие, широкие одолевать без всяких плавсредств.

В конце концов старшина прикинул кое-что про себя и одобрительно хлопнул Мустафу по плечу:

— Так держать!

Мустафа промолчал.

В тылу, в двух километрах от немецких окопов пересекли дорогу, по которой часто ходили машины, скатились в неглубокий, поросший кустарником ложок. Горшков достал из сумки карту, карманный фонарик — немецкий «диамант» с тонким лучом, присел на корточки:

— Старшина, накрой!

Охворостов накинул на него плащ-палатку, примял ладонями длинные полы:

— Готово!

Старший лейтенант включил фонарик, осветил карту. Дорога, по которой бегали грузовые немецкие машины, вела к бывшему военному городку. До городка было километров восемь, скорее всего, там располагался штаб какой-нибудь части, может быть, даже крупной — дивизии, например. Это надо было проверить.

С другой стороны, тащить «языка» из городка далеко — «языка» нужно брать у линии фронта, хотя это было сделать сложнее, чем в тылу, около городка. Горшков решил брать «языка» и там и этам, а как всё сложится дальше — видно будет. Он выключал фонарик, сбросил с себя плащ-палатку.

— Идём дальше в тыл, к военному городку.

Идти ночью по лесу — штука трудная, переломать себе ноги можно в два счёта, как в два счёта можно и сбиться, отклониться в сторону, поэтому двинулись параллельно просёлку, удаляться от него более чем на полкилометра было нельзя… Первым шёл Горшков, замыкающим — старшина.

Мустафа шагал в середине цепочки и думал о том, что несовершенен всё же человек — не дала ему природа дара видеть в ночи, как, допустим, сове или волку, — не дала и всё, слеп «венец» в темноте, спеленут, а если совершит пару неловких шагов в сторону — как пить дать, покалечится. И силенок человеку природа тоже выделила немного, могла бы дать больше — могла бы, но не дала. Вот и начинает он, чуть что, кхекать и задыхаться.

Хотелось Мустафе услышать пение какой-нибудь ночной птахи, щебетанье птиц, не боящихся прохладной черноты, заполнившей пространство, но тихо было, словно покинули птицы этот край, а вместе с ними исчезли и звери. Только звон возникал иногда, словно бы приносясь издалека, возникал и пропадал.

Через два часа старший лейтенант остановил группу, объявил тихо:

— Привал! Можно поспать. Времени даю — полтора часа. Старшина, выставить пост!

— Есть выставить пост, — едва слышным эхом отозвался Охворостов.

— Смена — каждые полчаса.

Старший лейтенант забрался под высокий густой куст, достал из сумки карту, зашарил по ней узким лезвистым лучом карманного фонарика.

— Та-ак, та-ак, — пробормотал он едва слышно и выключил фонарик — шли они правильно. Подстелил под себя полу плащ-палатки, второй полой накрылся, поворочался немного и затих.

Идти вслепую дальше было нельзя. До городка, судя по тому, что им пришлось форсировать вброд речушку, протекавшую в версте отсюда, оставалось идти примерно километр. Этот километр был опасным — и на патруль можно было нарваться, и на засаду налететь, и вообще угодить на каких-нибудь полоротых запоздалых немчиков, возвращающихся в казарму из полевого борделя: эти после подвигов постельных всегда бывают готовы совершать подвиги боевые.

Впрочем, разведчики Горшкова тоже были ребята не промах: и в борделе готовы побывать, и немцам по морде надавать…

Первым на дежурство старшина поставил Мустафу — усадил его на возвышенное место, под сосну, метрах в тридцати от места отдыха и погрозил пальцем:

— Смотри у меня, Мустафа… Бди!

— Бдю, — спокойно отозвался на это Мустафа, — и буду, бдеть.

— Не проворонь немцев. Если придут — знаешь, что с ними делать, — Охворостов ещё раз погрозил Мустафе пальцем и исчез.

Мустафа остался один. Чернота ночи была неприятная, вязкая, похоже было, что ничего в ней нельзя разобрать, но Мустафа по себе знал: в любой лютой ночи можно увидеть то, что надо, нужно только вгрызться в неё, освоиться, слиться с чернильной плотью, и всё будет в порядке. Главное, Мустафа знал, как это делается…

Ночной холодок постепенно отступал, выдавливаемый влажным предутренним теплом, в макушках деревьев начали возиться, вскрикивать просыпающиеся птицы, над далёким горизонтом вскоре обозначилась жёлтая узкая полоска — предвестник рассвета, но отсюда, из-за деревьев, её почти не было видно, Мустафа поглубже закутался в плащ-палатку, в распах между полами выставил ствол автомата, замер.

Лес постепенно оживал, в звуках, доносившихся до Мустафы, не было ни одного, что принадлежали бы человеку — ни шорохи в листве и в ветках, ни мягкое щёлканье гнилых сучков, ни скрипы в траве, ни бурчанье проснувшейся на старом дубе вороны — ничто из этих звуков не принадлежало «венцу природы». А раз человек ничем не обозначился, то, значит, и опасности не было.

Мысли Мустафы переключились на другое — на девушек-связисток. Конечно, Мустафа им не приглянулся, это понятно, — внешность не та, но самому Мустафе очень понравилась Инна — серьёзная, чуточку угрюмая, умеющая молчать. Последнее качество — очень ценное для женщин.

В зоне, случалось, тоже попадались красивые женщины, но не такие. А имя какое аристократическое у неё — Инна! Мустафа не выдержал, вздохнул.

В предутренней темноте образовывались серые провалы, в них что-то шевелилось, передвигалось с места на место, но Мустафа смотрел на эти перемещения спокойно: к человеку, к немцам, они не имели никакого отношения — подумаешь, лесовик продрал глаза и решил поиграть с ним, или этот самый… как его? — водяной, выбравшийся из недалёкой речки. Или же леший. Вся эта лихая братва не представляла для Мустафы ни интереса, ни опасности.

Красивая женщина досталась Мустафе в зоне, пожалуй, только один раз. Дело было под Вологдой, в образцовом мужском лагере, поделенном пополам: одна половина в нём значилась «политиками» и сидела по 58-й статье, вторая половина — уголовники. Сидели уголовники по самым разным статьям.

Лагерь считался образцовым, поскольку в него очень часто приезжало начальство: Москва-то рядом, одна ночь в мягком, обитом плюшем и бархатом купе — и начальничек уже на месте — его торжественно встречают на вокзале, берут под белые руки, ведут к машине… Из машины — к обильному, с грибочками, ягодами и нежной северной рыбой сёмгой столу.

Но не только лагерь, где сидел Мустафа, — сугубо мужской, — был образцовым, рядом находился другой лагерь, также образцовый, населённый звонкоголосым полом — женским.

Лицезреть женский лагерь можно было только издали — охрана между лагерями стояла такая свирепая, что ни птица не могла пролететь, ни мышь проскользнуть по земле, и тогда зеки-мужики нашла выход — прорыли в женский лагерь подземный ход, через лаз протащили верёвку, на верёвку навесили бадью.

Едва в лагерях давали отбой, как начиналось ночное веселье — в бадью садилась прихорошившаяся женщина и её дружно тащили в мужской лагерь. Ну а что происходило там — сами понимаете…

За один визит «командированная» получала несколько полновесных паек хлеба — самое дорогое, что могло быть у зеков.

За ночь, случалось, человек пятнадцать, а то и больше, перемещались из одного лагеря в другой…

Однажды бадья доставила в мужской лагерь молчаливую девушку лет двадцати с угрюмыми серыми глазами и крепким обветренным лицом. Красивая была девушка. Увидев хихикающих, заросших жёсткой щетиной зеков, она испуганно сжалась.

— Мустафа, твоя очередь, — послышался голос старшего, и Мустафа, внутренне ликуя, взял девушку за локоть.

— Пойдём! Не бойся!

Та вздохнула зажато, произнесла про себя что-то невнятное и неожиданно упёрлась — похоже, только сейчас поняла, что ей предстоит перенести.

— Не бойся, — мягко проговорил Мустафа, — я тебе ничего плохого не сделаю… Не бойся!

Плечи у девушки задрожали, в горле раздался скрип, что-то в ней сломалось, и она, накренившись всем телом вперёд, пошла следом за Мустафой.

Он отдал девушке той, всё, что у него имелось, весь хлеб, и не только хлеб — полкило сахара и кулёк с сухарями, который держал как НЗ…

Откуда-то из-за деревьев, раздвинув плотную серую массу, потянул ветерок, сдвинул в сторону горку комаров, сбившуюся около человека, Мустафа полной грудью всосал в себя свежий воздух, выдохнул — он словно бы хотел освободиться от прошлого, от воспоминаний, от тяжести, накопившейся в душе, услышал за спиной слабый хруст раздавленной ветки и стремительно, держа автомат перед собой, развернулся.

К нему шёл Арсюха Коновалов — смена, — катился колобком, разгребая руками рассветную муть. Подкатившись к Мустафе, бросил по сторонам несколько быстрых, скользких, но очень цепких взглядов и поинтересовался шелестящим шёпотом:

— Ну как?

— Всё вроде бы тихо.

— Можешь быть свободен, — Арсюха не удержался, зевнул, так широко зевнул, что чуть не вывернул себе нижнюю челюсть, в скулах у него даже что-то заскрипело, он со стуком сомкнул зубы и махнул рукой. — Давай!

Было время самого сладкого сна — слаще не бывает, да и сон рассветный — самый крепкий — разбудить может только стрельба.

В военном городке действительно располагался штаб какой-то крупной части, по улицам разъезжали мотоциклисты с пакетами, ходили патрули с оловянными бляхами на груди, из открытых окон доносился стрекот пишущих машинок.

— Перехватить бы одного мотоциклиста и — назад, — озабоченно проговорил Арсюха Коновалов. — Неплохо было бы… А?

— Обязательно перехватим, — добродушно прогудел старшина, — если не мотоциклиста на дороге, то повара на кухне.

— Тихо! — предупреждающе произнёс старший лейтенант.

Они лежали на мелком, поросшем остролистным кустарником взлобке и наблюдали в бинокль за городком.

Немцев на улицах было много. С одной стороны это плохо — отжать и изолировать от общей массы «языка» будет сложно, а с другой стороны, хорошо: если удастся захватить какого-нибудь фрица в офицерском чине, то его не сразу и хватятся.

Горшков следил за тем, как выезжают гитлеровцы из городка и как въезжают в него, гадал, есть ли кроме широкой облюбованной фрицами дороги какие-нибудь боковые дороги, тропы, и невольно мрачнел лицом — ничего этого не было, будучи людьми организованными, немцы пользовались только просёлком, никаких боковых стёжек-дорожек не признавали — видимо, так повелело начальство.

— Будем выдвигаться к дороге, брать «языка» там, — старший лейтенант опустил бинокль. — Иного нам не дано.

Для того чтобы пробраться к дороге, им пришлось здорово отклониться в сторону, отыскать заросшую молодым ельником низину, по ней спуститься в замусоренный распадок, а уж из распадка, напрямую, по старой сухой колее подняться к просёлку. Здесь, среди деревьев, близко подступавших к дороге, сделали засаду.

Место для засады было выбрано удачное. Арсюха Коновалов даже руки потёр от удовольствия, будто в карточной игре — такое хорошее место…

На дороге показалась колонна грузовиков, шли машины медленно, окутанные пылью, ревели так, что казалось — вот-вот задохнутся в собственном рёве и остановятся, кузова были плотно затянуты брезентовыми пологами.

— Интересно, интересно, — задумчиво проговорил Горшков, — что они везут? Не манную же кашу для детских садов городка… — он глянул на Соломина и едва приметно повёл головой в сторону.

Соломин кивнул ответно. Когда последняя машина поравнялись с деревьями, среди которых засели разведчики, сержант поспешно вскочил, в несколько прыжков догнал грузовик и вспрыгнул на задний буксирный крюк, руками вцепился в край борта. Через несколько секунд он соскочил с крюка и стремительно откатился в сторону, на обочину, перемахнул через неё и скрылся в высоких запыленных кустах.

Колонна грузовиков, нещадно пыля, проследовала дальше.

— Молодец, Соломин, — похвалил сержанта Горшков, — цирковой артист! По проволоке научился ходить… Ни одной ошибки.

— В кузове — ящики со снарядами, — доложил запыхавшийся Соломин, появившись через несколько минут. — В каждой машине примерно сорок ящиков…

Машин было пятнадцать. Остаётся только помножить… Получится конечный результат: немцы готовятся к наступлению.

— Выводы делать не будем, но на ус намотаем, — Горшков проводил взглядом лихого мотоциклиста — было видно, что порожним идёт, без ценного груза, — промахнувшего в пыли мимо. — Пока продолжаем следить за дорогой. Старшина, — позвал он, не оборачиваясь, — приготовься, старшина!

Старшина молча вытащил из кобуры убойный, ловко сидящий в руке ТТ — тяжесть родного оружия всегда бывает приятна, обхватил рукоять пальцами, медленным движением приподнял пистолет, опустил, приподнял, опустил…

— Я готов, — сказал он.

По дороге той порою пронеслась легковушка, окрашенная в зеленовато-мышиный цвет, с салатовыми пятнами на боках. На легковушку нападать не резон — слишком много мороки, да и машину трудно спрятать, нападать лучше на мотоциклиста. Легковушка благополучно проследовала дальше.

Горшков выжидал. Следом прошёл мотоцикл с двумя седоками, но и его трогать не стали, поскольку сзади неторопливо пылил, по-утиному переваливаясь с боку на бок, широкомордый грузовик с грохочущими, плохо закреплёнными железными бортами, потом снова прошла легковая машина.

Пыль на дороге улеглась, проклюнулось нежаркое, покрытое белёсой плёнкой солнце. Разведчики продолжали сидеть в засаде. Старшина держал на коленях ТТ, поставленный на предохранитель, не убирал в кобуру — готов был в любую секунду выстрелить.

Воздух постепенно наполнялся каким-то тягучим, похожим на банное, теплом, густел на глазах, от утренней прохлады уже и следа на осталось. День обещал быть жарким.

Из городка выползла колонна машин, порожняя, шла она неторопливо, на малом газу, то, что она шла пустая, без груза, было видно по посадке автомобилей (на эту колонну старший лейтенант даже бровью не повёл, не то, чтобы повернуть голову), она проследовала дальше, потом пропустил несколько легковушек и мотоциклов, затем на одном из мотоциклов всё-таки задержал пристальный взгляд.

Скомандовал едва слышно:

— Егор Сергеич, приготовься!

Охворостов, казавшийся совсем окаменевшим, ожил, взялся за пистолет, лежавший у него на коленях. Мотоцикл одышливо стрелял мотором, пылил густо. На водительском сидении горбился худощавый эсесовец в танковом шлеме, нахлобученном на самые глаза, с длинным унылым носом, в коляске вальяжно развалился офицер с витыми серебрянными погончиками на мундире. Обеими руками офицер держался за борта коляски.

Без всяких пояснений было понятно — тыловик.

— Вот этого субчика мы и захомутаем, — сказал старший лейтенант и скомандовал: — Группа, приготовиться!

Старшина поднял пистолет, для надёжности обхватил его второй рукой, прицелился в мотоциклиста. Тот сделал перегазовку, трубный звук пулемётным грохотом всадился в стволы деревьев, заставил задрожать листву, хлопок выстрела увяз в нём, растворился, за первым выстрелом Охворостов сделал второй, для надёжности — мотоциклист оторвал руки от руля, вскинул их над собой, задрал голову, будто высматривал прореху в небе, куда можно было унестись, и полетел головой в дорожную пыль.

Мотоцикл, лишённый управления, резко вильнул, проехал задним колесом по своему хозяину и скатился вниз, в канаву.

Седок, видя, какой неприятный оборот принимает рядовое, как ему казалось, путешествие из одного воинского городка в другой, выпучил по-филиньи глаза и заорал что было силы.

— Вперёд! — подал команду Горшков.

Из-под деревьев выскочили трое разведчиков, следом, немного замешкавшись, — четвертый.

Орущего немца выдернули из люльки, в рот ему, чтобы не верещал, сунули заранее свёрнутый кляп, мотоцикл затащили в кусты, чтобы он не был виден с проезжей части, валявшегося в пыли длинноносого мотоциклиста также заволокли в заросли. Был мотоцикл с двумя седоками и не стало его.

Офицер-колясочник оказался тучным мужчиной с объёмистым животом и тройным подбородком. Он пугливо пучил глаза, обильно потел и мычал что-то невнятное.

— Выдерните у него изо рта затычку, — приказал Горшков.

Кляп выдернули. Немец икнул обречённо, затем дрожащим голосом выдавил из себя несколько смятых слов.

— Что он говорит? — спросил старший лейтенант у Довгялло.

Тот поправил на носу очки.

— Просит его не убивать.

Старший лейтенант с сомнением оглядел рыхлого, истекающего потом немца.

— Это что ж получается, — проговорил он недоумённо, — мы эту тушу поволокём на себе за линию фронта? Сам он не дойдёт.

— А что, если это очень ценный «язык», товарищ командир? А? Игра может стоить свечек.

— Посмотрим, Игорь, посмотрим… Пока спроси, из какой он части, где конкретно служит и кем, как его фамилия и имя? В общем, ты сам знаешь, что нам надо.

— Допрос в кустах, — ухмыльнулся Игорь и перешёл на беглый немецкий, обращаясь к пленному.

— Давай-давай…

— Фамилия его Хорст, — через минуту сообщил Довгялло старшему лейтенанту, — зовут Дитер-Мария…

«Имя какое-то бабское, — отметил Мустафа, — разве можно мужику давать бабское имя? Впрочем, у фрицев всё можно. Даже войну раскочегарить несмотря на то, что обещали этого не делать. И бумажки вроде бы какие-то подписали на сей счёт с товарищем Сталиным…»

Какие именно бумажки Гитлер подписал со Сталиным, Мустафа не знал — в это время сидел в лагере.

Гауптман Дитер-Мария Хорст был начальником снабжения артиллерийского полка.

— Коллега, — не удержался от подначки старший лейтенант, — едри тебя в корень!

Но, главное, Хорст поддерживал добрые отношения со снабженцами из других полков и имел родственника в штабе группы армий «Центр». Довгялло изложил всё это старшему лейтенанту и, окинув оценивающим взором фигуру гауптмана, прицыкнул языком — ведь точно на полтора центнера потянет. Хорст засёк этот взгляд и, незамедлительно взвыв, вскинул руки в молящем движении — он всё понял правильно.

— Чего это он? — насупился Горшков.

— Просит его не убивать.

— Но и тащить эту тушу через окопы — вещь почти невыполнимая…

Довгялло развёл руки в стороны — не ему, мол, решать этот вопрос, — прикрикнул грозно на гауптмана, тот мгновенно стих словно бы поперхнулся своим воем, плечи у него обречённо опустились.

— Пощупай его, Игорь, потщательнее — что он знает… Чтобы нам быть уверенными — маяться и потеть будем по делу, а не ради какой-то пустышки.

Довгялло бодрым тоном заговорил с гауптманом, язык он знал отменно, лопотал, как заправской немец, бегло и весело. Гауптман на вопросы Игоря отвечал быстро, почти не задумываясь, старший лейтенант внимательно следил за ним, старался понять: пленный просто-напросто вымаливает себе жизнь или действительно много знает. Если он и вправду много знает, то всё-таки придётся тащить через линию фронта на своих плечах…

— Он готов на карте показать, где какая часть располагается, товарищ старший лейтенант, — сказал Довгялло, — готов очертить минные поля, а также обозначить часть проходов в них.

— А это он откуда знает? Он же снабженец.

Довгялло переадресовал вопрос гауптману, тот в очередной раз стёр со лба, стряхнул с ладони горстку мутных капель и, давясь словами, заговорил — он опережал в речи самого себя, выплёвывал слова изо рта, будто подсолнуховую кожуру.

— Говорит, что до снабжения был командиром сапёрной роты, — сказал Довгялло.

— Спроси, куда он отправлялся на мотоцикле?

— В соседний городок на совещание к заместителю командира дивизии.

— Значит, его могут хватиться и начать поиск, — озадаченно произнёс Горшков.

— Да кому он нужен, товарищ старший лейтенант? — Довгялло улыбнулся. — Кадр ценный, но не настолько, чтобы на большом совещании хватились его.

— Ладно, продолжай допрос, Игорь.

Пока шёл допрос, разведчики продолжали наблюдать за дорогой. Дневной воздух сгустился, дышать сделалось нечем. Даже птицы, которые привыкли кормиться около людей, и те не выдержали, переместились в глубину леса — ни одной птахи не стало слышно. Лишь голоса машин да мотоциклов. Да вонь моторная висела в воздухе, щекотала ноздри, щипалась, забивала глотку.

Старшина Охворостов фиксировал и машины, и мотоциклы, пару раз выпускал на дорогу Соломина и тот, прикрытый пылью, будто маскировочным саваном, проверял кузова грузовиков — важно было знать, что там лежит. Ничего не боялся Соломин, да и везло ему здорово — немцы не засекли сержанта ни разу.

Старший же лейтенант был занят гауптманом, допросом, в конце концов он пришёл к выводу, что пленного надо тащить к себе — второй такой «язык» может уже не попасться. Горшков дал команду отходить от военного городка. Хорсту хотели заткнуть в рот кляп, но он замотал головой просящее: не надо!

— Ну, смотри, мужик, если заорёшь, я тебя перепилю пополам, — пообещал Горшков, приподнял ствол автомата. — Понял?

— Понял, — неожиданно коряво, по-вороньи, но вполне внятно, по-русски произнёс гауптман.

— Тогда пошли, — Горшков перепрыгнул через гряду кустов, повесил автомат на правое плечо, стволом вперёд, держа его наизготовку — в любую секунду готов был выстрелить, бросил, не оглядываясь: — Мустафа, помоги Игорю конвоировать пленного.

Мустафа послушно пристроился к гауптману, прикинул, как лучше будет брать его, если он вздумает тикануть по дороге — очень удобно хватать Хорста одной рукой за плотный нагулянный загривок, подпёртый воротником, второй — за пояс.

Но можно было обойтись и без этого.

— Погодь-ка, — попросил Мустафа напарника. Довгялло послушно остановился, придержал пленного.

Мустафа задрал гауптману полы укороченного модного мундирчика, ловко выдернул из штанов брючной ремень, бросил себе под ноги, затем резко выдернул край штанов, обрывая пуговицы.

Расчёт был точным — пуговицы горохом просыпались на землю, роскошные бриджи гаутмана спустились на низ живота и медленно поползли вниз. Хорст поспешно подхватил их обеими руками.

— Так будет лучше, — удовлетворённо приговорил Мустафа, — никуда теперь господин снабженец не убежит.

— Ловко! — восхищённо проговорил Довгялло. — Я бы до этого не додумался.

— Век живи — век учись, — Мустафа назидательно хмыкнул себе в кулак.

Линию фронта переходили ночью.

Немцы нервничали — в небе одна за другой вспыхивали ракеты, освещали мертвенно, недобро округу — в дрожащем неровном свете этом можно было заметить движение мышей-полёвок, была видна каждая травинка на земле.

Разведчики залегли в низине рядом с немецким минным полем — от поля этого, от уплотнённых, коварно запечатанных бугорков земли веяло зимним холодом, будто безмятежное лето уступило место суровой декабрьской студи, — и ждали удобного момента.

Иногда над головами разведчиков проносились тяжёлые дымные струи, — днём немцы установили неподалёку пулемёт, которого ещё прошлой ночью не было, и пулемётчик, борясь со сном, тренировался в слепой стрельбе, полосовал пулями пространство, тревожил израненную землю… Хоть и установлен был пулемёт, а низину он не простреливал совершенно, и это успокаивало Горшкова, которому важно было и ребят своих сохранить, и гауптмана через линию фронта переволочь целым и невредимым. Когда дымная струя в очередной раз разрезала воздух, старший лейтенант приподнимал голову и вглядывался в дрожащее мертвенное пространство словно бы хотел схватить летящую пулю…

Уже под утро, при сереющем, безвольно расплывшемся, мягком небе, немцы успокоились, пулемёт стих, и разведчики переползли на свою сторону. Извозюкались донельзя — промокли до нитки, испачкались густой, чёрной, как отработанное масло жижей до самых бровей, но фронтовую полосу одолели без сучка, без задоринки. И гауптмана благополучно доволокли до своих окопов — без царапин и обмороков.

Уже сидя в кузове полуторки, поглядывая на толстого сомлевшего гауптмана, разведчики наконец осознали, что всё сталось позади, обвяли лицами, обмякли, повеселели — всякий поход на ту сторону обязательно заставляет человека держаться в жёстком сборе, не ослаблять в себе ни одного чувства и пребывать в таком состоянии до возвращения домой.

Тонко, надорванно завывал мотор полуторки, солнце било в усталые, красные от бессонницы глаза, назад медленно уползала дорога. Мустафе очень хотелось спать, виски ломила боль, но он держался, не уступал ни сну, ни боли, да ещё про себя удивлялся тому, как легко им удалось сходить на вражескую сторону… Ни стрельбы, ни усилий особых, ни риска — всё произошло как-то по-домашнему гладко.

«Неужели у разведчиков так бывает всегда?» — задавал он себе наивный вопрос и удивлялся детской непосредственности его. Ведь бывали случаи, когда в разведку уходили тридцать человек и не возвращался ни один. Всё зависит от везения.

Гауптман сидел в кузове вместе со всеми, подпрыгивал на снарядном ящике и испуганно таращил глаза, полное влажное лицо его покрылось морщинами, будто из немца выпустили воздух, всё в нём обвисло, щёки покрылись щетиной.

Война для него закончилась, бедолагу-гауптмана отправят в какой-нибудь лагерь, где собирают пленных немцев, такие, как слышал Мустафа, в России уже имеются, — гауптман останется жив, а вот будет ли жив Мустафа, никому не ведомо… Тут Мустафе так захотелось наградить пленного оплеухой, что он едва сдержал себя.

Пока разведчиков не было, в клуне успели поселиться другие люди — трофейщики, им понравилось мягкое сено и автономное расположение, дающее независимость от начальства. Кот Пердунок, встретивший незваных гостей протестующими воплями, из клуни был немедленно изгнан, отчаянное желание Пердунка задержаться хотя бы на немного, было ликвидировано ударом сапога под пятую точку, увенчанную роскошным пыльным хвостом — сделал это старший группы трофейщиков, подпоясанный добротным командирским ремнём: поддел он Пердунка носком сапога и кот унёсся по воздуху за изгородь.

Едва разведчики появились у клуни, как Пердунок поспешил выкатиться навстречу и рассказал обо всём — на своём кошачьем языке, естественно, но разведчики хорошо поняли его и на кошачьем.

— Вот гад, этот кривоногий, — Охворостов выругался. — Жаль, старший лейтенант наш в штабе задерживается… Ладно, кот, не горюй, зло будет наказано, справедливость восторжествует. — Старшина нагнулся, погладил Пердунка. Тот быстро успокоился и победно задрал хвост вверх.

У изгороди валялись вещи разведчиков, выброшенные из клуни — вещи эти кот охранял старательно. Старшина удручённо поскрёб пальцем затылок.

— Ни дна у людей нет, ни покрышки… И уж тем более — совести.

На двери клуни болтался замок — новенький, трофейный, украшенный блестящими латунными заклёпками, — повесили гости незваные, на чердак вела приставная лестница. Скособоченная дверца чердака была наполовину открыта.

— Эй, славяне! — позвал старшина новых постояльцев вполне доброжелательно, — впрочем, сохранял он этот тон с трудом. — Выгляньте кто-нибудь!

В ответ — тишина, ну, хоть бы царапанье какое-нибудь раздалось, писк, кряхтенье, лай, мяуканье, свист, шипенье, но нет, лишь маленькая птичка села на слом крыши, протенькала что-то умиротворённо и исчезла.

— Славяне! — вновь позвал Охворостов, прислушался — не отзовётся ли кто, и когда никто не отозвался, носком сапога поддел ком земли, поймал его с лёту в чердачную дверь. Ком всадился в ребро дверцы, рассыпался на мелкие крошки, обдал стоявших внизу разведчиков земляным горохом.

На этот раз подействовало. На чердаке кто-то зашевелился, закашлял, в приоткрытую дверцу высунулся ствол немецкого автомата и над головами разведчиков засвистели пули.

Старшина поспешно отпрыгнул в сторону. Разведчики также кинулись от клуни врассыпную, кто куда — не хватало ещё у себя дома пулю поймать.

— Ах ты, с-сука, — выругался старшина, прижался спиной к стенке клуни. — Арсюха, у тебя дымовые шашки в «сидоре» имеются?

— Имеются. Две штуки…

— Кинь-ка мне одну.

Коновалов достал из мешка, висевшего у него на плече, дымовую шашку, похожую на обычную консервную банку, перебросил старшине, тот ловко поймал банку, проткнул её с двух сторон ножом, подождал, когда шашка заискрится, раскочегарится, начнёт давать дым и в приоткрытую дверцу швырнул на чердак клуни.

Шашка влетала в тёмное помещение, будто космическая ракета, с трескучим шипением.

Несколько мгновений на чердаке было тихо — ни стука, ни грюка, только лёгкий дымок валил из приоткрытой дверцы, потом раздался отборный мат и вновь протрещала длинная неэкономная очередь.

— Эй, козлы! — прокричал старшина, продолжая прижиматься спиной к стенке клуни. — Счас я вам вторую шашку подброшу, чтобы теплее было… А ну, вываливайтесь из клуни! Вы заняли чужую территорию!

На чердачном этаже клуни раздался кашель, дверца, отодвинутая чьим-то громоздким сапогом, распахнулась во всю ширь, из раздвига повалил дым.

— Душегубы! — прекратив кашлять, прохрипел невидимый человек. — Под трибунал пойдёте!

— А за автоматную стрельбу в тылу разве не положено никакого трибунала? — старшина вновь возмущённо выматерился.

— Под трибунал, под трибунал… — продолжал хрипеть неведомый вояка. — Я вам устрою за милую душу…

В проёме чердачной двери показался широкий зад, обтянутый добротными офицерскими штанами-галифе, потом перекладину лесенки начала нащупывать нога в хорошо начищенном сапоге.

На землю сполз плотный щекастый человек с петлицами младшего лейтенанта, следом за ним — деваха в солдатской гимнастёрке и длинной бесформенной юбке с отвисшим задом. Старшина удивлённо присвистнул! Произнёс громко, с выражением:

— М-да-а-а…

— Не м-да, а боец вверенного мне подразделения, — взъярился младший лейтенант. — И прошу не путать это с разными «шурами-мурами». Понятно?

— Понятно, — произнёс старшина с ехидцей, невольно проникшей в его голос, — только непонятно, младшой, как и за что ты упечёшь меня под трибунал.

— А это уж моё дело, — огрызнулся трофейщик, — было бы шея, а хомут мы на неё всегда нахлобучим. Понятно? И прошу мне не тыкать!

— Да пожалуйста, — хмыкнул старшина издевательски.

Следом с чердака скатился сержант с отёчным лицом, украшенным увесистым синяком и двумя автоматами, перекинутыми через шею, своим и командирским.

— Андрющенко, немедленно арестовать наглецов! — рявкнул на отёчного сержанта младший лейтенант.

— Кхе! — призывно кашлянул в кулак старшина и в то же мгновение отёчный сержант оказался лежащим на земле с плотно прижатыми к бокам руками — можно было вязать, как пленного немца. Оба автомата валялись неподалёку. Младший лейтенант также корячился на земле, кряхтел, выплевывая изо рта сгустки слюны и давась сохлым козьим горохом.

— За всё рассчитаюсь, — выбил он из себя с очередным плевком, — сполна!

— Слепой сказал: «Посмотрим!» — хмыкнул старшина и вновь поднёс к его носу кулак: — Кхе!

Прошло ещё несколько мгновений, и трофейщики очутились за изгородью. Младший лейтенант отряхнул свои роскошные штаны.

— Берегись, старшина, — угрюмым голосом предупредил он, — я тебе по всем параграфам счёт выставлю!

— Для начала тебе ещё надо будет объясниться с моим командиром, — старшина привычно хмыкнул, — а уж потом мы будем объясняться с твоим. Соломин, выдай гражданам тыловикам ихние манатки.

Соломин проворно поднялся по лестнице на чердак, откуда продолжал сочиться дым, уже заметно ослабший, вышвырнул несколько мешков, набитых барахлом, высунулся в дверь:

— Верхний этаж свободен от посторонних предметов.

— Ну а с нижним мы вообще справимся подручными средствами, — старшина перекинул мешки с барахлом, затем стянул с плеча верный автомат ППШ, приладился и ловко, одним ударом приклада сшиб с клуни нарядный трофейный замок. Сделал рукой широкий приглашающий жест: — Битте-дритте, славяне!

Клуня также была забита мешками, старшина насчитал их целых двадцать, озадаченно поскрёб пальцами затылок. Соломин сделал то же самое:

— Не дай бог чего-нибудь пропадёт! Тогда нас на котлеты пустят.

Старшина покосился на изгородь: как там трофейщики? Всё продолжают воздух сотрясать или уже успокоились? А трофейщиков уже и след простыл. Вместе с мешками и сонной девахой. Ловко они научились покидать «поле боя» — будто духи бестелесные. А ведь этот младший лейтенант, видевший немцев только окочурившимися, да ещё, может быть, в колонне пленных, действительно может иметь в штабе какого-нибудь знакомого подполковника, падкого до трофейного добра, и тот за штуку немецкого сукна или позолоченный эсесовский кортик может запросто навалиться на разведчиков всей тушей.

Впрочем, старший лейтенант Горшков тоже не лыком шит — у него также свой знакомый подполковник есть.

Мешки трофейщиков без всякой опаски выволокли во двор и заняли прежние, уже освободившиеся места. Старшина беспечно прыгнул на ворох сена, вытянулся на нём с молодым хрустом, закинул руки за голову: хорошо быть дома!

Мустафа занял место недалеко от Охворостова, кинул в изголовье «сидор», в котором не было больше ни одной консервной банки — всё выставил на «прописку» — и очень скоро провалился в сон.

Снился ему лагерь, те самые светлые минуты, когда раздавали хлеб и в руках оказывалась вкусно пахнущая, приятно-тяжёлая пайка, снилось бронзовое тускловатое солнышко, заползающее за косой край земли и что-то ещё, кажется, кони, точнее — топот их, самих коней не было, а был отчётливо слышен их недалёкий дробные топот, — вот этот топот и снился Мустафе.

И настолько крепок был его сон, что он не услышал, как в клуне появился старший лейтенант, обвёл усталым взглядом людей, остановился на Мустафе и спросил неожиданно:

— Ну как, старшина, годится нам Мустафа, али как? Как считаешь?

— Нормальный мужик. Обучим кое-чему и можно будет пускать в самостоятельную разведку.

— Я тоже так считаю. Забили это дело, Егор Сергеевич. А чего тут у вас с барахольщиками произошло?

— С трофейщиками? Вы и это уже знаете? — брови у старшины сложились удивлённым домиком.

— Ворона в клюве принесла.

— То-то их толстозадый предводитель грозил нам…

— Он свою угрозу выполнил, даже успел накатать на нас телегу, но на его несчастье в штабе оказался начальник разведки корпуса и всё поставил на свои места — барахольщикам даже извиняться пришлось…

— Это хорошо, товарищ командир, — старшина потёр руки, — это мне очень нравится.

— Да и толстяк этот, гауптман, тоже оказался ценным кадром. Всех, кто брал его, велено представить к медалям.

— Отличная новость, товарищ старший лейтенант! — Охворостов проверил пуговицы на гимнастёрке — все ли на месте, застегнул воротник, отряхнулся, сбивая с себя остья сена. — Отлучиться разрешите, товарищ старший лейтенант!

— Это куда же? — Горшков сощурился.

— В штаб!

Старший лейтенант вспомнил девушек-связисток, синеглазую Асю и позавидовал Охворостову, простоте его отношений с дамским полом, — сам он так не умел, робел…

— Давай, старшина, имеешь право!

Старшина сдвинул складки под ремнём гимнастёрки назад, браво выпятил грудь — выглядел он на все «сто».

— Товарищ командир, осмелюсь доложить…

— Ну!

— У меня сегодня день рождения.

Горшков присвистнул удивлённо: совсем забыл на войне, что существуют такие простые штатские штуки, как дни рождения. Господи, да это же совсем из другой жизни, которой уже нет… Проговорил тихо — у него даже голос сел:

— Ох, старшина! Чего же мне тебе подарить?

— Ничего не надо, товарищ старший лейтенант, главное, чтобы вы сами были — это раз, и два — давайте пригласим к нам связисток… Снова. А?

— А почему бы и не пригласить?

— Есть пригласить связисток! — лицо старшины засияло удовлетворённо.

Старший лейтенант позавидовал лихой молодцеватости подчинённого и, устало выплёскивая его из головы, расслабленно опустился на сено, закрыл глаза. Когда открыл — старшины уже не было, он будто растаял.

Хотелось спать. Горшков вновь закрыл глаза и в то же мгновение провалился в тяжёлый непрозрачный сон, — что-то в странном сне этом ухало, колотилось, скрежетало, ворочалось, вызывало беспокойство… У Мустафы сон был один, у старшего лейтенанта — другой. Очнулся Горшков от того, что почувствовал чей-то взгляд. Открыл глаза — Мустафа сидит рядом и внимательно смотрит на него.

— Ты чего, Мустафа?

— Да вот, прокручиваю в мозгу всё, что видел, когда на той стороне были.

— Ну и что?

— Достойное это дело — разведка.

— Без разведки войны не бывает, Мустафа. Всё хотел спросить тебя, да как-то недосуг было, то одно мешало, то другое — ты раньше в армии служил?

— Было дело, товарищ старший лейтенант. Не всё же время я за колючей проволокой сидел.

— В каких частях тянул лямку?

— В пограничных.

Горшков невольно поцецекал языком:

— Неплохо. А как же потом докатился де жизни такой? — старший лейтенант сложил из пальцев решётку.

— Было дело, товарищ командир, — Мустафа вздохнул с досадой — не хотелось ему вспоминать прошлое, — было. По молодости, да по глупости.

— Всё правильно, Мустафа. Каждый из нас бывает и молод и глуп… Даже в старости.

Охворостов вернулся в клуню через двадцать минут, удовлетворённо погладил пальцами усы.

— К вечеру ждём гостей, товарищ старший лейтенант, — сказал он, — узел связи нашего доблестного артиллерийского полка.

Из-под охапки сена выглянул Соломин, звучно поскрёб пальцами щетину на щеках:

— Бриться трэба!

— Не только. Желательно ещё и наодеколониться. Чтобы амбре было такое м-м-м-м, — старшина выразительно втянул в ноздри воздух, — чтобы весь узел связи улёгся к нашим ногам.

— Хай живэ и здравствует дружба между разведчиками и связистами! — Соломин окончательно выдрался из сена, сел. — Товарищ старший лейтенант, как в штабе оценили наши действия в тылу противника?

— На «ять».

— И что нам за это будет? — тон соломинский сделался задумчивым: ответ командира был неопределённым. — Медалей, я так полагаю, нам за это не дадут.

— Ну почему же, пару «зобоэзок» могут дать. — «Зобоэзками» разведчики звали медали «За боевые заслуги». — Вначале дадут, потом добавят… Либо отнимут. В нашей жизни всякое бывало.

— Верно, бывало…

— Поэтому пока не будем держать медали в руках, об этом лучше помолчим, — Горшков потянулся, сделал лёгкое, почти неуловимое движение, будто ухватился в воздухе за что-то невидимое и в следующий миг оказался на ногах.

Из связисток в голову старшему лейтенанту запала одна — синеглазая сержантша Ася… Впрочем, как разумел Горшков, Ася поселилась в мозгах не только у него одного.

Тяжесть, наполнявшая виски и затылок, после сна исчезла, в душе возникло что-то светлое, бодрое, Горшков подумал, что неплохо бы перед встречей со связистками искупаться где-нибудь, но, насколько он помнил, во всей округе не было ни одного озерка, даже мелких речек и ручьёв с запрудами не было. Имелись задымленные болотистые низины, поросшие осокой, кое-где даже проблёскивали полоски воды, но в лягушачьих угодьях этих не искупаешься; Горшков пару раз намеревался поинтересоваться у хозяйки клуни, куда они ходят летом купаться — не в водосточных же трубах плещутся, но всё время что-то мешало, не до вопросов было. Старший лейтенант отогнул рукав гимнастёрки, посмотрел на часы — до вечера было ещё далеко.

Когда нет никакого конкретного дела, время наполняется неприятной пустотой, прогибается, человек не знает, куда себя деть, а этого никак нельзя допускать, — Горшков выскочил из клуни на свет, поправил на себе гимнастёрку и, нагнав на себя командирскую солидность, отправился в жилой дом к хозяйке.

Хозяйка, старая, седенькая, с белёсыми усиками над верхней губой, сидела в распахнутых сенцах и чистила картошку, тщательно собирая очистки в сдавленное ведёрко — мечтала, когда фронт уйдёт отсюда, наши потеснят фрицев, завести какую-нибудь живность, поросёнка или козу. Увидев старшего лейтенанта, хозяйка проворно поднялась со скамейки.

— Здравия желаю, тётка Марфа, — поприветствовал её Горшков.

— И тебе того же самого, товарищ командир, — старушка поклонилась Горшкову, — в том же количестве.

— Скажи, тётка Марфа, а речка здесь где-нибудь имеется? Или пруд бы. Искупаться, помыться, постираться надо. Куда ваши мужики купаться раньше бегали?

— Не бегали, а ездили.

— Как это?

— На велосипедах. Километрах в семи отсюда речка протекает. Ия называется.

— А ближе? Ближе ничего нет?

— Нету, миленький, — лицо тётки Марфы сожалеющее сморщилось.

Семь километров во фронтовых условиях — это много. Уйти из части на семьсот метров — это ещё куда ни шло. А семь километров — это дезертирство.

— Как же это вы моетесь, тётка Марфа? Ведь в селе же у вас ни одной бани.

— В кадках, товарищ командир, в кадках. В тех самых, в которых потом капусту и огурцы солим.

Горшков представил себе, как какой-нибудь замшелый, до костей пропитанный вонючим потом мухрик промывает в кадке свои пахучие причиндалы, освобождается от дурного воздуха, набившегося в желудок, затем, выплеснув из кадки грязную воду, забивает её свежей, мелко порубленной капустой, — и передёрнул плечами.

— Ну и нравы у вас, тётка Марфа…

— Так повелось ещё со времён царя Алексея Тишайшего, — ответила шустрая старушонка. — Народ у нас небрезгливый, спокойный.

— Всё ясно, тётка Марфа, — старший лейтенант козырнул хозяйке, будто высшему воинскому чину и вышел из сенцев. Уже за дверью пробормотал невнятно: — Все ясно, что ни хрена не ясно.

Искупаться, привести себя в порядок было негде, ехать за семь километров речных раков тащить никто им не позволит, придётся воспользоваться бочкой.

Связистки тоже готовились.

Правда, двое из них — хохотушка Катя и красавица Жанна находились ещё на дежурстве, но это ничего не значило, к пятнадцати ноль-ноль они должны освободиться, Ася же с Инной стареньким заполненным горящими углями утюжком гладили гимнастёрки с юбками и чистили кирзовые сапоги.

Одежду гладили на всех, на всю команду, чтобы девочки, придя с дежурства, не теряя времени, переоблачились, подначепурились и, похорошевшие, всей гурьбой двинулись бы к разведчикам.

— Разведчики — это элита армии, — глубокомысленно размышляла тем временем Ася, — в штабных бумагах на первой строчке стоят.

— На тебя глаз положил старшина, — прервала её Инна.

— А мне их командир глянулся…

— Мне старший лейтенант тоже нравится, — призналась Инна, — он такой… интеллигентный, обходительный. Взгляд умный.

— Господи! — Ася прекратила гладить, потянулась сладко. — Если б не было войны… как было бы хорошо! Я бы обязательно поехала в Москву.

— Я тоже хочу в Москву, — встрепенулась Инна. Вся серьёзность стекла с неё, будто дождевая вода, угрюмые глаза потеплели.

— Сходила бы в Большой театр, потом в Малый, — не слыша её, продолжила Ася, — а потом…

— Я бы тоже в Большой театр сходила бы, и от Малого не отказалась… Это так интересно!

— А потом бы я поступила в институт, — сказала Ася.

— В какой?

— Ну, конечно же не в связь — неинтересно. Поступила бы в институт, где художников по модам готовят. Вот это была бы жизнь!

— Всё это мечты, Аська, мечты несбыточные. А пока мы имеем фронт, грязь, боль, редкие письма из дома, приставания обовшивевших мужиков, вырвавшихся из окопов в ближний тыл. Собственно, ты сама всё это знаешь, чего я тебе говорю. И пока война не кончится, ни о каких институтах ни думать, ни мечтать просто не моги, Аська!

— М-да, нарисовала ты мне перспективку! Даже пальцы дрожать начали.

— А вот этого не надо, — повысила голос Инна, — Отруби!

— А ты, оказывается, жестокая, — неожиданно проговорила Ася.

— На войне невольно станешь жестокой, — отмахнулась от начальницы Инна, — сама знаешь.

Лёгкая тень пробежала по лицу Аси, оставила свой след, улыбка, гулявшая на губах, исчезла. Война научила её жить одним днем: остался день позади — и хорошо, Бог подарил его, теперь надо вымаливать другой день, с тревожными глазами ловить следующие сообщения — не прорвались ли где немцы, не сбросили ли в нашем тылу десант, не засечено ли в тылу немецкой тяжёлой артиллерии, которая может обстрелять любой, даже на двадцать километров удаленный от линии фронта штаб и так далее… Шансов погибнуть у любой из девчонок-связисток было много больше, чем шансов выжить.

— М-да, — удручённо пробормотала Ася, — ручки тоненькие, ножки тоненькие, а жить-то хочется. А я, дурёха, про Москву распространяюсь, про институт, где художников по красивой одежде готовят… Тьфу!

— Не расстраивайся, Аська! — подластилась Инна к подруге. — Это я тебе ложку дёгтя в бочку мёда ливанула. А ты и скукожилась. Не сдавайся, подруга, держи нос выше!

— Ага! — Ася хмыкнула. — А хвост пистолетом.

Вспомнился дом в родной деревне, пахнущий хлебом и драчевниками — круглыми толстыми лаптями-оладьями из бульбы, которые нигде так ловко и вкусно не готовят, только в Белоруссии, картошка здесь — главный продукт; речка также вспомнилась, ещё — хороводы у костра и ночной языческий праздник Иван Купала… Сердце у Аси защемило, в груди возникла боль, Ася невольно вздохнула: привыкла реагировать на всё, что слышит ушами.

И Инка, лучшая подруга, не смогла сдержаться, опрокинула грязную кастрюльку на чистую косточку. Стоит ли теперь вообще думать о Москве? Ася печально, уголками рта, улыбнулась, губы у неё задёргались обиженно, будто она собиралась заплакать. Превозмогая себя, она улыбнулась ещё раз, невесело отёрла пальцами глаза, ногтями подбила снизу ресницы — пусть пушатся… Живы ли её родичи в Белоруссии, под оккупантами, кто знает? Никто не знает. Вот когда освободят Белоруссию, тогда и станет всё известно. Спросила, приходя в себя:

— Инк, а ты когда-нибудь губной помадой пользовалась?

Та недоумённо приподняла одно плечо, потом второе:

— Никогда.

— И я никогда. Я даже не видела её, в деревне у нас девки красились свекольным соком.

— Я, конечно, видела губную помаду, но давно, последний раз — осенью сорок первого года, перед поступлением на курсы связисток.

— Как давно это было, — Ася жалостливо шмыгнула, обняла подругу, — да и было ли это вообще? Иногда мне кажется, что все годы, которые мне довелось прожить, гремела война, ни на минуту не прекращалась война, мирного времени не было совсем.

— А ведь оно было, Аська! Точно было!

— Представь себе, не помню, — призналась Ася. — Хотя во сне, бывает, вижу свою деревню, тихую, с коровами на взгорке и высокими белыми дымами, висящими над крышами…

Юбки с гимнастёрками они погладили быстро, и сапоги начистили быстро, остальную амуницию подружек, находившихся на дежурстве, тоже приготовили быстро, после чего стали терпеливо ждать, когда же из штаба вернутся их товарки.

Время в таких случаях, когда делать нечего, тянется еле-еле, минуты на глазах обращаются в часы. Ася подумала о том, что если бы она находилась у себя дома, в деревне, в Ушачском районе, то нашла бы себе занятие живо, да такое занятие, что время, набрав скорость, только бы свистело-посвистывало: работы дома всегда было много.

Она вновь опечалилась: стоит ли он сейчас на земле, дом её родной, целы ли стены, живы ли маманя с отцом, всё ли в порядке с соседями, сохранились ли укромные места её детства, обязательно вызывающие внутреннее щемление при всяком, даже лёгком воспоминании? Всё-таки детство прочно сидит в каждом человеке до самых седых волос. И, наверное, это хорошо, люди, помнящие своё детство, всё светлое, оставшееся в нём — это добрые люди. Эх, детство… Даже не верится, что оно было! Ася вздохнула, помяла пальцами горло, пропихивая внутрь болезненный комок, возникший внезапно, снова отёрла пальцами глаза.

Ровно в три часа дня с дежурства вернулась Катя, через несколько минут прискакала Жанна, обе голодные, шумные; первым делом во дворе, где имелся летник — небольшая летняя кухонька, — разожгли плиту и вскипятили чайник, неумело, немецкой финкой, открыли банку с консервами — одну на двоих, «Яловычина з чорным перцем на лавровом листя» называется, из стратегических запасов, поставили её на стол, от буханки отпластали несколько ломтей серого жёсткого хлеба.

— Ася! Инка! Давайте с нами чай пить, — прокричала Катя призывно, вытянула голову, пытаясь понять, услышали её Ася с Инной или нет?

В окно домика высунулась Ася, улеглась крупной грудью на подоконник.

— Вы, девки, думаете поторапливаться или нет? Скоро разведчики придут. У ихнего старшины сегодня день рождения.

Усталые от дежурства связистки проворно забренчали алюминиевыми ложками, кромсая душистую тушёнку на куски — ведь до прихода разведчиков ещё и намарафетиться надо, а всякий марафет требует времени, — и мысли свои привести в порядок нужно, и улыбку нагнать на лицо, этакую прочную победную улыбку, чтобы ни при каких обстоятельствах она не угасала… Даже если над головой будут свистеть пули.

Разведчики тоже готовились к встрече. Очень даже кстати им подвернулся хороший повод — день рождения старшины Охворостова. Даже если б этого рождения не было вовсе, его надо было бы придумать специально.

Всех, кто жил в клуне, охватило некое нетерпение, в том числе и старшего лейтенанта, разведчики пришивали к гимнастёркам чистые подворотнички, брились, сапоги драили до такого блеска, что в заношенные кирзачи можно было смотреться.

Вот что может сделать прекрасный пол с мужиками, вот оно, ещё одно доказательство того, что женщина может вить из мужчины верёвки. Горшков сказал об этом старшине.

Тот беспечно махнул рукой:

— Как совьёмся, так и разовьёмся, это дело добровольное. При желании вообще могу сложиться конфеткой и залезть в кондитерский кулёк.

Старший лейтенант засмеялся — не мог себе представить Охворостова сидящим в конфетном кульке.

Было тихо, мирно. Над клуней безмятежно голубело небо, плавали невесомые облака, в округе было тихо, как никогда — выстрелы не звучали, разведчики не засекли ни одного. Тыл есть тыл. Хотя и в тылу тоскующий по запаху пороха люд иногда затевает такую канонаду, что она бывает слышна в самом Берлине.

Побрившись, Горшков оглядел себя в осколок зеркала, провёл по щекам пальцами и остался доволен: выглядел он если не на пять, то на четвёрку тянул точно.

Говорят, зеркало — изобретение чертенячье, светлые силы небесные к нему не причастны. Недаром всякий колдун, даже самый квелый, начинающий, обязательно обкладывается во время своих сеансов зеркалами — он черпает в них свою силу, хорошее зеркало для него всё, что для шахтёра Стаханова отбойный молоток — так и начинает ковать судьбы людские. А с другой стороны, как без зеркала побриться? В сапог, что ли глядеть?

Острый слух старшего лейтенанта засёк слабый стук, раздавшийся в пустоте пространства — ну, будто бы в воздухе лопнул водяной пузырь, звук, перекочевав из воздуха в землю, легонько, едва ощутимо толкнулся снизу в ноги и затих. Горшков насторожился: это было что-то необычное. Встревоженно огляделся — нет ли чего опасного поблизости?

Нет, ничего не было: по-прежнему ярко голубело небо, влекомые слабым молочным ветерком неторопливо плыли на запад облака, пели птицы. Ничего необычного. Тогда что же за звук родился в пространстве? Этого Горшков не знал и продолжал встревоженно оглядываться, искал причину беспокойства.

Из клуни выглянул Охворостов.

— Товарищ командир, вы готовы?

Горшков вновь провёл ладонью по щекам, сделал это машинально, качнул головой немо, он всё сейчас делал механически, бесконтрольно, продолжая пребывать в нарастающей тревоге. Что-то должно было сейчас произойти. А что именно, он не знал.

— Мне пора бежать за девчатами, товарищ старший лейтенант, — Охворостов не смог сдержать радостной улыбки. — Бегу!

Стерший лейтенант кивнул бесконтрольно — он никак не мог понять, что в эту минуту происходит, где конкретно родилась тревога и когда она пройдёт. Махнул рукой Охворостову, а сам вновь напряжённо вытянул голову.

Вверху, в небесах, неожиданно что-то скрежетнуло железно, будто вагон на крутом повороте чуть не вывернул себе колёса, звук исчез так же внезапно, как и родился. Над деревенскими домами продолжали безмятежно плыть облачка.

И тут старший лейтенант понял, что происходит, а точнее, что должно произойти через несколько секунд. Звук лопнувшего пузыря и толчок под ногами был не чем иным, как выстрелом дальнобойного орудия — немцы подтянули на этот участок фронта тяжёлую артиллерию.

Частичное подтверждение этому разведчики нашли в последней вылазке за линию фронта, прощупывая машины, идущие с грузами в старый военный городок: в кузове одной из машин лежали громоздкие, похожие на морские торпеды снаряды. Честно говоря, они и подумали, что это и есть торпеды для подводных лодок, случайно попавшие на сушу.

Старшина, которому не понравился необычный вид командира, продолжал стоять в дверях клуни с вопросительно вытянутым лицом.

— Все из клуни! — очнувшись, громко прокричал Горшков. — Немедленно из клуни!

Эх, хорошо было бы, если б рядом была воронка, можно было бы скатиться в неё, распластаться на дне, но воронки не было.

— Все из клуни! — вновь, срывая себе голос, прокричал Горшков.

В воздухе, в пугающей выси, за облаками, опять раздался железный скрежет, заставил старшого лейтенанта пригнуться, он вывернул голову, глянул вопросительно на небо, но и на этот раз ничего не понял, помотал головой, словно пытался вытряхнуть из ушей какой-то мусор, с кашлем втянул в себя воздух.

Ждать пришлось недолго — всего несколько мгновений — в выси что-то лопнуло вторично, только на этот раз звук был очень громким, жёстким, железным, до крови забил уши, следом послышался вой падающего снаряда.

Значит, всё-таки тяжёлая артиллерия… И торпеды, о которых Горшков докладывал в штабе, были вовсе не торпедами, а крупнокалиберными снарядами.

Разведчики по одному вылетели из клуни, последними выскочили Мустафа и Пердунок.

— Ложись! — прокричал Горшков, придавил рукой что-то, втянул в себя воздух, выдохнул и прыгнул под изгородь, боком прижался к ней.

Воздух над головой треснул, в землю всадилось что-то тяжёлое, будто въехал дом, тело старшего лейтенанта невесомой пушинкой взлетело вверх, — падая, он перевернулся, отшиб себе живот и ноги, глаза и рот забило пылью, сделалось темно.

В плотной, почти вечерней темноте этой клуня приподнялась одним боком, будто живая, такова была сила взрывной волны, — и в воздухе начала разваливаться. Она распадалась на брёвнышки, на обрезки досок, на колы и подпорки с перекладинами, будто сшита была не гвоздями, а гнилыми нитками. С хозяйкиного дома сорвало трубу, склёпанную из оцинкованного железа, с силой швырнуло во двор клуни, смяло, словно бумажную.

За первой взрывной волной принеслась вторая, которая была хоть покороче и послабее, но всё равно была сокрушающа — сорвала с дома тётки Марфы половину крыши, та огромным, скрипучим, на ходу теряющим клочья кровли крылом взвилась вверх, затрещала громко и унеслась на зады огородов.

На Горшкова свалилось несколько деревяшек, следом — расщеплённая доска, он прикрыл голову руками, ожидая, что свалится что-нибудь увесистое, напрягся, будто перед ударом, но удара не последовало.

Запахло резко, какой-то химической кислятиной, смешанной с духом гнилого чеснока…

Было понятно — немцы вычислили, где находится штаб, и били по нему, но не попали. Странно всё-таки, почему они произвели только один выстрел, а не накрыли село целой серией? Побоялись демаскировки? Нет, тут было что-то другое.

Скорее всего, это был случайный выстрел.

Горшков вскочил на ноги. Протёр кулаками глаза. На месте клуни возвышалась куча хлама, над которой курчавился столб пыли. Во дворе, кто где лежали разведчики, присыпанные разным мусором. На Мустафе, прикрывая его голову, валялась мокрая от гнили доска.

В ушах сидел звон. Старший лейтенант потряс головой, стараясь избавиться от него — звон не проходил. Но вот сквозь этот назойливый болезненный звук прорезался чей-то крик, прорезался и тут же исчез.

— Подъём, славяне! — с трудом тряся головой, просипел Горшков. — Обстрел закончился.

Сквозь звон вновь прорезался чей-то встревоженный крик. Старший лейтенант, пошатываясь, стряхнул грязь со штанов, с гимнастёрки и выдавил телом дверцу изгороди, выбрался наружу.

Над крышами домов поднимался серый слоистый дым — горел то ли сам штаб, то ли один из домов, находившихся рядом, дым медленно поднимался над улицей, скользил по воздуху, закрывал солнце, расползался на лохмотья, будто гнилой.

— Разведчики, за мной! — старший лейтенант попытался выдавить из глотки горячий комок, но тот не подался, Горшков закашлялся, согнулся едва не до колен, сплюнул себе под ноги. Ноздри резало от вонючего запаха взрыва, в глазах плавали слёзы. Он стёр их рукавом гимнастёрки — не дай бог, увидят разведчики.

Улица была подметена взрывной волной — ни одной соринки, даже камней, обломков кирпичей и тех не было — всё сдуло. Горшков, пошатываясь, придерживая рукой кобуру пистолета, больно хлопавшую его по боку, побежал к штабу.

Штаб был цел, только выбито несколько окон, да разворочена крыша, у крыльца стоял растерянный, с бледным лицом и свежей царапиной на щеке — посекло осколком стекла, — майор Семёновский и смотрел в противоположную от штаба сторону.

Старший лейтенант глянул туда. Две хаты точно легли под снаряд, на их месте зияла дымящаяся воронка, и были разбросаны окровавленные тряпки, да ещё две хаты за пределами ямы были превращены в обычный мусор. Из груд разбитого хлама лишь призывно торчали тонкие шпеньки труб. «Ведь там же завалены, — Горшков поморщился болезненно, — лю-юди… Их надо раскопать. Срочно!»

В спину старшего лейтенанта кто-то с силой толкнул. Он оглянулся — Охворостов.

— Ну что, старшина? — просипел Горшков.

— Беда какая, товарищ старший лейтенант… — Охворостов ткнул нехорошо подрагивающей рукой в дымящуюся воронку, голос у него сник, стал чужим. — А? Беда какая… Здесь же наши девочки лежат.

— Господи, — в тон старшине, неверяще прошептал Горшков, — это же было случайное попадание…

— Случайное, — покорно повторил старшина.

— Может, их дома не было, может, снаряд не зацепил, пронесло, может, — с неожиданной надеждой проговорил старший лейтенант, — может, в штаб вызвали, или они на котлопункт отлучились? — он оглянулся на онемевшего, безмолвно стоявшего Семёновского — бледность, натёкшая в лицо майора, не проходила. — А, старшина?

— Нет, — Охворостов отрицательно покачал головой, — чудес не бывает, товарищ старший лейтенант.

— Да, — голос у Горшкова вновь сбился, наполнился нездоровой сипотой, — чудеса — это только в сказках.

Старшина кивнул.

Земля около воронок, а в самих воронках ещё сильнее, — не только дымилась, от неё исходил колючий жар. Как от печи.

— Давай, старшина, за мной, — старший лейтенант повёл головой в сторону двух больших груд мусора, оставшихся после справных хат, — искать кого-либо в воронках было бесполезно, а в мусоре могут находиться живые люди. — Подтягивай сюда наших ребят, — скомандовал он старшине.

— Г-гады, сорвали день рождения, — прохрипел Охворостов зло, — такой праздник уничтожили!

— Теперь не до дня рождения, старшина, — проехали мимо.

Они проработали четыре часа, разворошили обе мусорные кучи, разобрали их по тряпкам и дощечкам. Нашли три мёртвых тела: в одной куче старика со старухой; старуха умерла с вязанием в руках — городила спицами толстые тёплые носки на зиму, так с носками в руках и погибла — задохнулась в плотном слое грязи и земли, старик умер более легко, быстро — в висок ему торцом ударила сорвавшаяся с притолоки доска, проломила кость; во второй покоился погибший мальчишка с синим лицом и изодранными в кровь руками…

Пока раскапывали кучи, старшина постоянно косил глазами в сторону воронки, хотя и не переставшей дымиться, но уже начавшей остывать, выпрямлялся, оборачивался, словно бы слышал за спиной чей-то голос, готов был вскинуться обрадованно, но вместо этого болезненно и горько опускал плечи — никто его не звал.

— Ах, землячка, землячка, — бормотал он едва слышно, — чего же ты наделала?

— Не майся, старшина, не гадай — вдруг жива, — сказал ему Горшков. — В штабе нам дадут точные сведения.

Утром в штабе им действительно дали точные сведения, но легче от них не стало — отделение связисток Аси Бульбы погибло полностью.

Вот тебе и драченики с мочениками…

Старший лейтенант вернулся к клуне. Имущество разведчиков было благополучно вытащено из-под останков клуни, сложено в сторонке, стоял там и рюкзак Горшкова, тщательно обметённый веничком-голячком.

— Спасибо, ребята, что раскопали, — сказал старший лейтенант, рассупонил рюкзак — вместо полевого «сидора» он пользовался обычным туристическим рюкзаком с ремешками, клапанами, застёжками и шнурками, достал из бокового кармана фляжку со спиртом — Горшков всегда держал спирт в загашнике, на всякий случай, — отвинтил алюминиевый колпачок, похожий на небольшой стакашек:

— Подходи, ребята, помянем девчонок.

Первым к командиру подошёл Охворостов, глянул старшему лейтенанту под сапоги, а там Пердунок сидит — сосредоточенный, печальный, с обвисшими усами, старшина нагнулся, сочувственно потрепал его по пыльной шкуре. Пердунок был, как человек, — всё понимал, на всё имел свою точку зрения, только говорить не мог.

Охворостов протянул командиру тёмную от времени алюминиевую кружку, на которой острием ножа было выковырнуто «О.Е.С.» — первые буквы фамилии, имени и отчества. Горшков налил старшине немного спирта.

— Подходи, ребята, — голос у старшего лейтенанта был ровен и глух, — не стесняйся, народ!

Пердунок постоял немного около командира, отметился, так сказать и понуро поковылял в сторону. Отошёл метров на десять, покосился на разбитую клуню — отдыхать там было нельзя, — и со вздохом лёг на землю, покрытую толстым слоем пыли.

— Пусть земля будет девчонкам пухом, — угрюмо проговорил старшина.

— Воистину пухом — от девчонок ничего не осталось. Взрыв превратил их тела в воздух, — Довгялло вздохнул.

— Не по-русски это, — заметил Арсюха, скользнул глазами в сторону. — Русский человек должен иметь могилу. Иначе куда идти на поклон?

Арсюха был прав. Но война есть война, она сюжетов не выбирает, судьбы режет как хочет, ножом. Вдоль, поперёк — как придётся…

— Я думаю, на краю воронки мы должны соорудить могильный холмик и поставить таблички с фамилиями связисток: «Здесь лежат такие-то и такие-то…» Старшина, подбери дощечку получше, имена вырежем ножом — так надёжнее. Если сегодня сделать не успеем — сделаем завтра, — Горшков оглянулся на хозяйкин дом с полуразвороченной крышей. — А вот тётке Марфе надо будет помочь сегодня. Без крыши она пропадёт.

— А ночевать где будем, товарищ старший лейтенант? — Арсюха обеспокоенно скосил глаза к носу. — Клуня-то — тю-тю.

— Здесь же, во дворе, и переночуем. Лето. Ночи стоят тёплые.

— Может, куда-нибудь под крышу определимся?

— Вряд ли такую крышу мы сейчас найдём. Все дома заняты штабными…

Ночевать остались во дворе клуни — у продырявленной взрывной волной изгороди, на земле, расстелили плащ-палатку, нашли пару старых ватников, также кинули на землю и улеглись.

Ночь выдалась беспокойная — часа в два, в кромешной темени начал накрапывать мелкий нудный дождик, разбудил разведчиков.

Выручил Арсюха — приметил в соседнем дворе казённый брезент, оставленный ездовыми на сохранение, сбегал туда и уволок полотно. Если бы не накидка — вымокли бы все.

Арсюха вслепую свернул цигарку, запалил её и некоторое время стоял над спящими, будто охранял их, с шумом втягивал в себя вкусный дым табака, ловил глазами всплески, поднимающиеся над далёким горизонтом, на западе — то ли безмолвный свет вражеских ракет, то ли зарницы — удивительное явление ночной природы, потом раздавил потухший чинарик каблуком и проворно нырнул под брезент.

Когда нащупал рукой «сидор», поправил его, чтобы голове было удобнее, он уже спал — все движения Арсюхины были машинальными, слепыми и в ту же пору, несмотря на слепость, — очень точными.

Утром старшина вытесал из лозинового ствола могильный кол, прибил к нему пятислойную фанеру, которую он добыл невесть где, старший лейтенант узнал в штабе фамилии погибших связисток, и Охворостов аккуратно, по-школярски высунув язык от напряжения, вырезал эти фамилии на доске, потом подмазал их краской.

Краска была яркая, трофейная, синяя, текст видно издали, за двадцать шагов. И, главное, сохла краска быстро, не в пример родной отечественной, — впиталась в фанерку, малость потускнела, но держалась прочно, не пачкалась.

— Вот так-то, девочки, — грустно произнёс Охворостов, отошёл от фанерки с задавленным вздохом. — Жить бы вам, да жить… Э-эх! — он с силой рубанул ладонью воздух.

Вдвоём со старшим лейтенантом они сходили к страшной, продолжавшей остро пахнуть прелой кислятиной воронке, на закраине её установили кол с дощечкой, постояли немного с обнажёнными головами и вернулись к своим.

Придя к разбитой клуне, старшина несколько минут сидел оцепенело на охапке выброшенного наружу сена, вяло шевелил губами, словно бы ему не хватало воздуха — приходил в себя, потом поднялся со вздохом и начал из обломков дерева, в которую превратилась клуня, вытаскивать доски — надо соорудить хоть бы какой-нибудь навес. Не спать же им под брезентом… Смертью смерть, а жизнь жизнью, мёртвым надлежит лежать в земле, а живым следовать с боями дальше.

Из досок он соорудил четыре стойки, загнал их в землю, подровнял, к стойкам прибил две доски поперёк, потом две вдоль и одну по диагонали… Получился вполне надёжный каркас, на него Охворостов решил натянуть несколько кусков ткани, отрезанных от дырявых плащ-палаток, прихватить их по углам гвоздями, расправить — сделать так, чтобы всё было по-людски.

Через час работа была закончена. А раз работы не было, то оказалось, Охворостову и руки свои некуда деть. Он их то в галифе, в карманы, засовывал, то под ремень определял, то спетливал сзади, за спиной, в узел, то ещё что-то изобретал, но всё было не то, лицо у старшины наливалось тяжестью, делалось недовольным, расстроенным, в голову лезли горькие мысли.

Он прошёл к хозяйкиному дому — как там обстоят дела с крышей? Дела обстояли неплохо. Арсюха, Мустафа и Довгялло с Соломиным работали проворно, слаженно, будто единый механизм подобрался, новую крышу сделали лучше старой.

— Помощь не нужна? — на всякий случай поинтересовался старшина.

— Опоздал, Егор Сергеич, — стёр пот с головы Соломин, — всё уже… Финита, как говорят пленные итальянцы.

— Финита, так финита, — пробурчал себе под нос Охворостов, потом, словно бы вспомнив о командирском долге, решил похвалить разведчиков: — Молодцы, ребята, бабку в беде не оставили. — Оглянулся — увидел Пердунка. Кот сидел под скамейкой, врытой в землю напротив крыльца, и цепкими прорабскими глазами наблюдал за работой разведчиков. Физиономия у него была, как у десятника, которого угостили стопкой водки.

Было тепло, парило — ночью, наверное, опять сыпанет мелкий грибной дождик. Соломин не выдержал, стянул с себя гимнастёрку, сбросил её с крыши вниз.

— Старшина, пристрой куда-нибудь мой парадный кустюм, чтобы куры не затоптали.

Смешно — кур-то в бабкином хозяйстве не было ни одной, и вообще в местах, где побывали фрицы, куры не водились.

Старшина поднял гимнастёрку с земли, повесил её на кол, потом подхватил кота, продолжавшего строго инспектировать работу разведчиков, и ушёл к себе, под навес — надо было прикинуть, не следует ли чего ещё сгородить. По дороге остановился, прокричал Соломину:

— Глянь-ка с верхотуры, командира нигде не видно?

Соломин приложил ладонь козырьком ко лбу, осмотрелся:

— Не видно.

Охворостов погладил Пердунка по голове:

— Придётся нам обедать без командира.

Пердунок мурлыкнул недовольно: обедать без командира не положено. Непорядок это!

Командир вернулся к вечеру, уже в темноте, усталый, с просевшим голосом, малость хмельной, пахнущий свежими огурцами; в старой дерюжке, сцепленной двумя булавками, принёс молодых зелёных «пикулей», украшенных щетинистыми пупырышками, объявил хрипло:

— Налетай — подешевело!

Огурцы смели в одно мгновение — раннего урожая в этом году ещё не было, не пробовали ребята, — оживились, зачмокали, захрустели вкусно:

— Лепота-а-а!

Горшков придирчиво оглядел навес, потряс рукой дощаные стойки, пробуя их на прочность, безошибочно отстрелил взглядом Охворостова:

— Твоя работа, старшина?

— Моя.

Старший лейтенант похвалил:

— Толково сделано! Из ничего буквально.

Похвала старшине понравилась, он даже попунцовел — командир нечасто произносил такие слова. Охворостов оценил их.

— Завтра утром мы уходим, — произнёс старший лейтенант с сожалением в голосе. — Весь полк. Мы — первыми.

Полуторка подкатила к бывшей клуне, когда было ещё темно, хотя звёзды на небе уже потускнели, свет их сделался слабеньким, скудным, на востоке, около горизонта, вспушилась, зашевелилась, будто живая, серо-лиловая полоса, а на недалёкой ветле завозились, оживая после тревожного сна, деревенские воробьи — существа горластые и бесцеремонные.

Водитель подрулил к клуне, сделал громкую перегазовку и заглушил мотор.

— Подъём, славяне! — скомандовал старшина, привыкший реагировать на всякий, даже малый звук, на все пуки и шорохи, — он проснулся первым.

Ах, как сладок бывает сон в эту пору! Как ни хотелось поспать разведчикам — молодым усталым ребятам, в том числе и Горшкову, но через полторы минуты уже все находились на ногах.

Огрызки плащ-палаток, натянутые на стойки, были влажными — недавно, буквально полчаса назад, выпала густая роса, похожая на дождь.

— Чайку бы, товарищ старший лейтенант, — начал было канючить Арсюха Коновалов, но Горшков обрезал его, скомандовал властно:

— В кузов полуторки — бе-егом!

Арсюха подхватил одной рукой «сидор», другой кота, оказавшегося около его ног и, подпрыгнув, перевалился через борт машины. Кота усадил на штурманское место — на крышу кабины. Место было опасное — Пердунка могло срезать ветром. Следом в кузов запрыгнул Мустафа, потом с грохотом, с шумом, с сопением — остальные разведчики.

— Тише, мужики, — хриплым шёпотом попросил Горшков, — не то немцы подумают, что происходит передислокация крупного воинского соединения, и совершат авиационный налёт.

Разведчики не выдержали, захихикали дружно.

— Вы хотя бы деревню не будите, — попросил подопечных Горшков, заглянул в кузов, увидел кота, хотел было сказать, чтобы того ссадили с кабины, но не сказал и нырнул в кабину. — Вперёд! Заре навстречу!

Шофёр удивлённо воззарился на него: чего это командир разведки заговорил стихами и надавил ногой на круглый сосок стартера. Мотор похрюкал немного и через несколько мгновений завёлся. Шофёр — знакомый сельский парень с унылым лицом, не торопясь включил первую скорость, и полуторка, подвывая мотором, побежала по длинной сельской улице, выхватывая фарами из начавшей редеть тьмы бока домов, заборы, плетни.

Путь на фронт всегда бывает коротким, как птичий скок, гораздо дольше и длиннее — путь с фронта, когда солдата переправляют в тыл с раной, когда бойца мучает боль, в коротком забытьи он видит себя, натыкающимся на обжигающую свинцовую струю, и задыхается от жаркого пламени, упавшего на него, — нет в этом пламени жизни, только смерть.

Через два часа разведчики уже рыли себе в развороченном лесном распадке землянку. Силёнок для такой работы было недостаточно, слишком мал был списочный состав, как принято говорить в таких случаях — на одну землянку пришлось бы потратить не менее двух суток, поэтому командир полка подкинул Горшкову отделение сапёров в помощь — целых восемь человек.

С сапёрами работу завершили быстро, старший лейтенант из своего НЗ выдал им премиальные — бутылку водки, опечатанную жирным красным сургучом, и довольные сапёры отбыли.

Землянка получилась славная — на крутом склоне холма, среди поваленных изрубленных в щепки деревьев, с узкой лесенкой в четыре ступеньки и накатом в три бревна, один слой на другой, если на землянку шлёпнется мина, то ничего с такой крышей не сделает, снимет пару брёвен с верхнего наката и всё.

Группе Горшкова требовалось срочное пополнение — не менее двенадцати, а то и пятнадцати человек… Пополнения не было — застряло где-то. Те люди, что приходили из госпиталей, из учебных полков, просеивались и растекались по пехотным частям — грамотным артиллеристам, издавна считавшимся аристократией армии, они не годились: мозгов было маловато. Ну а уж разведчикам они не годились тем более. Разведчики были аристократами аристократии, высшим слоем; какой-нибудь паренёк в обмотках, обучивший в запасном полку обращению с деревянной винтовкой, привыкший ковыряться пальцем в носу и выбивать из себя сопли, затыкая одну ноздрю водочной пробкой, никак не мог стать аристократом… Сколько ни учи его этому тонкому делу.

Старший лейтенант пошёл к майору Семёновскому. Тот во время отдыха в деревне разъелся, как кот, даже у Пердунка не было такого широкого лукавого взгляда. Увидев командира разведчиков, майор недобро сощурился словно кто-то собирался покушаться на его сметану и выкатился из кресла. «Где-то и кресло спёр, сукин сын», — машинально отметил старший лейтенант.

— Нет у меня народу, Горшков, для тебя, — резким, повышенным тоном проговорил Семёновский, по-утиному раздвинул руки и откинул их назад, — нету… Понял? Ищи себе пополнение сам. К миномётчикам сходи, к пехотинцам, посмотри, что у них…

— Да кто же отдаст толковых людей, товарищ майор? А те, кого они захотят отдать, мне не нужны.

— Всё, Горшков, разговор окончен! Когда придёт пополнение, тебя первым на смотрины приглашу. Понял?

— Так точно.

— А теперь… кру-угом!

Вот и весь разговор. Вышел Горшков от Семёновского будто оплёванный, со скорбной складкой, пролегшей между бровями. Собственно, было отчего озадачиться… Где же взять людей, где?

Вопрос, на который не было ответа.

Хоть и поговаривали давно о предстоящем наступлении, а наступлением и не пахло — и днём и ночью затевались вялые перестрелки, которые затихали так же внезапно, как и возникали, иногда из немецкого тыла приносились тяжёлые бултыхающиеся снаряды, выворачивали наизнанку землю, но вреда особого боевым порядкам красноармейцев не приносили — это были шальные снаряды, посланные на авось, на везение и не более того.

Группа Горшкова сходила за линию фронта — слишком уж затяжной оказалась полоса бездействия, майор Семёновский нервничал, лютовал, — приволокла из поиска худосочного, с квадратными фюрерскими усиками унтера, птицу покрупнее взять не удалось, слишком уж осторожны стали фрицы, — майор «языком» остался недоволен, вызвал к себе Горшкова и, брюзгливо выпятив нижнюю губу, объявил ему, как классный руководитель нерадивому ученику:

— Два балла, Горшков! Неуд! Больше таких безмозглых курощупов оттуда не приводи, лучше зарывай их там, на немецкой территории, чего им вонять на нашей стороне!

Горшков ничего не ответил майору, лишь молча козырнул, чётко, будто на занятиях в военном училище, повернулся и покинул землянку начальника штаба.

К себе вернулся молчаливый, с крепко сжатыми губами. Мустафа мигом распознал его состояние, понял, откуда такая сумеречность, и неожиданно произнёс:

— Товарищ старший лейтенант, дозвольте мне сходить в поиск.

Горшков окинул его с головы до ног хмурым взглядом, проговорил, почти не разжимая губ:

— У нас нет на это людей, Мустафа.

— Не надо людей, товарищ командир, я пойду один.

— Один? — Горшков отрицательно покачал головой. — Совершенно исключено, Мустафа. В одиночку в разведку не ходят.

— А если в порядке исключения?

— Исключений у нас не бывает. Разведка — дело коллективное, Мустафа.

— Товарищ старший лейтенант, вы ничем не рискуете… Отпустите, прошу вас!

— Рискую, Мустафа. Твоей головой прежде всего рискую. Я за неё в ответе.

— Да что вам какой-то человек из штрафбата, бывший зек… Таких в артиллерийских полках даже на учёт не ставят.

— Ставят, Мустафа, и за потерю спрашивают так, что мало не кажется, — по всей строгости.

В общем, не удалось Мустафе убедить командира, но отказ Мустафу только раззадорил, после первой атаки он предпринял вторую — утром, когда Горшков, закончив умывание у рукомойника, прибитого к уполовиненной, с перебитым стволом берёзе, по которой ползали жирные рыжие муравьи, докрасна растирался полотенцем…

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться.

— Ну? — Горшков прервал растирание и уставился насмешливым взглядом на Мустафу. — Только про вчерашнее — ни слова. Забудь!

— Товарищ командир, — начал канючить Мустафа, но это на Горшкова действия не возымело, он вспомнил толстого майора Семёновского и скомандовал громко, отрывисто, майорским голосом:

— Кру-угом!

Мустафа вздохнул обречённо и повернулся к старшему лейтенанту спиной. Но не знал его характера старший лейтенант, не ведал ещё упрямства Мустафы: через час Мустафа вновь очутился перед ним, козырнул лихо и произнёс, как ни в чём не бывало:

— Дозвольте обратиться, товарищ старший лейтенант!

Горшкову показались, что у него заболели зубы, секущая резь скривила ему лицо, он не выдержал, замотал головой протестующе:

— Я же сказал «нет», Мустафа!

— Вы ничего, совершенно ничего не теряете, товарищ командир… Если хотите, я могу даже бумагу дать, что прошу в моей смерти никого ни винить.

— Ты наивный человек, Мустафа! В таком разе у нас всю разведку загребут в Смерш. Ты знаешь, что такое Смерш?

— Маленько слышал.

— И я слышал, Мустафа. Только не маленько, а в полной мере, с довеском. Лицезрел вблизи, так сказать. Лучше не лицезреть, замечу. Особенно на коротком расстоянии.

— Товарищ командир… — проговорил огорчённо Мустафа и умолк.

Старший лейтенант с досадою покрутил головой словно тугой воротник сдавливал ему шею. Мустафа ждал — стоял навытяжку, ждал.

— Ладно, Мустафа, — наконец произнёс Горшков, — дай мне немного времени подумать. Мозги в этом деле никогда не бывают лишними.

Мустафа прижал руку к груди и церемонно поклонился. Будто муфтий в мечети.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант. Я не подведу.

Горшков поморщился вновь — он ещё не сказал «Да», а Мустафа всё повернул так, будто он сказал это. Расстегнув пару пуговиц на воротнике гимнастёрки, старший лейтенант освободил себе горло и, понимая, что Мустафа от него не отстанет, махнул рукой: иди, мол.

Когда Мустафа исчез, старший лейтенант вызвал к себе Охворостова:

— Вот что, старшина… Снабди Мустафу провиантом, выдай три диска к автомату, патронов россыпных и организуй ему проход на ту сторону…

— Один пойдёт?

— Один.

— Рисковый мужик.

— Пусть попробует. Можно, конечно, старшина, и пятерых послать, но где у нас люди? Нет у нас людей… Поэтому Мустафа пойдёт один.

— Задачу понял, проход Мустафе на ту сторону будет обеспечен, — тихо проговорил старшина и беззвучно, будто дух бестелесный, состоявший из воздуха, исчез.

Очутившись по ту сторону фронта, Мустафа заполз в тёмный изломанный лесок — тут все леса были донельзя изувечены снарядами, слишком часто они стремились укрыть под своей сенью войска, — и решил немного переждать, сориентироваться.

В лесу было тихо, сама линия фронта, обычно горячая, сплошь в огне, тоже была на удивление тиха — ни выстрелов, ни сигнальных ракет, мертвенно освещающих небо, ни суматохи, внезапно возникавшей то тут, то там и также внезапно прекращающейся, — тишина стояла неправдоподобная, словно бы воюющие стороны договорились о перемирии.

Если и раздавались где-то звуки, то были они сугубо лесными — в одном месте среди выщипанных еловых лап проснулась птичка, встрепенулась; хлопнула пару раз крыльями и затихла вновь, в другом запищали дерущиеся мыши — нашли прошлогодний орешек, оброненный усталой осенней лещиной, и устроили из-за него драку, в третьем вылез из-под земли крот, отряхнул свою гладкую шкурку, просипел что-то недовольно и вновь втиснулся в свой извивистый лаз — эти звуки были хорошо понятны Мустафе, как была понятна и тишь, упавшая на линию фронта. Нехорошая эта тишь. Такая тишина всегда устанавливается перед бурей.

Отдохнув, оглядевшись немного, он двинулся дальше. На востоке немного высветлился горизонт, над лесом вспыхнуло дрожащее серое марево — можно уже разглядеть кончики пальцев на руках — не то ведь в слепой мге можно было легко расколоть себе голову о дерево…

Он шёл, не останавливаясь, два с половиной часа, потом тормознул — решил сделать привал, перекусить немного, прикинуть, до какого края земли добрался.

Из мешка Мустафа достал карту. Развернул её на старом, ровно срезанном пне. Конечно, читать карту так же мастерски, как это делает старший лейтенант, он не сможет, но тем не менее кое-что сообразить сумеет и место, куда забрёл, тоже определить сумеет.

Местность тут, конечно, слепая, затесей почти нет, но Мустафа скумекал, где находится, прикинул довольно точно, теперь, после перекуса, надо будет уходить влево — километрах в трёх отсюда пролегает дорога, на неё и надо целить.

Мустафа хорошо понимал, чего стоило старшему лейтенанту отпустить его одного в этот поиск — Горшков отвечал за разведчиков головой, и если что-то будет не так, если Мустафа не вернётся, командир ответит за него партбилетом, и должностью своей командирской, и званием воинским. Единственное, что останется у Горшкова неизменным — фронт: дальше окопов его не пошлют… Поэтому командира нельзя было подводить.

Достав из мешка банку говяжьей тушёнки, Мустафа вспорол её своей самодельной финкой, воткнул лезвие в землю, нарядной наборной ручкой кверху, прислушался — что по лесу кто-то идёт?.. Нет — показалось.

Завтрак он обставил основательно — поел со вкусом, в недалёком роднике зачерпнул воды, послушал птиц и двинулся дальше — сделав поправку, подвернув влево, к шоссейной дороге.

Шёл он размеренно, спокойно, стараясь засекать всё, что попадалось ему на пути, отмечая всякую мелочь — фиксировал даже запахи и фильтровал их, в одном месте, в низине, уловил дух мертвечины, подумал, что лежит человек, свернул в сторону и увидел убитого лосёнка, сплюнул через плечо и спрямил путь, — через час услышал рокот автомобильных моторов — шоссе, забитое машинами, находилось уже недалеко. Спокойствие, поселившееся в душе Мустафы, не покидало его… Неожиданно он подумал о том, что ходить в разведку одному лучше, чем компанией, — рассчитывать тут можно только на себя, любезного, и довольствоваться лишь этим.

Это устраивало Мустафу.

В километре от шоссе, в небольшой липовой рощице, белел чистыми известковыми стенами большой дом с примыкающим к нему пустым коровником — этот хутор, в прошлом плотно заселённый, а сейчас пустой, был точно указан на карте. Немецкие солдаты пустили бурёнок в котёл, в землю врыли высокие деревянные столбы с антеннами: самую громоздкую антенну с чёрными железными усами установили на крыше коровника, навесили на неё провода.

«Что-то важное… Похоже на инженерный пункт, — догадался Мустафа. — Сюда могут наведываться разные шишки, а это тот самый коленкор, который старшему лейтенанту нужен… Надо понаблюдать — вдруг какое-нибудь коленкоровое изделие действительно появится на горизонте?»

Сказано — сделано. Мустафа выбрал себе точку удобную, но неприметную, из тех, что рядом пройдёшь, а взглядом не зацепишься, нагрёб на себя валежника и начал наблюдать. Чутьё у Мустафы имелось — ещё с пограничной поры, позже, уже в лагере, оно отточилось, обострилось, и если у него возникало ощущение, что охота будет удачной, Мустафа знал: так оно и будет.

Чутьё не подвело Мустафу: часа через два на хутор проследовал небольшой легковой автомобиль с громким выхлопом — прогорела труба, — выкрашенный в вязкий серый цвет; в автомобиле, рядом с водителем, сидел офицер в золоченом пенсне, ловко пристёгнутом к седловине носа, в руках осанистый чин этот держал портфель, сшитый из толстой жёлтой кожи.

«То самое, что дядюшке Мустафе и надо, — сказал Мустафа, обращаясь к себе в третьем лице, — главное, чтобы деятель этот раньше времени назад не потрюхал…»

Перебегая от куста к кусту, а в открытых местах двигаясь ползком, Мустафа перебрался на окраину удобного леска, залёг в кустах недалеко от пересечения просёлка, ведущего на хутор, с шоссейкой. Просёлок был пустынен — лишь изредка по нему, отчаянно пыля, проносился мотоциклист, либо проезжала невзрачная машинешка, типа той серой мышки-норушки, на которой прибыл чин с портфелем, и всё — крупные машины на просёлок не сворачивали. И — ни души. Хотя бы какие-нибудь солдаты-ротозеи мимо прошли, либо «штатские шпаки», ан нет…

Но хутор жил, дышал, действовал, в нём колготились люди, это Мустафа ощущал чутким своим нутром. Нюхом обострённым… Иначе бы ему и делать здесь было нечего.

Он ждал, когда хлипкая серая машинешка покатит из хутора на большую дорогу, но «серая мышь» эта так и не сдвинулась с места, она словно бы примёрзла к крыльцу жилого дома. Даже если чин с портфелем останется ночевать на хуторе, Мустафа всё равно должен будет ждать его.

Утром, когда рассвело, Мустафа приподнялся над схоронкой, увидел — серая машина по-прежнему стоит у крыльца. У Мустафы на душе сделалось легче, но потом лёгкость эта прошла: а вдруг этот хрен с портфелем ночью куда-нибудь передислоцировался? Всё ведь могло случиться! Могло, да не случилось.

Мустафа достал из мешка фляжку с водой, плеснул себе немного на ладонь, отёр лицо.

Вода освежила его. Он потряс плечами, прогоняя от себя оцепенение и холод, и занялся привычным делом — достал банку с тушёнкой. Вскрыл её финкой. Сталь финки была закалённой, легко оставляла зазубрины на любой другой стали — выточил её Мустафа в лагере из автомобильного клапана, произведённого в Москве на автозаводе имени Сталина, — ножом Мустафа был доволен.

Единственное, что было плохо — когда лезвие затупится окончательно, заточить его без станка будет почти невозможно. Семь потов прольёшь, прежде чем что-то получится. Но и это устраивало Мустафу, он был человеком упрямым, если чего-то задумывал, то своего добивался обязательно.

Позавтракав, Мустафа зарыл железную банку в землю, нахлобучил сверху ком дерна, придавил сапогом, привычным движением поднёс к глазам бинокль. Наставил его на чистенький, как игрушка, хуторской дом: чего там? Пустынен был двор, примыкающий к избе, одиноко серела около крыльца замёрзшая за ночь машинешка, да на длинных прочных усах антенны сидели две клювастые, взъерошенные и оттого похожие на попугаев вороны — больше ничего и никого на хуторе не было. Ни одного человека. Перемерли фрицы все, что ли?

Мустафа просидел в схоронке весь день — второй уже, — ожидая, когда важный фриц навострится в обратную дорогу, всё терпел, но фриц что-то не торопился. Он даже по нужде не выходил из дома. Пришлось заночевать вновь.

Ночью на хутор проследовали два мотоцикла, один за другим, утром в таком же порядке, тарахтя моторами, покинули хутор — гуськом, один за другим. А серая, сиротливо стоящая машинешка так и не сдвинулась с места. Ни на сантиметр.

Может, действительно чин с портфелем уже смылся. Под прикрытием темноты, а? А полоротый Мустафа просто-напросто прошлёпал его? Мустафа недовольно дёрнул головой, задрал подбородок в заносчивом движении, будто нервный тик пробил его, схватился за автомат, огладил пальцами влажное, с облезшим лаком ложе, холодный дырчатый кожух ствола, бобышку затвора, мокрую защитную скобу, прикрывающую спусковой крючок от случайного нажатия, а значит — от беды… Лучший друг всякого солдата — автомат ППШ. Особенно, когда в загашнике имеется несколько дисков, по самую завязку набитых патронами.

Мустафа привычно прошёлся окулярами бинокля по пустынному двору. Никого и ничего. Хоть вылезай из схоронки и отправляйся на хутор с проверкой… Тьфу!

Он продолжал ждать. Мустафа умел это делать.

Ближе к вечеру, когда желтизна в солнечном свете ослабела, а потом и вовсе угасла, сменилась сонной розовиной, из хуторского дома во двор вышел водитель, поднял на машине капот, поковырялся немного в моторе и с удовлетворённым видом опустил железную округленную крышку, похожую на птичье крыло.

Мустафа понял — важный чин собирается покидать тёплое место. Это взбодрило, прибавило сил — наконец-то! Он проверил автомат. Какое всё-таки родное существо — ППШ… Живое! Отщёлкнул диск, проверил патроны — не проникла ли сырость, нет ли перекоса?

Розовина в воздухе сгустилась, солнечный свет потускнел окончательно, появились комары — оголодавшие, мелкие, очень противные, кусачие; тонкий стон их, повисший в пространстве, сверлил голову насквозь, рвал уши, застревал в висках. Мустафа ожесточённо покрутил головой, вышибая стон из себя.

Из дома тем временем вновь вышел водитель — покосившийся на один бок, чуть ли не переломленный в корпусе пополам — тащил тяжёлый чемодан, такой же дорогой, жёлтый, толстокожий, как и портфель.

Действия свои Мустафа постарался обмозговать тщательно, до деталей: и линию, на которой он застрелит шофёра, наметил, и тропу, что должна будет увести его в дебри, определил, и то, как он будет действовать, если за ними увяжется погоня, обдумал.

Чего только не лезет в голову человеку в томительные часы ожидания, кого только Мустафа ни вспомнил за прошедшие два дня, но пиком всего стали последние минуты — они самые обострённые, сложные, у человека может даже вскипеть кровь, и, наверное, такие люди, у которых она вскипает, есть.

Минут через двадцать в дверях хуторского дома показался немец, которого ждал Мустафа, хорошо отдохнувший — в бинокль чётко были видны его розовые щёки, двойной подбородок, влажные, будто сальные губы.

— Давай, давай, садись быстрее в свой драндулет, — сиплым шёпотом подогнал его Мустафа. — Пташка сортирная! — Потом добавил официальное словечко, услышанное в зоне: — Объект!

«Объект» словно бы внял тихой просьбе Мустафы, обошёл машинешку кругом, спросил что-то у водителя и уселся на переднее сиденье. Портфель поставил себе на колени.

Шофёр поспешно прыгнул за руль и завёл мотор.

Машина дёрнулась с места, будто в прыжке, объехала пару старых канав, образовавшихся на дороге ещё год назад после прохода тяжёлых грузовиков, привозивших на хутор оборудование и, напряжённо гудя мотором, попылила по просёлку к Мустафе.

Тот перевёл автомат на одиночную стрельбу, приподнялся над схоронкой. Того, что его увидят, Мустафа не боялся — лучи заходящего солнца били водителю в лицо, в глаза, слепили, а вот сам водитель с пассажиром были видны стрелку очень хорошо.

За легковушкой высоким столбом кудрявилась пыль, плотной завесой прикрывала машину со стороны хутора — ничего не разобрать. Мустафа удовлетворённо качнул головой, задержал в себе дыхание. Он был опытным стрелком. Обучился этому делу ещё во время службы на заставе, участвовал в соревнованиях и имел две призовых грамоты: одна за второе место, другая — за третье.

Легковушка приближалась к нему. Делалась всё больше. Объёмное лицо водителя обрело чёткость. Вот машина пересекла невидимую черту, намеченную стрелком, и Мустафа, прикусив зубами нижнюю губу, плавно надавил на спусковой курок автомата. Выстрелил. Тут же, почти в унисон, выстрелил вторично.

В тот же миг понял, то второго выстрела можно было не делать — первая пуля попала водителю точно в лоб, в самый центр, под низко зачёсанные волосы, водитель ткнулся лицом в руль; вторая пуля ему вреда уже не причинила — прошла над головой, над теменем.

Машина резко вильнула в сторону и соскользнула на обочину просёлка, прокатила метров десять по запыленной рыжей траве и, уткнувшись радиатором в куст, остановилась. Мотор прохрюкал прощальную мелодию — всего один куплет — и заглох.

Немец с портфелем словно бы окаменел — он продолжал оцепенело сидеть рядом с застреленным водителем. Мустафа поспешно подхватил свой «сидор» и пулей вылетел из схоронки. В несколько длинных стремительных прыжков одолел запыленную обочину и оказался рядом с машиной, резко рванул дверь, выворачивая её чуть ли не с петлями, ухватил оторопевшего немца за воротник мундира и выволок из легковушки. Вместе с портфелем — немец дорогую ношу не выпускал из рук.

— Шнель, шнель! — просипел ему Мустафа в лицо, не зная, правильно говорит или нет, понимает его фриц или же ничего не видит и не слышит — окаменел вояка и очухается нескоро. Мустафа, не выпуская воротника, ткнул пленника костяшками кулака в шею, в затылок — подогнал: — Шнель, кому сказал! Шелудивый!

Тут Мустафа был неправ — немца никак нельзя было назвать «шелудивым», напротив, он был очень даже гладким, откормленным, важным, не немец, а картинка!

— Шнель, шелудливый! — повторил Мустафа с ожесточением и вновь ткнул пленника кулаком в шею. Мустафе надо было как можно быстрее уйти с этого места — и как можно дальше. Не приведи аллах, если немцы организуют погоню. Тогда пленника придётся пристрелить и застрелиться самому. — Шнель!

Заметив, что на поясе у немца висит кобура с пистолетом — аккуратно сшитая, какая-то игрушечная, а из распаха высовывается нарядная рукоятка, украшенная растительным рисунком, травками и цветочками, Мустафа поспешно обезоружил пленника, про себя отметив, что делает это запоздало, — сунул трофей себе в «сидор». Этот нарядный пистолетик можно будет у какого-нибудь штабиста обменять на бутылку коньяка или спирта.

Следом Мустафа вырвал из рук пленника портфель.

— Дай сюда! Теперь это моё… Моё! Шнель! — Мустафа потащил пленника за собой.

Через несколько минут немец засипел дыряво — выдохся, бежать ему было тяжело, вес он имел небеговой, к нагрузкам таким не привык. А Мустафа всё тыкал и тыкал его костяшками кулака в затылок.

Впрочем, и сам Мустафа не выдержал напряжённого бега, лёгкие у него так же, как и у немца, дыряво засипели, перед глазами начали плавать дымные розовые круги. Но тем не менее он в очередной раз выплюнул из себя вместе с тягучей сладкой слюной:

— Шнель!

Он бежал ещё минут двадцать и толкал перед собой автоматом хрипящего пленника, остановился посреди мрачного, захламленного сухостоем леса, пахнувшего кислыми муравьиными кучами, окостеневшей трухой, выжаренным мхом, ещё чем-то, едва уловимым, согнулся калачом, выкашлял из себя тягучую сладкую слюну.

Пленник не выдержал — подкачали ослабшие дрожащие ноги, накренился и повалился на землю. Лицо у него было свекольно-красным, глаза выпучены, будто у рыбы, вытащенной на берег, из уголков открытого рта длинными липкими нитями тянулись слюни.

— Ну, герр фриц, уморил ты меня, — загнанно простонал Мустафа, подёргал головой.

Немец в ответ пусто пошамкал ртом словно у него не было языка, перекусил слюну и ничего не сказал Мустафе — ему досталось больше, чем человеку, взявшему его в плен. Он попробовал подняться с земли, но не смог.

Мустафа пришёл в себя быстро, выровнял дыхание и настороженно закрутил головой — показалось, что слышит собачий лай. Стиснул зубы, задерживая в себе хрип. Немец следил за Мустафой выпученными глазами. Он всё понял, и на лице его нарисовались надежда.

— Накося тебе! — Мустафа ткнул ему под нос фигу. — Думаешь спастись? Не удастся! — Он хлопнул рукой по стволу автомата. — Сплошную дырку из тебя сделаю. Понял?

Пленник это понял, багровые щёки у него разочарованно обвяли. Мустафа вновь послушал пространство. Тихо было. Противно звенели комары, в стороне, в ветках деревьев, слабенько попискивал запутавшийся ветерок, да озабоченно потенькивали синицы. Больше ничего не было слышно.

С хрипом втянув воздух сквозь зубы в себя, Мустафа поболтал им во рту, будто водой, выдохнул и скомандовал пленному:

— Подъём, фриц! Шнель!

Немец отрицательно помотал головой. Мустафа дёрнул ртом: уж что-что, а он заставит фрица встать и идти, напрасно тот кочевряжится, — ухватил пленника за шиворот, резко потянул вверх, потом оттянул ногу и пнул ею немца под зад. Удар был сильным, в ответ пленник жалобно вскрикнул, вновь опустился на землю.

— Подъём, падла! — прохрипел Мустафа. — Кому сказали! — Выразительно повертел перед его лицом носком сапога.

В ответ немец промычал что-то невнятно, начал неуклюже, кособоко подниматься с земли.

— Шнель! — подогнал его Мустафа.

Пленник, всхлипывая, кряхтя напряжённо, встал на колени, брюки у него с треском лопнули по шву, он испуганно ухватился одной рукой за зад.

— Ты это… ты смотри не обосрись тут у меня, понял? Не то мы линию фронта перейти не сможем, ты всё демаскируешь своим запахом. Не думал, фриц, что ты таким вонючкой окажешься! — Мустафа привычно хлопнул рукой по стволу автомата и выкрикнул словно выплюнул:

— Пошли! Шнель!

Немец, продолжая держаться одной ракой за зад, посверкивая белой полоской кальсон, заковылял по лесу к гряде молодого ельника, взявшего верх над сухостоем. Мустафа, послушав напоследок, не прозвучит ли где собачий лай, успокоенно двинулся следом — лай не звучал.

Через два часа они были уже далеко. В лесной низине, окаймлённой плотными чёрными кустами, Мустафа запалил небольшой костерок, вспорол банку тушёнки, выразительно понюхал её — пахла банка вкусно, — придвинул тушёнку пленнику:

— Хавай давай! Ешь!

Тот, оголодав в дороге, залез в банку пальцами и, подцепив кусок мяса, незамедлительно отправил его в рот.

Себе Мустафа также открыл банку тушёнки, воткнул в мякоть финку, хотел было подцепить кусок мяса, но остановил себя, с сожалением заглянул в нутро «сидора» — там оставалась ещё одна банка, последняя. В конце концов махнул рукой:

— Ладно. Живы будем — не помрём. — Перевёл взгляд на немца, подогнал его: — Ешь!

Фронт находился уже недалеко — доносились глухие удары, смятые расстоянием — это били мелкие полевые орудия, удары перемежались сухими строчками, будто швейная машинка проходилась своей острой иглой по воздуху, работали пулемёты, иногда прорезалась строчка погуще, посерьёзнее — это басил тяжёлый пулемёт-станкач, в глубине неба возникали и гасли неяркие отсветы — следы ракет.

Фронт предстояло перейти сегодня. Этой же ночью.

Мустафа остриём финки вывернул из банки кусок мяса, задумчиво отправил его в рот — тушёнка была вкусной, явно из запасов Верховного главнокомандующего. Хотя и не американская, своя, — народ-то обычно хвалит американскую, по поводу своей скромно молчит. Наверное, американцы знают какие-то особые секреты приготовления, тушёночка у них действительно получается душистая, тает во рту, наша же бывает более жёсткая, с жилами, но тоже ничего. А эта оказалась более чем ничего. Мустафа неожиданно вспомнил зону, лагерь, в котором сидел… Есть там хотелось каждый день, жутко хотелось есть, до воя, и если зекам попадались жилы не только варёные, но и сырые, они им радовались очень. Жилы в супе, например, были гораздо вкуснее пустой баланды. Вздохнув, Мустафа подцепил ножом новый кусок мяса и отправил в рот.

Разжевав его, привычно подогнал пленника:

— Хавай!

Немец расправился со своей банкой быстрее Мустафы, глянул на разведчика исподлобья, сощурил глаза, в зрачках у него зажглись вопросительные свечки, — зажглись и тут же погасли, — Мустафа в ответ отрицательно качнул головой:

— Добавки не будет!

Немец заглянул в банку, проверил, не осталось ли там чего, лицо у него жалобно вытянулось, Мустафа достал из «сидора» флягу с водой, отвинтил пробку и плеснул немного немцу в опустевшую банку:

— Запей жратву!

Пленник благодарно закивал:

— Данке шен! Данке шен!

— Хватит данкать! — Мустафа сделал концами пальцев подсекающее движение. — Пей и — пошмурыгали дальше.

Несколько минут понадобилось на то, чтобы затоптать ногами костерок — сработала зековская привычка никогда не оставлять после себя огонь: прилетит ветер, дунет неаккуратно и всё — по лесу побежит пал. А пожар в лесу — страшная штука, никого не пожалеет, и в первую очередь — человека.

Зеков, допустивших пожар в лесной зоне, обычно убивали. Если не вертухаи, то свои.

— Шнель! — скомандовал Мустафа пленному. Тот покорно поднялся с земли. Мустафа проверил, как лежит в «сидоре» трофейный портфель, затянул бечёвкой горловину мешка. Ткнул перед собой стволом автомата, указывая дорогу. Дорога лежала на восток. — Шнель!

А небо ночное на востоке, сделалось светлее — немцы освещали свой край обороны, будто ночь превращали в день, ракет не жалели, — стрельба сделалась чаще: работали и автоматы и пулемёты, воздух трепетал нехорошо, содрогалась и земля… При такой стрельбе одолевать линию фронта непросто. А одолевать надо было…

Стрельба стихла к четырём часам ночи, примерно так — Мустафа время точно не засёк, но не это было главное — можно было потихоньку ползти к своим.

Для перехода Горшков отвёл Мустафе небольшой коридор на стыке двух немецких частей, проверенный разведчиками стрелкового полка, занимавшего позиции перед артиллеристами, снабдил паролем, который ему дал командир батальона, в чьё расположение Мустафа должен был попасть на обратном пути — словом, обеспечил по первому разряду, только выполняй задачу, старайся…

И Мустафа старался. Теперь важно не подвести старшего лейтенанта, благополучно перекатиться на свою сторону, и немца также благополучно дотащить.

Пленный вёл себя покладисто, тихо, словно бы смирился со своей судьбой, даже похудел за несколько часов. На всякий случай Мустафа пригрозил ему:

— Ты не вздумай у меня, — привычно хлопнул по стволу ППШ, — ежели что — дырок наделаю сто-олько…

— Я, я, я, — забормотал немец понимающе, он даже голос не поднимал, шептал — понимал, значит, всё… Понимал и боялся.

Мустафа ткнул его рукою в затылок, прибивая к земле.

— Не высовывайся, зар-раза, жмись к земле!

— Я, я, — вновь зашептал пленник едва слышно, втянул голову в плечи, повторил за Мустафой: — Зар-раза!

Справа, в окопах, словно бы услышали его шёпот, — возник свет, плоско всадился в небо, потом резко опустился к земле, побежал проворно по кустам и кочкам.

Мустафа прижался головой к какому-то гнилому выворотню, замер. Замер и пленный — понимал, что пулемётчики, сидевшие в родных окопах, разбираться не станут — заметят шевеление и дадут по нему очередь: дырок будет не меньше, чем от автомата странного человека, взявшего его в плен.

Иссиня-белый, резкий луч прожектора проскользил над их головами и двинулся дальше: люди, находившиеся по обе стороны передовой, не спали.

Линию фронта удалось пересечь благополучно — сделали это в то самое время, которое можно назвать «между волком и собакой», когда совершенно ничего не видно, всё расплывается: ночь ещё не отступила, не уползла в глухие, покалеченные снарядами распадки, полные поваленных деревьев, а утро не подошло, воздух сделался слепым — в пятнадцати шагах ничего не видно.

Да и народ, бодро полосующий свинцовыми очередями пространство, к этой поре скис — солдатские головы сделались тяжёлыми, руки одеревянели, тела подмяла усталость, в общем, фронт поспокойнел. Затягивать дальше было нельзя, и Мустафа ткнул рукой в сторону неровно подбритой осколками травы:

— Шнель!

Пленный сжался в колобок, но с места не стронулся — видать, заколодило что-то в нём, воспротивилось судьбе, Мустафа и такой вариант предусмотрел: незамедлительно выдернул из своего объемного «сидора» мягкую бельевую верёвку, петлёй протянул у пленного под мышками, затем накинул на голову и соорудил ещё одну петлю. Потом, молча сопя, первым полез в бритую траву.

Деваться немцу было некуда, он покорно пополз следом, также засопел: то ли возмущение свое выразил, то ли дыхание у него заклинило. Мустафа нервно подёргал за конец верёвки:

— Шнель! Давай, не застревай, оберзитцпердаччи!

И откуда у него словечко такое звонкое выскочило — «оберзитцпердаччи», он и сам не понял. Видать, услышал где-то, слово застряло в мозгу, а теперь проявилось.

Пленный засипел протестующе, но команде подчинился, пополз проворнее.

То ли их действительно услышали, то ли это была случайность, но сбоку — оттуда, где гнездился прожекторный луч, — длинной очередью ударил пулемёт. Мустафа мигом вжался лицом в траву, в землю, ощутил резкий дымный запах, шибанувший в ноздри, — пули шли низко. Пленник ткнулся головой в его ноги и также затих, словно бы сапоги Мустафы были самым надёжным прикрытием на земле, железным или каменным.

За первой очередью прогрохотала вторая. Мустафе показалось, что под ним, в такт выстрелам, даже задёргалась земля, сердце в груди Мустафы сдвинулось с места и, рождая боль, поползло к горлу.

Когда стихла вторая очередь, Мустафа неожиданно понял: пальбы больше не будет, стреляли для острастки — подоспело время, вот пулемётчик и нажал на гашетку. Мустафа дёрнул за верёвку, подавая команду пленному:

— Шнель!

Пленный на команду не среагировал, он даже не шевельнулся, Мустафа испуганно обернулся:

— Ты чего, фриц? Тебя что, убили?

А пленный продолжал физиономией своей втискиваться в сапоги Мустафы, прижимался к земле. В сером недобром сумраке Мустафа увидел его глаз — один, второй был прикрыт стеблями травы, — глаз был живой. Мустафа это понял и вновь требовательно дёрнул за верёвку.

— Фу, и напугал же ты меня!

Немец на этот раз подчинился Мустафе, заработал локтями, коленками, пятками: пулемёт, конечно, опасно, но гораздо опаснее этот странный русский, хотя на русского он похож мало, — в общем, злить этого человека нельзя…

Они проползли метров тридцать, соскользнули в низинку, пахнущую гнилью, и Мустафа неожиданно увидел перед собой тёмную, пьяно качавшуюся фигуру в каске-большемерке. Непонятно было, немец это или наш. Хотя нашим здесь рановато, вот когда начнётся наступление, тогда и будут.

Немец. Это был немец, вылезший из окопчика охранения размять ноги и помочиться. Из наших окопов эта низинка не просматривалась, поэтому фриц так безбоязненно и решился пустить звонкую струю под какую-то кочку.

Сделав дело, немец беззаботно потянулся. Огляделся. Мустафа напрягся, приготовил нож. Стрелять было нельзя. На своё счастье немец не заметил Мустафу, ещё раз потянулся и исчез, спрыгнув в свою ячейку. Мустафа перевёл дух.

Надо было двигаться дальше. Он поелозил ногами, отлипая от влажной глины, привычно дёрнул верёвку и, задерживая в себе дыхание, чтобы, не было слышно ни сипа, ни стона, ни хрипа, пополз дальше. Пленный немец, покорно поволокся следом.

Линию фронта они одолели благополучно — Мустафе повезло. Во всём повезло — немцы могли десяток раз обнаружить его и убить, но не обнаружили и не убили — это во-первых, во-вторых, пленный мог заартачиться, метнуться к своим окопам, поднять тревогу, взорвать линию фронта, превратить серый рассвет в рыжий ад, но он этого не сделал — кишка оказалась тонка у господина инженера (а в стрелковом батальоне, ещё до приезда Горшкова, с немцем малость побалакали и сообщили Мустафе, что взятый им «язык» — инженер по связи), превратился он в варёный огурец и позволил доставить себя без особых проблем в русские окопы, в-третьих, командир стрелкового батальона был ранен и, поскольку находился без сознания, то не передал своему заму, что в зоне их действия должен появиться разведчик артполка, идущий с той стороны, — в общем, Мустафу не ожидали, а раз не ожидали, то запросто могли угостить горячим свинцом и его самого, и пленника…

В общем, повезло Мустафе.

Инженер-связист, очень похожий на располневшего одесского лавочника, по фамилии Тольц, оказался ценным кадром, многое ведал и про штабы дивизий, расположенных на этом участке фронта, и про то, как они связаны друг другом, в какой подчинённости, — после допроса к Семёновскому приехали два командира из штаба армии и увезли с собою пленного. Майору же Семёновскому наказали оформить орден на человека, взявшего этого «языка».

Семёновский не выдержал и завистливо пожал руку старшему лейтенанту:

— Ну, Горшков, на этот раз ты попал точно в десятку, — начштаба панибратски подмигнул. — Как, говоришь, фамилия твоего мастака. Который так лихо сработал, а? Велено оформлять на орден, — Семёновский многозначительно приподнял указательный палец.

Про орден старший лейтенант уже слышал, назвал фамилию Мустафы. Майор записал её, записал имя, спросил про отчество.

— Отчества у него нет, — сказал Горшков. — Не знает он своего отчества.

— Детдомовский, что ли?

— Детдомовский, — подтвердил Горшков, — ни матери, ни отца не помнит, сгинули в Гражданскую.

— Ладно, без отчеств люди тоже живут и очень неплохо себя чувствуют, — произнёс Семёновский неожиданно примирительным тоном.

— Товарищ майор, разрешите поправить вас…

— Ну? — Семёновский сложил брови удивлённым домиком, приподнял их. — В чём дело?

— Вы неправильно записали имя моего разведчика. Он у нас Мустафа, вы сделали его Мастуфой. Мустафа, вот как надо.

— Один хрен, что в лоб, что по лбу, — недовольно проговорил Семёновский, раздражённо хрустнул костяшками пальцев, но всё-таки исправил «Мастуфу» на «Мустафу», недобро покосился на старшего лейтенанта: — Так тебя устраивает?

— Так устраивает, товарищ майор.

— Ладно, можешь быть свободен. Орден оформлю как только, так сразу, — назидательно произнёс Семёновский и, поймав недоумённый взгляд начальника разведки, пояснил: — Как только получу подтверждение из штаба армии о том, что твой Мустафа действительно приволок ценную птицу, так сразу вручу Красную Звезду.

— А если в штабе армии не подтвердят, тогда что, товарищ майор?

— Тогда Мастуфа твой пролетел мимо.

— Не Мастуфа, а Мустафа.

— Я же сказал — один хрен! Он же у тебя не православный… Еретик небось?

— Не знаю, я не спрашивал.

— В таком разе, он тем более пролетит. Понял, Горшков? Всё, можешь быть свободен.

Старший лейтенант на это невольно покачал головой и ушёл. Конечно, Семёновский — не единственная спица в колеснице, и на него есть управа, — можно пойти, например, к командиру полка или дальше — к начальнику разведки дивизии, либо ещё дальше — к начальнику разведки корпуса, но тогда Семёновский закусит удила и не даст Горшкову спуска ни в чём — будет преследовать до самого Берлина… Вот такая натура у майора.

Так что лучше скользкий вопрос этот спустить на тормозах и сделать так, чтобы и волки были сыты и овцы целы, и небо над головой голубело безмятежно.

Придётся явиться к майору с каким-нибудь трофейным подарком, и сделать это надо сегодня, либо завтра. Послезавтра может быть поздно…

Пока Горшков находился в штабе, погода испортилась, откуда-то из дальних далей приползли дырявые, мокрые от воды облака, пролились на землю мелкой противной влагой. За первой грядой облаков, будто в масштабном наступлении, приполз второй вал, грохоча жестяно, громко, добавил ещё воды, тропки в лесу, где располагалось артиллерийское начальство, расклеились, поплыли, сделались вязкими. Лес стал грязным.

— Тьфу! — отплюнулся старший лейтенант. — А ещё называется лето!

Впрочем, вполне возможно, что лето на войне таким и должно быть — ни на что не похожим, ржавым, капризным. Про себя Горшков решил, что если Семёновский зажмёт орден Мустафы, то надо будет обращаться к начальнику разведотдела дивизии; подполковник Орлов — мужик душевный, разведчиков, подчинённых своих, ценит, авторитета у него этажа на два больше, чем у Семёновского, так что Семёновский, если затеется дуэль, должен иметь бледный вид и синие губы. Иного выхода у Горшкова нет, только этот. Неужели Семёновский всё-таки зажмёт орден Мустафы?

Тревожно что-то сделалось Горшкову, воздух над головой потемнел, налился пороховым смрадом, показалось, что дождь, который только что закончился, сейчас начнёт лить снова, старший лейтенант поднял голову, скользнул взглядом по облакам — дряблым, источающим сырость, — понял, что дождь действительно вот-вот посыпется опять, поморщился недовольно — не нравились ему сегодня действия погодной канцелярии, поправил ремень на гимнастёрке и направился к взлобку, где были вырыты землянки разведчиков.

У землянок его встретил Охворостов.

— Ну что, старшина, порядок в танковых войсках?

— В танковых не знаю, а у нас порядок — ни одного происшествия. Тьфу-тьфу! — старшина суеверно плюнул через левое плечо.

— Как там Мустафа?

— Спит. Разбудить?

— Не надо. Пусть спит хоть до завтрашнего вечера.

— Чего в штабе нового, товарищ старший лейтенант?

— Как всегда, майор Семёновский держит себя на уровне заместителя командующего армией — по обыкновению недоступен, гневлив, высокомерен.

— Это он умеет делать. Науку шарканья подошвами изучил на «пять». Подчинённого может раскардашить тоже на «пять». Специалист.

— Ладно, старшина, утро вечера мудренее. Посмотрим, что будет завтра.

— Завтра будет то же, что было вчера, товарищ старший лейтенант, — тут Охворостов неожиданно смутился и добавил: — Это не я сочинил — песню однажды такую услышал.

— Сочинили её, наверное, какие-нибудь махновцы. Что-то я не слышал такой песни… Пока отбой, Егор Сергеич, отдыхай, — тут Горшков увидел Пердунка, запоздало вымахнувшего из землянки разведчиков и с мурлыканьем подкатившегося под ноги к командиру.

На груди, которую Пердунок тщательно вылизывал каждый день, трофейными красными чернилами, которые немцы использовали в качестве штемпельной краски, кто-то из ушлых разведчиков, — наверное, Арсюха Коновалов, — нарисовал звезду.

— Краснозвёздный кот — это что-то новое в нашей армии.

Горшков взял Пердунка на руки, хоть и грязен был кот, пыль слетала с него плотными кудрявыми слоями, и блохаст был — насекомые поедом ели его. Пердунок даже на руках командира не мог сидеть спокойно, дёргался, сопел по-собачьи, кусал себя, ёжился, прицеливаясь к чему-то, норовил потереться шкурой об изгибы пальцев, — а старший лейтенант не брезговал им, и никто из разведчиков не брезговал, не уклонялся от общения — все брали кота на руки, отдавали ему последнюю еду, а один сообразительный умелец — вона! — даже пометил Пердунка красной звездой… Чтобы не потерялся.

— Пошли домой, — сказал коту Горшков.

Против этого Пердунок не возражал.

Ночью с немецкой стороны принеслись два снаряда, один за другим легли в лощину, в трёх сотнях метров от землянок разведчиков, срубили несколько деревьев, вывернули огромную груду земли, но вреда особого не причинили. Лес только изуродовали.

Горшков выскочил из землянки, вгляделся в темноту, где бегали проворные мелкие огоньки — пламя, спрятавшееся в просохшей после дождя траве, пыталось разогреться, передвинуться на другое место, но шансов у него не было никаких, это было ежу понятно, поэтому старший лейтенант лесного пожара не боялся.

Вытянув голову, он пробовал сообразить, откуда же конкретно снаряды пришли и из какой такой дали, если бы узнать это, то можно было бы самим сделать пару ответных залпов и заставить фрицев поджать хвосты, но узнать это было непросто, снаряды вообще могли прийти с нашей стороны, из тыла, по ошибке, и Горшков, подавленный усталостью, решил, что самое сейчас — продолжить сон, и вновь нырнул в землянку.

Днём Горшкова вызвал к себе Семёновский, ткнул рукой в табуретку:

— Сидаун плиз!

— Я бразильскому не обучен, товарищ майор.

— Я тоже, — сказал Семёновский, — но это ничего не значит. Звонил Орлов из штаба дивизии, также о душе твоего Мастуфы беспокоился…

— Мустафы, товарищ майор.

— Я и говорю — Мастуфы. Резолюция такая — через полмесячишко приводи своего Мастуфу в штаб с заранее прокрученной в гимнастёрке дыркой… Для ордена. Разумеешь. Горшков?

— Так точно!

— Ну а на сем — бывай, — Семёновский улыбнулся, показал мелкие, плотно росшие зубы и отпустил старшего лейтенанта.

Всякий раз, когда Горшков общался с Семёновским, у него внутри возникали холод и злость — вытаивали из пустоты и поднимались наверх, царапали горло острыми углами, причиняли боль, — старший лейтенант пробовал понять начальника штаба и не понимал, хоть убей — не получалось у него это… Видать, были они сработаны с Семёновским из разного теста.

— Вы только, товарищ майор, не напишите случайно в орденской книжке «Мастуфа»…

— Не учи учёного! — Семёновский грозно взнялся над хлипким письменным столом, поставленным в землянке, — Горшкову показалось, что майор взнялся над самим собой, в тёмных глазах начальника штаба вспыхнул жёсткий свет, но старшему лейтенанту страшно не сделалось, он лихим чётким движением козырнул, также лихо и чётко оторвал ладонь от виска и покинул штабную землянку.

Хлопот был полон рот и главная забота из всех одна, прежняя — пополнение. Абы кого в разведку ведь не возьмёшь, люди с блестящими комсомольскими характеристиками, активисты политкружков и передовики установления власти пролетариата во всём мире здесь не проходят, как не проходят и «прилежные люди», стукачи и вертухаи — для службы в разведке нужны совсем другие качества, чем у этих людей… Увы! Где брать пополнение, Горшков не знал. Точнее — знал, но кто ж отдаст толкового бойца на сторону, какой командир? Толковые бойцы всем нужны. Всюду. Всегда.

У землянки разведчиков на опрокинутом ведре сидел босоногий Мустафа, блаженно шурясь, оглядывал сонными глазами округу. Пальцы на босых ногах у него шевелились словно бы сами по себе, жили своей жизнью.

Напротив Мустафы на земле расположился Пердунок и влюбленным взглядом поедал разведчика: кот не хуже Горшкова знал, какое дело сделал Мустафа и какого большого кобеля приволок в расположение части. Но не это было главное: кобели и впредь будут попадаться на крючки разведчиков, и произойдёт это ещё не один раз, — главное было другое: Пердунок приволок Мустафе свою добычу — крупную шелковистую мышь, он угощал разведчика обедом, ставя его в один ряд с собою.

Только вот Мустафа что-то не очень торопился вцепиться зубами в мышь, либо кинуть её на сковородку, и этого кот не понимал: еда-то первосортная, вкусная, свежая! Не тухлятина какая-нибудь…

Старший лейтенант сообразил, в чём дело, присел на корточки, погладил кота по пыльной голове:

— Спасибо, Пердуночек, спасибо, мой хороший. Забирай свою мышь, сегодня все сыты… — Горшков обращался к коту, будто к малому ребёнку, и голос у него был терпеливый, уговаривающий, словно он боялся обидеть Пердунка.

Пердунок, прежде чем попасть к разведчикам, пережил немецкую оккупацию, голодуху видел на расстоянии вытянутой лапы, наблюдал, как люди ели не только мышей — ели друг друга, отваливая части попостнее — слишком жирным было всякое человеческое мясо, — и набивали человечиной чугунки, — многое наблюдал и недоумевал теперь, почему Мустафа отказывается от вкусного подаяния…

Когда командир дал отбой, Пердунок сожалеюще вздохнул, подхватил мышь, прикусил её поудобнее зубами и исчез. Горшков сел рядом с Мустафой, огляделся.

За бледной кисеей, покрывавшей небо, неровным белым пятном просматривалось солнце. И хотя тепла оно не сулило — просто никак не могло сулить, светило вообще выглядело по-зимнему, — было тепло, кожу под гимнастёркой даже покалывало, отсыревшее дно низины дымилось, это испарялась болотная вонь, запах её ощущался довольно сильно… Неудачное место они выбрали для землянок, но не Горшков выбирал его, другой человек — сам Сосновский.

Мустафа, сидя на ведре, шевельнулся, сполз чуть в сторону, устраиваясь поудобнее.

— Есть какие-нибудь новости насчёт наступления, товарищ старший лейтенант? — спросил он.

— Конечно, есть, — ответил Горшков. — Ищи шило!

— Зачем?

— Чтобы дырку в гимнастёрке для ордена проковырять.

— Да ладно, товарищ старший лейтенант, — не поверил Мустафа. — Разыгрываете.

— Точно, точно!

— Дырку, если понадобится, мы без всякого шила приготовим. Зубами просверлим, — Мустафа улыбнулся неожиданно счастливо — наконец-то он поверил Горшкову, вновь по-ребячьи забавно пошевелил пальцами ног, сладко потянулся. — Хорошо-то как, товарищ старший лейтенант!

Горшков вновь оглядел распадок, остановил взор на припыленной дымкой низине. Природа русская — ненавязчивая, нет в ней кричащих резких красок, как, допустим, в природе южной, но очень уж она мила, неприхотлива, почти нет людей, которым она не приглянулась бы, не легла на сердце — во всякую мятежную душу эта природа приносит спокойствие. И в первую очередь тому человеку, который среди этой природы вырос.

Через месяц, уже после наступления, Мустафе вручили орден. Мустафа раскрыл непрочную, наполовину бумажную, наполовину матерчатую книжицу и улыбнулся печально: имя в его наградной книжке было написано так, как захотел когда-то майор Семёновский: «Мастуфа»…

С лёгкой руки Мустафы одиночный поиск решил совершить Арсюха. Проворный, ловкий, с косящим взглядом — ухватить за глаза его было совершенно невозможно, Арсюха верил в свою удачу, понимал, что он нисколько не хуже Мустафы, способен приволочь туза более крупного, да и места для орденов у него на гимнастёрке будет побольше, чем у башкирца, а значит, и возможностей больше, и брюки он умеет гладить лучше, и пилоткой обзавёлся офицерской, шевиотовой (а Мустафа довольствуется солдатской, сшитой из рубчика и будет ходить в ней, пока от пилотки не останется одна дыра, а в центре дыры будет красоваться звёздочка); в общем, сказано — сделано — тёмной ночью Арсюха ушёл на ту сторону.

Возврат Арсюха запросил через два дня. Все детали он обговорил с Горшковым, место неплохое для возвращения выбрал — высыхающее болото, обозначенное на карте не самым лучшим именем — Змеиное.

Но сколько разведчики ни высматривали змей на болоте, так ни одной и не обнаружили: либо передохли гады, либо умели хорошо маскироваться, но название как вошло во все штабные донесения, бумаги и карты, так и осталось.

Горшков сам пошёл к пехотинцам встречать Арсюху. Ночь выдалась тёмная, почти беззвёздная, лишь кое-где сквозь чёрную наволочь просвечивали неровные ломаные сколы, схожие с кусками бутылочного стекла, в деревьях пронзительно кричали цикады, нагнетали тревогу, напряжение буквально висело в воздухе словно песок, лишь только на зубах не скрипело.

С Горшковым в окопе находился старший лейтенант с обожжённой щекой и седыми висками — командир стрелковой роты.

— Ночь в самый раз для перехода, — сказал командир роты, — повезло вашему товарищу…

— Рано говорить, повезло или не повезло, — угрюмо произнёс Горшков, — вот когда снова будет на этой стороне, тогда и поговорим.

— Тоже верно, — согласился с ним командир роты. — Надо по деревяшке постучать, — он стукнул себя по темени костяшками пальцев.

Участок фронта был тихий — ни немцы тут впустую не палили, не разбойничали, не сотрясали воздух, ни наши, если уж и завязывалось что-нибудь горячее, то по делу. Внезапными налётами друг на друга особо не тревожили, местность была тщательно заминирована, так что проход Арсюхе прокладывали целых два сапёра, пропотели они основательно, прежде чем проложили надёжный коридор.

Перед самым рассветом откуда-то с севера приволокло облако гари — видать, где-то бушевал большой пожар, вместе с гарью приполз сырой, пробирающий до костей холод. Цикады разом умолкли. Командир роты невольно поёжился:

— Осенью запахло.

— А что… Пора уже. До осени календарной совсем немного осталось.

На этом разговор прекратился. Горшков напряжённо, до звона в ушах вслушивался в пространство, засекал звуки, приносящиеся с той стороны, морщился, когда чернота неба расползалась гнило под светом ракеты и ночное пространство делалось прозрачным, пытался что-нибудь разглядеть, но в прозрачности этой ничего, кроме собственного носа, не было видно. Горшков так же, как и командир стрелковой роты, ёжился, приподнимал плечи и угрюмо затихал, продолжая вслушиваться в ночь.

Затем присел на дно окопа, включил трофейный фонарик и, отогнув рукав, посмотрел на часы. Было три сорок пять ночи. Часа через полтора начнёт светать.

В это время раздался жирный, словно бы смоченный маслом хлопок, за ним — отчаянный прощальный крик, вверх взвился плоский красный столб огня, на нейтральную полосу с грохотом опустилось несколько тяжёлых комков, потом противной дробью прошлись комки мелкие, каменно-твёрдые, и всё стихло. Горшков всё понял. Застонал, уткнулся лбом в грязный, холодный, как намерзь, край окопа.

Не может быть, не может быть…

— Всё, старлей, не придёт твой человек — сказал командир стрелковой роты, — погиб он.

Горшков промолчал, затем вновь неверяще, будто пробитый осколком, ткнулся лбом в край окопа. Сглотнул твёрдый горький комок, возникший в глотке, затем приподнялся и долго всматривался в холодную встревоженную темноту.

Немцы после взрыва всполошились, открыли частый пулемётный огонь. Жаркие тяжёлые струи кромсали воздух, всаживались в землю, ворошили её, от ударов пуль окоп вздрагивал нервно. Наши молчали, молчание это было погребальным реквиемом по Арсюхе.

Всё, нет больше разведчика Арсюхи Коновалова…

Позже выяснилось, что Арсюха лицом в грязь не ударил, захватил штабного офицера, но при переходе через линию фронта сплоховал, вышел за границы коридора, отмеченного сапёрами, и подорвался. А может, пленный, поняв, что шансов убежать больше не будет, вскочил внезапно, метнулся в сторону, либо просто шарахнулся в испуге и угодил на мину.

Что именно произошло, угадать уже не удастся, а по позе убитых, лежавших на нейтрально полосе, понять ничего было нельзя. Тем более, издали. Немец лежал лицом вниз, неловко подогнув голову под себя, словно собирался бодаться с матушкой-планетой, Арсюха распластался вольно, будто живой, свободно раскидав руки в стороны — ну, ровно бы уснул на несколько минут, сейчас протрёт глаза и поднимется, одной ноги и одной руки у разведчика точно не было, а умертвил его крохотный осколок, всадившийся в висок, ничтожный железный обломок, отодравшийся от корпуса мины — вошёл осколок в голову Арсюхе и навсегда утихомирил его.

Два дня пытались разведчики выволочь Арсюхино тело с нейтральной полосы, но немцы не давали этого сделать — открывали такую пальбу, что и небу и земле становилось тошно, потом до них дошло, что русским не надо мешать — пусть уберут тело, которое уже начало здорово припахивать, и своего также надо убрать, зарыть в землю, не то штабист уже вздулся и так воняет, что солдаты скоро побегут с этого участка фронта, — дышать становится нечем.

Немцы привязали к плоскому, похожему на школьную линейку с заострённым концом штыку белую тряпицу — обрывок простыни и, вскинув эту немытую тряпицу над своим окопом, начали размахивать ею в воздухе.

К командиру роты, на которого навалилась отчаянная простуда и он, сидя в окопе на снарядном ящике, пил травяной взвар — говорят, полезный, но взвар не помогал, — прибежал солдатик, исполнявший обязанности вестового, и захлебываясь рвущимся из груди кашлем, доложил:

— Товарищ командир, немцы сдаются… Белый флаг выбросили.

— Такого быть не может, — размеренным горячим голосом — не своим, простуженным, — произнёс командир роты, — просто не должно быть!

— Честное слово — сдаются!

— Это они просят не стрелять, хотят убрать своего дохляка с нейтральной полосы.

— Что делать, товарищ командир?

— Не стрелять, передай мою команду по роте, — пусть фрицы убирают. А потом мы заберём своего.

— А если они захотят убрать нашего?

— Зачем он им?

— Ну всё-таки?

— Тогда стрелять. Но нашего они трогать не будут, это точно. Даю голову на отсечение.

Немцам дали беспрепятственно убрать своего убитого, после чего двое бойцов из стрелковой роты вытащили тело Арсюхи, закатали его в рваную, просечённую пулями и пропитанную кровью плащ-палатку, ни на что, кроме погребального савана уже не годную, и приволокли в свой окоп.

Когда Арсюхино тело уже находилось в окопе, прозвучал одинокий выстрел, первый в паузе перемирия, — прозвучал он с немецкой стороны.

Природа после этого выстрела посмурнела, увяла, и сам день увял, сделался серым, стало видно, что здорово подступает осень, она находится совсем уже близко — и трава стала жухлая, ломкая до костистости, и краски земли потускнели, и небо стало невесёлым, каким-то очень уж холодным.

Через час прибыл Горшков с Мустафой и старшиной Охворостовым, старшина горько кривя губы, посмотрел на убитого, покачал головой:

— Эх, Арсюха, Арсюха… И что тебя, дурака, понесло за орденом? Сидел бы сейчас в землянке, трофейный кофий глотал бы, ан нет — понесло…

Рот у старшины устало дёрнулся, кончики губ сползли вниз, задрожали, он повернулся и попросил командира пехотинцев севшим скрипучим голосом:

— Пусть ваши ребята помогут нам вытащить тело из окопа.

— Будет сделано, — пообещал тот и, переступив всем корпусом, поменяв позицию, словно у него, как у волка, не поворачивалась шея — очень уж старший лейтенант был простужен, на шее у него сидела целая горсть чирьев, — крикнул в глубину окопа: — Зябликов!

— Старшину Зябликова — к командиру!

Пехотинцы помогли разведчикам оттащить тело Арсюхи метров на сто, в выщербленный снарядами лесок и вернулись к себе, а Горшков с Охворостовым потащили труп дальше. Старшина по дороге отирал пот, обильно появляющийся на лбу и, не переставая, вздыхал:

— Эх, Арсюха, Арсюха!..

Могилу Арсюхе Коновалову вырыли на высоком месте, где росли сохранившиеся после жестокого артобстрела сосны, — удивительно было, как они уцелели, когда снаряды сплошным ковром накрыли рослый лесной холм, — на могиле соорудили земляную пирамидку, которую украсили деревянным щитком: «Здесь похоронен разведчик 685-го артиллерийского полка Арсений Коновалов». Внизу поставили две даты — рождения и гибели.

— Вот что берёт человек с собою на тот свет — две даты, — скорбно вздохнул старшина, — больше ничего, — отошёл от щитка на несколько метров, прикинул кое-что про себя и, вернувшись, нарисовал над Арсюхиной фамилией звёздочку.

У могилы выпили — Горшков налил в каждую кружку немного спирта, откупорил фляжку с водой.

— Помянем нашего Арсюху. Пусть земля будет ему пухом.

Выпили молча. Запивать никто не стал — научились пить спирт всухую, не боясь сжечь себе горло.

— Вот и всё, — тихо и горько произнёс старшина, — кончилась война для нашего Арсюхи. Всё!

Кроны сосен тяжело зашевелились, на макушку могилы свалилась большая шишка.

— Считайте, что памятник готов — целая композиция получилась, — Довгялло улыбнулся скорбно, вновь протянул старшему лейтенанту свою кружку. — Давайте ещё понемногу, товарищ командир. Арсюха любил это дело…

Горшков молча налил спирта в подставленную кружку.

Утром к Горшкову прибыл посыльный из штаба — мрачный грузин с плохо выбритым чёрным лицом, похожий на большого растрёпанного грача.

— К начальнику штаба, — невнятно пробурчал он, — вызывает.

Ранний вызов к Семёновскому всегда сулил что-нибудь неприятное. На этот раз Семёновский даже головы не оторвал от бумаг.

— В двенадцать часов дня прибудет пополнение, — сказал он, — готовься встретить. Будешь первым смотреть бойцов. Остальные — потом.

Судя по всему, майор находился в худом настроении, если бы находился в хорошем, обязательно бы что-то добавил, какое-нибудь хлёсткое, а то и обидное словцо вставил, не упустил бы момент, но, видать, не до этого было Семёновскому. Он вяло мотнул в воздухе рукой, отпуская старшего лейтенанта.

Пополнение — это добрая новость. Новость вызвала прилив сил, старший лейтенант был готов скакать молодым козленком, — после Мустафы он взял ещё двоих разведчиков, но вскоре должен был отдать их в расчёты — оба раньше служили в артиллерии. Хотя ребята были подходящие… Но Семеновский посчитал, что разведчики обойдутся без них, — всё равно ведь стрелять из пушек не умеют и расчёта из разведчиков не составишь. Хотя разведчики и носят в своих петлицах артиллерийские эмблемы, два скрещенных пушечных ствола, в будущем году, говорят, во всей Красной армии введут погоны, — разведчики будут носить скрещенные пушечки и на погонах.

Пополнение привезли на грузовиках и выстроили на берегу большого, чистого, исходящего тёплым парком озера. Все эти люди — и молодые, ещё не нюхавшие пороха, и старые, знающие, почём фунт лиха на фронте, прибыли в артиллерийский полк. Все останутся тут.

Старший лейтенант прошёлся вдоль строя, оглядывая лица. Разные тут лица — и такие, что нравились, и те, что не нравились, мягкие и жёсткие, открытые и с хитринкой, с двойным дном, простые и такие, что «без поллитра» не разгадаешь.

— Я — командир разведки полка, — сказал Горшков, — мне нужны люди. Такие, что не спасуют, когда окажутся по ту сторону фронта, умеющие метко стрелять и беспрекословно выполнять приказы… Возможно, среди вас есть знающие немецкий язык, это в разведке приветствуется очень даже. Есть такие? — старший лейтенант вновь прошёлся вдоль притихшего строя. — А?

Строй молчал.

— Значит, нет. Жаль!

— Есть! — неожиданно раздался напряжённый школярский голосок из глубины строя.

Старший лейтенант приподнялся на носках сапог — ему сделалось интересно. Попробовал отыскать глазами этого выдающегося храбреца, нащупать его, но попытка оказалась тщетной. Горшков машинально пробежался по пуговицам: проверил, застегнут ли у него воротничок гимнастёрки, и произнёс восхищённо:

— Очень лихо!

— Есть хорошее правило, товарищ старший лейтенант, — вновь прозвучал школярский голосок, — сам себя не похвалишь — как оплёванный сидишь.

— Не сидишь, а стоишь, — возразил старший лейтенант, — а потом, быть оплёванным совсем не обязательно. А ну, выйди из строя!

Строй зашевелился, сдвинулся вначале в одну сторону, потом в другую и несколько мгновений вытолкнул из себя невысокого мальчишку.

«Лет пятнадцать ему будет, не больше, — отметил про себя Горшков, — классе в восьмом, наверное, учился и удрал на фронт. Это что же такое делается — мы начали брать в армию детей? До этого уже дошли?» Горшков сощурился насмешливо и спросил, не сдерживая удивления:

— Боец, сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Горшков согнул палец крючком и показал его мальчишке:

— Загибаешь!

— Клянусь мамой, не загибаю! — боец оттопырил верхнюю губу, поддел большим пальцем край чистых белых зубов, цыкнул, затем, рассмеявшись неожиданно счастливо, лихо провёл себя ногтем по горлу. — Ей бо!

Забавный тип.

— Фамилия?

— Рядовой Подоприворота.

— Ну и фамилия у тебя, боец…

— Какую фамилию папа с мамой дали, такую и ношу, товарищ старший лейтенант. Мне нравится.

— А зовут как?

— Волькой. Полное имя — Владимир.

— Владимир — это хорошо… Был князь такой в русской истории — Владимир Ясно Солнышко, — Горшков тянул время, — оглядел Вольку с головы до ног и обратно, вздохнул — уж очень тот был маленький для разведки, а с другой стороны, может, хорошо, что маленький, — переоденется в лохмотья, превратится в несмышлёного деревенского пацанёнка — поди унюхай, что это артиллерийский разведчик. Но как он будет таскать тяжёлых «языков» из-за линии фронта? Иной дядя может оказаться раза в четыре тяжелее его. Никакой узел на пупке не выдержит — развяжется.

— Стрелять-то хоть умеешь?

— Награждён значком «Ворошиловский стрелок».

— Почему не носишь?

— Чтобы хвастунишкой не считали.

— Ну, теперь давай, немного пошпрехай!

Вид у Вольки неожиданно сделался смущённым, он проворно отвёл глаза в сторону.

— Чего? — насторожился старший лейтенант.

Волька с шумом втянул в себя воздух, выдохнул, становясь совсем маленьким.

— Соврал я, товарищ командир, — тихо проговорил он. — Немецкий я, как и все. Не более того.

— Зачем соврал, боец?

— Очень хочется попасть к вам, товарищ командир, в разведку.

— М-м-м, — Горшков покрутил головой озадаченно.

— Но язык я подтяну, ей бо! Обещаю, что буду шпрехать не хуже переводчиков… Честное слово даю!

— Ладно, стой пока здесь, — Горшков огладил складки на гимнастёрке, прошелся вдоль строя. — Кто ещё признается в своих исключительных несуществующих способностях, как это сделал боец Подоприворота?

Смельчаков по этой части больше не оказалось. Горшков остановился против плотного сильного парня с насмешливыми зелёными глазами, похожего на дворового кота.

— Два шага вперед — арш!

Парень вышел из строя. Горшков велел развернуться лицом к шеренге и двинулся дальше.

— Два шага вперед! — скомандовал он следующему кандидату — долговязому ефрейтору с длинным лошадиным лицом.

Затем извлёк из строя ещё несколько человек, приглянувшихся ему, развернул их лицом к пополнению.

— Вас я забираю с собой, — сказал он им. — Допросов-разбирательств никаких устраивать не буду — всё в рабочем порядке, когда с котелками вокруг костра рассядемся.

С этими словами Горшков увёл отобранное войско к себе — всего семь человек. Увёл, чтобы делать из них людей…

Занятия с новичками проводили три человека — сам старший лейтенант, сточивший на разведделе все свои зубы, Охворостов — тоже дока немалый, способный у немца, пока тот стоит на посту, выведать все секреты, в том числе и главный — где живёт Гитлер, а потом прихватить незадачливого фрица и вместе со сменщиком уволочь на свою территорию, и сержант Соломин.

Неподготовленных людей брать с собою в разведку нельзя.

Вечером, у огонька, разведённого так умело, что его не видели ни немцы, ни наши, без единой дымной кучеряшки, — подводили итоги. Из пополнения выделялись двое — зеленоглазый Амурцев и ефрейтор Макаров, из них должны были получиться более-менее толковые ходоки за «языками». Отдельно, в числе принятых стоял также Волька Подоприворота, остальные были так себе — ни рыба ни мясо, ни солёные огурцы. Если бы была возможность пройтись по новому пополнению более тщательно, пощупать каждого человека, то толку было бы больше.

При вечерних беседах любил присутствовать Пердунок — хлебом не корми, дай послушать, о чём люди говорят…

Говорили не только о деле — о безделье тоже: довоенную жизнь вспоминали, интересные случаи, красивых женщин и школьные годы, которые у всех их, включая старшего лейтенанта, завершились совсем недавно.

Игорь Довгялло всё тянулся к грязному Пердунку, норовил погладить его пыльную лохматую голову, за ушами почесать, угостить чем-нибудь.

— Любите животных? — осторожно полюбопытствовал один из новых, лысоватый, со спокойным лицом, очень похожий на сельского бухгалтера рядовой в мешковатой телогрейке, по фамилии Шувалов.

— Да как сказать? По-разному, — Довгялло приподнял одно плечо. — Хотя дома у меня целый зоопарк остался: кот, попугай и большой аквариум с рыбами.

— Скучаете по дому?

— Раньше скучал очень, сейчас отвыкать начал…

— Я тоже мечтал иметь попугая, но в сельской местности, — Шувалов отдёрнул руки от проворного костёрного огня, развёл их в стороны — чуть не обжёгся, — в общем, вы понимаете, попугай — не дворняга, в деревне попугаи не живут и не разводятся.

— Очень занятные создания — попугаи…

— У вас какая порода была?

— Жако. Это большой попугай, очень разговорчивый, а мой ещё и превосходным свистуном был. Любую мелодию мог исполнить.

Тихо потрескивал костёр, люди жались к огню, вечерами делалось очень холодно, с гудом сваливающийся с вершин деревьев на землю ветер пробивал до костей — неуютной становилась природа.

Земля была истерзана воронками, изувечена, загажена, измята гусеницами и колёсами, она невольно рождала в душе тоску и вопрос: и когда же эта треклятая война закончится? Вместе с тоской возникали и воспоминания о доме, о дорогих милых вещах, оставшихся там, о близких людях, чьи лица снятся по ночам, в краткие часы отдыха. Довгялло хорошо понимал Шувалова. Разговор обрывался, если слышался далёкий стук, — это на немецкой стороне просыпалось тяжёлое орудие, под ногами потерянно вздрагивала земля, через некоторое время в небе раздавался ржавый визг — проносился громоздкий снаряд, промахивал высоко над головами и, будто чемодан на колёсах, уезжал в тыл — фрицы были мастаками по части наших тылов, каждый день прощупывали их, хотели накрыть кого-то.

На этот раз снаряд прошёл низко, разведчикам показалось, что от движения воздуха, шедшего валом за «чемоданом», чуть не погас костёр — пламя пригнулось и оторвалось от головешек, потом, повисев в воздухе немного, вернулось на место. Костёр задымил, это было совсем ни к чему, дымить ему не дали…

— Разведчик должен уметь всё, — учил пополнение Горшков, — и костёр разводить без спичек, и мясной суп варить без мяса, и рыбу жарить без рыбы, и лечить без лекарств, и перевязывать без бинтов, и шить без ниток, и машину чинить без инструментов…

— А стрелять из автомата без патронов, товарищ старший лейтенант, — невинно округлив глаза, полюбопытствовал Подоприворота.

— Вот это делать разведчик действительно не умеет, — ответствовал Горшков.

— Ну и что попугай из породы жако? — вспомнил тем временем Шувалов. — Как звали его?

— Так и звали — Жако. Когда отец привёз его домой, то очень здорово обрадовался кот, даже замурлыкал от удовольствия — свежее мясо ему доставали, нежное, тёплое, можно сказать, прямо в миску положили… Выгнул кот спину дугой и — на попугая — хр-р-р! Попугай шарахнулся от него в клетку и что было силы щёлкнул в воздухе клювом. Клюв знаете у него какой — легко перекусывает толстый карандаш. Раньше выпускали цветные, толстые такие.

— Хорошо знаю. У меня на работе таких десяток был. Очень удобно резолюции ставить. С подвохом.

— Поэтому легко можно понять, во что Жако мог превратить бедного кота, — Довгялло, коренной москвич, не мог обращаться к человеку старше себя на «ты» — только на «вы». Даже в условиях войны. Он считал, что интеллигент всегда должен оставаться интеллигентом. В любых условиях. — Но кот, заевшийся на домашних харчах, ничего не понял, — Довгялло тихо засмеялся, — а вот попугай всё, вышел из клетки и двинулся на кота. Шаг вперёд — кот сделал шаг назад, попугай снова шагнул вперёд — кот сделал шаг назад, шаг вперёд — шаг назад. Наконец, кот уперся задницей в стенку комнаты. Тут попугай открыл рот и произнёс фразу, которой его научил прежний хозяин: «Пошёл вон!» Кот ошалело отпрыгнул в сторону и нырнул под диван. Перепугался так, что его потом целых три дня не могли вытащить из-под дивана.

— Бедняга, — сочувственно проговорил Шувалов. — Хоть сообразить, что к чему должен был. Обычно бестолковки у котов шурупят очень хорошо.

По соседству негромкую беседу вели Соломин и ефрейтор Макаров. Макаров сжимал в горсть, в кулак подбородок и утяжелял своё длинное лицо. Складывалось такое впечатление, что он всё время оттягивает собственную физиономию вниз. Голос у ефрейтора был низкий, хрипловатый — Макаров умел играть на гитаре и исполнять в компании песни, знал он их десятка три, не меньше.

— Когда пойдём в наступление, мы тебе гитару обязательно добудем, — пообещал Соломин, — у немцев отымем — будет у тебя музыкальный инструмент… Какую гитару ты больше предпочитаешь, шестиструнную или семи?

— Семиструнка звучит лучше. Но если подвернётся шести — тоже неплохо.

Всех семерых Горшков оставил у себя — в конце концов даже из самых ненадёжных получатся бойцы «невидимого фронта». Хотя «невидимый фронт» — это совсем из другой оперы.

Первым из нового пополнения погиб самый неприметный, неприспособленный, хотя и самый старательный — очень уж ему хотелось стать разведчиком, — кубанский станичник Мануйленко. С ним даже толком познакомиться не успели. Подорвался, как и Арсюха, на мине.

Как его занесло на старое минное поле, поставленное ещё немцами, никто не знает. Когда немцев немного отжали, их мины очутились на нашей территории, в нескольких километрах от линии фронта, в тылу, об этих минах знали не только солдаты — знали даже козы из подсобного хозяйства полка, на краю поля стояли таблички, изготовленные сапёрами, и всё-таки Мануйленко на это поле угодил.

Всё дело в том, что умудрился заболеть Семёновский, хотя, как известно, на войне люди не болеют, в госпитали попадают только с ранами, но майор сумел отличиться и тут, и врач прописал ему койку в полевом госпитале. Сопровождали майора двое — Мануйленко и боец из хозвзвода.

На обратном пути бравый кубанский казак попросил тормознуть — сказал, что доберется на своих двоих. Как потом выяснилось, Мануйленко приглянулась одна девица, ефрейторша Муся из штабной канцелярии, умевшая стучать на пишущей машинке со скоростью пулемёта — длинными очередями, и влюбчивый кубанец решил нарвать ей цветов.

Многомудрый старикан из хозвзвода на всякий случай предупредил казака:

— Будь аккуратен! Тут недалеко минное поле, ещё немцами поставленное расположено. Не напорись!

— Знаю я про это поле, — отмахнулся Мануйленко и напрасно это сделал. Он решил нарвать ромашек покрупнее для своей зазнобы, покрупнее и побелее, какие рождаются только осенью, и точно угодил на мины.

Взрыв оторвал ему одну ногу, вторую здорово помял и начинил живот осколками. Мануйленко так и не понял, что произошло — потерял сознание раньше, чем оглушило его, опрокинулся в горячее красное варево, хлебнул его и забылся, а когда очнулся, то уже умирал — слишком много потерял крови. Белые ромашки, которые он собирал, от засохшей крови сделались чёрными.

Невдалеке, по дороге, прошла машина — сияющий свежей краской ЗИС. Мануйленко попробовал поднять руку, чтобы привлечь внимание шофёра, но рука не слушалась его, — силы, чтобы поднять такую тяжесть, не хватало, попробовал крикнуть, но крика своего так и не услышал — голос у него пропал.

Так и умер Мануйленко на минном ромашковом поле, среди густых, безобидных красивых цветов, невольно превратившихся в цветы смерти.

Там же, неподалёку от поля, на краю говорливой берёзовой рощицы, рядовому Мануйленко вырыли могилу. Поскольку серьёзное наступление пока не состоялось — что-то там не состыковывалось в штабах армий, державших здешний фронт, то образовалось кладбище: кто-то попал под выстрел изворотливого снайпера-эсесовца, кого-то накрыл шальной снаряд, принесшийся с далёких высот, куда немцы затащили несколько гаубиц, кто-то погиб по обычной глупости… Хотя глупых смертей не бывает, и по глупости люди погибают очень редко. А может быть, даже не погибают вовсе.

Всякая смерть сложна, она предсказана судьбой, назначена. Если хотите, высшими силами, всякая смерть — это неостановимый процесс.

Говорят, что на войне к смерти привыкают, становится она такой же привычной, как дождик в июле или грязь в сентябре… Ничего подобного!

Сколько Горшков ни хоронил своих людей, ни одни похороны не были проходными, все оставили след, все словно бы душу его проткнули.

В том числе и похороны Мануйленко.

Единственный человек, которого Горшков ругал за Мануйленко, был майор Семёновский. Нет бы ему обойтись своими штабными обозниками, и всё было б в порядке. Но майору понадобился кто-нибудь из группы разведки. Для чего? Для осознания собственной значимости, что ли? Тьфу!

Горшков постоял несколько минут молча над могилой Мануйленко, творя про себя молитву и прося, чтобы мёртвый боец, так ни разу и не сходивший в разведку, простил его, — потом нагнулся, поднял из-под ног большую глутку земли, размял её и кинул вниз, на дощатый, сколоченный из ровных и оструганных досок гроб.

Хорошо, что домовину настоящую сколотить удалось, и кладбище подобралось, можно сказать, настоящее, если бы хоронили казака в наступлении, ни деревянной домовины у него не было бы, ни весёлой компании…

Наступление, о котором так много говорили — и шёпотом говорили, и вслух, — похоже, становилось реальностью — Горшкову с разведчиками приказали захватить высотку, расположенную в ничейной зоне, чтобы оттуда можно было корректировать огонь полковых пушек.

Собственно, захватывать её нечего было, она же — ничейная, другое дело — её надо было хоть как-то, примитивно, на обезьяньем уровне оборудовать, вырыть окопчик, затащить в него стереотрубу на ножках, накрыть схоронку сверху зелёным пологом, чтобы блеск линз не засекли фрицы — словом, сделать всё, чтобы могли работать и разведчики, и корректировщики огня, и вообще все, и кто захочет понюхать, чем пахнут жареные фрицы.

Горшков крикнул Мустафе:

— Бери автоматы, свой и мой, и — пошли!

— Куда, товарищ командир?

Ах, Мустафа, Мустафа, мог бы и не задавать таких вопросов.

— На Кудыкину гору!

На передовой, в стрелковой роте, куда они пришли, распоряжения отдавал всё тот же командир — старший лейтенант с усталым лицом, рота его уже два месяца не вылезала из окопов. Увидев Горшкова, он поднял приветственно руку.

— Что богов войны привело к нам, простым смертным окопникам? — спросил.

— А вот, — Горшков ткнул стволом автомата в неровную сопочку, крутым прыщом выросшую на теле земли, сплошь в буйном кустарнике. То, что на ней много травы и кустарника — это хорошо, спрятаться будет где.

— Толковая высотка, — похвалил командир стрелков выбор артиллеристов, — только для нас она ни то ни сё… Хотя мы, не скрою, несколько раз нацеливались на неё, посылали людей, но фрицы обязательно начинали возмущаться, подтягивали миномёты, пуляли, подключали артиллерию, тоже пуляли, и мы отступали… Зачем нам этот пуп? — командир роты, сделав пренебрежительный жест, припал к биноклю — что-то не понравилось ему на переднем крае немцев, какое-то шевеление там началось, и старшему лейтенанту сделалось не до гостей.

Передвинувшись по окопу в глубину, к сопочке, Горшков также приложился к биноклю, осмотрел местность. Несколько старых воронок, уже забитых бурьяном, два свежих взрыва, вывернувших кусты вместе с длинными, похожими на верёвки корнями, неровный стежок, проложенный в высокой пожухлой траве — на взгорбок этот ползали ротные умельцы, искали там чего-то, но, видать, не находили и каждый раз возвращались ни с чем, последний раз ходили совсем недавно, это было заметно невооружённым глазом. Горшков отнял бинокль от глаз и сказал Мустафе:

— В сумерках туда и поползём, обследуем на предмет дальнейшей жизни.

— Всё ясно, — многозначительно произнёс Мустафа.

Ему действительно всё было ясно — с сопочки этой можно как нельзя лучше корректировать огонь пушек. И делать это придётся корректировщикам да разведчикам. Мустафа полностью овладел обстановкой в полку, даже артиллерийской терминологией, и той овладел.

Когда небо побурело, белые пушистые облака, плававшие в нём, потемнели и сделались твёрдыми, будто были выструганы из дерева, а земля стала мрачной, старший лейтенант и Мустафа перевалились через бруствер окопа и поползли к сопочке.

Ползли не торопясь, аккуратно, так, чтобы не издавать ни одного звука и тень за собой не волочь, и трава, слившаяся в единый монолит, где бывает заметно шевеление каждой пушинки, чтоб не смещалась в сторону, — и Горшков и Мустафа это делать умели.

Сопочка тем временем погрузилась в предночную тень, заползающее за горизонт солнце находилось в противоположной стороне, за сопочкой, в недалёких кустах бодро затенькали невесть откуда прилетевшие птицы — обычно они стараются держаться подальше от передовой, — но вскоре принесшийся порыв холодного ветра отогнал их в сторону. Сделалось тихо. Даже выстрелов не было словно люди с винтовками сморились, — ни с нашей стороны не звучали, ни с немецкой. Перерыв.

В тиши ползти сложно. Опасно. Горшков остановился и, вывернув голову назад, немо шевельнул губами. Мустафа всё понял — научился разбирать бессловесные фразы командира:

— Слишком тихо… Переждём немного.

С этим Мустафа был согласен.

Минут через пять на немецкой стороне ударил пулемёт. Горшков по голосу узнал: МГ… С нашей стороны дружно протявкали два трофейных автомата — патроны в дисках родных ППШ тратить было жалко, поэтому тратили немецкие, затем увесисто, громко хлестнула трехлинейка — хорошая всё-таки винтовочка была изобретена царским генералом Мосиным. Впрочем, говорят, когда он её изобрёл, был простым капитаном. Капитаном русской армии.

Приподняв голову и послушав пространство, Горшков сделал знак Мустафе: поехали, мол, дальше…

На этой, не видимой из немецких окопов стороне, можно было сейчас подняться в рост, либо в полурост и, не мучаясь совершенно, взбежать на высотку эту, но что-то Горшкова останавливало, удерживало что-то… Что именно, понять старший лейтенант не мог.

Шутники в таких случаях говорят «внутренний голос», но это был не внутренний голос, а что-то более серьёзное.

Неожиданно Горшкова за ногу потянул Мустафа — команда «Стоп!». Значит, ординарец что-то увидел… Через несколько мгновений Мустафа очутился рядом со старшим лейтенантом, потыкал перед собою рукой. Горшков пригляделся и невольно похолодел — впереди находилось хорошо замаскированное, совершенно незаметное ложе, в котором дремал немец — горбоносый унтер в кепке с длинным козырьком. Рот у унтера был открыт, на языке пузырилась слюна. Правильно про таких говорят — полоротый, очень точное слово найдено народными умельцами. Чуть не проворонил унтера Горшков, это везение, что горбоносого немца свалила усталость, а может, и не усталость, а однообразный вид наших окопов.

Фрицы были не дураки, они раньше наших установили на сопочке свой наблюдательный пункт — тоже к чему-то готовились…

Прижав палец к губам, — тихо, мол, — Мустафа вытянул из-за голенища финку и беззвучно пополз вперёд. Полоротый, словно бы почувствовав что-то, шевельнулся, открыл рот пошире, зевнул с подвывом, щёлкнул зубами и захрапел вновь — кожа у него была толстой, колючее ощущение опасности её не проняло, не проникло сквозь поры. Замерший на несколько мгновений Мустафа сделал бесшумное движение локтями, подпёр себя коленками и коротко и резко взмахнул рукой.

Голова у унтера надломилась, подрезанная под корешок, из-под подбородка потекла струя крови: унтер умер, даже не проснувшись.

Поодиночке немцы не ходят — не принято, — где-то недалеко должен быть напарник убитого, его следовало отыскать. Горшков коротко, тихо, будто лесная птица, свистнул. Мустафа оглянулся с вопросительным видом: чего?

Старший лейтенант показал ему два пальца: осторожнее, где-то здесь должен быть второй фриц. Мустафа понимающе наклонил голову.

Вторая схоронка была оборудована на левом склоне сопочки, с которого просматривалась длинная тёмная лощина, и в самом конце её была видна просёлочная дорога, небольшая часть — по дороге этой подвозили боеприпасы.

На клок дороги и была нацелена труба с хорошо сокращающим расстояние тубусом; в схоронке также сидел унтер с эсесовскими знаками-молниями в петлицах, рассматривал в тубус быстро темнеющее пространство, щурил судачьи глаза и что-то заносил себе в блокнот. На второго наблюдателя навалился Горшков — была его очередь.

Эсесовец оказался жилистым, вырвался и заорал так, что крик его услышали и в немецких, и в наших окопах, Горшков приподнялся и что было силы ударил немца кулаком, будто молотом, по темени. У эсесовца разом перехватило дыхание, язык осклизлым лягушонком нырнул в глотку, подбородком фриц громко стукнулся о земляной накат схоронки.

— Я его счас, товарищ старший лейтенант, одну секундочку, — деловито произнёс Мустафа, извлёк из кармана моток верёвки, быстро и ловко перепеленал эсесовцу руки. — Ежели понадобится, то и хавальник ему кляпом заткнём, кричать больше не будет.

Горшков подумал, что неплохо бы позвать подкрепление — вдруг на выручку эсесовца припрутся какие-нибудь дурные фрицы? А с другой стороны, пока это подкрепление дозовёшься, немцы могут уже несколько раз прийти сюда.

Старший лейтенант огляделся. От схоронки эсесовца в сторону уходил хорошо утоптанный, углублённый лаз, Горшков молча глянул на Мустафу и показал подбородком на этот боковой ход, ординарец без всяких слов понял, что надо делать, беззвучно ввинтился в лаз и его с головой накрыл кустарник.

Через минуту возвратился и объявил мрачно, с косой улыбкой:

— Сортир!

— Тьфу! — не выдержав, сплюнул старший лейтенант. — Небось и катушка жопной бумаги висит на каком-нибудь сучке.

Мустафа юмор не принял, ответил с прежней мрачной улыбкой:

— Не видел!

Старший лейтенант потряс эсесовца за плечо:

— Эй, приятель! Хватит слюни пускать. Подъём!

Эсесовец даже не шелохнулся, лежал, всадив голову в земляной бруствер и выгнув её в сторону. Из открытого рта вытекала длинная тягучая струйка розовой слюны.

— А вы случайно не убили его, товарищ старший лейтенант? — шёпотом спросил Мустафа.

— Не убил. Фриц находится в отключке, — тон Горшкова был спокоен — старший лейтенант знал силу своего удара, знал и то, какие могут быть последствия после тарана хлипкой немецкой черепушки тяжёлым кулаком.

— Будто барынька из помещичьей семьи, — Мустафа не выдержал, засмеялся, — в отключку впал… В туалет небось ходит с пипифаксом, специально присланным из Берлина. Не то, что мы. Мы привыкли подтираться лопухами.

Старший лейтенант вместо ответа прохмыкал себе что-то под нос.

— Только из-за одного этого, товарищ командир, они проиграют нам войну.

— Ладно, стратег, — Горшков вновь тряхнул эсесовца, тот тряпично мотнул головой. А чего, собственно, с этим фрицем чикаться? Ведь подвигов у него, наверное, больше, чем достаточно — небось вволю поиграл автоматом на беду нашим мужикам, отправить бы его прямиком на небо. Но нельзя — вдруг от него польза какая-нибудь может быть? Тьфу! — Вставай, гитлерёныш.

«Гитлерёныш» продолжал пребывать в отключке, нижняя челюсть у него отвалилась, повисла и, когда Горшков тряхнул его снова, она железно клацнула — будто сработал капкан.

Сопочка эта, облюбованная и обустроенная фрицами, вполне подходила для наблюдательного пункта: немецкая сторона была видна отсюда нисколько не хуже нашей.

Неожиданно в выси, над людьми, в воздухе послышался тихий шорох, будто неспешно посыпался песок, вытекающий из невидимой дыры, и Горшков с удивлением обнаружил: пошёл дождь. Мелкий, рождающий на зубах оскомину, в котором и промокнуть вроде бы трудно, но именно в такой дождь люди промокают до нитки — хоть выжимай. Горшков выругался, хотел было опять тряхнуть немца, но тот, почувствовав холодный, просаживающий до костей — хуже пронзительного северного ветра, — дождь, очнулся сам, зашевелился, приподнял голову, вяло потряс ею.

— Так-то лучше, — удовлетворённо пробормотал Мустафа, схватил эсесовца за воротник куцего кителька, проверил на крепость, и поволок немца вниз.

Старший лейтенант, пригибаясь, стукая себя коленками в грудь, двинулся следом.

У Горшкова радость — из госпиталя вернулся старый опытный разведчик Дульнев. За седые виски, морщинистое лицо и умение находить ответ на любой вопрос его в разведке звали «дядей». Уважительно. Дядя Слава и только так. Даже старшина Охворостов признавал верховенство дяди Славы в разведгруппе и, ежели что случалось, уступал ему — поднимал руки и, улыбаясь, отходил в сторону.

— Господи, Дульнев! — неверяще прошептал старший лейтенант. — Вернулся! А я уж и верить перестал, что ты вновь окажешься у нас — после госпиталя народ в родные части обычно не возвращается.

— А меня уважили, товарищ командир, вернули, — Дульнев поправил пальцами жёлтые от табака усы, — ордена помогли.

Дульнев был награждён двумя орденами Красной Звезды — редко кто из простых солдат их фронта был удостоен двух орденов, в артиллерийском полку таких было всего два человека.

— Молодец, дядя Слава, — Горшков шагнул к Дульневу, неловко обнял, похлопал ладонью по сгорбленной костистой спине, — спасибо тебе, что вернулся! Ты не представляешь, как не хватает в полку разведчиков. Как любил выражаться майор Семёновский — недокомплект.

— Где он сейчас, Семёновский?

— В госпитале с простудой валяется.

— Недокомплект, да-а… — Дульнев покачал головой. — Словно речь о недостаче сапог на вещевом складе. И фуражек…

— А для него мы и есть сапоги и фуражки.

— Из оставшихся все целы, товарищ старший лейтенант?

— Нет. Недавно похоронили Арсюху Коновалова.

Дульнев невольно крякнул, усы у него обиженно завздрагивали.

— Жаль Арсюху… Шебутной был человек. Но такие в разведке нужны. Хотя бы один на взвод.

— Ещё один погиб, из новеньких. Ты его не знал, дядя Слава…

— Всё равно жаль. А смерть, она зар-раза, не разбирает, кто к ней на зуб попадает, новенький или старенький.

Если бы группа разведки пополнилась ещё двумя такими людьми, как Дульнев, то можно было бы больше не беспокоиться, не учить новичков уму-разуму — тем более, никому не ведомо, что из них получится, — а воевать спокойно, таскать «языков» с той стороны фронта и больше никого не искать. Но такие удачи, как возвращение Дульнева в родную часть, были редки.

Хотя война и жестокая штука, Горшков постарался создать в разведке обстановку не то, чтобы домашнюю — к фронтовым условиям это никак не подходит, — а, скажем так — доверительную. Другого слова старший лейтенант подобрать не сумел. Это такая обстановка, когда один человек может в полной мере положиться на другого, опереться на него в твёрдой уверенности, что тот находится рядом, не дрогнет, не прогнётся — не подведёт, в общем.

Ну а всё остальное, как в алгебре, произрастает из одного корня. Из этого самого, что надёжностью называется.

Вечером, когда собрались в кружок около закопченного чайника со сгоревшей ручкой, — чтобы не обжигаться, дужку обвязали берёзовой корой, получилось довольно удобно, но не надёжно, костёрное пламя кору эту при первой же возможности слижет с большим удовольствием, — Соломин потянулся, сыто хрустнул костями и поинтересовался:

— Ну, как там в госпитале было, расскажи, дядя Слава.

— В госпитале — не на фронте, там белые простыни на кровати постелены…

— А как насчёт этого самого? — Соломин сделал руками длинное игривое движение, слепил в воздухе изящную женскую фигурку. — А?

— Глаза в первый же день сделались кривыми, разбежались в разные стороны, — с усмешкой произнёс Дульнев.

Горшков подумал, что хоть Дульнева и зовут «дядей», а лет-то ему совсем немного, чуть-чуть перебежало за тридцать: тридцать два или тридцать три. Седина на висках, да морщины — это всё раннее, приобретённое на фронте — впрочем, с сединой приобретено и кое-что ещё, очень важное, — например, опыт. Дульнев научился всякого фрица, каким бы здоровым он ни был, укладывать воронкой кверху, делал это в полтора присеста, — знал порядочно приёмов и успешно ими пользовался.

От Дульнева не отходил кот, сидел рядом и зачарованно смотрел ему в рот. Слушал. Дульнев гладил кота по голове, будто сына родного:

— Пердунок! Пердуно-ок…

— В общем, я так понял, оскоромился ты, — сказал Дульневу Соломин, — пока мы тут, на передовой, постились.

— А как ты думал, Соломин? — Дульнев остановил на сержанте задумчивый взгляд, сержант не выдержал, отвёл глаза в сторону. Дульнев погладил кота по грязной голове и произнёс ласково: — Пердуно-ок.

Хорошо было в тот вечер, а главное — на передовой было тихо…

Тишина та удивительная скоро закончилась — заворочалось, заворчало что-то в небе, в земле, внутри и на самой земле, на поверхности, завозилось грозно и тяжело, заездило, заработало челюстями, и не приведи аллах угодить в эти челюсти живому человеку.

По оперативным данным, первыми должны были выступить немцы и раздавить нашу передовую линию, но наши начали наступление на два часа раньше фрицев — открыли в предрассветном тёмном сумраке такой огонь, что, минуя все переходные стадии, тут же наступил день.

Старший лейтенант вместе с корректировщиком огня Артюховым, Мустафой и Соломиным занял наблюдательный пункт на нейтральной сопочке. Немцы после потери двух своих человек сюда больше не совались — поняли, в чём дело, и посчитали этот промысел опасным. Артюхов поднял на уровень кустов стереотрубу, замаскировал её, нахлобучив на кусты несколько густых метёлок и привязав их проволокой.

Когда громыхнули наши пушки и над высоткой, уходя на немецкую сторону, пронеслись первые снаряды, корректировщик уже был готов к работе. Разведчики — тоже.

Цели, которые должны быть накрыты 685-м артиллерийским полком, Горшков знал хорошо — дважды ходил на ту сторону. Проверил их, нанёс на карту, координаты передал в штаб. Так что осечек быть не должно.

Снаряды прошли низко, так низко, что захотелось с головой вжаться в землю, стать с ней единым целым, обратиться в мышку-норушку, в таракана, в крота, но наблюдатели не имели права обращаться в кротов.

Первый же залп лёг на артиллерийские позиции немцев — редкое везение, поднял в воздух одну из пушек, у которой то ли колёса оторвались, то ли их вообще не было — без колёс пушка походила на какой-то странный станок. Артюхов этим залпом остался доволен — хорошо положили мужики снаряды, тёмное небо стало рыжим от огня, а вот со вторым залпом дело обстояло хуже, снаряды вспахали пустое пространство… Артюхов оторвался от стереотрубы, с досадою выругался.

— Вот мать твою! — Повернулся к связисту, который вслед за разведчиками протянул на высотку телефонный провод, выкрикнул: — Связь!

С высотки даже невооруженными глазами можно было рассмотреть, как далеко, почти у самого горизонта, висят столбы дыма, грязи, порохового взвара, висят и не падают, словно бы поддерживаемые чем-то снизу, висят также ошмётки кустов, обломки досок, тряпки… Зрелище это, для фронта, в общем-то, обычное, заставляет каждый раз замирать душу — душа сжимается в комок, превращается в цыплёнка, кровь в груди делается холодной, Артюхов немигающим взором полководца вглядывался в эту картину до тех пор, пока щуплый большеголовый связист не сообщил сдавленным голосом:

— Есть связь!

Артюхов схватил трубку, протянутую связистом, выругался в неё и только потом перешёл на язык цифр, внёс поправку в огонь своих орудий. Следующий залп ушёл за горизонт. Горшкову сдавило уши, боль была сильной, ему показалось, что у него лопнула одна из барабанных перепонок в левом ухе, ладонью старший лейтенант отёр щеку, посмотрел — показалось, что ладонь в крови… Крови не было.

Снаряды, когда идут над головой, прессуют, плющат воздух, делают его раскалённым, он вскипает — того гляди, под каской загорятся волосы…

Артюхов сделал новую поправку.

Через несколько минут он перенёс огонь на переднюю линию фрицев, на окопы, сделал это умело — в воздух полетели доски, которыми они обшивали ходы сообщения (воевать немцы любили с комфортом), какое-то тряпьё, пустые ящики из-под патронов, котелки и изломанные, погнутые винтовки; за первым залпом окопы фрицев накрыл второй.

Немцы попробовали огрызнуться, в глубине их обороны зажато гавкнули два орудия, отплюнулись снарядами, потом снова ударили — ни Артюхов, ни Горшков место нахождения пушек не определили, тем не менее Артюхов вновь перенёс огонь в немецкую глубину.

Хоть и освещало пламя предутренний сумрак, делало его днём ясным, но дым, пыль, грязь, повисшие в воздухе, вернули всё на свои места — темень вновь окутала землю.

Вдруг связист, находившийся при Артюхове, протянул Горшкову потрескавшуюся телефонную трубку, перевязанную матерчатой изоляционной лентой.

— Товарищ старший лейтенант — вас…

Слышимость была хорошая — молодец связист, несмотря на несобранный вид и цыплячью шею, он своё дело знал, — Горшкова срочно вызывали на командный пункт — прибыли разведчики из штаба дивизии.

Раз дивизионные разведчики приходят к полковым — значит, дело затевается серьёзное, обычно полковых выдергивают наверх, в дивизию…

Пробыл Горшков на командном пункте недолго — полчаса, ну непростая дорога туда-сюда, когда пару раз пришлось сунуться мордой в землю, заняла ещё полчаса, а вернулся он и не узнал облюбованную сопочку — половина её была срезана снарядами. Хорошо, что хоть срезана была не поверху, а сбоку, косо, — это давало надежду, что снаряды наблюдателя с разведчиками не зацепили.

У Горшкова защемило сердце, он пригнулся, выпрыгнул из окопа, устремляясь к высотке, услышал сипящий грозный звук — со стороны немцев летел снаряд, пригнулся, вжимаясь коленями в живот, в следующее мгновение плюхнулся в землю, плотно притиснулся к ней — показалось, что снаряд точно ляжет на место, где он находится, подтянул к себе ноги и замер.

Снаряд с грохотом воткнулся в землю неподалёку от Горшкова, приподнял здоровенный, ровно обрубленный словно бы для памятника камень, поворочался немного и затих. Выждав несколько секунд, старший лейтенант изумлённо приподнял голову — снаряд не взорвался… Такое бывает, хотя и редко — есть халтурщики и на германском производстве.

Горшков засмеялся облегчённо словно мальчишка, вскочил проворно и сделал небольшую перебежку, устремляясь к сопочке. Не удалось полку подавить немецкие пушки, как и фрицам не удастся накрыть наши пушки и зарыть их в землю…

Старший лейтенант снова распластался на опаленной тропке, заполз в какую-то канаву — опять шёл немецкий снаряд.

Стволов у немцев было больше, чем у нас, и снарядов было больше… Во рту Горшкова сделалось горько, словно он съел стручок перца, в уголках глаз проступили мелкие неприятные слёзы. Едкий дух рвал ноздри. После взрыва немецкого снаряда Горшков потряс головой и вновь вскочил на ноги.

Сопочка дымилась — сизые плотные клубни пробивались наружу сквозь тесные поры высотки, им тесно было внутри, макушки уцелевших кустов подрагивали обречённо. На середине сопочки снова пришлось лечь на землю, в гулко звеневшей, какой-то опустошённой голове опять возникла боль, виски сдавило — со стороны немцев опять неслись чушки — несколько… Ну хотя бы поберегли фрицы снаряды! Счёта снарядам у них нету.

И голос у немецких снарядов противный, наши не воют так тошнотно.

Минут через пять Горшков был уже у своих. Уютный, хорошо замаскированный окопчик был раскурочен и задымлен, сизая завеса стояла над окопчиком, будто фанера, и не двигалась ни туда ни сюда, большеголовый связист был убит — осколок срезал ему половину лица вместе с левым ухом, в сторонке, прислонившись спинами к земляной горбушке и по-рыбьи раскрывая рты, сидели Мустафа с Соломиным, таращили вывернутые из орбит глаза — таращили их, да хлопали губами.

Неподалёку от них сидел Артюхов в изорванной телогрейке и окровавленными руками плотно прижимал к себе ногу. Горшков вначале не понял, что произошло, чего Артюхов так бережно держится за свою ногу, потом у него в висках заколотились медные молоточки.

— Долго ходишь, Иван, — тихо, словно бы приплыв из далёкого далека, нёсся до него слабый голос Артюхова, — помоги мне…

Артюхову отозвало ногу, она висела на сухожилии, старший лейтенант, чтобы не было большой потери крови, держал её на весу и крепко прижимал оторванную голень к себе. Бледное лицо его было спокойным, ослабший голос тоже был спокойным.

— Вот мать твою!.. — не удержался Горшков от восклицания, рот у него горько дёрнулся.

— Доставай нож! — Артюхов повысил слабый голос. — Переруби мне сухожилие!

Горшков неуклюже перехватил руками тяжёлую неувертливую ногу в располосованном до самой пятки сапоге, выдернул из-за голенища нож.

— Отрезай! — скомандовал Артюхов.

— Юра, погоди, может, к врачу? Давай я поволоку тебя… Доволоку ведь. Надо узнать, что он скажет?

— Нет. Отрезай ногу! — побелевшее лицо Артюхова сморщилось от боли, на грязном лбу появился пот, струйками пополз вниз. — Действуй, земеля! — пробормотал он решительно и обречённо.

Горшков понял, что через несколько мгновений Артюхов потеряет сознание, закрутил головой протестующе, но Артюхов, накрыв своими руками руки Горшкова, притиснул оторванную ногу к себе и так глянул на командира группы разведки, что тому холодно сделалось.

Ощущая, как у него нехорошо подрагивает лицо, Горшков освободил свою правую руку и, просунув лезвие ножа между торцом оторванной ноги и сочащимся кровью и мозгом обрубком, сделал несколько резких пилящих движений.

Нога вместе с сапогом беззвучно хлопнулась на землю — в грохоте ничего не было слышно.

— Мустафа! — закричал, пытаясь своим голосом одолеть войну и её звуки Горшков, но Мустафа не услышал его, продолжал сидеть оглушённый, только глазами начал хлопать чаще обычного. — Мустафа!

Старший лейтенант выругался и, изогнувшись неловко, вытащил из полевой сумки бинт, разорвал облатку зубами. Артюхов глянул на него дикими белыми глазами, затем, заскрипев зубами, тихо пополз по стенке окопчика вниз — потерял сознание. Стремительно окунулся в горячую красную реку и плыл сейчас по ней, плыл…

Горшков приподнял обрубок ноги и, перехватил его чуть выше колена бинтом, перетянул крепко — надо было перекрыть ход крови, потом, порывшись в кармане телогрейки, выдернул прочную недлинную бечёвку — всегда держал при себе обрывок, на случай, если попадётся какой-нибудь вражина, чтобы было чем скрутить ему лапы, — перетянул ногу дополнительно бечёвкой. Прямо по бинту.

Пока бинтовал ногу, Артюхов стонал от боли — хоть и без сознания он находился, хоть и грёб вёслами по кровяной реке, а боль проникала и туда, в его одурь.

— Тихо, тихо, тихо, — пробовал успокоить земляка Горшков, но тот продолжал стонать. Старший лейтенант метнулся к Мустафе, с силой тряхнул его за плечи. — Очнись!

Мустафа помотал головой — оглушение не проходило. Старший лейтенант кинулся к Соломину, по дороге носком сапога зацепил телефонную трубку, выпавшую из руки мёртвого связиста, та отлетела на несколько метров, шлёпнулась в выдранные корни какого-то куста, — тряхнул Соломина:

— Сержант!

Соломин, сидевший с открытыми глазами, закрыл их, потом открыл снова, глянул на командира безразлично, устало, — старший лейтенант понял, что тот, контуженный, не узнает его, тряхнул сержанта сильнее:

— Соломин!

Принесшийся на высоту ветер приволок едкую гниль, забил резким кудрявым дымом воронку — туда лёг снаряд. Погиб связист, прикрывший своей спиной наблюдательный пункт — в него всадились все осколки, а могли погибнуть все, весь окоп.

Старший лейтенант подсунулся под Артюхова, взвалил его на себя и, хрипя, корячась, потащил с высотки вниз. Когда слышал сипение очередного снаряда, останавливался, приседал и замирал в этой неудобной позе, морщился болезненно — боялся, не дай бог, осколки посекут Артюхова. Но ему везло, и Артюхову везло…

Горшков уже почти одолел спуск, когда из нашего окопа вылезли два пехотинца и поползли ему навстречу.

То, что стрелки так и не покинули свои окопы, было плохо — свидетельствовало, что никакого наступления не будет — провалилось наступление. Либо, понимая, что силёнок скоплено, в общем-то, мало, мудрое командование перенесло его на другой срок.

Старший лейтенант остановился и, поджидая пехотинцев, выбил изо рта твёрдый комок (это была слюна, смешанная с землёй), рукавом ватника стёр со лба пот. Горько, жалостливо пробормотал:

— Эх, Юра, Юра!

Было жаль Артюхова. Куда тот теперь без ноги, кому он нужен? Родине? В этом Горшков сильно сомневался: наша Родина научилась за последние пятьдесят лет отказываться от своих сыновей, верой и правдой служивших… Так было при царе, так было и после царя.

Двое шустрых потных солдат подползли к нему, молча перехватили Артюхова — тот даже не шевельнулся: в сознание он не пришёл. Горшков закинул за спину автомат, туда же сдвинул объёмистую кирзовую сумку и пополз следом за пехотинцами.

По дороге выкашлял из себя горько — в который уж раз:

— Эх, Юра, Юра!.. — И в глотку набилась горечь, и в грудь, и в сердце — всюду была сплошная горечь. Даже воздух подле этой высотки был горьким.

В окопе Артюхова ждала санинструктор-фельдшерица — угрюмая женщина с тёмными глазами и морщинистым старым ртом: по женскому полу война проходится более жестоко, чем по мужскому, уродует баб, и фельдшерица была наглядным тому примером. Артюхова уложили на плащ-палатку и бегом потащили вдоль хода сообщения в дальний угол — оттуда можно было без особой опаски перескочить в низкую, опаленную чёрным огнём лощину и по ней уйти в тыл.

Горшков проводил земляка, вздохнул зажато — больше ничем помочь Артюхову он не мог, махнул рукой обречённо — в этот красноречивый жест он вложил всю досаду, всю боль, что переполняла его, и двинулся назад, на сопочку: ни Мустафу, ни Соломина оставлять там было нельзя.

Контуженных вообще нельзя оставлять без присмотра.

Наступление не состоялось. Говорят, где-то сбоку пробовали наступать на немцев два стрелковых полка, но ничего у них не получилось — а может, вообще это было не наступление, а обычная разведка боем прошлась по нейтральному пространству с оружием в руках, может, было что-то ещё, — после этого противоборствующие армии вновь встали в долгую оборону. Тем временем высшее командование справедливо посчитало, что слишком накладно держать полновесный артиллерийский полк на бездействующем участке фронта, и перебросило 685-й артполк на юг, под Сталинград, где шли затяжные, очень тяжёлые бои и просвета не было видно, — перебросило целиком, вместе с пушками, людьми, штабными бумагами и знаменем, с дедками хозяйственной роты, обеспечивающей жизнедеятельность командиров, и лошадьми, которые таскали пушки лучше постоянно ломающихся на морозе тракторов.

Наступила зима. Лютая была та зима, каленая, редкая по своей суровости, сволочная…

На постой разведчики определились в одной из задымлённых хат степного села, окружённого глубокой кривой балкой — балка та была согнута подковой и обеими своими торцами упиралась в тощую маленькую реку, которую и ворона могла перепрыгнуть без всякого разбега. Впрочем, как слышал Мустафа, незначительная речушка эта вроде бы впадала в саму Волгу, и это обстоятельство невольно возвышало речку над всем сущим, укоренившимся в здешних местах.

На пол бросили несколько охапок соломы, хозяйка — вдовая беловолосая старуха — вместе с шустрым внуком протопила печку, и разведчики повалились на солому спать — назавтра намечалось всей группой выйти в поиск — слишком много непонятного, мутного было во фронтовой обстановке, слишком всё перемешалось — в иных местах вообще не дано было определить, где свои, а где чужие.

Штаб полка требовал от разведчиков уточнений — надо было совершенно точно знать, где проходят стыки частей, где окопались немецкие артиллеристы и сколько имеют стволов, много ли у противника танков и есть ли среди них новые, именуемое «тиграми», страшные, о которых по фронту идёт недобрая слава — русские пушки, дескать, их не берут — не берут, хотя бьют в лоб; и всё тут! А Горшков в это не верил: нет такой брони, которую бы не взяла русская пушка. Он сам видел, как полковые гаубицы с лёгкостью необыкновенной прошивали толстый крупповский металл, только жиденькая, мгновенно застывающая красная струйка несколько секунд лилась из круглого оплавленного отверстия. Так что пусть про «тигров» не рассказывают сказочки, артиллеристы его полка — мужики учёные…

Он оглядел своих сморенных, обессилевших от прожитого дня и выпитого самогона разведчиков, разметавшихся на полу, — завтра все они пойдут с ним. И Мустафа, и Охворостов Егор Сергеевич, и Игорь Довгялло, и сержант Соломин, и дядя Слава Дульнев, и Волька со смешной фамилией Подоприворота, и Амурцев со своими однопополненцами Макаровым, Шуваловым и Новаком, и двое необкатанных, пристрявших к разведчикам уже здесь, на новом месте, двое ефрейторов — белорус Кузыка и опытный охотник Торопов, попавший на фронт из северных добычливых мест, где живут остяки… Всем нашлось место в тесной деревенской хатке с земляным полом, хоть и мало места было, некоторые — Амурцев и Соломин, например, — вообще лежали, боком, теснились друг к другу, а вместились все, никто не остался на улице, на морозе.

Пол земляной, конечно, был убог, старший лейтенант давно не видел такого, утоптанного до асфальтовой твёрдости пола, но бедность, как известно, не порок. Россия всегда была бедной.

Только на узкой полоске, отгороженной занавеской, поблескивал свежей желтизной деревянный пол — там были положены доски, подогнаны друг к дружке тщательно, выскоблены ножом, — в старухины покои, за занавеску, никому из посторонних, в том числе и командиру разведчиков, ходу не было.

Пердунок, которого также перевезли сюда, на новые позиции, примостился в ногах у старшины и спал, будто взрослый мужик, с тихим храпом, — только густые лохмотья шерсти, выросшие на боках, будто у некого диковинного животного, вздымались мерно вверх и опускались, вздымались и опускались.

В висках у Горшкова что-то позванивало словно кто-то над ухом упрямо тёр железкой о железку, руки ныли — больше всего ныли костяшки пальцев, сами суставы, способ борьбы с болью был лишь один — выпить водки или самогонки.

Водки не было — тылы полка, как объясняют в таких случаях, не подтянулись, — а вот самогонка была, сноровистый Мустафа где-то выменял на трофейный эсесовский кортик трёхлитровую банку мутного, белёсого словно сильно разведённое молоко первача.

Первач оказался таким крепким, что Волька, хлебнув его — глоток, видать, был слишком большим, — чуть сознание не потерял: из ноздрей у парня даже пузыри полезли. Охворостов, узрев такое дело, отнял у Вольки кружку и рявкнул хрипло:

— Не умеешь пить — не берись!

Волька виновато повесил голову.

А Мустафа, выпив, впервые за всё время пребывания в разведке разоткровенничался:

— Я, не поверите, мужики, на одной заставе с Карацупой служил.

— С кем, с кем? — неверяще прищурил один глаз Соломин.

— С Карацупой. Никитой его звали… А отчество не помню.

— С тем самым, что ли? Который в паре с овчаркой целую армию нарушителей словил?

— С ним самым.

— Да ты у нас, брат Мустафа, оказывается, знаменитый?

Соломин присел перед Мустафой на корточки, оценивающе склонил голову на одно плечо, потом переместил её на другое.

— Знаменитый, — подтвердил Мустафа, — как телёнок, которому не досталось маминой титьки — всё молоко сожрала хозяйка.

— Хороший мужик хоть был он, твой Карацупа?

— Очень.

— Ладно, выпьем за память его, — Соломин приподнял кружку, наклонил её чуть в сторону, проверяя, есть что-нибудь внутри или всё уже кончилось. В кружке бултыхнулась жидкость. — Итак, за память…

— Ну зачем же, — Мустафа протестующе крутнул головой. — Какая память? Карацупа жив.

— Жи-ив? — вид у Соломина сделался пьяным, он недоумённо похлопал глазами. — Он ведь такой знаменитый, что я думал — давно уже умер.

— Живой, здоровый и вообще всех нас переживёт. Слава Аллаху!

— Как же ты, такой праведный, со знаменитостями вместе служил, хлеб-соль из одной тарелки пальцами брал, потом до лагеря докатился? А, Мустафа?

— У вас, у русских, есть же пословица насчёт тюрьмы да сумы? Есть. Мы, башкиры, считаем её правильной и тоже признаём, — дальше Мустафа на эту тему распространяться не пожелал, налил себе ещё немного самогона и, брякая зубами о край кружки, выпил. Затем завалился спать. Чтобы никого больше не видеть и не слышать, натянул на голову телогрейку, поёрзал немного ногами по соломе, укладываясь поудобнее, и затих.

Сейчас уже спали все — и старички, и новички, и дядя Слава Дульнев с Волькой, и строгий старшина Охворостов, поставивший около лица, около чуткого носа своего ведомую всем кружку с выцарапанными ножом инициалами «О.Е.С.» В кружке, правда, ничего не было, Охворостов всё выпил, но дух крепкий, дразнящий, щекочущий ноздри, продолжал оставаться, и старшина, не просыпаясь, возбуждённо шевелил своим рубильником, сжимал и разжимал ноздри, получал удовольствие.

Сон сморил и старшего лейтенанта, он подгрёб под себя немного соломы и улёгся на краю земляного пола, натянул на плечи старый, видавший виды командирский полушубок и сам не заметил, как уснул.

Проснулся он в темноте, ранним утром, когда в чёрном мятущемся небе только начинают возникать слабые, нервно подрагивающие пятна, потом они исчезают, но через некоторое время возникают вновь, расплываются, будто по пространству, рождают у проснувшегося человека ощущение одиночества и некую тоску, будто он что-то потерял и потеря эта может принести горе. Не любил таких недобрых ощущений Горшков, боролся с ними, как мог.

Во рту стояла вонь от вчерашней самогонки, дыхание никак не могло выровняться, в груди что-то сипело, свиристело, шлёпало, мокро, как у туберкулёзника. Горшков нашарил в изголовье полевую сумку, достал кисет — он, как и все разведчики, иногда баловался куревом.

Девушки из всех городов России слали на фронт кисеты — такая появилась мода, расшивали их узорами и трогательными надписями — дорогими были эти надписи, иной раз серьёзно хватали за сердце, заставляли вспоминать довоенную жизнь, многие не верили, что она была когда-то — всё хорошее, оказывается, забывается очень быстро, а вот плохое нет, плохое долго сидит в человеке…

В кисете у Горшкова хранился табак из породы горлодеров, от которого у нетренированного человека глаза после первой же затяжки оказываются на лбу и вообще может хватить родимчик, а человек тренированный минут двадцать потом не может отдышаться — сипит, хрипит, стонет, но ни единого слова при этом не произносит, все слова застревают у него в глотке. Кроме табака Горшков держал в кисете и газетку — нарезанную прямоугольниками дивизионку, каждый прямоугольник под размер папироски…

Горшков вслепую нашарил бумагу, отделил от общей пачки один прямоугольничек, на ощупь ухватил щепоть горлодера, высыпал на газетный клок. Свернул. Чтобы цигарка не рассыпалась, склеил её слюнями.

Получилось вполне сносно, Горшков в темноте не видел творения рук, но чувствовал — цигарка получилась. Подпалил её трофейной зажигалкой, с наслаждением затянулся.

Хоть и курил старший лейтенант редко, не увлекался повально, как это часто бывает у солдат, но всё-таки курил, и самокрутки ему лепили не ординарцы, как другим командирам, он их городил сам.

Подумал о том, что ночью ему снились хорошие сны. Он видел весну. Прозрачные кусты, чуть подзелененные ещё не распустившимися, но уже здорово набухшими почками, краснотал, украшенный словно верба белыми мушками, птиц, деловито снующих в ветках деревьев, — наступала пора вить гнёзда, видел тёмный, иссосанный до сусличьих нор снег в недоступных солнцу низинах, видел и само солнце — нежаркое, румяное, похожее на неровно испечённый каравай, только что вынутый из печи, с сизой дымкой по краям, только серединка у солнца была чистой, будто желток у куриного яйца…

Горшков затянулся ещё пару раз — надо было вкусом табака-горлодера перебить крутой похмельный выхлоп, рвущийся изнутри, — потом размял пальцами огонёк и закрыл глаза.

Весна — это хорошо, весной душа всегда чувствует себя освобождённо. Только сны старший лейтенант раньше видел одноцветные, чёрно-белые, как на фотографии, с серыми переходными тонами, а в этот раз увидел сон цветной. Даже яркий куриный желток в солнечной серёдке разглядел… К чему бы это?

Говорят, что цветные сны видят только люди со сдвигом, сумасшедшие. Но Горшков никак не мог считать себя сумасшедшим, не было на то оснований. И поводов не было. Тогда к чему нарисовался цветной сон, так контрастно выглядевший с мрачной предрассветной темнотой?

Внутри родилась тревога, холодная, сосущая, старший лейтенант напрягся, чтобы задавить её, но не тут-то было, тревога не проходила.

Неужели цветной сон — к беде? Горшков постарался выбросить эту мысль из головы: в конце концов бог не выдаст, свинья не съест.

В хате было холодно. Тепло, которым их одарила вчера вечером печка, истаяло — утекло сквозь щели и мелкие поры, проделанные разными жучками, мокрицами, червяками, букашками, древоточцами и прочей нечистью, которой в каждом обжитом доме водится с избытком; спящие бойцы жались друг к другу, сипели простужено.

Сегодня вечером им предстояло уйти в поиск. Всей группой, здесь не останется никто, только Пердунок — за старшего. Стеречь манатки и принимать по описи наркомовские сто граммов, когда их принесут бойцы хозвзвода.

Впрочем, Пердунку не привыкать, он много раз выступал в этой роли, уже освоился. При случае и выпить мог…

Поняв, что уснуть больше не удастся, Горшков поворочался ещё немного и, сдвинув в сторону ворох соломы, поднялся.

Вышел на улицу.

Было ещё темно, но чувствовалось — рассвет скоро наступит, серых пятен в черноте неба стало больше, деревня, в которой они остановилась, уже ощущалась — есть она. Соседний дом, расположенный метрах в двадцати от хаты, вот-вот проступит своими угловатыми формами из темени, он тоже ощущается, и другие дома ощущаются; да и люди уже начали просыпаться, хотя в окнах не видно ещё ни одного огонька.

Стрельбы не было слышно словно бы жизнь на фронте замерла, лишь на горизонте подрагивало, освещая край земли, трепетало пламя — горела то ли рига, то ли дом, и это нервное свечение вновь родило в душе тревогу.

Было морозно. Снег ёжился, скрипел недобро, от скрипа этого даже ломило уши, Горшков шагнул с небольшой ступеньки, заменявшей хозяйке крыльцо, в темноту, пошарив рукой под ногами, ухватил горсть жёсткого крупчатого снега, приложил к лицу.

Ломота в ушах прошла, её придавил ожог, оставленный горстью снега — новое ощущение всегда перебивает старое. Горшков подцепил в руку ещё немного снега, притиснул к вискам, потом слипшимся жёстким комком потёр затылок. Перекалённый снег этот напоминал камень.

Постояв ещё немного, он вернулся в избу.

— Что, товарищ командир, подъём? — послышался из влажной охолодавшей темноты тихий голос Мустафы, зашуршала солома.

— Спи, Мустафа, — сказал Горшков, — ещё рано. Сегодня — всем спать вволю. Под завязку.

Мустафа пробормотал про себя что-то невнятное, поворочался ещё немного и, уходя в сон, засипел по-ребячьи удовлетворённо…

Уходили под вечер, в стылой, рассыпающейся, будто крупа, мгле. Погода обещала смену, возможно, даже и ветер подует с другой стороны, но в то, что отпустят морозы, не верилось — эти будут трещать при любой смене погоды, в любой ветер, придавит их только весна, подойдёт её пора, с юга приплывёт тепло и придавит зиму, больше ничто не справится, а пока мёрзлый снег скрипит под ногами, да волокутся по нему, переползая с одного на другое, хвосты затевающейся метели.

Плохо, когда вот так ни с того ни с сего с земли начинают подниматься крученые султаны снега, в воздухе что-то лопается сухо, противно, — обычно так рождается метель. По сибирским меркам метель может длиться неделю, две недели, бывает даже — и месяц, здешние же мерки — более лёгкие, здесь пурга столько не держится.

В метели легко заплутать, даже имея на руках карту и компас, но во всяком таком минусе есть и свои плюсы: метель хорошо скрывает следы — не узнаешь, кто прошёл и куда делся.

Горшков двигался первым, замыкающим он поставил старшину, тот прикрывал цепочку.

В воющих, крутящихся бешено хвостах снега благополучно обошли окоп немецкого боевого охранения с заиндевелым пулемётом, грозно, на манер зенитки задравшим вверх ствол, потом одолели перемычку, разделявшую две линии окопов, и очутились в степи.

Фронт трещал по швам, сплошной укреплённой линии не было ни у нас, ни у немцев, в неразберихе этой на фрицев можно было нарваться в собственном тылу, а в тылу фашистском найти наших. Как будет разрублен этот сложный узел, пока не знал никто.

Карта — хорошая карта, немецкая, генштабовская, которая имелась у Горшкова, оказалась плохой помощницей — все приметы, указанные на карте, были скрыты снегом, зимой, вьюгой, темнотой; от хуторов, указанных на ней, остались лишь рожки да ножки, от деревень — отдельные дома, издырявленные осколками снарядов, да голые печные трубы.

В длинной скирде соломы, стоявшей на краю оврага, решили немного отдохнуть, сориентироваться, прикинуть поточнее, где в этом воющем пространстве находится север, а где юг.

Расстелив карту, Горшков осветил её фонариком, определил место, где они находятся, — хотя и не был уверен, что место это определил точно, прикинул, куда двигаться дальше…

Надо было узнать, понять, какие у немцев имеются силы, сколько их, по каким целям может работать артиллерия, что вообще сосредоточено у фрицев в тылу? Вопросы, вопросы, вопросы. И на все надо получить ответы.

Разведчики не думали, что фрицы могут организовать им в степи ловушку, но те оказались хитрее разведчиков — сумели организовать.

Днём в степи на многокилометровом промороженном пространстве укрыться негде — любая перемещающаяся точка заметна издалека — иногда даже в метель, в промежуток между двумя порывами ветра, когда нечистая сила переводит дыхание, либо переключается с одной скорости на другую, — перемещаться можно только ночью.

Как бы там ни было, немцы засекли их. Засекли той же ночью и поняли, что это за группа.

В неглубокой балке, где был вырыт колодец и неуклюжей фигурой высился журавель, на который неровно, но очень крепко нахлобучилась целая копна, Горшков дал команду остановиться.

— Перекур десять минут, — сказал он, — надо сориентироваться.

Старший лейтенант вытащил из сумки карту и вдруг ощутил, как горло ему сжало что-то острое, крепкое — ну будто бы пришла беда, а он о ней ничего не знает, лишь чувствует шкурой своей, кожей лица, кончиками пальцев, — ощущает, но пока не ведает, что это за беда конкретно… Горшков огляделся.

У самого липа его плясал, крутился чёртом тугой снежный хвост, столбом взвивался вверх, потом опадал, рассыпался на мелкие твёрдые брызги и в то же мгновение вновь начинал скручиваться в неприятную холодную плеть. Неожиданно краем уха он поймал резкий звук, словно где-то недалеко сделала перегазовку машина, в следующее мгновение звук исчез.

Старший лейтенант напрягся, рассчитывая услышать этот звук вновь, но не тут-то было — всё забил пьяный гогот ветра, скрип снега, тяжёлый звон, с которым земля сопротивлялась пурге, грохот пространства, вышибающий невольно из глаз искры.

Для того чтобы днём хоть как-то маскироваться в секущей бели зимы, в мороз, каждый из бойцов взял с собою простынь — в несколько секунд её можно накинуть на себя, завязать на шее узлом на манер плащ-палатки, и всё — защитник Родины почти невидим, он — одного колера с белым снегом.

Горшков согнулся, сверху его прикрыл старшина, с другой стороны навис Мустафа, старший лейтенант расправил карту и зажёг фонарик.

Он не успел ничего разглядеть, как вдруг на краю лощинки зажёгся сильный прожектор, ножом прорезал крутящееся, захламленное крупным снегом пространство; плоский лезвистый луч был так силён и упруг, что мог снести кому-нибудь голову. Горшков скинул с себя Мустафу, выпрямился, будто подкинутый пружиной — к яростному, острому, как кинжал прожектору добавились ещё четыре: два слева, два справа, сошлись на группе людей, зажатых в лощине.

— Чёрт! — выругался старший лейтенант, дёрнулся, разворачиваясь на полный оборот, на все триста шестьдесят градусов, снова дёрнулся, но осёкся, почувствовав, что сзади, за спиной, также зажёгся прожектор. Ещё один.

Они были зажаты в кольцо.

— Русские, сдавайтесь! — послышался железный голос, усиленный рупором, в то же мгновение, заглушая его, голодно взвыл, загоготал ветер, отнёс голос в сторону, и Горшков стремительно рванулся назад, дал из автомата очередь. По электрическому лучу, естественно, не попал, хотя отчётливо услышал, как пули всадились во что-то серьёзное, гулкое и отрикошетили в сторону.

«Танки, — понял он, — нас окружили танками. Как же они сумели это сделать? Совершенно невидимо, неслышимо… Как?»

В ответ на автоматную очередь старшего лейтенанта ударил пулемёт, снег около ног Горшкова взрыхлился невысокими сияющими султанами, рассыпался искрящимся сеевом.

— Русские, вы окружены! — послышался тот же самый железный голос, всколыхнул крутящееся визгливое пространство, смешал вьющиеся снеговые хвосты. — Сдавайтесь!

Снег около ног старшего лейтенанта снова вспорола пулемётная очередь. Сзади также ударил танковый пулемёт, прорявкал гулко — этот ствол был крупнее калибром, от пуль под ногами разведчиков задрожала земля, Волька даже взвизгнул и свалился на снег. В следующее мгновение вскочил. Оборванный клок простыни свисал у него с плеча, будто кусок греческой туники.

— Сдавайтесь! — снова врезался в грохочущее пространство железный голос. — Сопротивление бесполезно. Бросайте оружие!

Горшков покосился на Мустафу, стоявшего рядом, пошевелил губами немо, облизал их языком, не боясь, что влажную плоть ошпарит мороз, и прохрипел громко:

— Давай, Мустафа!

Мустафа покосился на командира, понял, что происходит у того в душе и швырнул автомат себе под ноги. Близко швырнул, так, чтобы в одно мгновение можно было дотянуться до него.

— Правильно. Бросайте оружие! — человек с железным голосом неплохо знал русский язык, говорил чисто, без немецкого «заикания».

Строчка крупных тяжёлых пуль снова взбила снег у ног разведчиков, Горшков поморщился. Ни страха, ни ожогового состояния, возникающего в пиковых ситуациях, у него не было — возникла нехорошая далёкая боль, которая тут же сменилась странным спокойствием — ну, будто бы и не с Горшковым, не с его людьми всё происходило, а с кем-то другим, и старший лейтенант оказался обычным посторонним наблюдателем, взирающим на происходящее со стороны.

Но душевное спокойствие это было недолгим — всё-таки с ним происходила эта неприятная история, с ним, а не с кем-то ещё, и не в кино это было совсем, — у старшего лейтенанта остро и больно сжалось сердце, заломило уши, глаза начал жевать резкий свет прожекторов. Он бросил свой автомат. Следом бросил Охворостов, за ним — Соломин.

Отвоевались!

Не верилось, что всё может произойти так быстро и так для них бездарно. Охота превратиться в дерево, в земляную кочку, в обледеневший кусок снега, охота умереть до того, как их загонят в лагерь.

В слепящем прожекторном свете появилось несколько гибких синих теней. Это были немецкие танкисты. А может, и не танкисты, может, обычные солдаты, специально взятые в экипажи на время вольного поиска — пять человек. Трое из них размахивали автоматами. Тени неровно раскачивались в электрическом свете, иногда, перекрытые снеговыми хвостами, исчезали, но тут же, спустя несколько мгновений, возникали вновь, всё ближе и ближе — настороженные, злые, будто вылезшие из преисподней, готовые в любое мгновение открыть пальбу.

Горшков, сузившимися глазами глядя на приближающихся немцев, сплюнул себе под ноги.

В ушах гудело, прожекторная резь слепила глаза, не хватало дыхания — плохо было Горшкову. И его людям было плохо.

— А ну всем поднять руки! — прокричал один из фрицев. Это был тот самый «говорильщик», неплохо знающий русский язык.

— Боятся, суки, — тоскливо прохрипел Мустафа.

— Ничего, ещё не вечер, — упрямо набычив голову, пробормотал под нос старшина Охворостов, сжал кулаки, потом разжал. — Не вечер… Факт! Этих пятерых мы скрутим в один присест, они даже глазом моргнуть не успеют, только автоматы, как ржавые железки, полетят в разные стороны… Тьфу! — старшина сплюнул себе под ноги, набычился ещё больше.

— Как сказать! Они нынче хитрыми стали — чего-нибудь обязательно придумают, — Соломин так же, как и старшина, сжал кулаки.

Немцы подошли к ним на расстояние в десять метров — примерно так, и остановились, направив стволы автоматов не разведчиков.

— Раздевайтесь! — неожиданно скомандовал «говорильщик», знающий русский язык. — Снимайте с себя всё!

— Как так? — Охворостов выпрямился с протестующим хрипом.

— А так! До кальсон. Понятно?

— Непонятно. Ничего не понятно, — Охворостов подёргал головой и снова сплюнул себе под ноги.

Немец нажал на спусковой крючок автомата, в землю в двух шагах от сбившихся в кучу разведчиков всадились пули, снег зашипел, брызнул резвыми струйками в стороны.

— Так, надеюсь, понятно? — немец рассмеялся: собственные действия понравились.

Охворостов со злостью рванул узел простыни, завязанный под подбором, скомкал ткань и швырнул в снег. Порыв ветра тут же подхватил её, проворно скрутил в жгут и поволок на один из прожекторов. Расстегнул телогрейку, медленно стащил её с себя и бросил под ноги.

Под телогрейкой у него красовалась душегрейка — меховой жилет, сшитый из заячьих шкурок — вещь в условиях фронта очень ценная, с такой одеждой в морозы не пропадёшь.

— Дай-ка сюда это, — немец, говоривший по-русски, продолжая оставаться на расстоянии, ткнул стволом «шмайссера» в старшину. — Снимай, снимай! — засмеялся плотоядно: душегрейка была неплохим трофеем.

Старшина со стоном стащил с себя заячью меховушку — он сам настрелял косых, штук восемь настрелял, что в условиях фронта было очень непросто, здесь вся живность бежит от грохота пальбы, и сам выделал шкурки, — отдавать душегрейку было особенно жалко…

— Кидай, кидай, — немец сделал гребковое движение рукой, показывая, куда надо бросить трофей — разведчиков фрицы держали на расстоянии, близко не подпускали. — Ну, русский!

Охворостов на мгновение поднёс душегрейку к лицу, втянул в себя лёгкий запах, исходивший от меха, — это был запах прошлой жизни, удачной охоты, вечерних сидений около котелка с чаем, — по лицу его пробежала судорога, и старшина швырнул безрукавку к ногам немца.

Тот поспешно поднял её и тут же натянул на себя, прямо на шинель. Засмеялся довольно.

— Хорошо! — через мгновение вновь ткнул автоматом в сторону разведчиков. — Раздевайтесь все! Не ждите команды. Или вы хотите, чтобы начальник ваш, — он похлопал рукой по «шмайссеру», — отдал вам отдельный приказ? А?

Не дожидаясь ответа, немец нажал на спусковой крючок автомата. Прозвучала длинная звонкая очередь. Пули плясали у самых ног разведчиков, взбивали снег. Низко над головами людей носился хохочущий ветер. Как сумел опуститься в лощину — неведомо…

— Быстрее! Шнеллер!

Немец дал вторую очередь. Горшков снял с себя полевую сумку, швырнул её в обледеневшую, забитою снегом ложбину, потом стянул с головы шапку, бросил туда же.

— Шнеллер! Снимай валенки! — прокричал немец, пристукнул одним сапогом о другой. Обуты немцы были в сапоги с укороченными широкими голенищами. Конечно, в таких сапожках только звону давать, да ещё зубами лязгать — вот это делать удобно, а для другого они не годятся. Валенки — самая лучшая обувь для нынешней зимы.

Старший лейтенант носком правого валенка подцепил пятку левого, сдёрнул с себя нагретую обувку. Оставшись в портянках, поморщился — холодно было.

— Это тоже снимай, — потребовал немец и показал рукой на портянку.

«Интересно, как же он будет наматывать портянку, — невольно, с каким-то сонным спокойствием подумал Горшков, — немцы совершенно не знают, что такое портянки, никогда ими не пользовались… Вместо шарфа накрутит на шею? — старший лейтенант медленными движениями размотал портянку, бросил её поближе к немцу.

На ноге остался только носок, обычный нитяной носок из комплекта командирского обмундирования. Горшков ступил ногой в носке на снег, тот опалил подошву огнём — мгновенно достал сквозь тонкий трикотаж, старший лейтенант невольно охнул.

— Другой валенок снимай! — потребовал немец. — Шнеллер! Все раздевайтесь, все! И разувайтесь… Быстрее! Сейчас стрелять буду!

— Он действительно сейчас стрельнёт, гад этот, товарищ командир, — прогудел Мустафа на ухо старшему лейтенанту. — Очень нехороший немец. Собака!

— Непонятно, что они хотят сделать с нами, — едва слышно шевельнул и губами Горшков.

Мустафа услышал его, пробормотал:

— Если бы захотели расстрелять — расстреляли бы давно, даже бегемоту понятно!

— Да. Саданули бы из пулемётов — от нас только бы брызги во все стороны полетели… Не-ет, они затеяли что-то другое.

Через несколько минут уже все разведчики стояли на снегу, в исподнем приплясывали. Соломин вообще был босой, стоял косо, с трудом шевелил большими, с крупными белыми ногтями пальцами ног, лицо его также было белым — щёки прихватил мороз.

— Соломин, лицо снегом потри, — крикнул ему Горшков.

В ответ Соломин вяло махнул рукой.

— Это уже не имеет никакого значения…

— Имеет. Ещё как имеет! — Горшков стиснул зубы. — Надо только узнать, чего они хотят с нами сделать, а там уж — наш ход.

— По одному — проходи, — скомандовал немец, повёл стволом автомата, показывая, куда надо идти.

А идти надо было прямо на танковые прожектора. Горшков ощупал ногой твёрдый ледяной заусенец, вспухший в глубине снежного слоя и теперь острым неудобным обломком вылезший на поверхность, поморщился от боли, проколовшей его до самого позвоночника, сделал крохотный неловкий шажок.

— Шнеллер! — привычно выкрикнул немец, вяло похлопал однопалыми варежками, задавая ритм движению — разведчиков он уже считал своими пленными, в тёмных полупустых глазницах его иногда посверкивали огоньки — в зрачках отражался прожекторный свет. — Быстро! Быстро!

Горшков шёл на лезвистый яркий луч, способный расплавить снег, щурился недобро и задавал себе один и тот же вопрос: как же они так лопухнулись и проворонили фрицев? Как теперь выбираться из плена? Старший лейтенант втянул сквозь зубы воздух в себя, засипел дыряво. Конечно, и на старуху бывает проруха, но не такая же! Он почувствовал, как к глотке уползли слёзы, влажно захлюпали, перекрывая путь воздуху, дыхание стало прерывистым, в следующее мгновение слёзы, кажется, и вовсе замёрзли — не стало их. И дыхания не стало.

Мустафа, верный ординарец, шёл рядом с Горшковым, не оставлял своего командира. Согнутый, с опущенной низко головой, упрямый, он напоминал сейчас клеща, умеющего и сопротивляться и нападать — такого клеща можно сбить с ног только молотком — раздавить пальцем, ногтем или каблуком нельзя. Клещи, как известно, существа костяные…

— Мустафа! — прохрипел едва слышно старший лейтенант.

— Ну!

— Надо бежать. Надо во что бы то ни стало бежать, Мустафа.

— Согласен, товарищ командир…

Босых, раздетых, наполовину уже омертвевших от холода разведчиков загнали на танки, наверх, на броню. Ноги мигом примерзли к железу, пальцы скрючили в рогульки от студёного огня, хотелось выть волками, кричать, плакать, но ни старший лейтенант, ни Мустафа, ни Охворостов этого не делали — бесполезно было.

Разместили пленников на двух танках, броня остальных машин, принимавших участие в этой операции, осталась свободна, немцы похватали одежду и обувь разведчиков, сунули в нутро танков, туда же попрыгали и автоматчики. На броне, с пленными, остались лишь двое фрицев — один горластый, знающий русский язык, — как оказалось вблизи, похожий на индюка с низко отвисшими малиновыми брылами, — взобрался на машину, где находились старший лейтенант с Мустафой и ещё несколькими разведчиками, второй запрыгнул на другой танк…

Горшков стиснул зубы.

Немец хлопнул рукой по люку танка — команду подал: поехали! Танк косо, оседая одной гусеницей в снегу по середину катков, прополз полсотни метров, заревел трубно, выпуская из патрубков вонючий дым, и остановился. Его обогнали танки, на которые немцы не удосужились посадить «десант», — несколько машин, одна за другой, следом, вновь прочистив патрубки рёвом, двинулся танк, на котором находился Горшков, замыкающим пошёл второй танк, на котором находилась другая группа плененных разведчиков. На этот танк также поставили автоматчика, для охраны — осоловелого от мороза, с лицом, украшенным несколькими струпьями — следами обморожений и толстыми бабьими губами.

Когда танки чуть прибавили газу, стоять на броне стало невозможно — лучше уж пулю в лоб, — студь пробивала до костей, мозг вымерзал прямо в черепе, ноги мёртво прикипели к металлу, будто прикрученные гайками — не оторвать. И боль. Боль дикая. Никакого другого ощущения, кроме боли не было. Горшков покрепче ухватился за скобу, приваренную к броне, перегнулся к Мустафе: как он там?

Мустафа держался. Набычился, согнулся в три погибели, побелел лицом и руки у него были белые — мороз брал своё. Надо было действовать — Мустафа готов к этому. И Охворостов готов.

В лицо ударил ветер, перемешанный с мёрзлым снегом, выбил из глаз слёзы, Горшков скорчился, увидел внизу, рядом со своими ногами, пляшущие ноги Мустафы и тоже заплясал. Так заплясал, что из-под пяток, кажется, полетели ледышки-брызги. С губ сорвался стон. Лицо Мустафы перекосилось, глянул снизу на старшего лейтенанта, рот у него зашевелился, сполз сторону и застыл на морозе.

Танки сейчас шли по краю заснеженной балки, по самому слому. Вверху, на закраине, снега было меньше, чем в длинной извилистой балке, в самой балке — больше, много больше. Наверняка в балке имелось много мест, где в снег можно было уйти с головой.

— Бежим! — выкрикнул Горшков с яростной злостью и вцепился пальцами в глотку немцу, сторожившему их.

Немец запищал (звук был тонкий, острый, будто кто-то проткнул резиновый шар), задёргал руками, с головы его слетела шапка с нахлобученной сверху каской, обнажилось лысеющее темя с редкими тёмными волосами. Горшков, продолжая сдавливать немцу горло, что было силы ударил его головой в лицо, в переносицу. Немец обмяк — потерял сознание.

С танка спрыгнул Охворостов, покатился в сторону, сделался на сером ночном снегу невидимым, потом спрыгнул Волька, следом ещё двое. Медлил, не покидал броню только Мустафа, скорчившись, выгнув голову, он смотрел снизу вверх на командира и перебирал ногами по заиндевелому металлу, не зная, чем помочь старшему лейтенанту.

— Мустафа, беги! — прохрипел Горшков, додавливая немца. Горло у того уже сделалось мягким, бескостным, Горшков расплющил, сломал пальцами несколько хрящей говорливому фрицу — теперь не будет талдычить по-русски. Хватит, отталдычился!

— Без тебя не могу, командир, — прохрипел Мустафа в ответ, он впервые назвал Горшкова на «ты», раньше этого не было.

— Беги, я приказываю! — старший лейтенант выплюнул из себя вместе с остатками сил какую-то ледышку.

— Нет!

На броне остались они вдвоём, командир и подчинённый, на замыкающем танке также возились люди — там разведчики прижали второго автоматчика. Танки шли на прежней скорости, не меняя направления — водители ещё ничего не заметили.

Додавив немца, Горшков сдёрнул с его шеи автомат и прыгнул с брони в балку, прямо в снег, нырнул в него целиком, с головой и ногами, и поспешно, судорожно заработал ногами, локтями, коленками, руками, стараясь уплыть в сторону.

Одновременно с ним в снег прыгнул Мустафа, зарылся в него целиком, проворно пополз вниз. Хорошо, что снег был сыпучим, как сахар. Мустафа чувствовал, головой своей, сердцем, душой ощущал, что командир находится рядом, старался держаться его, не удаляться, в забитые снегом уши просачивались далёкие глухие звуки, шорохи, шум, скрип… «Хрен вам с редькой, а не плен, — возникло у него в голове возмущенное, злое, — дулю вам в рыло, а не плен, задницу с двумя дырками…» Он выскочил на поверхность снежного покрова, увидел над собой мечущиеся светлые полосы — это шедшие впереди танки развернулись и включили прожектора, — выбил изо рта снег, покрутил головой, надеясь увидеть командира.

Не увидел — старший лейтенант находился под снегом, всаживался пальцами, ногтями в мёрзлую сыпучую плоть, задыхался и упрямо полз дальше. Странное дело — холода он сейчас не чувствовал совсем.

Мустафа остриг ногами воздух, будто собирался уйти в воду и снова ушёл под снег. Дальше, дальше, как можно дальше от проклятого места…

Он полз долго, очень долго, грыз снег зубами, ломал об него пальцы, остановился, когда в груди возникла боль, виски сдавили невидимые щипцы — в лёгких кончился воздух, Мустафа захрипел задавленно и выбрался на поверхность. Перевернулся на спину и, раскинув руки крестом, отплюнулся тягучей, от усталости сделавшейся сладкой слюной. Поёрзав затылком по снегу и, сделав углубление, повернул голову влево и чуть не вздрогнул: рядом, утопив лицо в снег, лежал командир.

Мустафе показалось, что Горшков мёртв — и лицо мёртвое, белое, мёрзлое, и тело мёртвое, неподвижное — ни одной живой приметы, и снег, попадавший на старшего лейтенанта, не таял, поскольку человек этот был уже мёртвый.

— Ну как, Мустафа, жив? — не поворачивая головы и не открывая глаз, тихим сиплым голосом спросил старший лейтенант.

— Жив, товарищ командир. И вы, я вижу, живы…

— Жив, Мустафа, — Горшков шевельнулся устало. — Как там ребята наши? Видно кого-нибудь?

— Никого не видно. Танки только шмурыгают туда-сюда.

— Надо ползти дальше, Мустафа, — с трудом выкашлял из себя Горшков, — на ту сторону…

— А вдруг танки обойдут лощину и появятся на той стороне? А, товарищ командир?

— Не обойдут, — уверенно прохрипел Горшков, — это не лощина, а балка. А балка может тянуться километров на пятнадцать. Её хрен обойдёшь, Мустафа.

— Тогда поползли. Надо двигаться. Иначе мы замёрзнем.

Горшков ничего не сказал на это, приподнял и окунул голову в снег, в следующий миг проворно заработал руками. Зацепленный ремнем за локоть, за ним тащился немецкий автомат.

А наверху, на закраине балки, продолжали беситься, ездить взад-вперёд танки. Ревели моторы, чёрный дым, тугими струями вырываясь из выхлопных патрубков, уносился в косматое тёмное небо, мела позёмка, закручивала снег в тонкие высокие верёвки, ветер со злым хохотом перекусывал их, и свитые стеклистые жгуты с грохотом шлепались вниз…

Они проползли ещё немного, уткнулись в крутой бок балки и, ошалело крутя головами, выбрались на поверхность почти одновременно. В то же мгновение услышали автоматную очередь. На противоположном стороне балки, на гребне закраины, стоял автоматчик и методично поливал из «шмайссера» темноту.

Очередь прошла совсем недалеко от разведчиков, встряхнула землю, снег, протыкаемый пулями, зашипел сыро, в следующее мгновение очередь отползла в сторону, разбила толстый кусок льда, невесть откуда тут взявшегося, и угасла.

Автоматчик посветил в глубину балки фонариком, — ну как будто ему не хватало режущего пламени танковых прожекторов, — ничего не увидел и снова взялся за «шмайссер». Стрелял недолго — кончились патроны. Фриц ловко, в несколько коротких движений сменил рожок и вновь открыл стрельбу.

Опустошив рожок, он плюнул с закраины в балку, послушал, как вскрикивает дурашливо, воет, хохочет пьяный ночной ветер, ознобно передёрнул плечами и побежал к танку, поджидавшему его. С одного раза запрыгнуть на броню немцу не удалось, со второго раза — тоже, вскарабкался он лишь с третьего броска, гулко затопал сапогами по заиндевелому, покрытому морозной крупкой металлу, подавая команду механику, потом прокричал что-то гортанно, по-птичьи резко. Люк открылся, автоматчик нырнул внутрь, танк дёрнулся нервно, будто примёрз гусеницами к снегу, заскрежетал траками, выбил под себя несколько обледенелых кусков и устремился вперёд…

Танки ушли. В балке Горшкову с Мустафой нечего было делать. Старший лейтенант, скорчившись в три погибели, прохрипел ординарцу:

— Как ты, Мустафа?

— Дохожу. Замёрз совсем. Бежать отсюда надо, товарищ командир. Бегом бежать.

— Погоди. Надо поискать наших, забрать тех, кто остался в живых.

— Околеем, товарищ старший лейтенант!

Горшков пошевелил губами безмолвно, пробуя разлепить их — слиплись совершенно неожиданно, будто смёрзлись, — с трудом разлепил и проговорил каркающе, будто ворона, — нет, не проговорил, а выкашлял из себя:

— Если понадобится, Мустафа, околеем, но своих не бросим.

Сунул руки в снег, к ногам, ожесточённо пощипал икры, растёр пальцы. Покаркал вновь:

— Мустафа, не сиди, разотрись!

Дыхание высоким позванивающим облаком всплыло над старшим лейтенантом, завспыхивало недобро, словно бы освещённое чем-то изнутри и, повисев несколько мгновений над головой Горшкова, погасло — опустилось вниз. Мустафа не ответил Горшкову. Старший лейтенант рывком выдернул себя из снега, подгрёбся к ординарцу и, ухватив его обеими руками, дёрнул наверх, засипел дыряво:

— Вставай, Мустафа!

Мустафа вяло мотнул головой:

— Не могу!

— Вставай!

— Всё, товарищ командир, — пробормотал Мустафа едва внятно, — укатали сивку…

— Вставай, Мустафа!

Мустафа дёрнул ногами один раз, другой, попробовал приподняться, но в следующее мгновение обвис на руках старшего лейтенанта, словно бы потерял сознание.

Горшков отпустил его, Мустафа неловко завалился в снег, накренился.

— Вот Матерь Божья, — старший лейтенант ногою отгрёб от Мустафы снег, ухватил в руку пригоршню льдистого крошева, приложил к лицу ординарца. Мустафа застонал.

Старший лейтенант нагнулся, ухватил ещё снега, растёр на лице, удовлетворённо хакнул, выбив из горла мёрзлую пробку, когда на щеке Мустафы появилась кровь — несколько маленьких чёрных капель.

Раз кровь не обратилась в ледяное варево, не стала ничем, а выступила из царапин — значит, жить будет.

— Мустафа! — Горшков вновь зацепил пальцами крошево, припечатал к лицу ординарца, растёр, затем, задыхаясь, помял ему плечи, руки. — Вставай, Мустафа! Давай, брат, давай! — старший лейтенант дёргался, хрипел, клацал зубами, сипел, стонал, готов был укусить ординарца — ему было важно привести его в чувство, и он это сделал.

Мустафа, шатаясь, поднялся, взмахнул руками, чуть не опрокинувшись на спину, Горшков ухватил его за воротник рубахи, помог удержаться. Потом пошарил рукой в снегу — он совсем перестал чувствовать холод, — и выволок оттуда автомат. Отряхнул его от снега и ледышек.

— Пошли, Мустафа!

Разгребая ногами снег, дырявя примёрзшие к ступням носки, проваливаясь по пояс, Горшков пересёк дно балки, стараясь в темноте угадать собственный след, спрятанный под настом — на поверхности всё равно оставались неровные кучки, след можно было угадать, — затем, оскользаясь, хрипя, сдирая ногти на пальцах, стал подниматься вверх, на закраинку балки. Не оглядывался на ходу — во-первых, оглядываться сил не было, во-вторых, спиной, лопатками он чувствовал, что Мустафа движется следом, в-третьих, слышал сипение ординарца…

— Ещё немного, Мустафа, — выбил он из себя вместе с кашлем и слюнями, когда до закраины оставалось метров семь, не больше, неожиданно накренился, опрокидываясь назад, в балку, и чуть было не опрокинулся, но подоспел оживший Мустафа — вовремя это сделал, помог удержаться на ногах…

Горшков выкашлял из себя смятое «спасибо» и полез дальше, сдирая с пальцев ногти.

Наконец достиг закраины, заполз на неё грудью, животом и затих на несколько мгновений, неподвижный, будто мертвец. Холода не ощущали уже не только ноги Горшкова — не ощущало всё тело, руки, пальцы свело, скрючило внутри, образовалась намерзь, но старший лейтенант был жив.

— Хы-ы-ы, — рядом ткнулся головой в снег Мустафа, распахнул чёрный рот, выплюнул комок слюны, тоже чёрный, тягучий, будто кисель. — Хы-ы-ы.

Горшков приподнял голову, окутался невесомым паром:

— Лежать нельзя. Подымайся, Мустафа!

— Хы-ы-ы… Не могу!

— Надо, Мустафа! — старший лейтенант упёрся кулаками, костяшками пальцев в снег, сделал рывок, приподнялся на несколько сантиметров, но ослабшие руки не удержали его, он снова ткнулся грудью в наст, застонал, покрутил головой упрямо и вновь упёрся кулаками в мёрзлую твердь. Прохрипел, сцепив зубы: — Надо, Мустафа! — в следующее мгновение вновь попытался оттолкнуться от земли.

Несколько секунд держался на вытянутых руках, потом опять опустился грудью на наст и в несколько приёмов, хрипя и плюясь снегом, закинул ногу на закраину. Вторая нога некоторое время оставалась лежать на склоне, — Горшкову казалось, что она висит в пустоте, — он пошевелил ею и не понял, работает она или нет, живы пальцы или отмёрзли? Попробовал подтянуть ногу к себе.

Нога тихо поползла по склону вверх, упёрлась в обледенелый заструг и застряла.

Горшков вновь захрипел, стиснул зубы и, откинув автомат на закраину, чтобы не мешал, впился пальцами в снег. Подтянулся и понял наконец: находится на закраине целиком — и сам тут, и ноги его тут, не сорвались в балку, — раздвинул губы в обрадованной улыбке — удалось!

Несколько мгновений полежал неподвижно, приходя в себя, затем подтянулся опять, и опять это ему удалось.

Теперь можно было подниматься. Старший лейтенант подхватил правой рукой автомат, оперся на него, оторвал тело от снега, встал на колени и повёл головой из стороны в сторону, словно бы хотел осмотреться.

Темно было в степи здешней, нехорошо, враждебно, и сердце, которое билось в груди, отзывалось на эту темноту слабым отзвуком, возникающим в глотке, едва приметными толчками. Горшков услышал этот отзвук и, помогая себе автоматом, развернулся к Мустафе, протянул руку:

— Вставай!

Мустафа по-птичьи часто поклевал головой, просипел одышливо, едва слышно:

— Счас!

— Вставай! — Горшков вновь потыкал рукой в темноту, подавал её Мустафе, а ординарец словно бы и не видел её, дёргал головой беспомощно, ворочался, стонал, сипел и никак не мог ухватиться за протянутую руку — ослаб. — Ну!

— Счас!

Он всё-таки поднялся, разведчик Мустафа, завис над землёй косым обрубком, покачнулся обессиленно, Горшков сделал несколько шагов, уходя от балки, погрузился ногами в перепаханный снег почти по колено, Мустафа сделал несколько шагов следом, также погрузился по колено в скрипучее обледенелое крошево, намешанное танковыми траками.

— Хы-ы…

Первым они нашли Вольку. Волька был раздавлен гусеницами — тело изжулькано, размято, вмазано в снег, голова, откинутая в сторону, была цела — тяжёлая танковая гусеница проползла мимо.

— Эх, Волька, Волька, — выдавил из себя лейтенант слёзно, — ну чего тебя понесло в эту сторону, почему ты не спрыгнул в балку? Надеялся убежать в степь? От танка не убежишь, — Горшков передёрнул плечами, давя в себе взрыд — он просил у Вольки прощения.

На волькиной шее, на шнурке, что-то висело, — что именно, не разобрать, — небольшой тёмный предмет, ни на что не похожий, — Горшков нагнулся, подцепил этот предмет пальцем, приподнял и только сейчас разглядел: медный православный крестик. Старший лейтенант хотел снять его с волькиной шеи, но передумал — сейчас крестик Вольке нужнее, чем Горшкову, он спасёт Волькину душу. Горшков оставил крестик с Волькой, вздохнул едва слышно и, качнувшись из стороны в сторону, выдавил из себя:

— Прости меня, Волька… Не уберёг! — он всхлипнул неожиданно по-ребячьи, обиженно, сдавленно, махнул рукой: — Прости!

Игорь Довгялло был расстрелян из автомата — автоматчик зацепил его взглядом в ночной темноте благодаря своим кошачьим глазам, приподнялся над люком и полоснул ночь очередью. В Игоря попало сразу несколько пуль. Подсечённый свинцом, двигаться он уже не смог, распластался на снегу, сверху ветер накинул на него ещё беремя снега, и Игоря скоро не стало — быстро истёк кровью.

Новички-ефрейторы — последнее пополнение разведгруппы Кузыка и Торлопов, которые всё время старались держаться друг друга, и тут лежали рядом, сбитые с ног танком и впрессованные в землю, — танки в этом месте проели снег до самой земли, до черноты, — и, кажется, перед смертью обнялись… Либо один помогал бежать другому.

Так они и не успели повоевать в составе артиллерийского полка, хотя и очень хотели. Торлопов, отменный стрелок, снайпер, охотник, умеющий одной дробиной сваливать вальдшнепов, вообще мечтал меткой пулей уложить Гитлера.

— А как вы это сделаете? — недоумённо спрашивал у него Горшков. — Как доберётесь до фюрера?

— Но ведь на фронт он выезжает же, а? Выезжает.

— Выезжает, — подтвердил старший лейтенант.

— Вот тут-то ему хана и должна прийти, вот тут-то я его и щ-щелкну. За ми-илую душу — никуда он не денется. Пуля войдёт хюреру точно в глаз… В правый.

— А если в левый?

— Можно и в левый, мне без разницы.

Всё, не дано уже Торлопову уложить «хюрера» — лежал он размятый в снегу, оплывший кровью — обычное мёрзлое красное пятно, а не человек. Горшков отёр пальцами глаза:

— Простите меня, мужики! — Выдрал ногу из снега, незряче посмотрел на носок, мёртво прикипевший к ступне, двинулся дальше.

Следующим Горшков нашёл Амурцева, тот словно бы сам отыскал командира, выплыл из воющей ночной темноты, свернувшись калачиком, в красном, пропитанном кровью исподнем, со странно вытянутыми длинными костлявыми руками. Пальцы на руках были размолоты железными траками, середина туловища, сгиб спины просечены несколькими автоматными очередями, ткань на рубахе также продырявлена пулями, в дырах замёрзла чёрная густая сукровица.

Головой он устремлялся к собственным рукам, к пальцам — тянулся изо всей силы вперёд, будто хотел кого-то поймать, вцепиться в него ногтями, зубами; зелёные глаза, доставшиеся Амурцеву вместо какой-нибудь романтической девчонки, были закрыты.

Из степи дохнуло холодом, над чёрным снегом поднялась невесомая крупка, больно обожгла Горшкову лицо; впрочем, боль очень быстро исчезла — старший лейтенант вообще ничего не ощущал — ни боли, ни озноба, ни холода, ни ошпаривающей ломоты в костях — в нём словно бы всё отмерло… Ничего живого внутри не осталось.

Старший лейтенант развернулся всем корпусом — показалось, что на него кто-то смотрит из темноты… Кто это? Живой человек, мёртвый? Он подумал об Охворостове — где старшина?

Хоть бы старшина догадался прыгнуть с танка не в степь, а в обратную сторону, казавшуюся гибельноопасной, глубокой — в черноту балки. Горшков засипел сочувственно — самому себе сочувствовал, согнулся, приникая к земле, и так, в скрюченном состоянии, поспешно переместился в темноту на вскрик Мустафы:

— Сюда!

Мустафа нашёл Шувалова, вдавленного в плоскую, будто чьими-то зубами выгрызенную канаву, обработанного гусеницами так, что Шувалова можно узнать только по блестящим металлическим коронкам, стоявшим у него спереди, на верхних и нижних зубах.

— Ё-моё, — Горшков выдохнул из себя холод, подставил к губам одну руку, потом другую и прохрипел совершенно неожиданно: — А мороз, похоже, спадает…

— Кто это? — спросил Мустафа, узнавая и не узнавая одновременно раздавленного разведчика. — Шувалов? Он?

— Он, — подтвердил старший лейтенант, сглотнул ледышку, образовавшуюся во рту. И Мустафа, и сам он должны были давно замёрзнуть, лежать в снегу с широко открытыми глазами, как положено мертвецам, но они были живы, толкли, топтали из последних своих силёнок ногами землю и никак не могли улечься рядом со своими погибшими товарищами. — Жаль только, похоронить по-человечески не сумеем, — вытолкнул из себя Горшков и умолк.

— Хороший был человек Шувалов, — невпопад произнёс Мустафа, сделал сложный рисунчатый гребок около губ, Горшков понял — какой-то свой мусульманский религиозный жест начертал, будто Аллаху поклонился, отвернулся от ординарца.

Недалеко от Шувалова нашли ещё одно тело — Новака, которого Горшков не успел познать — ни одного разговора с ним не провёл, не понял, чем тот дышит и на что конкретно дышит неровно, хотя со всеми провел обязательные собеседования, объяснял матёрым мужикам простые истины, делал это специально, но так получилось, что до Новака у старшего лейтенанта руки не дошли, и он чувствовал себя виноватым. Знал только, что Новака звали Колей, что тот умел неплохо стрелять, в детстве занимался боксом, и всё.

— Прости меня, Новак, — проскрипел Горшков едва слышно, выпрямился: похоже, все они лежат здесь, его ребята, все до единого — на этом завьюженном, засыпанном снегом и перемолотом танковыми гусеницами поле…

Горшков почувствовал, что из глаз у него выкатились две скудные слезинки, последние оставшиеся в организме, больше слёз у стершего лейтенанта не было, — проползли немного по щекам и застыли, то ли к щетине примёрзнув, то ли приклеившись к коже.

— Товарищ командир, надо уходить, — Мустафа закашлялся, — мы околеем от холода, — Мустафа едва держался не ногах, повис над землёй косо, его шатало.

— Ещё малость погоди, — попросил Горшков, — самую малость…

Следующим они нашли Охворостова. Старшина лежал, распластавшись на снегу крестом, целёхонький, безжалостные железные траки не коснулись его тела и на белой нижней рубахе, присыпанной крупкой, не было ни единого кровяного пятна — ну, ровно бы лёг человек на снег и уснул, но это было не так. На затылке у Охворостова темнело аккуратное, какое-то игрушечное, словно бы специально нанесённое пятно, — пуля попала старшине в затылок и навсегда уложила его.

— И ты прости меня, Егор Сергеевич! Прости, что не уберёг, — в глотке у старшего лейтенанта возник каменный комок, перекрыл дорогу дыханию, Горшков с трудом всосал в себя воздух — ему показалось, что сейчас задохнётся, но в следующее мгновение его отпустило, дышать стало легче.

Конечно, он замерзает, и Мустафа замерзает… По воинскому закону он, командир, должен умереть и лечь рядом со своими солдатами, тут должна быть его могила — тут! — других вариантов нет, но жизнь есть жизнь, идёт война, каждая, даже самая завалящая, захудалая жизнёнка поставлена на кон и лучше лишиться её, перегрызая глотку врагу, а не выкидывать добровольно, будто на помойку, сложив руки…

Горшков погибнет, это определённо, так оно и будет, — но с собой обязательно прихватит ещё несколько фрицев.

У каждого своя жизнь и каждый волен распоряжаться ею сам, — хотя на фронте всё обстоит иначе: жизнью солдат распоряжается командир, — и Горшкову не хотелось распоряжаться, например, жизнью Мустафы… Мустафа должен распорядиться ею сам.

Старший лейтенант дёрнулся один раз, второй, оторвал от снега ничего не ощущающие ноги, подхватил под ремень «шмайссер», тяжело шагнул в почернелый, густо покрытый пеплом сугроб — то, что он покрыт пеплом, было видно даже в темноте. И космы свежего снега не могли скрыть черноту.

Такими бывают сугробы, когда их обливают бензином и поджигают, чтобы погреться.

Сержант Соломин лежал между двумя снеговыми выбоинами, оставленными танками, когда машины выстроились в цепочку и собрались покидать это место. Головной танк догнал бегущего сержанта и со всего маху ударил его бронированным передом с накрученным на крючья тросом в спину.

Соломин метров десять пролетел по воздуху, всадился в снег, оставил длинный, отчётливо прочерченный след и даже не шевельнулся, не дёрнулся — от удара у него всё оторвалось внутри — почки, печень, сердце… Упал он на землю мёртвый. В следующее мгновение его накрыл тяжёлый, сладковато воняющий химическим бензином танк.

Уродовать сержанта танкисты не стали, механик, сидевший за рычагами, понял, что русский мёртв, от таких ударов даже слоны дохнут на месте, — и, пропустил распластанное тело между гусеницами, покатил дальше. Танки, идущие сзади, прошли по проторенной колее.

Всё. В живых не осталось никого — только Горшков с Мустафой. Старший лейтенант остановился, губы у него шевельнулись криво, сползли вниз и изо рта вырвался короткий, похожий на вой взрыд.

Была разведка и нет её, не стало. Где-то по госпиталям сейчас опять мыкается дядя Слава Дульнев, набирается сил в перевязочных, там же пребывает и раненный случайной пулей гитарист Макаров — вот и всё, что осталось от полноценной группы. Да ещё Пердунок, который сидит в хате на земляном полу, ждёт разведчиков. Мяукает жалобно, — и больше никого.

Кадык на шее старшего лейтенанта задёргался, в горле что-то захлюпало, костяшка кадыка, будто гирька часов, со ржавым стоном уползла высоко вверх, под самый подбородок, потом шлёпнулась вниз, тело Горшкова затряслось, будто в падучей — худо было командиру…

— Теперь, Мустафа, пошли, — кое-как совладав с собою, произнёс он, — теперь можно. — Стиснул автомат обеими руками, захрипел надсаженно и по танковой колее, убыстряя шаг, двинулся на восток.

Мустафа, сипя и стеная, спотыкаясь, поспешил следом. Шаг у него был мелкий, семенящий, какой-то детский — замерзал Мустафа… И Горшков замерзал.

Но оба были живы, и это главное.

Где-то далеко на востоке, почти невидимая, возникла серая полоска — то ли рассвет подавал о себе знать, то ли бомбы немецкие рвались в нашем тылу, у Волги (немцы часто совершали налёты на Сталинград), то ли происходило что-то ещё, — но как бы там ни было, полоска эта, свидетельствующая о том, что жизнь продолжается, придала немного сил и Горшкову и Мустафе. Старший лейтенант убыстрил шаг.

Степь ночная, чёрная, дымно-мутная от хвостов остывающей метели, была огромна и пуста, будто в местах здешних не противостояли друг другу две ощетинившиеся армии — никого в степи не было, только эти двое случайно уцелевших людей, два замерзающих солдата… Но замёрзнуть им нельзя, умирать нельзя, права на это они не имеют — получат это право только когда одолеют врага и, — что тоже было бы неплохо, — загонят в могилу Гитлера осиновый кол.

Им казалось, что и имён у них уже нет — солдаты они, и этим всё сказано, солдаты Красной армии, — да и неважно, есть у них имена или нет, важно совсем другое — то, что они остались живы и отомстят за тех, кто погиб. И их много, очень много, таких солдат, безымянных, но сплочённых, битых-перебитых, умеющих и голодать, и бедовать, и упираться, — если придётся, то поведут себя достойно, умрут как надо, по-солдатски, — как умеющих и радоваться… Доброму слову радоваться, бедному лучику солнца, плотно зажатому облаками и прорвавшемуся к земле, сухарю, случайно обнаруженному в кармане шинели… Собственно, из этого и состоят светлые стороны жизни всякого солдата.

Но главное сейчас другое — дойти до своих, уцелеть, наесться таблеток, которые даст врач, и снова встать в строй. И имя своё сохранить.

Это главное. А всё остальное, все радости и горести, это — потом.

Сверху, из тёмного провала неба, на двух ослабших людей свалилось бремя снега, засыпало по самые ноздри, попыталось забить душным стеклистым крошевом рот, глотку, смять, но не тут-то было: обессилевшие замёрзшие люди раскопались, посбрасывали с себя снег и двинулись дальше…

От автора

Несколько лет назад в Москве, на Поклонной горе, при музее, была создана литературная студия. Среди задач, что стояли перед этой студией, была одна, на мой взгляд, главная — собирать воспоминания людей, прошедших Великую Отечественную войну, — а осталось их, солдат бывших, совсем немного, скоро по пальцам будем считать, — и по возможности продвигать тему войны, героизма в прозе, в поэзии, в драматургии и очеркистике, вообще в литературе. Собственно, этот момент и стал толчковым, давшим жизнь повести «Список войны».

Горшков Иван Иванович, герой повести, начальник разведки артиллерийского полка, прошёл войну до конца и остался жив, армию не покинул, окончил Академию имени Фрунзе, дослужился до полковника — последнее его место, которое он занимал, было кресло заместителя начальника артвооружения Сибирского военного округа. Должность, как я понимаю, генеральская. Дожил до старости, умер на семьдесят девятом году жизни в Новосибирске, там же, в Новосибирске, на Заельцовском кладбище, и похоронен.

У него остался сын Миша, Михаил Иванович. Михаил Горшков окончил в Киеве Высшее военно-инженерное училище связи и двадцать шесть лет (без малого) отдал армии. Служил в Германии, в Белоруссии, в России — в Сибири, — куда посылало командование, там свой крест и нёс. Потом грянули смутные годы — иначе их и не назовёшь, — и служить в армии стало невмоготу. Михаил Иванович Горшков демобилизовался. В звании подполковника. Тоже немало.

В гражданской жизни Михаил Горшков не пропал — стал священником. Познакомились мы с ним на службе в церкви Московского святителя Филиппа-митрополита. Эта церковь — домовая, располагается на территории знаменитого Дома Ростовых, описанного Львом Николаевичем Толстым; раньше здесь находилось имение легендарной боярской фамилии Колычевых, святитель Филипп, вероломно убитый при Иване Грозном, происходил именно из этой фамилии.

Отец Михаил Горшков вместе с отцом Алексием Курахтиным вели здесь службы. Принадлежал храм Святителя Филиппа Русской православной кафолической церкви, по-гречески «кафолическая» означает «православная», получается, что храмы этой церкви — дважды православные. Кстати, церковь Русская до революции также называлась кафолической, но потом, в двадцатые годы, при патриархе Тихоне, разделилась надвое и та часть, что осталась с Тихоном, начала называться «катакомбной». Она действительно ушла в «катакомбы» — при Сталине быть священником этой церкви считалось очень опасным, немедленно следовал арест и, после решения пресловутой «тройки», — пуля в затылок.

У православного народа эта церковь пользуется большим уважением. Батюшка Михаил и рассказал мне историю своего отца, показал кое-какие документы. Среди его рассказов о разведчиках артиллерийского полка был печальным, очень необычным — про танковую ловушку. Всё, что произошло с разведчиками, было на самом деле.

Мустафа, как и Иван Иванович Горшков, так же остался жив. К прежнему воровскому занятию он, естественно, уже не вернулся, женился, обзавёлся детьми, до 1949 года старший Горшков общался с ним то по телефону, то обменивался письмами, а потом его направили служить в Германию и связь эта оборвалась.

Сколько потом Горшков, вернувшись в Россию, ни пытался отыскать Мустафу, попытки эти ни к чему не привели. Видимо, тот переехал жить на новое место, и как часто бывает в таких случаях, след его потерялся.

Вот, собственно, и всё.

Шурик

Светлой памяти Александра Андреевича Томилова

Весть о том, что началась война, пришла в Никитовку лишь на четвёртые сутки. Погода стояла жаркая, сухая, — ну хоть бы капля воды упала с неба! Мужики боялись — хлеб может сгореть, остекленеет рожь с пшеничкой, — тогда пиши пропало, погибнет урожай. И земля здешняя, горькая — камень да соль — хлеб поддержать не сумеет: сухая она, земля эта, ядовитая. Если б был чернозём, так пшеница, до жизни жадная, сумела бы и без дождей сок из почвы вытянуть, силы в себе поддержать, но, увы — степные солончаки со всех сторон окружают деревню Никитовку.

Даже вода, и та здесь ядовитая, солёная, ни скот, ни люди её не пьют, воду в Никитовку привозят бог знает откуда, с сизоверхого Алтая. Хорошо, что недалеко от деревни, — а по сибирским масштабам это совсем рядом, — всего в десяти километрах, пролегает ветка-узкоколейка, вот по ней и доставляют на станцию (официально станцию именуют разъездом) цистерны с водой.

Распоряжался цистернами на станции расторопный щекастый парень с быстрыми шальными глазами, любитель баб за мягкое место ухватить, да двусмысленную прибаутку голосом погромче прочитать. Фамилия этого парня — Федякин. Лик у Федякина был круглым. Щёки прямо лопались — от кровяной натуги, казалось, их глянцевая кожица вот-вот треснет, будто бок помидора, и брызнет из разлома кровь с молоком. На правый глаз небрежно спадал густой, цвета свежей бронзы чуб. В Никитовке поговаривали, что Федякин не одну деваху уже огулял, заставил слёзы пролить, и мужики не единожды собирались наказать щекастого, но каждый раз возвращались домой ни с чем, ругаясь и почесывая кулаки — Федякин, прослышав про справедливый поход мужиков, словно сквозь землю проваливался. От невыхлестнутого бойцовского ража, не зная, куда деть воинственный запал, никитовские мстители нередко, возвращаясь из таких походов, затевали драку между собой, быстро давали выход злой крови, делались смирными, словно куры, и тогда Федякин снова показывался на людях, приезжал в Никитовку и гоголем ходил вдоль палисадников, посверкивая тяжёлым металлическим чубом, и вчерашние мстители уважительно приподнимали кепки, завидя его: «Здрассте!»

Федякин на приветствия не отвечал, у него в Никитовке была своя цель — он гордо следовал по улице на деревенскую околицу, в избу, где жила Татьяна Глазачева, признанная деревенская красавица, давняя и, похоже, прочная — несмотря на его ухлёстывания и за другими девками — федякинская зазноба. Муж Татьяны Глазачевой служил в армии, на западной границе, через полгода должен был вернуться домой, и пора бы Таньке прекратить свои шуры-муры-амуры, а она, наоборот, приваживала к себе Федякина всё больше и больше. Деревенская пацанва любопытствовала с безопасного расстояния, поддевая Федякина:

— Эй, рыжий, больной грыжей! Не знаешь, скоро Серёга Глазачев из армии вернётся?

На что Федякин, конечно, не отвечал — так же, как и на приветствия оробевших от собственного буйства мужиков. Он даже голову не поворачивал, знал, что если надавать пацанам подзатыльников, шуму может быть куда больше, чем от взрослых: эти салажата разорутся на всю деревню и, чего доброго, ещё опозорят его. А это никак в федякинские расчёты не входило.

— Эй рыжий, а Серега Глазачев ведь обязательно вернётся, — напирали мальчишки, — и дырку в боку тебе сделает!

Насчёт дырки в боку у Федякина имелось своё мнение, тут пацанята перебирали, — Федякин быстро нагибался, хватал из-под ног камень и швырял в наглых салажат, но те были шустрыми и верткими, как воробьи. Попасть в них было невозможно.

А бабы прижимали Татьяну:

— Чего ж ты, сука такая, Серёге своему рога всё ставишь и ставишь? Они ж ветвистые у него, как у оленя, сделались. Пора бы и стоп себе скомандовать.

Татьяна Глазачева потягивалась всем своим долгим ладным телом, приподнимаясь на цыпочки, щурила синие, как предночное небо глаза, смотрела куда-то в сторону:

— Ох, бабоньки, на роду ведь мне такое написано — мужиков любить. Сотню раз пробовала отказать себе в удовольствии — сразу не то, сразу больна… А за здоровьем, бабоньки, надо следить. Приедет Серёженька — его ублажать буду, а пока пусть другие благами пользуются.

— Тьфу! — плевались бабы. — Что ты в нём, в брыжастом, нашла? У него же щёки со спины видны! Тоже нашла красоту.

— Красота не красота, а силы мужской в нём много, — не соглашалась с бабами Татьяна Глазачева.

— Оно так. Но вот ведь гад — ни одной юбки мимо себя не пропускает. Говорят, Фенька Краснова, что на разъезде работает, опять от него забрюхатела.

— Дура, потому и забрюхатела, — лениво тянула слова сквозь полные яркие губы Татьяна, потом поворачивалась к бабам лицом и насмешливо щурила свои редкостные, неизвестно откуда, по какому блату, доставшиеся ей глаза. — Бабоньки, а ведь среди вас тоже есть виноватые! Ведь тоже не сумели товарищу Федякину отказать, легли под него… А? — По тому, как кое-кто из баб быстро опускал глаза, Татьяна определяла, которая не устояла перед соблазном, и тут уже смеялась звонко, беззаботно: — То-то бабоньки!

В этот раз что-то долго на разъезд не привозили цистерну. Дойдя без воды до крайности, никитовские мужики завелись, вооружились кольями, посигали на коней и помчались на разъезд, чтоб в очередной раз попытаться проучить Федякина — за небрежность в службе и котовство.

А Федякина на разъезде и в помине нет. Вместо него орудует какая-то незнакомая полная женщина с мрачным взглядом в линялом ситцевом платье:

— Ну чего всполошились? Федякина уж второй день как на фронт взяли.

— Какой фронт? — ничего не понимая, воззрилась на женщину никитовская конница.

— Да вы что, с луны свалились? Скоро неделя как война идёт, а вы до сих пор ни черта не знаете. Тоже мне, защитники Родины!

На следующий день и в Никитовке появился запыленный потный посыльный из военкомата, чуть живой от усталости. Он слез с велосипеда, окликнул сидящего у правления Шурика Ермакова:

— Эй, пацан, а куда все ваши взрослые подевались?

— Кто куда… Часть — на покосе, часть на разъезд за водой уехала. Скажите, а правда, что Гитлер на нас напал? И война уже пять дней идёт. Правда?

— Правда, — устало подтвердил посыльный, сел на ступеньку рядом с Шуриком, провёл ладонью по пыльному и потному лицу, оставив на лбу и щеках грязные полосы. — Не найдётся у тебя, парень, воды? Пить ужасно охота.

Шурик молча поднялся, сходил в правление, принёс кружку с водой.

— Спасибо, друг, — кивнул посыльный, выпил кружку залпом. Притиснул ладонь к губам, вытирая их. — А теперь нам с тобой нужно решить задачу государственной важности. Надобно собрать всех никитовских мужиков. Я, вишь, вон, — он похлопал рукою по брезентовой полевой сумке, — повестки привёз. — Помолчал. Добавил тихо, задумчиво, будто бы прислушиваясь к самому себе: — На фронт пора мужикам. Всеобщая мобилизация. Тебе-то сколько лет?

— Шестнадцать.

— Дай бог, чтоб до тебя очередь не дошла.

На следующий день в райцентр уехала на телегах первая партия мобилизованных. Не прошло и недели, как Никитовка заметно опустела: остались в деревне бабы, седобородые сивобровые деды, морщинистые древние старушки, да пацанва — Шурик Ермаков, окончивший девять классов и перешедший в десятый, человек восемь его ровесников, да те, кто много моложе, кто ходить ещё по земле толком не научился. Этих было побольше.

Спустя месяц и женщины стали уходить на фронт вслед за мужиками. Поначалу всем казалось, что война будет короткой, весёлой, чем-то вроде развлекательного фильма, которые быстро кончится — не успеешь и побывать на фронте, как скомандуют: «Отбой!» Но вот над Никитовкой прогремел первый гром, разваливший ясное дневное небо на несколько черепков, будто глиняный горшок: немцы разбомбили эшелон, шедший на фронт, и заусенчатым осколком был убит один из никитовцев, неприметный вялый парень, — в деревню пришла телеграмма и скорбный тяжёлый плач пошёл по Никитовке, передаваясь от дома к дому, от двора ко двору. Все ощутили вдруг, что война будет страшной, затяжной и что немало ещё кровушки прольётся.

В Никитовке было всего два слабосильных детекторных приёмника — эти чёрные, крытые лаком коробки с ручками и винтами настройки, требовали мощных антенн. Работали они хреново, звук в наушниках был едва различим. Поскольку всю вторую половину июня, начиная с восемнадцатого числа, никитовские мужики были на покосе, никто радио не слушал — вот деревня и проворонила начало войны, узнала о ней вон когда! Сейчас же зевать было никак нельзя, поэтому Шурик Ермаков собрал у себя во дворе пацанов. Был Шурик невысок ростом, угловат, как и всякий парень в его возрасте, узкоплеч, хотя грудь имел крепкую, выпуклую, с прочными крупными ключицами. Каждое утро Шурик занимался с гирей-полупудовкой, до полусотни раз подшвыривал её вверх словно варёную картофелину и бесстрашно ловил за ручку, потому и силу в руках имел добрую для своих лет, и мог поколотить не только ровесника, а и взрослого мужика. Одевался Шурик опрятно, чем немало изумлял своих деревенских сородичей, привыкших не стесняться, если рубаха расстёгнута до пупа или не имеет ни одной пуговицы, пиджак сидит кое-как, одно плечо похоже на конёк крыши и смотрит вверх, другое стесано и округло, будто копна, а брюки постоянно слезают, обнажая красный пупырчатый живот, набитый картошкой, и всё время приходится придерживать их рукой, чтобы окончательно не свалились.

У Шурика же всегда всё было наглажено, чисто, полуботинки сияли так, что когда он шёл по никитовской улице, в них отражались облака, рубашка была застёгнута на все пуговицы, даже на верхнюю, и веяло от парня какой-то незнакомой справностью, командирским духом. Правда, командирство Шуриково в деревне всё же оспаривали два человека. Один из них — угрюмый белобрысый Юрка Чердаков, то и дело схватывавшийся с Шуриком по разным поводам, чаще по пустякам; когда-то он начинал учиться вместе с Шуриком Ермаковым, но теперь отстал — два раза был второгодником. Второй соперник — Шуриков брат Вениамин, крепкий, ладный, такой же чистоплотный, как и Шурик. Был он всего на год моложе, но успел вымахать под потолок, лицо его было скуластым, как у всякого сибиряка-чалдона, открытым, с дерзким взглядом и постоянной усмешкой, словно бы намертво припечатанной к губам.

— Ну? Чего звал? — хмуро поинтересовался Чердаков, войдя в ермаковский двор. — Стряслось чего-нибудь? Или просто так? — оглядел всех, кто собрался во дворе. — А! Давно не видел, что ль, за этим звал?

— Дело есть, — коротко ответил Шурик.

Чердаков сплюнул себе под ноги, как бы показывая, какое плёвое может быть дело у Шурика, и отношение к нему у Юрия Степановича Чердакова будет довольно однозначным. Он хотел было уйти, но всё же передумал и остался. Сел на бревно, потеснив ребят.

— Дела — в Совете народных комиссаров, — пробормотал он недовольно, — а какое дело может быть у… — хотел сказать что-то резкое, но не нашёл нужного слова и замолчал.

Вениамин подмигнул ему, поддерживая, но Чердаков эту поддержку не принял, а может быть, и не заметил.

— Давай, выкладывай своё дело, — потребовал Вениамин.

— Хотя и говорят, что война скоро кончится, — начал Шурик тихим голосом, — а она, вона, — идёт. И, наверное, ещё долго будет идти.

— Главнокомандующий! — усмехнулся Чердаков, сплюнул себе в ладонь, стиснул пальцы в кулак. — За такие разговоры портрет наждаком до красных соплей драят, знаешь? Может, ты ещё скажешь, что мы в этой войне не победим? А?

Шурик снова не заметил чердаковского выпада. Юрка Чердаков уже было приготовился к схватке, ждал, что Шурик кинется на него, а тот — даже внимания не обратил.

— Войне ещё не конец, — продолжил Шурик, не меняя голоса, тихо и спокойно, рассудительным тоном словно знал нечто такое, чего не знали остальные. — Вон, я сегодня «Правду» читал — почтарь из района привёз, там перечислены города, которые немец бомбил — страшное дело! Список полстраницы занимает.

— Ну, до нас немец не доберётся, — подал кто-то голос, кажется, Сенечка Зелёный. — До нас далеко.

— Не доберётся-то не доберётся, — кивнул с серьёзным видом Шурик, и все в этот момент почувствовали, что хоть они и ровесники почти, а всё-таки Шурик как бы старше их. Ермаков сощурил глаза, на лбу его появились морщины. — Не доберётся, да. Но это не означает, что мы должны в стороне от войны стоять.

— Может, роту хочешь сколотить да по долинам и по взгорьям пройтись? — ехидно поинтересовался Чердаков. Вениамин, поддерживая, согласно хмыкнул.

— В общем, братва, нам надо знать, что делается на фронте, — не поддавался на подначки Шурик. — А для этого нам надо скинуться и приёмник купить.

— Приёмники, мне мать сказала, не продают, — заявил Сенечка Зелёный и, несколько ошалев от собственной смелости, даже привстал с бревна. — Она на разъезде была, слыхала там. А те приёмники, что на руках у людей находятся, изымают. Они на фронте, мать сказала, нужны.

Зелёным Сенечку прозвали не только потому, что он щуплым, недоразвитым, несамостоятельным, незрелым каким-то был, нет — его фамилия была Зеленин, вот и пошло, — Зелёный да Зелёный.

— Насчёт радиоприёмников я не слыхал, врать не буду, — сказал Шурик. — Если нельзя купить радио, то надо самим его сделать, можно и детекторный приёмник, фиг с ним, но сильный только. Сводки будем слушать. Не то ведь вон — газеты не каждый день привозят.

— А чего, радио — это дело, — неожиданно согласился с ермаковской идеей Юрка Чердаков, — будем каждый день знать, где Гитлер находится, где наши стоят, сколько танков подбили, сколько самолётов или там… Как это? Трофея сколько взяли, дело хорошее.

Но вот какая вещь — кроме Шурика, в детекторных приёниках никто не разбирался, никто не «петрил» в схемах, на которые даже смотреть было страшно — столько в них много всего запутанного, сложного, вгоняющего в пот, поэтому Шурику Ермакову пришлось самому взяться за сооружение мудрёного механизма. А тут ещё новая забота подоспела — хлеб на полях начал созревать. От крутой летней жары, готовой выжечь всё и вся, мужики его спасли-таки, а вот убирать пшеничку с ржицей им уже не довелось — на фронт ушли.

Техники в Никитовке почти никакой не осталось: вслед за мужиками на фронт отправили две полуторки и трактор из МТС, прикреплённый к колхозу, так что рассчитывать можно было только на собственные руки. Сколотили несколько бригад. Одну бригаду из стариков, две из баб, две из школяров с Юркой Чердаковым и Шуриком Ермаковым во главе. Вот и пошло соревнование: кто кого победит в уборке хлеба — старые малых или малые старых?

Хорошо, что погода ещё радовала, в самый раз для уборки была. Но всё равно председатель колхоза Сергей Сергеевич Зеленин — родной дядя Сенечки — часто в междуполье останавливал бричку, поднимался на ней в рост и подолгу глядел на запад, на оранжевый испод неба, стараясь уловить в игре света и теней, в движении закатного пламени некие таинственные знаки, что подсказали бы ему, будет завтра зной, солнце или же закрапает, похожий на липкую пыль дождь. Что-то он всё же улавливал в предвечерней тишине, когда ни птиц, ни зверей не было слышно, они словно бы замирали, мертвели, ловя звуки и запахи земли, трав, кустов, небесной глуби, нор и берлог, оврагов, горькой воды солончаковых озёр. Может быть, Зеленин тоже, как и звери, прощупывал землю, небо, воду, лес? Во всяком случае, за время уборки он в прогнозах ни разу не ошибся.

Но по мере того как продвигалась жатва, тяжелел, мрачнел ликом председатель, выковыривая носком сапога из земли мягкие, схожие с мотками шерсти, мышиные гнезда.

— Торопись, работяги, с уборкой, — подгонял он поредевшее никитовское войско. — Если не поторопимся, то слишком много зерна под землю уйдёт, в мышиные норы. Хорошая закуска грызунам зимою будет. Но она не в их закрома должна попасть, а в наши. К беде столько мышей развелось, не иначе. Ох, к беде…

— Народные приметы изучаешь, председатель? — выпрямившись над снопом, стрельнула темно-синими лучиками Татьяна Глазачева. — К беде не мышей должно много быть, а, извини, вшей. Так, говорят, было в империалистическую-то…

— Вшей, вшей, — ворчал Зеленин. — А если эти мыши с полей в Никитовку попрут, по амбарам расселятся, а? Это похуже вшей будет. Вот тогда и закукуем. Потравить их чем-нибудь, что ли?

— Точно, председатель, — ещё выше поднимала голову Татьяна. — Приходи вечерком сюда, на поле, — вместе и потравим.

— Тьфу! — вскидывался председатель, но осекался под призывно-тоскливым взглядом Татьяны. Ох и красивая же всё-таки была эта зараза, Танька Глазачева, будто гвоздями, глазами своими пробивала, манила, увлекала за собой. — Тьфу, напасть какая! — отмахивался от Татьяны председатель, косил взглядом вбок, чтобы не смотреть на неё. — Соберутся женки как-нибудь вместе, поколотят тебя.

— Не за что колотить, председатель, — невесело усмехалась Татьяна, — все мужики на фронт взятые, ревновать не к кому. Один ты остался, да вон, — она бросила взгляд на Юрку Чердакова, — зелень огородная. С тебя взятки гладки, партбилет не позволит тебе любовью заниматься, а школяров этому делу ещё обучать надо.

— Тьфу! — снова сплёвывал председатель, не зная, что и сказать в ответ.

— Вот именно: тьфу! — нисколько не задетая этим, усмехалась Татьяна.

Когда уборка подходила к концу и оставалось добить лишь два небольших поля, на которых плотно, будто склеившись стеблями, стояла длинноусая звонкая рожь, из райцентра на велосипеде прикатил знакомый посыльный — привёз повестку председателю.

Тот как раз был в правлении, медленно передвигал костяшки на проволочных жердочках счетов и уже завершал кропотливую работу, собираясь опять поехать на поле, как раздался стук в дверь.

— Не заперто! — выкрикнул председатель. Увидел посыльного, сдёрнул с потного, внушительных размеров носа очки. — Та-ак. Ну что ж, всё понятно. Будем бухгалтерию сдавать. — Крякнул. — Эх жаль, хлеб не успел до конца убрать. Малость осталось. Жаль. Ладно, выкладывай, друг, бумагу, а то времени на сборы совсем не останется.

Через час он всё же не вытерпел, приехал на поле. Вошёл в рожь, сорвал колос, растёр его в ладони. Потом дунул, сбил наземь остья, потетешкал зёрна в руке и что-то доброе, расслабленное, даже немного детское появилось на председательском лице. Ссыпал зёрна в рот, разжевал с каким-то жалостливо-задумчивым выражением в глазах.

— В самый аккурат ржица-то. Поспела, родимая. — В глазницах председателя проступили нездоровые серые тени. — И-э-ах! — выкрикнул он со злостью, ткнул кулаком в воздух. — Не дали фрицы хлеб взять.

Поискал глазами Татьяну Глазачеву. Та будто председательский взгляд почувствовала, разогнулась. Растёрла руками поясницу.

— Спина занемела, окаянная.

— Татьян, у тебя какое образование? — спросил председатель.

— Что, должность предложить хочешь?

— Хочу. Так сколько классов, говоришь, окончила?

— Семь.

— Небогато.

— Зато все мои.

— Завтра с утра явись в правление.

— Ну, председатель, радость-то какая большая — прямо в правление явиться! По делу али так, по пустякам? — Татьяна игриво повела плечом, притопнула ногой. — А, председатель? Что делать-то будем?

— Печать под расписку примешь, документы. Вот. На фронт ухожу я. Понятно тебе?

— Не-ет, председатель, не понятно. Плохие шутки шутишь.

— Не шучу я, Татьяна. Завтра в восемь чтоб в правление, как штык, явилась. Понятно тебе? — председатель поморщился, махнул рукой, окорачивая в себе злость, и пошёл по полю к бричке, сгорбленный, вяло сшибая подошвами кирзовых сапог былки стерни.

Татьяна будто враз лишилась разбитной весёлости, увяла лицом, у рта появились морщины. Сдёрнула с головы нарядную ситцевую косынку, скомкала, стёрла пот с лица.

— Чего случилось, Тань? — к Глазачевой приблизилась её подружка Клава Овчинникова, девка гордая и красивая, ничуть не хуже Татьяны, только очень уж недоступная, без «подвигов», которых так много было у Глазачевой. — Ну, не молчи же! Что стряслось?

— Зеленина на фронт забирают, — медленно, врастяжку проговорила Татьяна Глазачева.

— Он же старый, ему не на фронт, а на печку пора.

— Видно, старый конь борозды не портит, раз в военкомате так порешили.

— Жалко Зеленина, — Клава, оглянувшись, посмотрела, как председатель тяжело, неуклюже забирается в свою бричку.

— Печать мне передает, дела колхозные. Сейф, прочную ерундистику. Бумажки с цифирью… — Татьяна усмехнулась.

— Значит, председательшей будешь?

— Из меня председательша, как из тебя, Клань, испанский генерал, этот самый, фашист что… Франко, вот он, или султан турецкий. Где сядут, там и слезут. Но на время, пока председателя нового не подберут, придётся, видно, эти вожжи в руки взять. Должен же кто-то колхозом заведовать.

На следующий день, едва на востоке высветилась розовиной тонёхонькая радостная полоска, как с севера, со стороны далёких гор, примчался резвый ветер, обварил секущим холодом разнеженную, распаренную со сна землю, заставил умолкнуть затянувших было свои песни птиц, покуражился немного над Никитовкой и ускакал на юг.

Тишина царила недолго. Вслед за ветром приплыли разбухшие круглобокие тучи, и посыпал дождь — холодный, мелкий, липкий, вызывающий ощущение чего-то недоброго, тревожного, затяжного, чему, пожалуй, и названия-то не было.

На лице Зеленина за одну ночь собралось столько морщин, сколько может быть уготовано человеку разве что на всю жизнь; они глубоко изрезали лоб, щёки и были похожи на боевые шрамы. Когда Татьяна Глазачева вошла в правление, председатель стоял у окна, глядя на посвинцовевшее недоброе небо, пришёптывал что-то, — кажется, матерился. А может, и не ругался, но губы у него странно приплясывали.

Глазачева кашлянула, и председатель оторвался от окна. Подобрался. Губы у него поджались.

— Самое первое дело тебе, Татьян, — убрать и вывезти хлеб.

— Под дождём? Мокрый? Да такой хлеб, что на поле, что и в деревне — всё едино: сгниёт. Его ж сушить надо.

— А ты не дай сопреть. На каждый дом, на каждую семью выдели по толике, по снопу, по два, по пять — где сколько народу на сегодняшний день имеется, в зависимости от этого и выделяй. Пусть хлеб в избах высушат, до кондера доведут. Если мы, мужики, к зиме Гитлера не расколотим, не вернёмся, придётся вам, бабам, на этом хлебе сидеть, голод одолевать. А вернёмся — беду поправим, в степи коз набьём, в воде рыбы наловим, — выкрутимся, одним словом. — Зеленин вздохнул. — Но подсказывает мне моё магнето, хрипучее и наполовину уже изношенное, — председатель похлопал рукой по левой части груди, забрал рубаху в кулак, — чует механизм, что Гитлера к зиме не одолеем. Так что готовьтесь, бабы, к лиху. Ты, Татьяна, тяни до моего прихода лямку, — зачастил он неожиданно. — Если не убьют, приду, благодарен тебе за работу твою честную буду.

— Я же баба, Зеленин, ну какой из меня председатель? Ба-ба, она, ведь не головой, а сам знаешь чем думает!

— Невысокого же ты мнения о себе. Невысокого. Ну да ладно, делать нечего. Принимай бумаги!

Татьяна Глазачева через две недели не вытерпела, запросила пощады, потребовала освободить её от председательского хомута. Созвали собрание — надо было выбирать нового председателя, пусть и временного, до возвращения с фронта Зеленина. Много было шума, дело чуть до драки не дошло, когда обсуждали разные кандидатуры — ведь тут всё учесть надо: и чтобы ни прохвостом, ни вором, ни жадным до колхозной кассы человек этот не был, и чтоб дело знал, землю любил, в хлебе толк понимал, и чтоб не сорвался завтра с места, не переметнулся куда-нибудь, где потише и почище — не то ведь тогда собрание заново устраивать придётся, — и чтоб доверием деревни пользовался, чтоб люди в нём брата чувствовали, защиту, успокоение могли найти, чтоб человеком хорошим был, — вот ведь как. Даже если он и временный председатель…

Закончилось собрание ночью, без четверти двенадцать, когда земля, птицы и звери уже спали. Выйдя на улицу, в чёрную липкую мгу, люди по дороге продолжали обсуждать, правильного ли человека они выбрали в председатели, всё ли у него будет в порядке? Мнения были разными. Ибо новым колхозным головой избрали… Шурика Ермакова.

— Ему же в школу надо скоро идти!

— Какая может быть школа в военную пору, патриёт! Тут всем на фронт надо работать, а не арифметикой заниматься. Не та задачка ноне стоит, другая. Чуешь? А то, как наши не устоят под напором фрица, покатятся, вот тогда будет всем нам школа, классы-классики, арифметика с чистописанием.

— А в фотокарточку за такие пораженческие разговоры не хошь? А? Чтоб серебряные брызги из глаз на землю засвистели. Жаль, тебя в восемнадцатом году пороли мало. Зачем тогда хлеб колчакам отдал?

— Не отдал, а силой взяли. Пистоль в затылок сунули, да пролаяли: «Иди, открывай амбар». Как тут не откроешь, если жизнь цену имеет?

— Кто знает. Может, ты у них продукт на обмундирование, либо на золото обменял? Ага! С тебя, киластый, всё ведь станется.

Спорщиками были дед Елистрат Иванович Глазачев, дальний родственник Татьяниного мужа Сергея — тут, в Никитовке, половина дворов носила фамилию Глазачевых, — и другой дед, родич Татьяниной подружки, Петро Петрович Овчинников. Глазачев был красным партизаном, Колчака из Сибири изгонял, Овчинников же, по причине долгой и тяжкой болезни — вернулся в шестнадцатом с империалистической войны в деревню с грыжей, иначе говоря — с килой, потом умудрился воспалением лёгких заболеть, а через полгода — тифом: вот таким невезучим мужик оказался, — ни в красных, ни в белых не состоял. Так в Никитовке все эти годы и провёл.

За пособничество белякам, пусть и по принуждению, партизаны запросто могли киластого Овчинникова шлёпнуть. Но не шлёпнули, пожалели. Хотя выпороть на виду у всей деревни, при женщинах и девчонках, при ребятне — выпороли. Чтоб во второй раз подобный грех не случился — так решил ординарец партизанского командира Елистрат Глазачев, — и другим чтоб наука была, как Колчака едою снабжать.

Придя домой, Шурик Ермаков стянул с себя рубашку, аккуратно повесил её на спинку стула, так же аккуратно повесил брюки, сел за стоп, положил голову на руки и задумался. Что ожидало его завтра, послезавтра, через неделю, через месяц, через полгода? Ему на рыбалку бы ходить, ловить тепло последних летних дней, в степь на лошадях в ночное ездить, жечь костры, прислушиваясь к тихому храпу пасущих коней, а тут…

— Будешь, Шурёнок, молоко на ночь? — тихо спросила его мать. — Выпей кружку.

— Нет. Спасибо.

Мать прогремела махотками — глиняными крынками, перелила что-то из одной в другую, спросила, не меняя голоса:

— Как жить дальше-то будем?

— Не знаю, мам, — шёпотом, будто ему перехватило горло, ответил Шурик.

— Делать что намерен, командир, штаны из дыр? — выкрикнул из глубины избы Вениамин. Сьёрничал: — Пыр-сидатель.

— По шее получишь, — не поднимая головы, предупредил Шурик.

— Был бы жив отец, он тебе ни за что бы не дал влезть в это дело. Веня правильно подметил — штаны из дыр, — сказала мать. — Шутку-ить какую выдумали: дитё председателем назначили.

— Не назначили, а избрали, — поправил Шурик.

— Лях один. Вот начнут с полей воровать зерно, и ничего ты тут не сделаешь — тогда всё едино будет: избрали иль назначили. Отвечать придётся. Голыми останемся. Ещё, не дай бог, казённый дом уготовят. Отберут хозяйство — тогда поголодаем, покукарекаем. Эх, нет отца!..

Отца Щура помнил смутно. Как-то весною отец поехал в предгорья за мясом, в богатое алтайское село и, когда возвращался назад, попал в полую воду, хлынувшую с гор — утонул вместе с конём. Нашли его через месяц — вернее, уже не отца нашли, а вздувшийся труп с рвано объеденным лицом в дырявой расхристанной одежде. А коня, сбрую, покупки так и не отыскали.

Помнил еще Шурик, что отец был быстр на ногу, разговаривал мало, никогда не смеялся, в жизнь детей совсем не вмешивался. На лице у него был синеватый глубокий рубец — след колчаковской шашки: батя воевал вместе с Елистратом Глазачевым в одном партизанском отряде.

— А ему и отец не указка, — снова подал голос из тёплого ночного сумрака младший брат.

— Помолчи! — повысила голос мать на Вениамина.

Шурик неожиданно подумал, что, пожалуй, полегче ему будет работать со взрослыми — те люди с пониманием, да и привыкли подчиняться, а вот пацанве — Вениамну да Юрке Чердакову придётся объявлять войну. И вполне возможно, дело до кулаков, до кровинки дойдёт. Вон Венька как в темноте ворочается, успокоиться ни за что не хочет. «А придётся, братец! Понял?» — Шурик напрягся лицом, поднимаясь из-за стола.

— Иди спать, правильно, — сказала ему мать. — Утро вечера всегда мудренее, встанем завтра — разберёмся. Ох, чует моё сердце, чует: неладно всё получиться может, вот. Старики на этот счёт верно сказывают — берегись бед, пока их нет…

За почтой никитовские ездили раз в день кроме понедельников, когда отделение связи в райцентре не работало. Зимой снаряжали за новостями, за письмами и газетами лёгкие, ладно сделанные санки с круто приподнятым задком, чтобы почтарю было удобно сидеть, летом — таратайку. Возвращение почтаря в село всегда ожидали, случалось, он и радость привозил — кому-нибудь письма от родичей, порою и посылки, а потом, не было такого случая, чтобы кто-нибудь не совал почтарю деньги с просьбой купить в райцентре несколько метров материи, сахару, пряников, обувку для ребятишек, что-нибудь ещё, нужное в хозяйстве, и почтарь, старый насмешник Козырев, никогда никому не отказывал. Он всё исполнял в точности, вручал покупки с прибаутками, с весёлым словцом. За это был никитовцами любим и, что вполне понятно, довольно часто находился в подпитии: привезёт, например, две пары береток для школяров, у которых первое сентября на носу, — в награду чарку с закуской получает. И почтарь доволен, и никитовцы.

В этот раз почтарь запоздал на два часа. Если летом этого бы никто и не заметил — все делом заняты, то сейчас, когда осень на дворе, небо серое, бесприютное, в облачных лохмах, из которых, как из прохудившейся посуды, постоянно холодный дождь льётся и вся работа в деревне сосредоточена на огородах, на гумнах и в подвалах, — на опоздание Козырева все обратили внимание, начали корить старика. А он ни слова в ответ, раздал письма, проехал на бричке к своему двору и заперся в избе.

И вдруг такая тишь, полная и неведомая, повисла над деревней, что даже осенние птицы, готовящиеся к отлёту, прекратили свой галдёж. Одиноко, бесприютно становится человеку в такой тиши, мысли о смерти, о тлене, о том, что ничего вечного нет, приходят в голову. Но тишина была недолгой — раздался задушенный, вызывающий дрожь крик, умолк, потом возник снова, к этому одинокому крику прибавился ещё один голос, а потом ещё. Почтарь Козырев привёз в Никитовку сразу четыре похоронки.

Пришла похоронка и к Татьяне Глазачевой; вместе с похоронкой — письмо от однополчан — её муж Сергей Глазачев погиб под Киевом, на околице маленького, напрочь съеденного огнём сельца, когда вместе с генералом, командиром дивизии, прорывая кольцо окружения, пошёл в штыковую атаку на немцев.

В Татьяне словно что-то осеклось, надломилось, рухнуло, она не плакала, хотя старухи, пришедшие к ней в дом, говорили: «Ты, Татьян, слезам выход дай, ослобонись, не копи их в себе. Худое это дело — копить слёзы, так сердце можно надорвать, не заметишь, как без него останешься». Татьяна Глазачева молча крутила головою, не соглашаясь со старухами, и бледнела лицом. Хоть и считалась Татьяна непутевой молодайкой, и любила чужих мужиков, а уважение к собственному мужу всё же сохранила.

Прослышав о худой вести, к Татьяне примчалась Клава Овчинникова, села рядом, пригорюнилась. Среди старух, что успокаивали Татьяну, шёпоток возник:

— Жаль девок-то. Глянь-ко, какие красивые, баские, а красота эта понапрасну пропадает. Засохнут девки без парней, постареют. Видать, бобылками суждено им быть.

— Ничего, может, скоро ребята с фронта вернутся.

— Где уж там вернутся, раз похоронки пошли.

— Новые парни подрастут.

— И им воевать придётся. Чёрные дни настали. Ох, чёрные…

Прошла неделя, и вдруг в Никитовке объявилась молодая пара: он и она. Он — стройный, в телогрейке, подпоясанный брючным ремнём, в клетчатой модной кепке, в каких до войны ходили ударники труда, с гармошкой, закинутой через плечо, незнакомый, — в общем, одетый так, как в Никитовке и не одевались, а она — красивая, разряженная девка, в которой не сразу и узнаешь Татьяну Глазачеву, лицо бледное, исхудавшее, губы яркие, глаза тоже яркие, горький синий огонь в них горит.

Они молча прошли Никитовку насквозь, из одного конца в другой, потом развернулись, парень сбросил гармошку с плеча, взял в руки и понеслись над деревней тихие незамысловатые переборы — мелодия была хоть и простой, но до боли всем знакомой, хватала за живое, многие поколения никитовских девчат и парней исполняли под неё частушки. И насторожилась, замерла деревня, следя за тем, что же сейчас произойдёт.

А ничего и не произошло.

Парень прибавил немного силы своей гармошке, заперебирал побойчее пальцами по кнопкам, и понеслась над деревней частушка:

Меня милый провожал,

Пень берёзовый обнял.

Думал, в кофте розовой, —

А то пень берёзовый.

Два неразлучных спорщика дед Елистрат Глазачев и дед Петро Овчинников, сидевшие на скамейке в тяжком стратегическом раздумии: как же половчее окружить зарвавшегося Гитлера и покончить с ним раз и навсегда, — прервали свои генеральские размышления, вслушались в частушку.

— Татьяна, с-сука, поёт, её голос. Ноги ей повыдирать из репки надо. Только что похоронку получила и хоть бы хны! Керосинит уже, — выругался дед Елистрат.

— Не, не керосинит — горюет. Это совсем иной коленкор.

— Какая разница. С хахалем уже каким-то спуталась. Ишь, ш-шалава! А?

Нас угонят, нас угонят

На Кавказ окопы рыть

Остаются одни бабы

Старикам…

Татьяна на мгновение споткнулась, но этого мгновения было достаточно, чтобы гармонист неожиданно высоким, совсем не мужским голосом перебил Татьянину частушку, которая, судя по всему, была далеко не самой безобидной и кончалась охально, вывел чисто и звонко:

— …портки стира-ать!

— Вот те раз, — изумился дед Елистрат, — я-то вглядываюсь-вглядываюсь, вижу, дюже знаком гармонист-то, а вот кто этот игрун — понять никак не могу. Теперь ясно: Кланька это. Кланька Овчинникова. Слышь?

— Ты мне песню не перекраивай, — раздался тем временем Татьянин голос, — не надо. Как люди её сшили, такой пусть и поётся.

— Но ведь… матерщина же! — Клава Овчинникова растянула меха пошире, гармонь гаркнула суматошно, и что ответила Татьяна Клавке, не было слышно. Снова зазвучала частушка.

И таким одиночеством, бедой, тоской и слезами повеяло от высокого Татьяниного голоса, от всего спектакля, который она устроила вместе с Клавой Овчинниковой, что дед Петро, попытавшийся было что-то сказать, так ни слова и не выговорил, а дед Елистрат Иваныч закашлялся, будто в горло ему попал табак, стёр с глаз мутные тёплые слёзки, закряхтел.

Вскоре деды снова принялись изучать фронтовые сводки. Почтарь Козырев как раз свежую «Правду» привёз.

А Татьянина песня тем временем угасла, и тишь повисла над Никитовкой. В тиши этой будто вымерло, преставилось всё живое: все травы, злаки, кусты, деревья, птицы. Было боязно даже пошевелиться.

Дед Елистрат поднял голову, возвращаясь на круги своя из стратегических размышлений, будто с заиленного дна бучалы — речного бочага — на поверхность вынырнул, посмотрел незряче на своего собеседника, продолжающего бубнить под нос что-то своё, прислушался к недоброй тиши, понимая и не понимая её…

Всё бы хорошо складывалось у Шурика, да вот… Несколько проблем он всё же не мог решить. Прежде всего — школа. Те, кто учился в младших классах, уже начали заниматься, долбили школьные премудрости, а те, кто постарше, занятия пока пропускали — надо было ведь помочь колхозу справиться с осенними делами.

Но школу никак нельзя было откладывать на потом, на послевоенное время — нужно тянуть учебу, вот Шурик и маялся, так и этак старался что-нибудь придумать, но, увы. В конце концов его вызвал к себе директор школы. Надо заметить, что в Никитовке вот уже третий год действовала десятилетка, колхоз на собственные денежки её построил, урезал себя в другом, но школу всё-таки возвёл видную. Постарались никитовские мужики и бабы. Директором школы работал одноногий учитель Тарасов, присланный сюда с Севера, из-под Туруханска; был он человеком смирным, дело своё знал, и хоть ни с кем в деревне не якшался, не дружил, в душу не влезал, никитовцы относились к нему хорошо.

— Я понимаю ваше положение, Александр, — директор сцепил руки, глянул в окно на деревенскую улицу с низкими деревьями, которые хоть и нестарыми ещё были, но выше вырасти не могли — их губили горькие солончаки. Поёжился невольно, будто и в него, как в дерево, вошла земная горечь. Спросил: — А как вас по отчеству? Неудобно ведь… всё-таки председатель колхоза.

Шурик улыбнулся тихо, по-ребячьи смущённо, и директор, уловив эту улыбку, сгорбился, жалея Шурика: непосильная ноша досталась.

— В общем, давайте, уважаемый председатель, поступим так: когда не сможете бывать на уроках, — Тарасов сдавил пальцы, суставы у него захрустели. Хоть и сух и смирен был Тарасов, а силу в руках имел, — ну, дела колхозные прижмут или в район вызовут, в общем, всякое бывает — предупреждайте меня. Обращать внимания на пропуски не будем. Но просьба к вам, Александр — предметы знать обязательно, поблажек тут быть не должно. Лады?

— Лады, — согласился Шурик Ермаков.

— Если что-то непонятное встретится, консультация понадобится и прочее — также милости прошу. Не стесняйтесь, Александр, лишний раз обращаться. Буду рад видеть.

Как Шурик и предполагал с самого начала, со взрослыми, с мудрыми, всё знающими стариками, с бабами и молодайками, даже с острой на язык Татьяной Глазачевой у него споров-раздоров не возникало — не станут же они подсекать под корень человека, которого сами выбрали в председатели?! А вот с ровесниками дело хуже обстояло. Не слушалась пацанва Шурика, и всё тут. Он и так пробовал переломить их, перетянуть на свою сторону, и этак, но пока впустую — не получалось у него ничего. Если рядом оказывались взрослые, они подсобляли председателю, окорачивали школяров, если же он оставался с пацанвой один на один — худо было, отказывалась братва выполнять распоряжения Шурика, хоть убей, и он бледнел худым упрямым лицом; сжимал кулаки, но ничего поделать не мог — не драться же с ними, в конце концов! А потом, они ведь могут собраться и так отметелить председателя Ермакова, что… Нет, драка — не то, драка тут никак не проходит.

Как-то случилась надобность поехать в райцентр. Доброе дело выпало — Никитовке выделили соль и мыло. И хоть пока у всех имелись запасы: была и соль, было и мыло, председатель решил отрядить телегу — заначка карман не трёт. Наступит день, точно ведь наступит, чувствовал Шурик, когда и то, и другое понадобится позарез, станет таким же нужным, как и хлеб, как сахар и спички, как сортовое зерно.

Под руками никого не было, наряды на работу все уже получили и разошлись по своим местам. Шурик вышел из правления, к которому никак не мог привыкнуть: дом был громоздким, страшноватым, в нём слишком много было места, и всегда ощущалась пустота, которую ничем нельзя было заполнить. На улице Шурик увидел Вениамина и Юрку Чердакова. Они резались в «чику» — били шайбой по стене, стараясь, чтобы в отскоке она попала в горсть монет, стопкой возвышавшихся в центре нарисованного прутом на земле квадрата.

— А вам что, мужики, наряда не досталось? — спросил у них Шурик, сознательно делая ударение на слово «мужики», он ведь больше ни к кому не мог так обратиться. Почувствовал неловкость — наверное, напрасно он произнёс это самое «мужики», ухмылки сейчас пойдут, недоумённое пожимание плечами, закатывание зрачков под лоб.

И точно — Юрка Чердаков растянул губы, обнажив редкие, древесного цвета зубы. Он курил, — и курил уже года три, — поэтому молодые, неокрепшие зубы охотно впитали в себя никотин, пожелтели и теперь, наверное, никогда их не отбелить, не отчистить.

— Мы тебе не мужики, не подлизывайся, — сказал Юрка.

— Я не подлизываюсь.

— Говори, чего надо? — подал голос Вениамин, хмуро примеряющийся шайбой к стенке, прикидывая, попадёт она в стопку монет или не попадёт. Делал он это долго, основательно, будто холст на несколько частей разрезать собирался, но вот тень с его лица соскользнула, рот раздвинулся в победной улыбке, Вениамин ударил, да, видать, в последний момент дрогнули пальцы, и шайба, неожиданно закувыркавшись в полёте, будто воробей, подстреленный из рогатки, косо врезалась в землю. — Тьфу, чёрт, — выругался Вениамин, добавил ещё несколько крепких словечек. Обозлился на Шурика: — И ты тут ещё под руку! Беспорточный председатель!

— Нет, Веня, не игрок ты, не игрок, — рассудительно проговорил Юрка Чердаков, — на «чике» тебе разбогатеть не удастся. Ты бы спросил у Юрия Степановича, — он коротко склонил голову в поклоне, — как лучше ударить, я бы тебе посоветовал: чуть ниже надо взять. Немного, на две щепоти всего ниже. Понял, чем дед бабку донял?

Он вёл разговор так, будто Шурика не существовало вовсе, будто не стоял он рядом с ними.

— Вот сейчас я покажу тебе класс высший, лётный. Гляди!

Юрка примерился шайбою к грубо отёсанному бревну, сплошь в застругах, выбрал место поровнее и ударил почти без всякой прикидки. Шайба, тускло блеснув в воздухе, поддела посверкивающий столбик монет ровно посредине. Подсеченные монеты, коротко подпрыгнув, вылетели за пределы рисованного квадрата. Это был действительно удар высшего класса. Точную руку имел парень, ничего не скажешь. И навык, чувствуется, был — не одного и не двух школяров в Никитовке Юрка Чердаков обыграл. Опустившись на корточки, он собрал рассыпанные деньги. Когда поднимался, столкнулся взглядом с Шуриком.

— Ты еще здесь? Не надоело стоять? Давай, прими участие в «чике». — Юрка широко повёл перед собой рукою. — Если деньга у тя, конечно, водится. Ежели нет — па-пр-рашу не мешать.

Шурику в грудь будто свинцовая пуля, выпущенная из ружейного ствола, вошла, обожгла болью лёгкие, низ горла, сердце, завертелась, заскользила в крови. Он закинул руки за спину, впился ногтями в мякоть ладоней, но боли не ощутил, надавил сильнее и лишь спустя несколько секунд почувствовал, что из-под ногтей сочится кровь, а следом возникла и запоздалая боль. Лицо его налилось краской, шея набухла под воротником, и Шурику стало нечем дышать. В следующий миг он вытащил из-за спины правую руку, сунул пальцы за воротник, оборвал верхнюю пуговицу, костяная кругляшка бесшумно свалилась на землю. Сделалось легче. Лишь в глазах, светлых, глубоких, с верткими рыбешками, плавающими на дне зрачков, кипела злость. Злость, перемешанная с болью.

— Я тебе сейчас покажу «па-пр-рашу не мешать», — сорванным голосом выкрикнул Шурик прямо в лицо Юрке Чердакову и, выдернув вторую руку из-за спины, с силой ударил ею в Юркин живот, туда, где под углом сходились ребра. — Я т-те-бе п-покажу, — пробормотал он, гляди, как Юрка Чердаков молча складывается пополам. Хотел его поддеть коленом снизу, в нос, а потом сверху добавить ещё правой рукой — приём, который он разучил по книжке, где рассказывалось о пограничнике Карацупе, но вовремя остановил себя, понимая, что может сплющить Чердакову лицо, просипел: — Н-недоносок.

И тут же был отброшен в сторону оглушительным хлопком, раздавшимся над самым его ухом. Будто шашка тола рванула, — это его атаковал Вениамин. Второй удар Веньки пришёлся по губам, и Шурик почувствовал, как рот его наполняет тёплая солёная жижка. Он не сразу понял, что это кровь. Сплюнул на землю. Плевок оказался густым, алым, как давленая малина. Шурик закрутил головою, пытаясь обрести прежнюю устойчивость и освободиться от гулкого колокольного грохота, возникшего в ушах. Сплюнул ещё раз кровью, стараясь попасть в Вениамина, но тот увернулся, и тогда Шурик, схватив его цепкими пальцами за ворот куртки, притянул к себе, изо всей силы ударил коленом в живот, целя в солнечное сплетение.

Судя по всему, угодил точно — Вениамин охнул от боли, побелел. Шурик отпустил его, и Вениамин, плюхнувшись на четвереньки, пополз в сторону.

— Это тебе за всё прежнее, понял, — просипел Шурик, глядя, как брат от боли задирает голову, ощеривает рот, обнажая плотно стиснутые зубы. Волосы у Вениамина были давно не стрижены, светлыми косичками-хвостиками заползали на уши, завивались в кольца.

Где-то глубоко в мозгу у Шурика возникла жалость к младшему брату — всё-таки родная кровь, но он попытался задавить в себе эту жалость: а что, если бы Вениамин оказался, к примеру, предателем — тьфу, типун на язык! — он, Александр Ермаков, тоже бы жалел-миловал его? Не-ет, не так он воспитан, не так.

Жалость всё равно не проходила, и тогда Шурик сам опустился на корточки, потеребил Вениамина за плечо:

— Ладно, хватит корчиться. Вставай! И ты, Чердаков, поднимайся.

— Ну, с-с-стервозина, ну, Ермаков, я с тобою расквитаюсь, — свистящим, пугающим шёпотом выдавил из себя Юрка, покрутил головою, предупредил: — Запомни это.

— Считай, что запомнил, — спокойно проговорил Шурик, снова выплюнул кровь изо рта, осторожно поводил языком по нёбу, по изнанке губ, нащупывая мягкие, кровоточащие места — всё-таки здорово ему врезал Вениамин, скользящим ударом в точку попал. Хорошо, что хоть колокольный гул в ушах стал тише. — Если надо — сейчас ещё врублю. Чтоб расквитка полнее была, — жёстко проговорил Шурик. — Поднимайся и марш лошадей запрягать. В район, за солью и мылом — живо! Всё понятно?

— Не трогай его, Юрк, — проговорил Вениамин, поднимаясь с четверенек и мученически кривя лицо. — Он сумасшедший — убить может.

— Видал я таких сумасшедших в гробу, в белых тапочках.

— Он каждое утро гирей занимается, по полста раз выжимает.

— Плевал я на эту гирю, — замотал головою Юрка, — тот, кто обидел Чердакова — ответить должен.

— Как бы тебе от ответов хуже не сделалось, — угрюмо пробормотал Шурик, — в следующий раз зубы посчитаю. На земле собирать будешь. Понял? Или… — он споткнулся на секунду, понимая, что сейчас может произнести нечто страшное, не вмещающееся в его отношения с Юркой Чердаковым, но сдерживать себя не стал, договорил до конца, — или я тебя правом, данным мне, как председатель, под суд отдам. За Можай загоню! Понял?

Было сокрыто в Шуриковом голосе что-то жёсткое и такое неколебимое, что можно было не сомневаться: Шурик действительно отдаст Юрку Чердакова под суд и тот, как пить дать, угодит в исправительную колонию.

— За отказ выполнять распоряжения председателя колхоза, за саботаж, за кулацкое поведение, за блатняцкие игры, — Шурик с силой поддел носком ботинка шайбу, та отлетела по меньшей мере метров на двадцать, бесшумно опустилась в жёсткую коричневую траву, прихваченную первым морозом, — если это ещё раз повторится — пойдёшь под суд. Понял?

На сей раз Юрка Чердаков ни словом, ни движением не отозвался на Шуриково «Понял?».

— Понял? — выплюнув последний сгусток крови изо рта, повторил свой вопрос Шурик.

По тому, как было произнесено очередное «Понял?», у Вениамина, который, хрипло дыша, наблюдал за этой сценой исподлобья, даже мысль мелькнула: «Если Юрка сейчас не отзовётся, этот сумасшедший убьёт его. Ведь точно убьёт! Вот председатель выискался на нашу голову. Бр-ратец».

— Понял, — тихо выжал сквозь зубы Чердаков, наконец-то усёкший, что противиться сейчас ни в коем разе нельзя.

Соль и мыло, которые Юрка и Вениамин к вечеру привезли из райцентра, действительно здорово пригодились впоследствии никитовцам — ведь через полгода мыло уже шло на вес золота. Грамм на грамм меняли. На обручальные кольца меняли, на серьги с дорогими камнями, если у кого были такие, на отрезы материи, на одежду и обувь…

Зима в том первом военном году выдалась снежной, с частыми вьюгами, с сатанинскими ветрами, налетавшими внезапно из степей, со снеговыми зарядами, которые несли и несли с собой из бездонного пространства ледяную крупу, засыпая деревенские дома по самые трубы.

Хлебнули в ту зиму никитовцы лиха. За сеном, которое находилось в степи, — ни пройти ни проехать. Ветер с лешачьим гоготом сбивал людей с ног, обкручивал ледовой простынёй, а сверху наваливал сугроб снега. Всего несколько минут — и могила готова. Ледяная крупа просекала кожу насквозь, в порезах выступала кровь, и не было возможности хоть куда-то спрятаться от охлёстов — ветер ходил по круговой, стоило отвернуться от него, как он уже с другой стороны подкрадывался, злобно гоготал, стараясь залепить снегом рот, ноздри, глаза.

Вот и получалось, что есть корм для скота у никитовцев, и много его, — вон сколько заготовили на год, пожалуй, никогда ещё столько скирд не ставили, а скотина в хлеву голодная лежит, не поднимается, ревёт таким голосом, что у жалостливых баб даже руки от этого скорбного рёва холодеют, ноги подкашиваются. И, естественно, виноватым во всём этом был председатель, он, и больше никто. Это из-за него лютовала пурга и трещали морозы, досель незнакомые; рот невозможно было открыть в таком трескотуне, в считанные секунды обмерзали зубы, язык, нёбо, боль вышибала слёзы из глаз, намертво, склеивала ресницы. Председатель, и больше никто, виноват в этом. Он. И в том, что к скирдам никак не подобраться, что по самую макушку завалено сено снегом, — тоже он виноват.

Каждый день ругались, кляли никитовские бабы председателя, заодно проходились по адресу четырёх «г» — Гитлера, Геббельса, Гиммлера, Геринга. Поминали и других «г», живущих в Германии, сетовали, что дела на фронте не ахти как здорово обстоят: наши в декабре немца под Москвой отбросили малость назад и затихли — видать, трудно приходится мужикам, очень трудно, раз Гитлерюгу одолеть не могут. В общем, ругались бабы, костерили всех и вся. Потом затихали и расходились каждая по своим коровам — колхозный скот на зиму раздали по дворам, — дома приставляли лесенку к амбарам, крытым соломой — разоряли крыши, — наступил последний предел, солома коровам на корм шла.

Голод начал окружать никитовцев со всех сторон, будто фашист. Совсем в кольцо, пустоглазый, взял. То в одной деревне, — доходили до никитовцев слухи, — хлеб с картохой кончились, то в другой, то в третьей; ползла худая молва по снегам, по промороженным степным выбоинам, бередила людей, в страх вгоняла: а вдруг и с ними такое произойдёт? Зубы ведь на полку можно только в пословице класть, в жизни иначе — живым зубам работа нужна. Хотя страхи, может, преувеличены были, как и молва — сами никитовцы, например, пока держались, и могли ещё держаться.

Решил как-то Шурик разобраться, что в большом колхозном сарае есть, и другие хозяйственные закутки заодно осмотреть. В сарае лежало всякое негодное железо, которое, похоже, только на выброс и годилось, в переплавку. Шурик хотел было отправить его куда-нибудь на завод, чтоб металл пустили в дело, пушку из него отлили, что ли… И наверняка бы отвёз железо на разъезд, да транспорта подходящего не было: вот если бы к колёсному трактору сани подцепить — тогда другое дело, трактор, не потея от натуги, живо бы дотащил сани до разъезда, да нету колесника, нету, все на фронте, а на отощавших лошадях — увольте, за это деревенский люд любому хозяину по шее накостыляет. А с другой стороны думалось, может, что путное из этого лома никитовские умельцы сумеют сделать. Но ведь умельцев-то в Никитовке, знающих технику людей, и в мирное время было раз-два, и обчёлся. Шурик, когда думал об этом, чувствовал, что жизнь его даже замедляет бег, останавливается. Отбрасывает его назад, в довоенную пору: вот тогда-то и надо было ему приобретать знания — и словно бы горький, весенний дух ударял Шурику в ноздри: пахло смолистой пряной травой — чабрецом, полынью, татарником, сразу и не разберёшь, чем именно, степной подсохшей на солнце землёй, солью, конским потом, цветами ольхи и черемухи. Шурик даже невольно затряс головой, избавляясь от наваждения.

Оглядел мрачную стылую кучу железа, покрытого изморозью. А может, это и не изморозь — просто сквозь щели в крыше просыпался мелкий, как пыль, снег, способный проникать через что угодно, даже, кажется, через поры. Вздохнул — худо, когда возникают такие видения, пользы от них никакой, а в душу врезаются сильно. Потом наступает, какими-то медленными мелкими шажками надвигается пустота, и вот падаешь в неё, будто в глубокую, гулкую яму и не за что зацепиться, нечем эту пустоту заполнить.

В голову вдруг пришла неожиданная мысль: а не имеет ли всё это мёртвое, зубчатое, колченогое железо какое-нибудь отношение к ржавой, похожей на обезглавленное лошадиное тело, туше локомобиля, стоящей здесь же, за стенками сарая, а? Шурик выдохнул на руки пар, грея их, поёжился, прислушиваясь к бойцовскому свисту ветра за стенками: колготился ветер, разбойничал, свистел недобро, сдирая пригоршнями, а то и целыми охапками снег с земли, ухал, натыкаясь на твердь препятствий, — не хотелось Шурику выбираться из сарая. Тут хоть и холодно — так же холодно, как и на улице, но ветра, прошибающего насквозь, злого, всё-таки нет.

Шурик посмурнел, обнаружив в себе квелость — ой как не к месту это желание теплоты, сонного покоя, скоро потянет у мамкиной титьки погреться: не дело это для взрослого, считай, мужика, председателя колхоза, не дело… С силой вдавливая пальцы в кожу, провёл рукою по лицу — надо было выбираться наружу из этого чёртова промёрзлого сарая, прикинуть хотя бы на глаз, подойдёт, допустим, вон то тяжёлое, сохранившее тёмные следы солидола колесо к локомобилю или не подойдёт? На это худо-бедно сообразительности у председателя явно должно хватить.

Он вышел на улицу, напрягая мышцы и этим стараясь согреться — так, говорят, делают в мороз таёжники. Ветер с воем закружился около него, больно хлестанул по щекам, стараясь опрокинуть, завалить в сугроб — вот сверху накрыл целым возом снега, утопил с головой, загоготал радостно, считая, что прихлопнул человека, будто муху, но тот повозился, повозился немного и выпростался наружу, упрямо потащился вдоль стенки сарая дальше.

Увязая в снегу, чуть ли не по горло проваливаясь в жгучую серую крупу, Шурик попытался определить, понять по торчащим кронштейнам, шплинтам, уголкам, сильно ли раскурочен локомобиль, но разобраться было трудно — тут и сам изобретатель, верно, ничего бы не определил, — груда железа под снегом и есть груда железа.

Шура потряс пустой и звонкой, как старая прогоревшая кастрюля, головой: звон и пустота — это от голода, не ел сегодня с самого утра. От холода он совсем окостенел, оледенел на морозном ветру, — и всё же с трудом раздвинул синие упрямые губы:

— Ни ф-фига, завтра всё равно разберёмся!

Он твёрдо знал одно: этот мёртвый, не прижившийся в своё время в деревне локомобиль — ну что за машина, пыхтит, паром пуляет, отпугивает от себя воробьёв, кур и собак, короче, шума много, а проку почти никакого — этот агрегат надо во что бы то ни стало оживить. Если это удастся, с поддымниками, с ржаными караваями, — с хлебом, словом, будут колхознички, не удастся — придётся голодать. И ладно бы этот год — с нынешним годом всё ясно как божий день: из земли, из снега, из сена, застрявшего на полях, хлеба не испечёшь, а уж и следующая зима будет голодной — зубы на гвоздь за ненадобностью как пить дать вешать придётся.

Вот Шурик и прикинул… Ведь хлеб в район можно сдавать в первичном, так сказать, виде, необработанным — зерном, а можно и молотым — мукой. Причём муку даже охотнее принимают, чем зерно, — возиться не надо, молоть, тратить время, когда есть мучица — засыпай её в бадью и меси солдатам на обед душистые крутобокие караваи. И вот какая вещь — от помола ведь отруби остаются, они фронту, солдатам не нужны — не мука же! А эти отруби можно в дело пустить, смолоть их ещё раз и выпечь хлеб. Здесь, в голодном тылу! Настоящий, духмяный хлеб — не какой-нибудь «фанерный», что с опилками и с сеном пополам, а настоящий, вот ведь как!

Но для этого необходимо иметь мельницу — не кулаком же дробить твёрдые, как картечь, зёрна.

Вот у Шурика и зародился план; он словно лучик света в вечерней мгле, когда солнышко уже за землю ухнуло, а звёзды ещё не раскочегарили свои огни, прорезался. Даже теплее в морозный черствый вечер от этого лучика сделалось.

Утром, спозаранку, когда тьма ещё и не пожижела, Шурик привёл к сараю Вениамина, Юрку Чердакова, двух стариков — Петра Овчинникова и Елистрата Глазачева.

— Ну и для чего мы тут норы в снегу рыть будем? — сиплым, хмурым от недосыпа голосом спросил Елистрат Иваныч, дело его дедовское, спать бы ему и спать в это глухое буранное время, ан нет — ночи сплошь бессонные, гудят старые кости, ноют, прокалывает их холодом и болью, нет ни минуты покоя — случается, целыми ночами дед Елистрат Иваныч глаз сомкнуть не может, вот и хмур он, сиплоголос, под глазами — сизые морщинистые мешки, слезами до краев налитые, ткни в припухлость пальцем и солёная жижка прольётся. Проскрипел: — Баловство это — рытье твоё. Сусличья работа.

— Не баловство, дед Елистрат, — живо возразил Шурик, — под снегом локомобиль схоронен, откопать его надо, — тут он не выдержал взятого поначалу спокойного ровного тона, сорвался, зачастил, окутываясь густым паром, даваясь словами, плюща их, словно шоколадные конфеты, которые пробовал всего лишь один раз в жизни, до войны, мать из района, со слёта передовых колхозниц привозила — и, боясь, что деды, Юрка Чердаков и Вениамин пошлют его к этакой матери (так оно, кстати, и будет, если узнают, зачем ему локомобиль), пустился на военную хитрость: — Из района, военкоматовские товарищи запрос прислали. Говорят, за нашим колхозом локомобиль, и его надо немедленно сдать. Доставить в район. Фронту он понадобился, вот.

— Для каких же это целей, если не секрет? — недовольно пробурчал дед Елистрат.

— Видать, план кое-какой у военного командования на этот счёт имеется, — не замедлил встрять в разговор дед Петро. Похмыкал. Кажется, наступал момент, когда он деда Елистрата сможет подсечь: — Только вона, Елистрат, нас с тобой в известность не поставил. Вот генералы, вошь едреная, совсем от рук отбились, — тут в голосе старика Овчинникова прорезалось такое неприкрытое ехидство, что Елистрат Иваныч, собиравшийся было прикрикнуть на приятеля, застыл в изумлении, будто петух, которого куры погнали со двора, потом, поняв, в чём дело, растянул бледные старческие губы в слабой улыбке, перевёл взгляд на Шурика. Проскрипел:

— Она же ни на что не годится, машина эта. Куча ржавья, а не локомобиль. Навоз. Одни дыры и гниль.

— В военкомате сказали: если неисправен — починить надо. Кровь из носу! И сдать фронту.

— Кровь из носу, кровь из носу… — недовольно, не сходя с места, затопал ногами дед Елистрат. — А если этой кровянки уже нет, вся кончилась, тогда что? — Сипло втянул в себя воздух, в горле у него что-то заклокотало: хоть и крепкую стать имел дед Елистрат, прочно был срублен, а годы брали своё. — И специалистов среди нас нету, никто эту локомобилю не знает. Он, что ли, будет чинить? — дед Елистрат ткнул в своего наперсника жёстким указательным пальнем, выставленным на манер пистолета. — Да он даже ложку, которой суп едят, починить не сумеет. Детскую игрушку от плуга ещё сможет отличить, а шуруп от лошади — нет.

— Насчёт шурупа — это ты зря, — укоризненно произнёс дед Петро, вздохнул печально: опять этот партизан на него нападает! Всё никак угомониться не может, тьфу! Хотел дед Петро разозлиться, да злости не было — растерял, растряс, израсходовал всю за долгие годы.

— Ладно, — смиряясь, махнул рукою дед Елистрат, стряхнул слёзы, собравшиеся в углах глаз, — раз для фронта, то будем раскапывать локомобилю.

Позвали еще ребят из школы на подмогу, но откопали локомобиль лишь к вечеру. Агрегат этот хоть и ржав был, сплошь в коросте, а свищей и дыр, однако, не имел — корпус целый. И погорелостей нет. У Шурика — вот ведь! — надежда затеплилась. Ломами, слегами, подкладывая под бокастую чугунную тяжесть деревянные катки, дружно ухая и роняя на снег пот, передвинули «локомобилю» в сарай, в затишье стен, где от толкотни народа, от тесноты враз потеплело, сделалось веселей, всхлипы, свист ветра стали не так страшны.

«Коллектив есть коллектив. Вместе, верно, даже умирать не страшно», — думал растроганный Шурик, открывая для себя эту старую истину. Заморгал благодарно.

— Спасибо вам, мужики, — неторопливо покашляв в кулак, взрослым тоном произнёс он. В полумраке сарая, едва освещённого лампой-семилинейкой, никто не заметил, как дрожат губы у председателя, а глаза поблескивают мокро.

— Какое там спасибо, — отмахнулся от него дед Елистрат, — раз нужно для фронта. Теперь вот надо эту дуру к жизни возвернуть, а как возвертывать её — одному ляху и известно, — вздохнул тоскливо, протяжно. — Мастака бы сюда, спецьялиста, он живо б раскумекал, что к чему, и нам бы подсказал.

— Делать нечего, надо попробовать самим. А вдруг справимся, а? — Шурик почему-то уверен был, что деды с этим делом обязательно совладают.

— Попробовать несложно. А если пупок развяжется? — дед Елистрат хмыкнул.

— Завяжем, — отозвался Шурик.

Перво-наперво очистили корпус локомобиля: вначале жиденько смочили керосином, чтоб он отъел коросту — керосина было мало, поэтому экономили, тряпкой по чуть-чуть втирали в металл, затем конскими скребками прошлись, потом начисто вымыли, дотошно проверили каждый сантиметр корпуса, с огнём облазили: не проржавел ли где металл, не то ведь малая порина — свищ неприметный — потом насмарку всю работу пустят. Когда убедились, что корпус цел, начали прилаживать недостающие детали. Из тех, что были свалены грудой в сарае. На первый взгляд, конечно, смешно звучит: «прилаживать детали» — это что же, крепить их, куда какая железяка подойдёт? А? Что ж тогда в итоге получится? Опять та же груда железа, только очищенная от ржави, с «примкнутыми» колёсами и завёрнутыми гайками? Так? Дед Елистрат Глазачев, когда Вениамин поддел его на этот счёт, ухмыльнулся, сузил хитро глаза: Венька ещё под стол пешком ходил, макушкой за нижнюю планку даже не задевал, когда он, Елистрат Иваныч, уже был приставлен после коллективизации к этой машине. Как бывший красный партизан. Хоть и не механиком был приставлен, а простым работягой, и не петрил вроде бы в многомудрой технике — механиком работал другой, — а все же вприглядку, где прямым взором, где искоса поднаторел в ремонте организма огнедышащей машины, «локомобили» этой. На случай, если механик врагом трудового крестьянства окажется, Елистрат был бдителен; выведав что к чему, научился управлять агрегатом сам, без посторонней подсказки.

Впоследствии механик действительно врагом оказался, был он из бывших беляков, у самого Колчака служил, глаз плутоватый, бегающий имел, всё норовил вред какой-нибудь принести: поджог учинить или зерно керосином облить, и, когда его накрыли, будто курицу плётушкой, увезли куда надо, Елистрат Глазачев остался один при локомобиле.

— Ничо, Веня, прорвёмся. Так, кажись, пацанва выражается, — проскрипел дед Елистрат. — От нашего вмешательства локомобиля хуже того, чем она была, не станет.

— А что, — Вениамин растянул рот в улыбке, — главное сейчас к голове задницу приладить, чтоб болты с гайками совпали. Остальное обойдётся.

— Не боись, родимый, если потребуется — совпадут, — продолжал скрипеть миролюбивым тоном дед Елистрат, цепко отстреливая взглядом нужную деталь, лежащую на полу, безошибочно хватая её. Он часто нагибался, ощупывал руками то одну железяку, то другую, кряхтел и стонал; подзабыл всё-таки многое — жизнь локомобиля оказалась тогда недолгой: вскоре из МТС поступил трактор с приводом, заменил локомобиль, и Елистрат Глазачев перешёл работать на другую должность. Бормотал про себя: — Не первый год авось замужем — привинтим, приладим голову к заднице, всё совпадает. Тем более, фронт этого требует.

Напрягался лицом дед Елистрат Иваныч, бледнел, окроплялся искристым потом, подолгу стоя у лампы-семилинейки, глядя на мёртвую тушу «локомобили», соображая, что к чему, и все, кто находился рядом, уважительно затихал: дед Петро, Вениамин, Юрка Чердаков. Потом, комкая тряпку в руках, подходил Елистрат Иваныч к груде железяк, выдёргивал из неё маховик, приставлял к туловищу локомобиля, морщась, пытался вспомнить, тут этот маховик обретался ранее или же в другом месте, кивал коротко головой: эту деталь можно прикручивать, ребята. Это было похоже на поиск оброненной булавки во тьме. И смешно, и грустно, конечно, это, — но другого не дано было. Раз фронту потребовалась «локомобиля», значит, механизм надо было восстановить.

Расступалась, делалась жидкой и прозрачной в слабом свете семилинейки тьма, радужным паром обволакивались люди, одолевая студь. Костёр бы на полу сарая разложить, чтоб согреться, да нельзя: и себя, и сарай, и «локомобилю» сжечь можно, — нельзя, да и нечего палить в костре, дрова в деревне — вещь такая же дорогая и нужная, как и хлеб. Каждое полено на счету. Сопели натужно, толкались, изредка переругивались — возрождали локомобиль, будь он неладен, старались, не зная ещё о Шуркиной хитрости.

— Ну как, не требует ещё военкомат локомобилю? — спрашивал дед Елистрат Иваныч, перепачканный ржавью и мазутом, где-то на третий или четвёртый день работы.

— А чего требовать, если машина не готова? — отвечал Шурик. — Когда будет собрана, когда опробуем — тогда и отвезём. Я с военкоматом так договорился.

— Верно. Дырявое железо незачем на фронт отправлять.

Наконец наступил момент, когда локомобиль поставили на колёса — они тут же, в сарае, были — выкатили наружу и заправили поддон «топкой». «Топкой» в Никитовке называли всё, что способно было гореть — и древесные корчаги, и коренья, и бурый уголь, свой же, сибирский, до войны приходивший из-под Кемерова, и драгоценно блестящий, жаркий антрацит, что привозили из краёв далёких, в которых немец ныне хозяйничает, и торф, и горючий камень-сланец, и сосновые, осиновые, ольховые поленья, и сухие коровьи лепёшки — всё это давало тепло и называлось коротко: «топка».

— Ну, Господи, благослови… — зашевелил бледными, мокрыми губами дед Елистрат, поджигая «топку», суетно, спеша, пробормотал какую-то непонятную молитву, в которой несколько раз повторились слова «не выдай», этими же словами и закончил, уже громко: — Не выдай! Меня не выдай! — Добавил ласково, нежно, вкладывая всю свою душу, весь запал в то, что произносил: — Родимая! — словно бы «локомобиля» его была живым существом.

Все затихли. Только Шурик не выдержал, вздохнул по-сиротски загнанно. Дед Елистрат Иваныч уловил сырой плаксивый вздох, посмотрел на Шурика вскользь. Подбодрил, по-своему поняв его:

— Ты военкомата не боись. Если агрегат сейчас откажет, всем миром в район пойдём выручать тебя! В обиду не дадим, понял?

Шурик благодарно кивнул в ответ. Ему самому начало казаться, что разговоры насчёт военкомата и «мобилизации» локомобиля на фронт — правда, а не выдумка — велено, мол, свыше, команда есть такая, а раз есть команда — значит, надо выполнять.

В тяжёлом, дочиста выскобленном нутре «локомобили», как в животе некоего доисторического чудища, что-то шевельнулось недовольно, всхрипнуло коротко, ожила машина, ожила, родимая!

По лицу деда Елистрата тёк едкий горячий пот, больно щипал кожу, вышибал слёзную жижку из сизых морщинистых мешочков, дед кривился, моргал глазами, но от «локомобили» не отрывался, держал руки на рычагах управления и, выпростав из-под старой меховой шапчонки хрящеватое красное ухо, сторожко прислушивался к тому, что творится в чугунном чреве подопечного механизма.

— Тс-с-с, — притиснул пальцы к бороде дед Петро, завороженно глядя на своего бранчливого приятеля, — ему показалось, что кто-то шумит, мешает Елистрату Иванычу вникать в гуд пламени, запаленного в чреве «локомобили».

Был вечер, по тёмным вымороженным сугробам, наметенным у боков сарая, задвигались, запрыгали гибкие призрачные тени, накрывая сгрудившихся невдалеке баб.

Все молчали. Бормотание и хрипы в локомобильном чреве сделались громче, отрывистей. Но никто не сдвинулся с места, все так же молча продолжали стоять на своих местах, зачарованно глядя, будто людей околдовала нечистая сила, принудила это сделать, — на жилистые, испятнанные машинной грязью руки деда Елистрата, на его обмокренное словно дед только что вывалился из бани лицо. Несмотря на холод, деду Елистрату было жарко. Губы на Елистратовом лице зашевелились, запрыгали произвольно, сами по себе, глаза сжались в крохотные слезящиеся прорези, и дед неожиданно резво, будто молодой козёл, боднув головою воздух, решительным коротким движением нажал на рычаги.

В локомобильном нутре что-то взвыло возмущённо, из трубы повалил чёрный слепящий дым — он и раньше валил из железного сапога, приклёпанного к туловищу «локомобили», но не так густо и не был таким едким. Снесённый ветром, который, похоже, сторожил именно этот момент, дым погрузил людей в свою вязкую черноту, обволок их, вытемнил лица.

«Гха, гха, гха!» — закашлялся дед Петро и, мотая головой, кинулся прочь, но тут же угодил в сугроб. Не в силах выбраться, завяз в нём. Дым не отступился — деда Петра, как и остальных, снова накрыло сажевое одеяло, окутало с головой. Дедовы валенки, вылезающие из-под кромки дымного одеяла, задёргались, застучали друг о друга. Вой в локомобильном нутре тем временем перешёл в визг — словно бы борова охолащивали тупым ножом, — тяжёлая чугунная шестерня, глубоко насаженная на ось, — а ось вдета в боковину локомобиля, — вдруг, кряхтя, провернулась на миллиметр всего, потом одолела другой миллиметр, третий, затем начала медленно, словно бы заспанно, нехотя вращаться. Убыстрила свой ход и, скрипя, вихляя, вдруг закрутилась быстро, лихо, во всю свою железную прыть.

— Всё, председатель, — дед Елистрат повернулся к Шурику Ермакову, — можешь принимать работу и отправлять локомобилю на фронт. Докладай военкомату!

— Спасибо, Елистрат Иванович, — спотыкаясь не то чтобы на каждом слове, а на звуке каждом, проговорил Шурик, — огромнейшее спасибо! И вам, — он повернулся к глазачевскому наперснику старику Овчинникову, к Вениамину и Юрке Чердакову, растроганно прижал руку к груди, — и вам большое спасибо.

— Чего там! — махнул рукою бывалый дед Петро. Юрка Чердаков и Вениамин промолчали.

В колхозе имелась крупорушка. Правда, её надо было немного переделать, и тогда она бы за милую душу мельчила, растирала твёрдые зерна пшеницы и ржи. Была и собственно мельница, передвижной сарай на колёсах — неисправная, как уже знал Шурик, мукомолка. Но исправить её было делом, в общем-то, несложным, её устройство куда проще парового агрегата. Агрегат, вон как визжит! Чёртова машина. Пыхает паром, старается. Как вот только сознаться насчёт военкомата?

Небо почернело, пригнулось к земле, обвисло, вспученным пузом за дома начало цепляться. Непогода, видать, надолго поселилась в здешних местах.

Назавтра Шурик встретил деда Елистрата, по обыкновению хмурого, невыспавшегося — опять ломота всю ночь покоя старику не давала, — со слезящимися глазами, непрочно стоящего на ногах: кости отказывались держать сухое ослабшее тело Елистрата Иваныча. На приветствие Шурика он молча наклонил голову, стёр слёзы с глаз.

— Елистрат Иванович, хочу повиниться перед вами, — начал Шурик неловко, глядя себе под ноги.

— Не винись — сам всё знаю, — скрипнул по-коростелиному дед Елистрат Иваныч, — ещё вчера вечером догадался. Только скажи мне, честно скажи — зачем ты это сделал, а? Обман весь зачем, а?

Шурка торопливо рассказал о своём плане с помолом зерна для фронта и остатками отрубей для себя, для Никитовки.

— Понятно, — по-прежнему без особого восторга проскрипел Елистрат Иваныч. — Но к локомобилю ж ещё и мукомолка нужна.

— Мукомолка у нас есть, вы сами знаете. Неисправная только. Исправить её — опять Христом Богом просить буду вас. Возьмитесь за это, а? Деда Елистрат?

Старик Глазачев пожевал задумчиво губами, словно бы сомневаясь в чём-то, — а в чём сомневаться-то? Ясно ведь всё как Божий день — некому больше браться, тут сомнения прочь — вытянет он это дело, обязан вытянуть.

— Ладно-ть, — пробормотал дед Елистрат наконец, — для начала надо хоть посмотреть, что от мельничишки той осталось. Дыры небось?

— Нет, вроде бы цела мукомолка, я смотрел.

— Специялист! — в груди деда Елистрата что-то рыкнуло. — Покумекать, мозгой пошевелить надо, чтоб осечки не было, — скрипел дед Елистрат Иваныч недовольно, морща печёный, в коричневых старческих крапинах лоб, стирая солёные мутные капли с глаз — и, словно бы стесняясь их, отворачивался в сторону, стряхивал на снег, крякал досадливо.

Похрумкивая катанками по снегу, дед Елистрат Иваныч побрёл дальше по своим делам, пошатываясь из стороны в сторону, бормоча что-то про себя, окутываясь слабым парком.

Всё вроде бы хорошо складывалось, всё образовывалось — если не в этот год, так в следующий деревня с хлебом будет. И запахнет тогда печёным китом в домах, ей-ей запахнет.

И хуторе Крапивном, это в пятнадцати километрах от Никитовки, у деда Елистрата дочка Елена жила. С внучкой, тоже Еленой. Елена-младшая в лютые морозы лёгкие застудила, свалилась в страшном бредовом жару, никак не могла в себя, в сознание прийти — маялась, разметавшись в потной постели, уже несколько дней находясь между небом и землей, меж светом тем и светом этим.

Дед Елистрат, когда ему сообщили о беде, собрал мешочек трав, которые должны были Ленке помочь, раскопал спрятанную далеко поллитровую банку меда, которую, даже умирая от голода, всё равно для себя не использовал бы, накормил лошадь соломой, снятой с крыши, добавил туда несколько мёрзлых картофелин, сел в сани и уехал в Крапивный. Там он пробыл три дня, просидев всё время у Ленкиной постели, привел её в чувство, вернул с того света и, когда внучке стало малость полегче, засобирался назад. За окном уже было довольно спокойно, лишь ветер изредка поднимал у крыльца снеговые хвосты и медленно опускал их на землю.

И все же Елена Елистратовна забеспокоилась:

— Куда, папаня?

— Как куда? — проскрипел тот, посмотрел в горницу, где лежала Ленка. — Счас дело у ей на поправку пойдёт, так что ты не тревожься. Бельё почаще меняй, потому что болезнь вместе с потом выходит, чаем с медом пои. И эту вот траву вари, — он ткнул пальцами в мешочек, — пить давай по полстакана. Утром полстакана, днём полстакана и вечером столько же. Дня через три Ленка ходить уже будет.

— Всё понятно, понятно, — Елена Елистратовна слабо улыбнулась отцу, — сделаю как надо, не беспокойся. Вот только куда ты собрался?

— Домой, Лен, надо. Обязательно нужно мне в деревне быть. Я там локомобилю починил, а за нею мукомолку, вроде б работают они, но лях их знает, как дальше себя поведут. Нужно отладить до конца. Чтоб всё чин чинарём. Но денька через четыре, когда внучка на ноги встанет, я снова приеду, ещё трав привезу. Чтоб окончательно болезнь подрезать.

— Вечер же на дворе, — не отступала от своего Елена Елистратовна.

— Ну и что? Пятнадцать километров для хорошего коня, да для такого седока, как я, — дед Елистрат глянул в угол, где под рушником мерцали латунным окладом иконы, потом похлопал себя рукою по груди, — это ж раз плюнуть! Нуль без палочки. Вмиг мы этот нуль одолеем.

Дед Елистрат запряг лошадь, поправил солому, кучкой сбившуюся в санях, завалился на спину, лихо гикнул, вспомнив старое время, когда был молодым и на лошадях гонял со скоростью ветра, щёлкнул кнутом, будто из пистолета, и укатил.

В Никитовке в тот вечер он не объявился. Не объявился и утром следующего дня. Связь между деревней и хутором слабая, а если быть точнее — связи никакой, один лишь беспроволочный телеграф, так что бравого деда Елистрата не сразу и хватились.

А когда хватились, Шурик снарядил сани, взял с собою деда Петра, Юрку Чердакова, почтаря Козырева, прихватил дома одностволку, оставшуюся от отца и с той поры тщательно хранимую словно это была святая реликвия, так что ружьё находилось в порядке, хоть сейчас с ним на охоту, — и выехал из деревни.

Ветер то стихал, увядая совсем, сходя на нет, то вдруг вспыхивал с обычной силой, быстро набирая крепость, и тогда с земли поднимался мутный колючий снег, устремлялся к облакам, стегал по лицу — даже лошадь воротила от него морду в сторону и сбивалась с едва приметной твердины дороги, но Шурик решительно дергал вожжи, поправлял, лошадь делала усталый рывок, норовя вырваться из оглобель, снег накрывал её чуть ли не целиком — виднелась в такие минуты лишь неясная шевелящаяся глыба, заиндевевшая, совсем на лошадь не похожая, — но оглобли были крепкими, Шурикова рука тоже, и сани продолжали двигаться к хутору Крапивному.

Никаких разговоров о цели поездки Шурик со своими спутниками не вёл — и так всё было понятно. Молчание было тревожным и напряжённым: каждому почему-то мнилось самое худшее. Дед Петро крутил головой, по самые глаза укутанный мягким шарфом-самовязом. Петро втихую, тайком от извечного друга-недруга деда Елистрата, занимался делом совсем немужицким: вязал шарфы, варежки, носки и, надо признаться, неплохо подрабатывал на этом. Самовязы его были известны в деревне. Почтарь Козырев, обычно шумный, разговорчивый, тоже молчал, щуря красноватые, в кровяных прожилках глазки, тщетно стараясь разглядеть, нет ли чего подозрительного в намётах снега, в ветряной мути, не увидит ли он где-нибудь задок засыпанных саней или хотя бы знакомую Елистратову рукавицу, либо выпроставшуюся наружу полу одежды.

— Снегу-тоть, снегу, — шмыгнув носом, проговорил дед Петро. Отёр варежками-самовязами глаза и, увидев, что Шурик напрягся спиной, понял, о чём тот подумал, произнёс успокоительно: — Но уже ненадолго это, — затем, увлечённый собственной мыслью, желанием утешить председателя, продолжил с неожиданным воодушевлением: — Скоро ветер должон отпустить, уйдут все ветра в Казахстан, в тамошние степи, и тогда можно будет корм в скирдах забрать. И мороз должон отпустить, не может он долго держаться.

— Ты лучше по сторонам смотри, разговоры на потом оставь, — не выдержав, предупредил Козырев. — Дело сделаем, вот тогда и поговорим.

Дед Петро хотел возразить, но не нашёл что, и лишь слабо махнул рукой, вобрал поглубже голову в шарф, в воротник.

Нет, ничего они не увидели по дороге в хутор, где жила Елистратова дочь, — ни задка саней, ни рукавицы, выковырнутой из сугроба ветром, ни кнута, ни обрывка вожжей, ни лошадиного костяка. Из Крапивного выехали на двух санях, прочесали всю дорогу до Никитовки — ничего и никого. Пусто. Дед Елистрат Иваныч как сквозь землю провалился.

Зимние дни коротки, словно вздох. Едва рассветет, как снова темнеть начинает, прошло ещё немного времени, и снеговая муть неожиданно обрела синюю вязкость, глубину, дорога исчезла, растворясь в предночной теми, и продолжать поиски деда Елистрата было рискованно, пришлось отложить.

— Видать, смолотили моего кореша волки, — грустным голосом заключил дед Петро.

— Ох и язык у тебя, оторвать мало, — замахал почтарь Козырев. — Свят-свят-свят! Какие тут волки? Откель?

Козырев каждый день ездил в райцентр за почтой и тоже, если волки тут объявились, мог видеть их… А раз не видел — значит, никаких волков тут нет.

— Как откель? — не принял козыревских возражений дед Петро. — Из степей, с юга. Оттель пришли, гады. Там-то их, всё равно, что фрицев под Москвой. Только фрицам голову свернули, а эти еще непобитые. А потом, волки — это ж у нас же впервой. Когда Гражданская шла, их тут видимо-невидимо было. Как клопов.

Шурик лишь краем уха слушал разговор стариков, он ещё надеялся хоть что-то найти, но, увы, — кругом пусто, снег да снег. И всё. Никаких следов, ничего от деда Елистрата не осталось. Насчёт волков дед Петро, может быть, прав — у Шурика даже холод по груди пробегал, нехорошо сдавило горло, — Ермаков о том и сам догадывался, потому-то и взял с собою отцовскую одностволку и держал на всякий случай её наготове, забив в казенник патрон с крупным жаканом, каким не только волка, а, кажется, и танк сшибить можно.

Единственный, кто не проронил за всю дорогу и слова, был Юрка Чердаков. После той стычки у правления он больше не задирался, вел себя смирно, хотя в глаза Шурику не смотрел, отводил взгляд в сторону. Присмирел и Вениамин. Но надолго ли хватит этой смирности, Шурик не знал. Хотя недавний ремонт локомобиля и мукомолки вроде бы их примирил. А с другой стороны, вполне возможно, что всё повторится.

— И знаете, — не унимался дед Петро, талдычил и талдычил, борясь с холодом, ветром, ознобом, — случалось в наших краях — в ту пору ещё, в Гражданскую, давно, — что волки людей задирали.

— Как это задирали?

— А так. Одни скелеты обглоданные потом находили.

Почтарь оглянулся на сани, ехавшие сзади, шикнул на деда Петра:

— Вот что! Сзади Елистратова дочка едет, вон! И ты это самое. Кончай при ей про это…

— А рази она слышит?

— Всё равно, слышит или нет — завяжи рот, — пробормотал с угрозой Козырев и, увидев, что дед Петро умолк, погрузился в невесёлую думу: мало того, что из своих поездок в райцентр он людям горькие вести доставляет — похоронки идут одна за другой, всё время в Никитовке какая-нибудь баба воет, так теперь ещё, выходит, и ездить опасно стало, раз волки объявились.

Он передёрнулся, неожиданно представив, как на его почтарский возок нападают худые желтоглазые звери со слюнявыми алчными мордами, впиваются клыками в плечи, в руки, в горло, рвут тело, с разбегу прыгают на спину обезумевшей лошади, сбивают её с ног, и она ржёт тоскливо, предсмертно, окропляя кровью снег. Козырев покрутил головой, сбрасывая с себя наваждение — тьфу, чёрт, блазнятся страхи всякие! Ружьё с собою теперь брать надо, — на вооружённого человека волки обычно не нападают, запах горелого ствола они издали чуют, боятся.

— Слышь, председатель, а у тебя другого ружья нет? — осторожно, стараясь, чтобы никто больше не услышал, спросил почтарь.

— Зачем второе-то? У меня и это надёжное.

— Да я на иную тему гутарю. Запасное я имею в виду. Запасное ружьё у тебя есть?

— Во-о! — встрепенулся дед Петро. — Значит, поверил в мой сказ? А? Ладно, я тебе дам ружьё, — милостиво закончил дед Петро. — Есть пиш-шаль у меня. Продуктов мне за это из райцентра привезёшь.

— Какие там продукты? В райцентре так же голодно, как и здесь.

— А вот какие будут, такие и привезёшь.

— Никаких там нет. Если только варёная бумага, — вздохнул почтарь Козырев, — да пряники из фанеры. Продукт такой, что заворот кишок запросто может стрястись.

«Ничего, ничего-о-о, — думал Шурик, оглядывая засиненную пустую обочину, — скоро мукомолку пустим в дело и ту малость хлеба, что ещё не вывезена на фронт, провернём через машину, вот так. Воспрянем тогда, деды, духом, поедим малость. Ничего-о-о, деды».

Лошадь вдруг захрапела, задирая голову, Шурик вгляделся в синие хлесткие космы снега впереди, различил в них жёлтые тусклые огоньки, и у него сразу остановилось, заныло сердце: волки! Но это были не волки, это мерцала подслеповатыми огоньками керосиновых ламп Никитовка.

Дед Петро молодое воодушевление чувствовал недаром — через полторы недели морозы сдали, и наступила оттепель, с капелью, густо посыпавшей с крыш, с торжествуемым криком ворон, в морозы прибившихся к человеческому жилью и затихших было, а сейчас воспрянувших духом, возобновивших свои разбойные полёты в поисках пищи. Потянулись стаи этих страшноватых птиц прочь из деревни.

На огромную стаю ворон, собравшуюся в поле, люди и обратили внимание.

Когда Шурик поехал туда, то обнаружил целёхонькие сани, порванную одежду деда Елистрата, мятую старую шапку с оторванные козырьком и вперемежку конские и человеческие кости.

Снизу, из-под грудной клетки, поднялся застойный тяжёлый комок, обварил жаром горло, заставил жёстко и сильно забиться сердце. Эх, дед Елистрат Иваныч, дед Елистрат! Как же это так? Шурик, окорачивая слёзы, покрутил головой. Значит, точно, — волки, они, гады… Их работа. Шурик не удержался, сглотнул слёзы. Всё, факт налицо — в никитовской округе появились волчьи стаи, мотай это на ус, председатель.

Как бороться с волками, Шурик не знал, но после похорон деда Елистрата наказал всем строго-настрого, в правлении даже бумаги вывесил: людям в одиночку из Никитовки не выезжать, за скотом следить пуще глаза и, не дай, бог, если какая корова погибнет, — виновному потом будет тяжко жить на белом свете. Предупреждение было серьёзным — Шурик, этот пацан, мальчишка, показывал свой далеко не мальчишеский характер, вот ведь как.

Затихла спрятанная в степных снегах деревенька Никитовка, притаилась в ожидании весны.

В конце марта, с юга, из степных далей в Никитовку принеслись тёплые ветры, стремительные, бесшабашные, радостные, рождающие в душе какую-то странную лёгкость. Плотный зимний снег начал проседать, покрываться норами, усыхать, будто старый сыр, буквально на глазах, воробьи из забитых сирых комочков, отчаянных борцов со стужей, превратились в громкоголосых нахалов, пристающих к людям, требующих чего-нибудь поесть — хлеба малость иль картошки, а ещё лучше — зерна, деревенские дома прямо-таки помолодели, начали поблескивать чистыми стеклами окон, облупленными, но ещё яркими наличниками, с крыш густо посыпалась на землю капель, прожигая снег до самой травы, — во многих местах зелёной, молодой, сохранившейся с осени.

Вслед за тёплыми ветрами пришла в Никитовку из степей и сама весна. Люди, встречаясь друг с другом, невольно растягивали губы в улыбке, радовались — вот и ещё одну зиму одолели, а вместе с нею — всё недоброе, чуждое человеческой душе, что уготовили им холода, напасти военной поры.

И если ещё неделю назад лето с его тёплыми зорями, рыбной ловлей в озерах, ночными кострами и топотом уносящихся в степную глубь табунов было лишь видением из сна, то сейчас оно становилось явью.

Забот у Шурика прибавилось. Не за горами была пахота. Как справляться с ней, Шурик ещё не знал: ведь трактора позабирал фронт, и если МТС выделит хоть один колёсник ХТЗ, то это будет большой удачей, везеньем, счастьем, если же не выделит, то придётся пахать на лошадях («Хорошо, что не на коровах», — думал Шурик), за пахотой наступит черёд сева, когда зерно надо будет бросать в землю и молиться на него, чтобы взошло, проросло тугим и крепким, способным выстоять под напором ветра, дождя и шпарящего солнца ростком.

Однажды утром, когда Шурик сидел в правлении, бледный, с синевой под глазами, щёлкал на счётах, соображая, обойдётся он своим зерном или его надо будет просить в районе, в правление, громко топая катанками, с наваренной на подошвы автомобильной резиной, ввалился дед Петро, воинственно-мрачный, громко дышащий, с напряжёнными глазами, из которых, казалось, вот-вот посыпятся искры. В руке он держал дробовик, целил глазком ствола в председателя.

— Ты чего, дед? — немного опешив от чёрной холодности ружейного зрачка, спросил Шурик.

— Это мне вопрос надо прочегокать, чтоб ты ответил мне, а не я тебе, — неожиданно вскипел дед Петро, потряс дробовиком. — Ворон тут ловишь! Не посмотрю, что председатель, выдеру. Раскритикую!

— А ты случаем не… того? — Шурик поднёс было палец к виску, чтобы наглядно показать, в каком состоянии находится сейчас дед Петро, но сдержал себя — уж больно необычным было поведение деда. — Может, выпил? Иль белены какой-нибудь откушал, а?

Дед Петро навис над шуриковым столом, поманил его к себе пальцем.

— Ну-ка, ближе, ближе. Послухай, председатель, что я те скажу.

Шурик поморщился — не любил он такой таинственности, но к деду всё же придвинулся. Тот зашептал ему на ухо громко и визгливо, Шурик невольно улыбнулся: тоже, конспиратор, лях тебя задери — такой шёпот почище крика слышен.

— Нелады у нас в деревне, председатель.

— Что за нелады?

— Дезертир в Никитовке объявился.

— Ты чего мелешь, деда? — голос у Шурика неожиданно сделался тонким, и он даже привстал. — Быть того не может!

— А вот и может! — дед Петро яростно потряс бородой. — У Таньки Глазачевой он обретается.

Шурик решительно встал, лицо его отвердело, под бледной кожей напряглись желваки. Пощурил глаза:

— В арбалете твоём, дед Петро, патрон имеется? Ежели стрелять придётся — выстрелит?

— Будь спокоен — ещё как. С небес вода от грохота посыпется. Дождь будет.

— Дождь — это лишнее, дед. А если у дезертира автомат? Нас тогда твоя пукалка не спасёт.

На это дед Петро не нашёл, что ответить, он только вздёрнул вверх свободную руку, помахал кулаком, шипя яростно:

— Ну, Та-анька, ну, профура!

— Кто же эт-то может быть, а? Дезертир, спрашиваю, кто? — Шурик ударил ладонью по столу, поморщился, растёр пальцами ушибленную мякоть. — И из района нам ничего не сообщили. Может, он не наш? Если б наш — из НКВД обязательно знать бы дали.

— Ещё чего не хватало — на-аш, — проворчал дед Петро недовольно, — в Никитовке дезертиры не водятся. А этот, он из пришлых. Танька его юбкой в степу, видать, накрыла, к себе привела.

— Ладно, чего гадать на воде… Пошли! — скомандовал Шурик, первым нырнул в тёмные сенцы правления, оттуда — на улицу. Дед, держа дробовик перед собою наготове, — следом.

В доме Татьяны Глазачевой было тихо, но эта тишина показалась деду Петру такой знакомой, что он невольно сравнил её с зубной болью, — боевой пыл его заметно увял, и дед Петро с неожиданной тоской подумал: «Дезертира могли бы взять и другие, что помоложе меня. Не то ведь супостат шарахнет сейчас из автомата, о котором Шурёнок предупреждал, и тогда одна дорога останется — на небеса. Прямиком. С-святая Дева Богородица», — запрыгали у него губы, и дед Петро, не в силах сдерживаться, повозил кулаком по глазам, стирая выкатившиеся из-под век слёзы.

Шурик, прислонившись к углу дома, огляделся — ему надо было понять, есть ли другие подходы к Татьяниному дому, не обнаружится ли где протоптанная стёжка, по которой сподручно будет уйти дезертиру — но нет, ничего такого, что могло бы заинтересовать Шурика, не было. Дед Петро, уткнувшись бородою в Шуриково плечо, стоял сзади, сникший, как муха в дождь.

— Давай свой арбалет, — прошептал Шурик.

Дед Петро послушно отдал Шурику дробовик. Тот почти беззвучно переломил ствол, осмотрел пятку патрона, определяя годность, не покрыт ли капсюль зелёными разводами старости, не пробило ли где его, успокоенно захлопнул ствол, прошептал тихо, почти не разжимая губ:

— Ну, с Богом, дед! Будем брать твоего дезертира.

— Почему это моего? — недовольно шевельнул губами дед Петро.

Вошли в сенцы, просторные, чистые, в которых всё стояло на своём месте — умела Татьяна Глазачева блюсти чистоту, ничего не скажешь, умела — пахло сухими травами, землёй, степью и хвоей. Шурик повёл стволом ружья по углам: не сидит ли где-нибудь там этот тарантул, гриб поганый, нелюдь, сбежавший с фронта? В сенцах было пусто.

Приблизившись к двери, Шурик прислушался, стараясь уловить шорохи, возню в доме, бросил мимолетный косой взгляд на притихшего деда: не слышит ли тот какие-нибудь подозрительные звуки — дед Петро в ответ отрицательно покачал головой, — тогда на Шуриковом лице проступило жёсткое выражение, он коротким цепким движением ухватился за скобу, дернул на себя дверь, просунул в проём ружьё.

Слева в Татьянином доме располагалась затенённая каморка с крохотным слюдяным оконцем, совсем не дающим света, справа стоял стол, обнесённый с трёх сторон скамейками, прочно врытыми в земляной пол, — это была кухня, обеденное помещение, чистая же комната, или, говоря языком блюстителей местного этикета, — «зала», находилась за фанерной перегородкой, оклеенной цветными картинками, выдернутыми из журналов («Журнальчики-то довоенные, в тридцать девятом году ещё были выпущены», — отметил Шурик, увидев две или три знакомых иллюстрации, — а потом, он знал: в тридцать девятом Татьяна в своей хате ремонт делала, тогда стены и обклеила), здесь было несколько изображений Сталина в кителе с отложным воротником, внимательно и устало глядящего перед собой. Бросив взор на Сталина, Шурик неожиданно ощутил в себе робость, потом покрутил головою, одолевая сомнения: «Ну совсем дохляком стал, ровно дед Петро. Ай-ай-ай! С такой смелостью только носки вязать. Что храбрый дед втихаря и делает».

— Эт-то что за шум? — послышался голос Татьяны Глазачевой.

— Свои, — невнятно пробормотал Шурик и, окончательно одолевая в себе квелость, быстрыми шагами пересёк земляной пол «чёрной» комнаты, заглянул в «залу» и поперхнулся от горячего твёрдого тычка, возникшего в горле. На кровати, в одной короткой холщовой рубашке, едва прикрывавшей голые ноги, лежала Татьяна, рядом с нею, уткнувшись носом в гладкокожее нежное Татьянино плечо, спал мускулистый белотелый парень с соломенным чубом, зачёсанным набок. Чуб этот отрос настолько, что закрывал парню весь висок и спадал на щёку. На парне были голубоватые от синьки кальсоны, большие ступни обтянуты шерстяными носками, очень похожими на самовязы деда Петра. Вполне возможно, что Татьяна их у деда и купила.

— А-а-а, председатель пожаловал, — долгим свистящим шёпотом произнесла Татьяна Глазачева, в ту же минуту чубатый парень шевельнулся, рывком сел на постели. И глазах — настороженность, недоброта. Он сунулся было рукою под подушку, но Шурик вскинул дробовик.

— А ну, руки! — выкрикнул он звонко, с мальчишеским надрывом. — Р-руки-и! — Увидев, что парень отпрянул от подушки и опасно сузил глаза, прокричал ещё более громко, подбадривая самого себя: — Давай-ка, «хенде хох!» а ну, руки в гору! Подымай! Дезертир?

— Да какой он тебе дезертир? — Татьяна свесила ноги с постели, ступила ими на пол, стараясь попасть в старые матерчатые тапки. — Чумовой ты, председатель! Это не дезертир, а Федякин, что на станции работал, воду нам давал, помнишь?

— Ё-мое, — подпрыгнул дед Петро за Шуриковой спиной. — Действительно, Федякин, специалист по дамскому вопросу!

— Руки! — снова выкрикнул Шурик, увидев, как Федякин за Татьяниной спиной снова потянулся к подушке. Скомандовал: — Ну-ка, отсядь в сторону. Живо!

Федякин, прижимая локти к бокам, пересел на край кровати, «в ноги».

— Дед, проверь, что у него там под подушкой. Пистолет?

Опасливо отворачивая лицо в сторону, дед Петро выдвинулся из-за Шуриковой спины и бочком, бочком, стараясь не дышать и одновременно кося глазами на голые Татьянины колени, приблизился к кровати.

— Хороши ножки, дед Петро? — неожиданно спросила Татьяна, заголила свои ноги чуть ли не до бёдер, стрельнула чёрно-синими глазами в деда, засмеялась нервно. — Только бабке об этих ножках не рассказывай — из дома выгонит.

— Тьфу! Не боись, не выгонет. Ну, профура… — дед Петро запустил руку под подушку и вдруг торжествующе закричал: — Есть! Есть орудья!

Дезертир шевельнулся, и Шурик, чувствуя, как немеет указательный палец, лежащий на тугом курке дробовика, предупредил Федякина жёстко:

— Не балуй! Ежели рыпнешься — весь заряд в тебя всажу. Понял?

Выражение торжества на дедовом лице сменилось разочарованностью, даже растерянностью — он вытащил из-под подушки не пистолет, как ожидал, а короткий, но довольно увесистый нож с наборной рукоятью. Подбросил его на ладони.

— Немецкий. С тяжёлым лезвием. Понял, председатель, для чего лезвие тяжёлое, много тяжелее ручки, а? Чтоб кидать в грудь было удобно. Как ни швырнешь его — он всё равно в грудь острием вонзится. Арифметика у этого ножа такая.

— Собирайся! — сказал Шурик Федякину.

— Куда? — ровным, лишённым какого-либо цвета голосом спросил тот.

— В район, в НКВД. Там решат, куда…

— Не пущу, — вдруг тихо произнесла Татьяна, — он не дезертир, он после госпиталя. — Поднялась. — Чего, неужто в бабу стрелять будешь? Я ведь на тебя, родименький, сейчас пойду? Выстрелишь?

— Выстрелю, — тихо и твёрдо проговорил Шурик.

Татьяна поняла — действительно выстрелит, хотела что-то сказать, но не смогла, снова села на постель, плотно сжала гладкие голые коленки.

Федякинские брюки висели на стуле, дед Петро снял их, кинул владельцу, кинул и рубаху, оказавшуюся под брюками:

— Одевайся, паря, не в кальсонах же в НКВД ехать. Чего гимнастёрку-то на простую колхозную рубаху променял?

— Зачем в НКВД? И не дезертир… Татьяна права, — прежним ровным и бесцветным тоном произнёс Федякин, — я из госпиталя.

— В районе разберутся, из госпиталя ты, с передовой или с тёщиных блинов приехал, собирайся! — Шурик был непреклонным, он повысил голос, проговорил жёстко: — Живо!

Посмотрев внимательно, без какого-либо испуга на Шурика, отметив бледноту его лица, тёмные пятна под глазами, упрямо суженные зрачки, Федякин понял, что уговоры и просьбы не помогут — этот сумасшедший Шурик, которого он, честно говоря, и не помнил, никогда не выделял из пацанья, бегавшего на разъезд, обязательно доставит его в район. Доста-авит. Чего бы это ни стоило. Порода его такая, Федякин смутно надеялся, что всё обойдётся — ведь все люди в Никитовке свои, тысячу раз перероднившиеся друг с другом, — ан нет, оказывается, вряд ли обойдётся. Он, насупившись, тряся соломенным чубом, кое-как перебарывая внезапно возникшую слабость, собственное смятение, начал одеваться.

И Татьяна почему-то молчит, нет бы этим, желающим выслужиться, сказать несколько ласковых слов, подходящих к моменту, а она ничего не говорит, сидит молча, вытянув голые ноги. Хоть ноги-то прикрой, м-м-м! И откуда только такие б-б-б… берутся? Не приди он три дня назад к Татьяне, не останься тут, убаюканный её ласками, теплом, телом её и голосом, сейчас не попался бы так нелепо, глупо. И кто его взял-то, кто руки скручивать сейчас будет — смешно до слёз: мальчишка, которого он одним пальцем придавить сумеет, если что, и старик, кандидат в покойники, на такого дунь пару раз — из валенок вылетит. Досадно было Федякину, так досадно, что он едва сдерживал в себе стон. Татьяна же продолжала молчать. Ну не молчи же, ну!

Но Татьяна Глазачева не произнесла ни слова, она даже не шевельнулась, когда Шурик и дед Петро вывели Федякина на улицу.

— С-сука! — прошептал с горестной обидой Федякин. — Ну и с-сука!

— Не разговаривать! — подтолкнул его Шурик стволом дробовика. — Шире шаг! Резвее!

«Я тебе не лошадь, чтоб резвее двигаться», — хотел было возразить Федякин, но промолчал, попросил только:

— Слышь, конвоир, ты руки, видно, вязать мне собрался? Не вяжи, ладно? Э? Ведь люди кругом, все меня знают, все свои. Не вяжи, ладно?

— Об этом раньше надо было думать, когда с фронта удирал.

— Да не удирал я с фронта. Я из госпиталя, в плечо раненный лежал, — Федякин на ходу похлопал рукою себя по плечу, шлепки были звучные, резкие, и Шурик понял, что никакой Федякин не раненый, врёт он про ранение. — У меня документы есть. Хошь, покажу? — Федякин остановился было, но Шурик снова толкнул его дробовиком в ложбину между лопатками. Федякин, оглянувшись, недобро окинул его глазами, сплюнул под ноги, зашагал дальше.

— В районе свои документы покажешь.

— Гляди, не пожалей, — предупредил Федякин Шурика. Голос его обрёл прежнюю бесцветность. — А то толкнёшь так ещё один раз — и отвечать придётся.

— Понадобится — отвечу.

— Креста на тебе нету. Руки мне только не вяжи… Ладно?

Шурику вдруг стало жалко Федякина — время-то суровое, если Федякин действительно удрал с фронта, то его к стенке запросто поставить могут — с дезертирами ведь сейчас разговор короткий. Сказывают, — либо пуля, либо штрафной батальон. А штрафной, как слыхал Шурик Ермаков, — это нисколько не лучше пули, из штрафных батальонов редко кто живым возвращается.

— Ладно, лях с тобой, не буду тебя позорить… — угрюмо выдавил из себя Шурик. — Но отношение к дезертирам — сам знаешь, какое. Бабы же голову и скрутят, если что…

— Авось не скрутят, — хмуро пробормотал Федякин.

Дальше двигались молча. Первым не выдержал Шурик, позвал:

— Дед, а, дед!

— Ну! — вскинулся дед Петро, плетущийся следом за председателем в невесёлом раздумии: вот возьмёт Федякин и убежит, а потом встретит в тёмном углу, да и засветит кулаком промеж глаз, вот тогда совсем худо будет. Рука-то у Федякина мясистая, сильная, такой рукой он запросто отправит деда к всевышнему на свиданку. Либо ещё хуже — ножом, как порося, прирежет. Нет, не за своё дело он, старый хрен, взялся, не его это забота — дезертиров ловить. — Чего надобно?

— Иди на конюшню, лошадь запрягай. В район поедем. Я тебя с этим вот гражданином, — Шурик повёл головою в сторону Федякина, — в правлении ожидать буду.

До райцентра езды часа два, — не меньше, — по плоской и звучной от жаворонкова пенья степи, остро пахнущей весенними травами: диким луком и проклёвывающимися сквозь землю цветами саранки. В дороге встречается и лесистые овраги, мрачные калужины, в которых до войны водились жирные караси, толстые и неповоротливые, как лапти, с заплывшими жиром глазками: сейчас этих карасей выгребли из калужин, по берегам растёт высокий черноголовый рогоз, где, по свидетельству почтаря Козырева, строят свои хижины и живут степные лешие.

Когда ехали по степи, дед сидел за «рулём», правил лошадьми, Шурик с ружьём располагался сзади, Федякин же, обвядший, похудевший, растерявший удаль и щекастость — посредине. На подъезде к оврагам Шурик пересел на дедово место, взял вожжи в руки. Тут надо зорким быть, иначе телега запросто взбрыкнуть может — и вверх колёсами, уж больно неровная дорога: вся в колдобинах, из которых вылезают старые корни, похожие на руки, колдобины сменяют заросшие ряской и «бабьей радостью» бочаги, каждый год они образуются на новом месте, и их на удивление быстро затягивает нежно-яркая, вроде бы безобидная зелень, ловко маскирующая опасные, полные жидкой грязи ямы, между бочагами и колдобинами лежат заплесневелые, глубоко взросшие в землю валуны.

Одолели один овраг, другой, начали спускаться в третий.

— И как только почтарь умудряется эти увалы форсировать и голову не ломает, а? — пробормотал недовольно Шурик, глядя, как лошадёнка изо всех сил напрягается костистым крупом, выдёргивая телегу из очередной выбоины, фыркает от натуги, роняет с губ пену.

— Очень просто — лавирует меж бочагами, как барыня на танцах меж кавалерами, — хихикнул дед Петро и вдруг пронзительно, словно заяц, просечённый дробью, заверещал.

Шурик стремительно оглянулся, бросил вожжи, дед Петро, держась обеими руками за глаз, медленно заваливался назад. Федякина, сидевшего посреди телеги, не было. Он, соскочив со своего места, трясся в мелком беге рядом и пытался выдернуть из-под деда ружьё, которое тот придавил своим плотным и тяжёлым, совсем недедовским телом. Лицо у Федякина потемнело от злости, он не ожидал, что взять дробовик будет трудно.

— Ах-ха, мер-рзавец, — простонал дед Петро, — я ж тебя счас застрелю, мер-рзавец.

— Стой! — заорал Шурик, и Федякин, словно бы отрезвев от его крика, перестал выдергивать из-под деда ружьё, разинул рот в яростном ругательстве, отпрыгнул в сторону от телеги, покатился вниз по дну оврага, ломая кусты и перепрыгивая через бочаги.

— Сто-ой, га-ад! — закричал Шурик снова. — Стреля-ять буду! — он пытался высвободить из-под деда ружьё, но это у него, как и у Федякина, не получалось. — Сто-ой, фашист!

Из глаз у Шурика брызнули слёзы обиды, гнева, бессилия. Федякин, по пояс скрытый кустами, вдруг растворился в горячей пелене, застившей Шуриковы глаза, и Шурик понял, что Федякин сейчас уйдёт. Совсем уйдёт — до густого подлеска ему оставалось всего ничего, каких-нибудь двадцать-двадцать пять метров. Он же их в несколько прыжков одолеет, вот чёрт!

— Де-ед, ружьё! — бессильно простонал Шурик. — Удерёт ведь. Совсем сейчас удерёт.

— Держи мер-рзавца! — прохрипел дед. — Он мене, сволота, глаз выбил.

Бегущий Федякин тем временем застрял — угодил в калужину с проклёвывающейся гречкой «бабьей радости» и никак не мог выбраться из неё, ноги вязли в клейком густом месиве, в калужине чавкало, хлопало пузырями, ярилось хрипло и никак не хотело отпускать Федякина.

— Отпусти, — выжал Федякин из горла крик с мольбою и злостью. Всхлипнул. — Ну, отпусти же! Не то ведь застрелят меня. Дай уйти!

Шурик тем временем всё же вытащил из-под деда ружьё, притиснул приклад к плечу, стёр мокроту с глаз, поймал дезертира на мушку.

— Патр-роны запасные у меня в кармане, возьми их, — прокашлял жалобно дед Петро. — Картечью заряжены, «двумя нолями». Слышь, председатель, в кармане патроны! Слышь!

— Сто-ой! В последний раз предупреждаю… — Шурик задохнулся в крике. Откашлялся. — Иначе стреляю. Сто-ой!

Но Федякин, выбираясь из калужины, хрипя и матерясь, будто и не слышал Шурика.

— Во-от патроны, — дед Петро достал из кармана три озеленённых окисью латунных стакашка, — дер-ржи!

Шурик, вспомнив прочитанное где-то, что убегающих бандюг обычно бьют по ногам, стреляют не под лопатки, а в конечности, опустил мушку ниже, помедлил с выстрелом, ожидая, когда же Федякин выберется из калужины окончательно. Озноб и возбуждение прошли, в груди всё улеглось, даже сердце, кажется, перестало биться в ожидании выстрела, мозг работал спокойно, холодно, расчётливо. Федякин наконец одолел калужину, выбрался на твёрдое место, снова врубился в кусты.

И тут вдогонку ему ударил выстрел. Было слышно, как дробины мазнули рикошетом по камням, со свистом ушли вверх, отбитые булыжной бронёй. Промазал! Шурик выдернул из дробовика гильзу, швырнул в телегу, из дедовой руки выхватил новый патрон.

— Стой-ой, га-ад!

И, похоже, Федякин его послушался. Остановился, поворачиваясь лицом к телеге, испуганный, с белым сахарным лицом, потом вдруг подкосился в коленях и упал навзничь.

«Уби-ил! — мелькнуло в мозгу у Шурика неверяще. — К-как же это так — человека убил, к-как же это так? Не может быть, не убил я его, он нарочно упал. Вы понимаете, люди, нарочно».

Понесся, перепрыгивая через кусты, вниз, к Федякину, задыхаясь и выкрикивая на бегу:

— П-перестань притворяться, п-перестань! Ведь я же тебя по ногам бил, чтобы ты не убегал. Я ж предупреждал тебя, что стрелять буду. И-перестань притворяться. Ну!

Однако Федякин лежал не шевелясь.

— Ну, вставай, перестань притво… — Шурик осёкся на полуслове, увидев, что выгоревшие федякинские брюки в нескольких местах посечены дробью и сквозь мелкие рванины кое-где уже проступила кровь.

Значит, всё же попал, значит, убил Федякина. И теперь судить будут не дезертира, а его, председателя колхоза Александра Ермакова. Но ведь Федякин сам во всем виноват — он соскочил с телеги, чуть не убил деда, глаз ему повредил, хотел дробовиком завладеть — Федякин сам во всём виноват, только он, и больше никто!

Федякин застонал, пошевелился — видно, был контужен дробовым охлестом, оглушило его.

— Куда я тебе попал? — по-прежнему неверяще, вздрагивающим голосом спросил Шурик.

— В ноги, подлюга. Ну, погоди…

— Не грози. И не такое видели, лежи пока спокойно, я сейчас тебя перевяжу, — Шурик оглянулся назад на телегу, соображая, есть ли там какая-нибудь чистая холстина, тряпка-утирка, кусок рядна, куда заворачивают продукты.

Ничего подходящего в телеге вроде не было. Тогда Шурик скинул с себя пиджак, рванул рубаху на спине — в районе, когда перед начальством предстанет, рваное место можно пиджаком прикрыть, — перевязал Федякину пробитые дробью икры.

Что же касается стонущего деда, то с ним тоже ничего страшного не случилось, хотя синяк под глазом образовался порядочный, чернел зловеще, и дед Петро, косясь на Федякина, ожесточённо плевал через борт телеги в степную пыль, бормотал про себя что-то угрожающее — похоже, призывал в помощь силы небесные, чтобы те наказали обидчика.

Остаток пути до райцентра проделали без приключений.

Там Федякина сдали в крепкостенный, окрашенный в весёлый зелёный колер дом — районный отдел НКВД, там же узнали, что Федякин действительно является дезертиром — сбежал из госпиталя, куда попал не по ранению, как он сам расписывал, а по болезни. Сведения о дезертире в Никитовку не подавали, не думали, что он в деревне объявится, — думали, на станции, в тамошнем посёлке возникнет, поэтому никитовцы и их председатель Шурик Ермаков ничего, абсолютно ничего о дезертире не знали.

Вскоре в правление пришло сообщение, что Федякина судил трибунал, к «вышке» — высшей мере — приговаривать не стал, а отправил на фронт, в штрафной батальон.

— Ох-хе-хе, вернётся он из штрафников, покажет нам с председателем, где раки зимуют, — сокрушался дед Петро, узнав, что за наказанье было определено Федякину. Трогал место под глазом, до сих пор украшенное неровным черноватым пятном — синяк не сходил долго, очень долго. — Тогда он не такой фингал мне поставит. Следующий синяк до самой задницы вспухнет. Кулак-то у Федякина — во!.. — разводил руки в стороны, показывая, какой у Федякина кулак.

А Татьяну Глазачеву, вызванную в районный НКВД, вот уже две недели не отпускали, — как пособницу дезертира, — но вины за ней, говорят, особо, не находили.

Война тем временем продолжалась. Конца-края, похоже, ей не было, разгоралось кадило всё сильнее и сильнее. Приходили с фронта похоронки, письма-треугольники от раненых, лежащих в госпиталях, вести о том, что кто-то пропал, уйдя в разведку, кто-то не вырвался из окружения, кого-то видели мёртвым у подпаленного танка, кто-то попал в плен. Даже не верилось, что в маленькой Никитовке может быть столько солдат, что всё это происходит с людьми, которых Шурик знал с зелёного, ещё бесштанного детства, которые и на воинов-то, честно говоря, похожи были не больше, чем домашняя кошка на саблезубого тигра. Уж очень они безобидными, небоевитыми, мужики никитовские-то были — эти кое-как одевающиеся, кое-как обувающиеся, мирные люди, борцовского пыла которых обычно хватало лишь на несколько минут. Видно, время-времечко, оно сильно людей меняет.

Газета «Правда» — а из центральных газет получали только «Правду», — приносила в Никитовку разные вести. Все затихали, когда Шурик читал бабам и старикам заметки о делах на фронте, лица становились вытянутыми, напряжёнными.

— Неплохо было бы, если б нам американ подсобил, — вздыхал дед Петро, вытирая нос концом шарфа-самовяза. — Пора господам хорошим в драку вступить.

— Отправь, дед, письмо наркому иностранных дел, пусть он прикажет американцам. Вот тогда сообща и повоюем, — не выдерживая, ехидничал Юрка Чердаков.

— Молчи, кашеед, — прикрикивал на него дед Петро, напускал на себя строгость, вскидывался гордо словно кочет. — В общем, и без американа бьём Гитлера и в хвост, и в гриву. За чупрынь его дёргаем, усы дерём.

— Бить-то бьём, а конца войне не видно. Дед Петро прав — американец должен в войну встрять, — Клава Овчинникова одёрнула на коленях юбку, поймав скользящий взгляд Юрки Чердакова.

— Всё, пора за работу! — Шурик вставал первым. — Подъём!

— Три тыловых «гэ» наживать, — хмыкал Юрка, — горб, грыжу и геморрой.

— У кого «гэ», а у кого… — голос Шурика терял звонкую ломкость, делался жёстким, будто Шурик сутки на ветру провёл: он умолк потому, что уловил растерянный, казалось бы, совсем беспомощный взгляд Сенечки Зелёного, устремлённый куда-то за спины говоривших, и неожиданно сгорбился от чего-то тоскливого, непонятного, наполовину пустого…

Все за зиму, несмотря на худые харчи, все же окрепли, поздоровели: Чердаков, например, совсем в мужика превратился, с таким уже опасно связываться, сам Шурик хоть и не прибавил в силе, но тоже чуть подрос, голос — вона! — хриплым, взрослым сделался, а вот Сенечка Зелёный каким был, таким и остался — хлипкий, щуплый, квелый словно огурец недоросток. А тут ещё весть с фронта пришла, совсем пригнула Сенечку к земле — погиб его близкий родственник, председатель колхоза Зеленин. Хоть дядя никогда и не баловал племянника, мужиком он был довольно суровым и скупым и слова ласковые, подбадривающие обычно держал в загашнике, редко кого ими одаривал, а всё же оказалось — занимал он в Сенечкином мире, в душе его, прочное, чувствительное место.

Сенечкины глаза вдруг расширились, в них вспыхнуло что-то радостное и одновременно тревожное, — Шурик не сразу понял, в чём дело.

— Во, ещё одна подсобница по каше с маслом объявилась, — хохотнул дед Петро, — спецьялистка пироги с мясом лопать.

— Молчи уж! — прикрикнула на него Клава Овчинникова.

Оглянувшись, Шурик увидел стоящую в дверях конторы Татьяну Глазачеву.

— Ну чего?.. Отпустили? — кинулась к ней Клава Овчинникова. — Почему так долго держали?

— Почему, почему? — дед Петро обернул самовязом горло, поднялся. — По кочану да по кочерыжке. НКВД — это не тёща.

Татьяна, сощурившись, пробила деда Петра злым взглядом насквозь, но сказать ничего не сказала.

— Председатель, можно тебя на минуту? — раздался тонкий, дребезжащий голос, когда все уже разошлись. Шурика звал почтарь Козырев. — Разговор у меня короткий, хотя и с глазу на глаз.

Вид у почтаря, вопреки обыкновению, был невесёлым, каким-то линялым. В руке он держал вырванный из ученической тетрадки лист, исчерченный косыми линейками. Шурик подумал невольно, что тетрадка-то — из довоенных запасов почтаря, такие ныне в магазине не продают, скоро школьники вообще на газетах писать будут.

— Вот тебе моя письменная бумага, — почтарь Козырев протянул Шурику тетрадочный лист, — а вон тебе моё имущество, — он повёл головою в сторону стоявшей за окном таратайки, на которой ездил в район за почтой, — принимай дела и назначай на моё место другого человека. А я — во как наелся, во! — почтарь попилил ребром ладони по горлу. — Хватит. Нахлебался.

— Что случилось? — хмуро спросил Шурик.

— Не могу я в деревню похоронки возить… Понимаешь, председатель, не могу. Глянь! — он засунул руку в карман, достал несколько служебных конвертов желтоватого, деревянного какого-то цвета. Все конверты были одинаковыми, словно их отправил один писарь из одной воинской части. — Опять пришли, проклятые. Извещения об этом… об гибели, целых четыре штуки. Словом, не могу я. Сил больше нет. Ослобоняй от должности, председатель.

— Ты же не мне, а конторе связи подчиняешься. Причём тут я? — Шурик, вытянув голову, пытался разобрать, кому же адресованы похоронки.

— Я поперед всего деревне подчиняюсь, а потом уж конторе. Кого деревня на этот пост выделит, того контора связи и утвердит. Чего глядишь? Похоронки как похоронки… Вроде бы и ничего особого, а столько слёз. Тьфу, чёрт! — Козырев поднёс конверты к лицу Шурика. — Вот! У Сеньки Зелёного отец погиб.

Шурик почувствовал, что у него невольно задрожала щека: ох, как кучно бьёт смерть. Давно ли у Сенечки дядя был убит, теперь вот отец, тихий и неприметный мужик, всю жизнь проработавший в колхозе кладовщиком.

— А-а-а, — с горьким торжеством протянул Козырев, — вишь, портрет у тебя сразу вытянулся. А мне каждый раз приходится такие лица видеть. Потому я не могу работать. В поле лучше буду навоз возить. Ослобоняй от должности!

— Терпи, дед, — моляще, тихо, чуть ли не шёпотом попросил Шурик, — ну, потерпи ещё немного, — и видя, что Козырев не отвечает, уныло свесив голову на грудь, будто извозчик, у которого подохла лошадь, Шурик приподнял зябко плечи, шагнул к выходу, почувствовав свою никчемность, неприкаянность, неожиданную отъединенность от людей: ведь сейчас почтарь раздаст конверты, и Шурик ничем не сможет помочь бабам, которым пришли похоронки. А потом, у него и у самого так всё натянуто внутри, на последнем пределе находится, что надави малость — и надорвётся он. А если лопнет в нём жила, позволяющая держаться пока на ногах, тогда пиши пропало…

— Ты куда, председатель? — крикнула вдогонку Кланя Овчинникова, когда Шурик уже вышел за дверь. Закудахтала девка: куда, куда? На Кудыкину гору.

— В поле пойду, землю хочу посмотреть, — ответил Шурик, натянул на голову картуз.

— Деда Петра с собой возьми, он специалист по земле выдающийся… А, председатель! Враз определит, поспела почва для сева, али нет. Метода у него своя, специально разработанная, есть.

Было слышно, как крякнул дед Петро, вскидываясь, закрутил по-птичьи головой, а на лице недоумение проступило, вопрос: это как же, каким макаром он в специалистах оказался?

— Что за метода? — спросил Шурик.

— Очень простая, — тут Кланя Овчинникова не сдержалась, прыснула в сложенные ковшиком ладони, — стягивает дед с заду своего портки и садится голым местом на землю. Ежели жопа льдом покрывается — значит, рано ещё сеять, ежели земляника из-под пупка начинает прорастать — самая пора, значит, земелька нагрета, тепло в ей имеется.

Грохнули все, никто не выдержал, у бедного деда Петра даже слёзы из зениц выбрызнули, он затряс бородой обиженно, беспомощно — чуть волосы из бородёнки его не посыпались, но удержались, слава Богу… В следующий миг дед Петро, несмотря на обиду, сообразил, что обижаться в данном разе — последнее дело, если обидится — его и дальше на смех поднимать станут, заедят, таков закон деревенского «опчества», да и бабы есть бабы, спрос с них маленький, штанов с ширинкой они не носят… Чего с них возьмёшь?

Дед заулыбался, морщиня лицо и показывая острые и чистые, как у молодого парня, зубы.

Ничего не ответил Шурик на Кланькины выпады — мне бы ваши заботы, господа односельчане, — печально покосился на деда Петра, тронул рукой за плечо — подбодрил его, — и выбрался на улицу.

Поднял лицо к небу: что там за облаками? Есть солнце или нет его? Солнце было, но пока ещё робкое, не очень-то уверенное в себе, хотя теплом уже старалось побаловать людей. Шурик понимающе кивнул.

Тропкой прошёл к ближнему полю, постоял около него немного, ощущая кожей лица, рук, ноздрями, влажными глазами тепло, волнами идущее от земли: верхний слой уже прогрелся, раскис — подсохнет немного и сеять можно будет. Хотя лях его знает: ведь нижний слой ещё холоден — зерно, брошенное в него, может погибнуть, замёрзнуть, навсегда уснуть, не выдержав мозготы, студи. И вообще сеять можно будет лишь недели через две, не раньше. С дедами надо будет посоветоваться.

Редкие молчаливые птицы вилась над полем, выискивая съестное, но ничего найти не могли, пусто в почве, червей ещё нет, они спят пока в глуби, а редкие клоки соломы давно уже осмотрены. Кружили и кружили птицы бесцельно, тихо, то опускаясь к земле, то поднимаясь над ней.

Затем Шурик побрёл дальше, к следующему полю. Когда добрался, то понял, что его так неодолимо тянуло сюда — голод. Отрубевая пайка была мала — если бы со всего урожая снять её, тогда было бы ощутимо, а так — жалкие крохи, идея насчёт «локомобили» с мукомолкой слишком поздно пришла, — поэтому от сосущего, мутящего чувства голода ничто не спасало, голод брал за горло цепко, мешал дышать, думать, двигаться.

На этом, втором поле в прошлом году была посажена картошка. И вот ведь — как тщательно ни выбирай из земли картошку, ни выковыривай — всё равно часть её остается в поле. Где-то клубень оборвался, где-то корень вбок ушёл, землёй пяток бульбин завалило, где-то мелочь работники не стали брать, посчитав: горох, а не картошка, ни в жарево, ни в варево такая дробь не годится — в общем, всегда часть картошки зимует в земле. Испокон веков. По весне всё это вытаивает — вон один сливочный бочок, похожий на макушку голыша светится в фиолетовой каше, вон второй, третий, промороженный, сине-чёрный, с облезающей кожей. Словом, если поискать хорошенько, поползать по полю, поковырять землицу — можно мёрзлых картошин на чибрики набрать.

А ведь нет, пожалуй, на свете ничего вкуснее чибриков. Шурик даже слюну сглотнул, вспомнив вкус жареных чибриков.

Набранную в оттаявшей земле картошку надо получше вымыть, соскоблить с неё коросту, заусенцы. Затем синеватые вялые клубни, волокнистые от жил, вокруг которых собрался крахмал, размять в кашицу. Из этой кашицы налепить чибриков — оладий, которые, едва попав на горячее поле сковородки, враз взбухают, становятся тугими и чёрными, как автомобильная резина, непривлекательными на вид, но зато ой-ё-ёй какими вкусными. В рот возьмёшь — тает бывшая картофельная мерзлятина, горячит, обжигает нёбо, изнанку щёк, язык, вышибает слёзы и слюну, тает, будто из сала слеплен чибрик, а не из выжатых, зиму пролежавших в земле «картох».

Поискав немного кругом, Шурик нашёл палку и, как был в ботинках, не обращая внимания на липучую грязь, ступил в фиолетовый, тёплый отвал земли, поддел концом палки маслянисто-жёлтый комок, выковырнул его. Взял картофелину в руки, она была холодная, ещё не успела оттаять. Шмыгнул беспомощно, совсем по-детски носом. Хотелось есть. До боли, до одури, до крика хотелось есть.

«Ничего-о, ничего-о, — мелькнуло в голове звонкое, похожее на сострадание к кому-то неведомому, состоящее из одного гулкого долгого «о-о», — одна картоха есть — уже удача. Вон вторая светится, вон третья видна, чёрная, промёрзлая. Наберём картох, дома отмоем их, — он обращался к самому себе как к кому-то постороннему, вежливо, во множественном числе и обращение в вежливой форме — одно и то же. А может, это и не так. Всё забыл, всё ко всем чертям забыл. Будьте вы прокляты, фрицы! — Снова ткнул палкой в землю. — Нажарим чибриков, заморим, замо-о-орим червяка».

Пачкая одежду горькой солончаковой землёй, в ботинках, которые, кажется, невозможно было уже сдвинуть с места, — на них налипло по пуду грязи, — Шурик Ермаков выковыривал и выковыривал мёрзлую картошку, засовывал её в карманы, улыбался жалобно и отрешённо, что-то нашёптывал про себя, внутри словно бы сломалась некая заплотка, барьер, отделяющий в нём пацана от взрослого человека, всё смешалось: жалость к земле и жалость к себе, голод и пресыщенность — а ведь он был пресыщен голодом, — сладость и горечь, жажда и полное отсутствие жажды, боль и какая-то странная бесплотная сладость… Наверное, с голодным человеком иногда случается такое — он теряет над собой контроль.

Из прошлого неожиданно возникло малозначительное видение: однажды он возвращался из райцентра в деревню — в райцентр ходил фотографироваться, мать заставила, — и в низине, где стреляли в дезертира Федякина, присел отдохнуть. Разулся, чтобы ноги могли немного подышать. Дело клонилось к вечеру, низина была сырая — калужины-то рядом, густо насыщают воздух водой, — и Шурика с головы до ног облепили комары. В несколько минут, он и ахнуть не успел. Поднялись, видать, разом из своих потаённых мест, из зарослей кути, обволокли бедного человека, накрыли его серой тучей, плотно, — ни вздохнуть, ни вскрикнуть. Шурику даже страшно сделалось. Ну, будто до сих пор он не видывал писклявых кровососов. Пока натягивал на ноги коты — тапки, сшитые из кирзы, без них ходить здесь нельзя, враз ноги колючками попортишь, гадости этой тут видимо-невидимо, — комары успели из него высосать половину крови. И не больно было, вот ведь как.

Чуть было не бегом кинулся Шурик с этого пятака, но в последний момент что-то остановило его. Он поначалу даже не понял, что же именно, лишь в следующий миг осознал: какой-то лёгкий, неслышимо-странный маслянистый треск, настолько невесомый, что казалось — он находится за пределами человеческого слуха, за гранью слышимого.

В тучу комаров будто молния вошла.

Серое облако начало разваливаться на куски, рассыпаться, опускаться на землю, как осаженная дождём пыль. В следующее мгновение Шурик увидел стрекозу — обыкновенную черно-зелёную, с длинным полосатым «фезюляжем» и блесткой кобальтовой головой стрекозу, которая врезалась в ком комаров, словно нож в масло, пластала его, рисовала ловкие стремительные пируэты, легко бросала свое тело из стороны в сторону, падала вниз, зависала, крутилась волчком на одном месте, снова стремительно взмывала вверх — стрекоза поедала комаров. Она, снимая комаров, буквально садилась Шурику на лицо, на плечи, не боялась его, — и очень быстро очистила от кровожадной пищащей налипи.

Не подозревал, даже представить себе не мог Шурик, что стрекоза способна съесть столько комаров, непонятно, куда вообще вмещались эти долгоносые кусаки — тело стрекозы как было поджарым, вытянутым, личинистым, таким и продолжало оставаться.

И тогда Шурик, повинуясь безотчетному внутреннему движению, вывернул наизнанку карман штанов, бережно извлёк оттуда остаток ржаной горбушки, которую брал с собой, и начал предлагать хлеб стрекозе: «На, поешь?» Но стрекоза отнеслась к хлебу равнодушно: судя по всему, была неземным, ничего не понимающим существом. «Ну поешь, — умолял её Шурик, — ну!»

Бесполезно — уговоры не помогли.

Шурик даже погнался за стрекозой, настойчиво предлагая ей отведать ржаной коврижки, но та с маслянистым щёлканьем, будто игрушка, увёртывалась, не желала принимать дар, взмывала вверх, оттуда проворно соскальзывала вниз, задерживалась на высоте Шурикова роста, вилась вокруг него, плясала, делала скачки, отгоняя в сторону комаров, а хлеб не брала — не хотела…

Эх, взять бы да переместить из прошлого в нынешний день тот кусок черняшки, невеликий ржаной ломоть — хлеб, которого так не хватало сегодня в деревне.

Вот какое странное, а в общем-то, тревожное, осязаемое до боли видение возникло перед Шуриком, когда он, извозюканный, с напряжением, остывшим до синевы лицом, стоял посреди поля, сжимая в руках мёрзлые прошлогодние картофелины, самые разные: и чистые, отмытые снегом и дождём, сливочнобокие, и чёрные, очень грязные, и неопрятные серые, с лохматурой отгнившей шкурки — с порванным мундиром… Карманы тоже оттопыривались, провисали под тяжестью нарытых мёрзлых котяхов — на хороший чибриковый завтрак он набрал «матерьяла», точно набрал…

Шурик оглядел себя, и в горле у него что-то задавленно булькнуло — никогда не был таким грязным, мятым, подавленным голодом, не председатель, нет, — огородный ванька, что ворон отпугивает, вот он кто.

Земля шевелилась под ним, словно живая, пьяно колыхалась, ездила из стороны в сторону, трудно на ней было держаться, Шурику казалось, что он вот-вот упадёт, зароется лицом в фиолетовую грязь, выпустит добычу из рук, рассыплется картошка и не собрать её тогда, ни за что не собрать, и он напрягся, борясь и с собственной немощью, и с землей, и с качкой, и всё же еле держался на ногах. Он должен был донести картошку до дому, должен, чтобы хоть малость подкормить мать, подкрепиться самому, задавить эту опустошающую, какую-то сосущую тупую боль. Снова подумал о похоронках, и ему стало совсем плохо. Как быть, как жить дальше? Как?

Хлеб никитовцы, несмотря ни на что, вырастили в этом году добрый. Ох, и хороша же уродилась рожь с пшеничкой — давно такого хлеба не было. Когда убирали — душа светлым чувством радости наполнялась, будто ни боли, ни горя, ни войны, ни похоронок — ничего этого словно бы и не было. Девки даже песни пели.

Убирали по старинке, поскольку технику МТС им не выделила.

Деревня целиком вышла на поля. Там, на полях, все и ночевали. Не только бабы, а и старики, и младенцы — вся Никитовка. Вставали вместе с солнцем, ёжась от ночного холода, вместе с солнцем и спать ложились, устраиваясь на ночёвку под телегами, усталые, потные, худоликие, с гудящими руками и ногами. Засыпали сразу, в один момент, не замечая, какие звонкие звездные ночи дарит в эти дни людям батюшка-август.

Погода жаловала людей.

Но потом из степи начали приплывать, — одно за другим, вызывая недобрые предчувствия, — сухие трескучие облака, не облака, а облачишки, низкие, необычные. Дед Петро долго изучал их, хмурился озабоченно, пришлёпывал губами, прикидывая, что к чему. Потом пришёл к Шурику.

— Ты этих гусей опасайся, председатель. Хорошего от них ждать нечего. Это фрицевы облака. Гитлеру они на руку, ему, а не нам.

— Что, задождит?

— Какой там задождит! В них воды-от… даже блоху напоить не наскребётся. Другое страшно. С молоньями облака идут, поля зажечь могут. Ты про сухие грозы слыхал?

— Слыхал, — неуверенно ответил Шурик.

— Вот эти гуси и приносят сухие грозы, это они молоньями в земли, в хлебушек бьют. Надо глядеть зорчее, чтоб беда на нас не обвалилась, как худой потолок. Понял, председатель? Всему люду об этом скажи, пусть народ хлеб стережет.

Ночью Шурик в первый раз, пожалуй, не мог заснуть — ему казалось, что сухие облака продолжают своё движение и ночью и бьют, бьют молниями в землю. Шурик, высунув голову из-под телеги, несколько раз пытался вглядеться в чистое небо, в котором весело позванивали, перемигиваясь друг с другом, беспечные звёзды. Они обсыпали небо густо, сплошняком, будто осколки вдребезги разбитого огромного стекла, и были самых различных размеров — от крупных, острозубых до едва различимых, схожих с пылью.

Свет звёзд был настолько ярким, что у Шурика даже заныло под ложечкой, а в груди образовалась странная холодная пустота, и он заёрзал на зипуне, постеленном на землю, — прочь, прочь, прочь слабость! Не маленький, чтоб звёздному испугу поддаваться. Стал думать о другом.

В стерне шла своя жизнь — шебуршили, подбирая оброненное зерно мыши, озлобленно дрались друг с другом, пищали и мешали спать, кто-то громко протопал совсем рядом — наверное, барсук, прямо над телегой бесшумно пролетела грузная сова, перечеркнув небо чёрной тенью, молча свалилась на край поля — видать, там было более всего мышей.

Из недалёкого лога доносился приглушенный вой и собачье тявканье — там жил волчий выводок, и Шурик, смежив глаза и стараясь уснуть, думал, отчего же это молодые волки голос свой подают? Тем более, неподалеку люди находятся. Ведь волки всегда, пока не вырастут, молчат, прячась в норах — именно молчат, боясь привлечь к себе внимание. Может, это не чистая порода, а помесь волка с собакой? Но как бы там ни было, лог надо обязательно прочесать и выбить оттуда волков. Иначе зимою беды не оберёшься. Может история, что произошла с дедом Елистратом Глазачевым, повториться. Едва Шурик подумал о деде Елистрате, как его будто током пробило, затрясло, в горле вспух горячий пузырь. Он зашёлся в кашле.

Еле-еле отдышался.

Он ещё не уснул, когда рядом с ним на зипун опустилось гибкое горячее тело и кто-то, неузнанный в темноте, зашептал страстные, путаные слова, значение которых Шурик не сразу и понял, он отпрянул было в темноту, но стукнулся головою о колесо телеги и замычал от боли.

— Ушибся, родимый? Не бойся, это я. И… Ну иди же сюда, иди. Чего же ты пугаешься, дурачок. Иди!

По слёзной мольбе, по неутоленной жажде, скрытой в шёпоте, Шурик узнал Татьяну Глазачеву, налился тяжёлой жаркой краской. Хорошо, что хоть в темноте этого жара невидно.

— Да не бойся же ты, я тебя не съем, — снова с мольбой прошептала Татьяна.

Шурик промычал в ответ что-то невнятное, ощущая боль и стыд. Татьяна прижалась к нему, вцепилась в плечи проворными крепкими пальцами, и он ощутил на своих губах вкус её губ, её дыхание. В голове мелькнуло обидное: «Она же с дезертиром водилась!» А потом… а потом вдруг: «Она ж… она же, считай, старуха… На сколько лет она старше!» Но эта мысль неожиданно угасла, и Шурик провалился в самое настоящее беспамятство.

— Ты ещё мальчик, совсем мальчик, — шептала Татьяна Глазачева, — не бойся, я тебе плохо не сделаю…

А у Шурика будто сил совсем не стало, вытекла сила-то, он пробовал было сопротивляться, но Татьяна быстро подавила это сопротивление, и он только слабо крутил головой, давя затылком землю, страшась сейчас только одного: как бы их возню не услышали люди, как бы…

Потом, когда всё было закончено, он отполз в сторону, страшась чего-то гадкого, постыдного, вызывающего остолбенение, скорчился. Его вырвало. Он уткнулся лицом в колкую, пахнущую мышами, пылью и житом стерню и долго лежал неподвижно, приходя в себя, боясь завтрашнего дня, момента, когда надо будет посмотреть Татьяне Глазачевой в глаза.

Утром, едва начали работать, как к Шурику, давя ногами солому, прибрёл Юрка Чердаков, широкоплечий, с крутой, совсем уже мужицкой, несмотря на возраст, грудной клеткой, с белыми от внутреннего жжения глазами.

— Ты вот что, друг, — заговорил он тихо, не ощущая ни ярости собственных слов, ни интонации, с которой произносил их, — если у тебя что с Танькой Глазачевой было или… это самое… будет если — прикончу. Так и знай.

Шурик почувствовал, что у него начинает чесаться руки — давно ему никто не угрожал. Неужели Юрка Чердаков забыл прошлогоднюю драку у правления, или за собой силу особую почувствовал?

— Было или не было, будет или не будет — не твоё дело, — тихим жёстким голосом проговорил Шурик.

Чердаков поднёс к носу председателя кулак.

— Видишь?

Ловко перехватив кулак, Шурик рванул Юркину руку вниз с такой силой, что тот не выдержал, плюхнулся на колени, застонал, тряся головой от боли.

— Я же люблю её, — пробормотал он. — Понимаешь?

Юркин голос тут угас, переходя на шёпот, и Шурику стало немного не по себе от того, что он узнал. Вон, даже у Чердакова и то, оказывается, любовь есть. А ведь скоро в армию, на фронт уходить… Неужто его никто ждать не будет? Кроме матери, а?

— Ты же ещё… это… — проговорил Шурик неуверенно, глядя Юрке Чердакову в макушку, в завитки-скрутки, которых у того было на голове целых три. Раз три — значит, счастливый, трёхмакушечникам всегда легко идти по жизни. — Она ж на восемь лет старше тебя.

— А тебе-то что? — Чердаков сделал попытку подняться с коленей, но Шурик не пустил его, и тогда Чердаков выдохнул, наливаясь прежней яростью: — Вот киргиз, родился головою вниз, дай встать!

Вдруг из далёкого далека, с той стороны поля донёсся до них крик:

— Хлеб горит!

Отбросив Юркину руку, Шурик онемел на несколько секунд, глядя, как перед ним неожиданно заскакали, зарезвились белые блохи — он даже не сразу понял, что блохи эти появились от испуга. Выходит, прав был дед Петро! Зловещие сухие «гуси» сделали своё дело — ударила в поле «молонья», подпалила хлеб.

До звона в висках сощурив глаза, он стал всматриваться в конец поля, откуда донёсся крик, пытаясь хоть что-нибудь увидеть там: косицы рыжего пламени, клубы дыма, сизую жаркую поволоку, что почти всегда затягивает место пожара. Но ничего не было видно.

Хотя в следующий миг он разглядел, что снизу, оттуда, где ночью выли волки, бегут люди, — это и послужило толчком, который вывел Шурика из оцепенения. Он сорвался с места и, ощущая, как каждый удар ноги о стерню отдаётся звоном в ушах, понёсся на крик. Догнал хилого пацаненка, еле-еле перебирающего тяжёлыми башмаками, подумал на бегу, что это какой-нибудь третьеклассник, вышедший на хлебное поле помочь родным в отцовской обуви, скосил глаза, чтобы крикнуть: «Не спеши, парень, задохнёшься! Без тебя с огнём управимся!», как вдруг узнал Сенечку Зелёного. После похоронки на отца Сенечка больше месяца с горячкой в постели пролежал.

— Что там стряслось, не знаешь? — вывалились из Шурикова рта горячие, скомканные от бега слова.

Сенечка не в силах на бегу говорить, отрицательно покрутил головой. Поле было неровным, и то, что не смог увидеть в первый момент Шурик, стало хорошо различимым, когда он вымахнул на горбину: довольно большой кусок поля, самый край, — уже обуглился, почернел. Вокруг этого куска хлопотали, метались из стороны в сторону люди, сбивали огонь телогрейками, рубахами, граблями, вилами, скрутками верёвок — кто чем.

Шурик до крови закусил нижнюю губу. Такое ощущение, будто ему гвоздь воткнули в грудь. Щёки у него побелели, глаза налились слёзной обидой, недоумением: как же так, столько работали, столько труда вложили в этот хлеб и — на тебе! К-как же? Г-где же справедливость, где она? Но раздумывать было некогда, не до вопросов «к-как же, г-где же?», надо было действовать, спасать поле, пока огонь не набрал силу.

Он метнулся в сизый чад, в вонь и угар. Пламя было низким, едким, цеплялось за хлебные стебли, прыгало вверх, к колосьям, и тогда раздавался негромкий колючий щелчок — это лопались вспухающие от жара зёрна, затем косицы пламени сползали вниз, перекидывались на следующие стебли.

Вокруг раздавались стоны, хриплые выкрики, надломленно-горькое «А-ах!», мат, чей-то разбойный свист, лешачье сопенье пламени, ныряющего под ноги людей, острое, больно бьющее в уши щёлканье погибающих колосьев. Поднятые тревожными призывами люди душили пожар, отбивали у него труд свой, пот, слёзы, — всё, что потребовал от них выращенный хлеб.

Чад полоснул Шурика по лицу, ожёг ноздри, глаза, брови, Шурик отшатнулся было назад, но тут же остановился, подстёгнутый собственным криком «Ах ты, г-гада!», кинулся в пламя, к чёрной плешине обожжённой голой земли, на которой словно живой шевелился пепел, выхватил у кого-то телогрейку, увидел, как синеватый и на первый взгляд рахитичный, совсем беспомощный огонь ползёт к пшеничной куртине, несбритым бронзовым волосом вставшей среди чёрной голи, ощерился словно зверёк, ударил по ползущему огню телогрейкой, убил его. Что-то тяжёлое возникло у него в животе, подпёрло грудь, надавило снизу на сердце, но Шурик одолел плотный тяжкий комок, снова бросился в пламя, крутя головой, глотая чёрные от копоти слёзы, веря и не веря в происходящее.

Когда пламя было погашено, оказалось, хлеба погибло немного — сотки три — три с половиной, и на душе у Шурика немного отлегло. Хуже, если б огонь подобрался к снопам, подготовленным для вывозки, тогда б беда — самая настоящая, большая была бы беда.

Увидел впереди людей, свалился обессилевший, отупевший, с болью в груди и в животе. Почувствовал, что тело его окаменело и сделалось тяжёлым, незнакомым. Он знал, отчего это произошло — от ощущения тревоги, опасности, горя. Услышал далёкое-предалёкое, чуть живое сипение:

— Ну чего, председатель, говорил я тебе, что этих гусей опасаться надо? Вона, первое предупреждение получили. Посмотрим, что дальше будет.

— Типун тебе на язык, дед Петро! — подала голос Татьяна Глазачева.

— Типун не типун, а держаться надо настороже.

Шурик сплюнул чёрную тугую слюну, поднял голову, столкнулся глазами с Татьяной, увидел в глубоких её омутах тоску и щемящую горечь, хмурых чертенят, плещущихся в бездонной воде, какие-то звёздочки, похожие на искры пламени, попытался усмехнуться, вспомнив ночное происшествие и утреннюю Юркину сцену, но улыбки не получилось — растрескавшиеся, в кровяных морщинах-порезах губы жалко задрожали, и Шурик снова уткнулся головою в землю.

— Чего это телега в деревню пошла? — спросила тем временем Татьяна. — Пустая, без снопов.

— Сенечку Зелёного домой повезли. Дыханье потерял. Видно, лёгкие у него не того, — ответил всезнающий дед Петро. — Отключился казак.

«Сенечка? Что же это с ним, а?» — устало подумал Шурик. Смежил веки — и перед ним встал Сенечка, смахивающий на квелого гнома из сказок братьев Гримм, которые Шурик читал давным-давно, в безнадёжно ушедшем в прошлое детстве, и острая жалость резанула его по груди, вызывая остолбенение и какую-то новую, ещё непознанную боль.

— Домой Сенечку не везите, — проговорил Шурик чуть слышно. — Не надо. В район везите, в больницу. Положить в больницу его нужно. Понятно?

— Ты председатель, тебе виднее, раз приказываешь. В район — значит, повезём в район, — издалека донёсся до него голос Татьяны Глазачевой. — Давай, Клань, догоним телегу.

Наконец Шурик встал, ополоснул лицо из фляжки, размазывая гарь по щекам.

— Пойдём, штуку одну забавную покажу. Место, куда она, гада, врезалась, — окликнул его дед Петро.

Взбивая ногами пепел, переступая через комочки спаленных мышей, прошли в середину обгоревшего места. Там дед Петро показал Шурику глубокую, с оплавленным каменным горлом нору.

— Вот сюда молонья и врезала.

Шурик впервые видел след молнии, сел на четвереньки, огладил пальцами горлышко норы, дед тоже сгорбился, дотянулся до норы рукою.

— Хы, каменная! — хмыкнул он изумлённо. — А почему она такая? Каменная, а? Ведь тут же земля, песок, никакого камня нет, а щель вон какая, самая настоящая… Как её? Гранитная получилась? А?

— Не гранитная она, дед, а кремневая. Песок — это же кремний. Если его расплавить, то он в каменную глудку обратится. Вот молния его и расплавила. Видишь, какое жильё для мышей получилось? Городская гостиница.

— Ясно-ть. Хорошо быть учёным человеком, м-мда. Тебе бы, парень, далее учиться, а не с нами валандаться.

— Какой там учиться? Скоро на фронт, возраст уже подходит.

Через два дня из райцентра пришло известие: Семён Зеленин, шестнадцати лет двух месяцев от роду, умер в больнице. Диагноз: истощение организма.

Когда подбивали «бабки», то оказалось, что никитовцы больше кого бы то ни было в районе отправили муки на фронт. Ни один колхоз не смог перекрыть их хлебную «пайку».

Осенью прибыл новый секретарь райкома — только что избранный. Те, кто видел его в райцентре, рассказывали, что секретарь более года провел на фронте, был старшим политруком, в бою потерял руку и глаз, награждён орденом Красной Звезды. Живёт один, с виду суров, говорит тихо, никогда не повышает голоса, в работе требует, чтоб человек хорошо знал своё дело. Ничто другое его не интересует.

Прошло немного времени, и секретарь, сев в побитую чёрную «эмку» с незакрашенными алюминиевыми латками на крыльях, поехал по колхозам — знакомиться с землёй, с председателями, с бабами, подростками и стариками — основной рабочей силой, оставшейся в деревнях. В Никитовку он прибыл на третий день, под вечер, когда люди возвращались из степи домой, а пастух с ближнего выпаса уже пригнал скот. Был секретарь одет в длинную плащ-палатку со старательно заштопанными следами пуль, обут в заляпанные грязью сапоги, на голове аккуратно сидела артиллерийская фуражка с бархатным околышем и новенькой рубиновой звёздочкой, чёрная повязка плотно перетягивала пустую глазницу с пороховой опалиной, густо покрывавшей висок и правую щёку.

Шурик сидел в правлении, окна которого выходили в противоположную от дороги сторону, и не увидел подъехавшую «эмку». Когда спохватился, секретарь райкома успел стремительно нырнуть под козырёк крыльца и уже входил в затенённое помещение.

В прозрачном полумраке правления секретарь райкома увидел худого опрятного паренька, бледнолицего, серьёзного, этакого школьника-отличника со светлыми чистыми глазами в усталых красноватых обводах. Бросив на паренька беглый взгляд, секретарь райкома решил, что это действительно школяр, специалист по разгадыванию алгебраических ребусов, с книжкой в руках коротает время — стережёт правленческую контору. Возможно, это даже председательский сын. Впрочем, вряд ли — секретарь райкома вспомнил, как перед поездкой ему докладывал заведующий орготделом, сообщая разные сведения о председателях колхозов, характеризуя каждого от «а» до «я», — так вот, заворг особо подчеркнул, что в Никитовке очень молодой председатель. Гм-м, молодой-то молодой, но не этот же пацан, читающий букварь.

— Слушай, паренёк, а где председатель колхоза? — не здороваясь, тусклым голосом спросил секретарь райкома.

И надо было бы ему обратить в эту минуту внимание на недобрые тени, вдруг появившиеся у паренька в глазах, на синеву, сгустившуюся в подскульях, но нет — измочаленный, уставший от дороги секретарь этого не заметил. А добровольный сторож правления в ответ произнёс тихое, твёрдое:

— Здесь.

«Здесь» — значит, председатель находится в правлении. Секретарь райкома понимающе кивнул и, стараясь не мешать сердитому школяру, заглянул в одну комнату, где пахло кожей и конским потом — там были сложены недавно починенные дедом Овчинниковым хомуты, заглянул в другую комнату, что была поуютнее и посветлее — тут располагались «дебеты-кредиты», колхозная бухгалтерия — тоже пусто. Вернулся к школяру.

— Так где, говоришь, находится председатель? — снова спросил секретарь, пряча улыбку.

— Здесь, — по-прежнему тихо проговорил Шурик.

Тут словно бы что-то кольнуло секретаря, он понял, в чём дело, подошёл к пареньку и, чувствуя какое-то тёплое жжение во всём теле, будто выпил неразведенного спирта, спросил виноватым, внезапно осипшим от жжения голосом:

— Извини, а твоя фамилия случайно не Ермаков?

— Случайно Ермаков, — жёстко ответил Шурик, которого задел за живое тон пришельца. Но вот какое дело — едва он уловил виноватые нотки в голосе секретаря райкома, как жесткость, суровая напряжённость, в которой Шурик находился, сразу же начала таять, сползать с него, как сползает шкурка с ужа во время линьки. Вот что значит отходчивый характер. Точно также быстро проходила обида на брата Вениамина, на Юрку Чердакова, на взрослых, с которыми он спорил и в ответ получал матерщину. Обижался он только в первые минуты, потом же обида проходила.

Секретарь райкома сел на скамейку, стоявшую рядом с Шуриковым столом, помолчал немного в раздумьи. Лицо у него было усталым, запавшим в щёках, с нелёгкими ломкими складками, сползающими от крыльёв носа к подбородку. Повязка в ложбине, где сходились лобная и скуловая кости, оттопырилась, и в прогале была видна пустая глазница. Шурик как увидел её, так невольно содрогнулся — вдруг страшно стало. Почувствовав взгляд, секретарь райкома поправил пальцами повязку на глазу, потом положил локти на колени, свесил вниз тяжёлые руки.

— Прости меня, пожалуйста, — сказал он. Шурик понял, за что секретарь райкома просит прощения. Примирительно кивнул в ответ. Помолчав немного, секретарь вздохнул: — И не обижайся, что я тебя на «ты» зову, ведь ты мне сын по возрасту, да и потом война крепко старит людей, поэтому добавь мне ещё десяток лет — вот и получится, что я тебе, возможно, уже и в деды гожусь.

— Я не обижаюсь, — Шурик отложил книгу в сторону.

— Скажи мне одну вещь, — секретарь райкома поднял голову, внимательно посмотрел на Шурика, как бы оценивая его заново, прикидывая, на что способен этот малолетний председатель в будущем, — только без утайки скажи: как тебе удалось вырастить хороший хлеб и выйти на первое место? Что за арифметика с алгеброй у тебя тут, а?

Умолк. В ожидании повернул свои тяжёлые руки ладонями вверх, уставился на них единственным глазом, ломкая складка у крыла носа дрогнула.

— Очень просто, — Шурик выдвинул ящик стола, доставшегося ему в наследство от председателя Зеленина. Только Зеленин сидел в отдельной комнате — той, где сейчас хомуты находятся, Шурик же там сидеть посчитал неудобным, пересел в общую комнату, где колхозники обычно на своё вече собираются, стол зеленинский тоже перетащил сюда. Из ящика достал длинноусый ржаной колос, вышелушил из него одно зерно. — Всё тут просто, как в таблице умножения. Я беру одно зерно, вот это, — сажаю его в землю. С него получаю десять, — вышелушив из колоса ещё несколько зёрен, Шурик сгрёб их все вместе, потом, отделив от кучки две ржинки, отодвинул их в сторону. — Восемь зёрен из десяти я отправляю на фронт, — он накрыл кучку ладонью. — Одно зерно, — Шурик осторожно взял маленькое ядрышко худыми, испачканными чернилами пальцами, — я оставляю, чтобы снова бросить в землю. Это, так сказать, семенной фонд. Ещё одно зерно, последнее, — он подцепил пальцами оставшуюся ржинку, подержал её, — я должен отдать тем людям, которые этот хлеб вырастили. Чтобы они зиму смогли одолеть, не околели от голода. И чтобы хлеб вырастили по новому разу, вот и всё, никаких других секретов нет.

Шурик замолчал.

Секретарь райкома тоже молчал. Он сидел, не шевелясь, низко нагнув голову, рассматривал единственным глазом свои руки, сучки, щели на неровном, когда-то крашенном казённой коричневой краской полу, но за прошедшие годы износившимся, облезшим во многих местах, с белёсыми пятнами потёртостей.

Кадык на шее этого немолодого человека нервно ездил вверх-вниз. Шурик ждал, что же скажет секретарь райкома. А тот не мог говорить — у него щемило сердце от услышанного, от примитивной, хватающей за горло мальчишеской арифметики, гулко билась кровь в висках, и в пустой завязанной глазнице собрались слёзы, которые жгли до боли и холодного озноба.

— Возраст у тебя какой? Призывной или нет ещё? — наконец, справившись с собой, спросил секретарь.

— Призывной.

— На фронт, значит? Не отпущу, — секретарь райкома с силой ударил рукою по колену. — Мне кадры нужны. Бронь получишь в военкомате. Ясно?

Секретарь райкома, как и пятнадцать минут назад, не увидел, что в Шуриковых глазах зажглись упрямые свечки, запрыгали резво, словно шаманята. Не прогляди он этого, — всё понял бы, но нет, прошло это мимо его внимания — не привык он ещё ополовиненным зрением схватывать всё сразу.

Через несколько недель Шурик уехал на фронт. Вот и всё…

Нет, не всё ещё. Вернулся Шурик Ермаков в Никитовку уже в начале сорок пятого года, зимой, повзрослевший и вытянувшийся, с огрубелой красной кожей на лице, неулыбчивый, с тёмной узкой меткой, оставленной на щеке осколком, в коротенькой морской шинельке, сшитой из грубой солдатской ткани, покрашенной в чёрный цвет и до самого горла застёгнутой на крючки — Шурик Ермаков и на фронте своей привычке не изменял, — с новенькими погонами, к которым было привинчено по одной звёздочке. Насчёт званий, — тут, как говорят, лиха беда начало: завелась одна звёздочка — у моряка-зенитчика Ермакова — появится и другие.

Мать, соседи, дед Петро вытряхнули на младшего лейтенанта Ермакова целый ворох новостей, все их переварить надо, чтобы улеглись они в мозгу, чтоб каждая свою полочку нашла. У деда Петро всё по-старому. Что ему сделается? Кила вот только мешает, вырезать бы. Вернулся на разъезд Федякин: в штрафниках, говорят, ранение получил, а в госпитале, видать, кому-то по душе пришёлся, врачиху какую окрутил, — вот и определили его теперь в железнодорожную охрану, по месту призыва.

Татьяна Глазачева, вот лярва, к Федякину подалась, живёт с ним на разъезде (садануло Шурика по душе воспоминание о Татьяне, даже краской лицо пошло). А товарка Глазачевой, Кланька Овчинникова, замуж за раненого вышла, весёлого одноногого сержанта, всё на аккордеоне играл… Кланька и влюбилась. Председательствовал в колхозе Вениамин, на фронт его не взяли — броню дали. Когда избирали его вместо Шурика, думали: раз одного корня люди, значит, одинаковые — ан не тут-то было, нет в нём, говорят, шуриковой справедливости, а потому и погнать его из председателей собираются. На Юрку Чердакова похоронка пришла. Погиб на Украине, в Карпатах. Хотел он перед уходом на фронт на Таньке Галазачевой жениться, но та ему от ворот повороту дала: дескать мальчишка ещё, мол, шкет. Ну, вот вроде и все новости! Да ещё, почтарь Козырев помер. Чахнуть начал на своей работе, отставку просил — куда-нибудь подальше от похоронок — не отпустили. Так и усох старик, на погост снесли…

Каждая новость действительно свою полку нашла, а вот смерть Юрки Чердакова не укладывалась в сознании. Вдруг сделалось неловко перед белобрысым угрюмым второгодником-здоровяком, всё старое, драки и распри оказались такими никчемными…

Вениамин встретил Шурика угрюмо, на вопросы насчёт колхоза отвечал неохотно, бурчал что-то под нос — видать, прав был дед Петро. Мать, встрече с которой Шурик поначалу обрадовался донельзя, много плакала, глядя на него — ведь сыну надо было возвращаться на фронт, и неизвестно, выберется он оттуда живым, или же останутся его кости лежать в недоброй чужой земле. Слёзы эти выводили Шурика из себя, он по-своему, но страдал вместе с матерью.

В общем, промаялся Шурик несколько дней, не зная, куда себя деть, за что взяться — провалялся с книжкой, изредка выходя на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, и чувствуя смутную тревогу, какую-то странную неловкость словно был в чём-то виноват перед своими ребятами-зенитчиками, оставшимися на корабле, продолжавшими воевать.

Недельная побывка коротка — одну цигарку выкурил, только вроде бы домой прибыл — и уже надо возвращаться. Однако отъезд свой на фронт Шурик воспринял с облегчением.

На станцию его повёз дед Петро, по уши укутанный шарфом-самовязом, в треухе, нахлобученном на самый нос и таком лохматом, что даже не было видно его по-воробьиному поблескивающих глаз, в длиннополом тулупе, хотя и ветхом, продырявленном в нескольких местах, но ещё способном защитить от мороза.

День был холодным, чёрным каким-то. То ли оттого чёрным, что сквозь ноздристые сугробы, присыпанные земляной копотью, принесённой ветром из степей, кое-где проглядывала жирная, спёкшаяся от холода пашня, покрытая тонким ледком, то ли старая вихлястая дорога была в этом виновата — колея на ней от езды обуглилась, сани с визгом швыряло из стороны в сторону, с одного наката на другое, так что приходилось, как на корабле во время шторма, смотреть в оба, чтобы не вылететь за борт, то ли причиной тому были низкие животастые облака, сплошь в пороховой окалине, будто они только что попали в мощный заградительный огонь, переползая линию фронта.

На проступавших сквозь снег отвалах пашни сидели угрюмые вороны, недобро поглядывали на проезжающих мимо людей. Дед Петро поднял кнут, на который тут же испуганно покосилась, сыпя искры из глаз, молодая пятнистая кобыла, запряжённая в сани.

— Не бойся, пока не про тебя кнут, про тебя в следующий раз, — успокоил её дед, ткнул черенком в сторону ворон. — Вон там Елистрат Иваныча волки порешили. Вона то место… Помнишь, как мы его искали?

— Да, — коротко отозвался Шурик, лежа в санях и подняв воротник своей подбитой рыбьим мехом морской шинельки. Дед Петро пощёлкивал кнутом, подбадривая кобылу, Шурик, втянув голову в воротник, думал о своём, о ребятах, оставшихся на корабле, о том, как всё привыкает к смерти — не к жизни, а к смерти, вот ведь. Думал Шурик о близком друге своем, старшем лейтенанте Сане Прокудине, командире одной из корабельных БЧ, выросшем в Сибири и никогда не видевшем моря и всё же сделавшимся первостатейным моряком. Когда Шурик уезжал в отпуск, старлей Прокудин сунул ему в карман шинели немецкий «вальтер» с запасной обоймой. «Мало ли что, — философски произнёс Прокудин. — Тыл-то ныне, сказывает, вон какой. Шпана может встретиться, уркаганы. И ножи у них есть, и пистолеты. Так что «вальтер» сгодиться может. Бери, бери!»

— Гляжу, шрам у тебя на лице, — обернувшись к Шурику, оборвал его воспоминания дед Петро. — Щека поклёванная. Ранен был? Расскажи…

— Что рассказывать? Нечего. Обычное дело.

— Вот про обычное дело и расскажи. Чтоб не скушно ехать.

— Война, она и есть война, — начал Шурик неохотно, подышал на ладони тёплым паром. — Много всякого было. В первом же бою чуть не погиб. На Каспии это было. Вышли на старом, допотопном пароходике на учебные стрельбы, а тут «юнкерсы» откуда ни возьмись. Ясно дело, расправиться с нашей галошей им ничего не стоило. Тем более озлились, что мы одного лаптежника — «юнкерса» ихнего — умудрились сбить. В общем, потопили они нашу коробку. Время было уже к зиме, вода в море холодная, паром исходит, руки-ноги враз парализует. Пароход наш уже корму задирает, чтобы вглубь идти, а я все телепаюсь — никак не могу в воду спрыгнуть. Глянул вокруг и обмер: ма-ать моя! Все мы одеты были в белую холщовую форму, в ней каждый на тёмном фоне, как просяное зерно на ладони — здорово все видны, особенно сверху. Секут и секут нас, как блох, очередями, бьют по белым пятнам. Глянул я, значит, на ноги и ахнул — моя правая штанина из белой превратилась в красную, кровяную — оказывается, по ноге секанул осколок, но в горячке в стрельбе, да в грохоте я этого и не заметил, а тут оцепенел, с места сдвинуться не могу.

Дед Петро соболезнующе посмотрел на Шурика, бородёнка у него запрыгала, в горле что-то задавленно булькнуло, но в следующую секунду он справился с собой и, взметнув над головою черенок кнута, с размаху огрел им кобылицу:

— Н-но, л-ленивая! Хватит спать на ходу! — Снова обернулся к Шурику: — Ну и как же ты выбрался с парохода?

— Привязал боцман-старик ко мне пробковый матрац и столкнул за борт. Следом спрыгнул сам. Вода холодная, кости проволокой скручивает, мозги подчистую вышибает. Да и куда плыть — непонятно: до берега далеко, он не виден, и где находится — одному Богу да этим гадам в самолетах известно. Немцы над головой носятся, шлюпки добивают. Кричу из последних сил боцману, что не доберёмся мы до суши, не стоит стараться, а он мне кулак показывает. Сам плывёт и меня перед собою, будто бревно толкает. Пока плыли, я два раза из сознания вырубался — слишком много крови потерял, слаб был. Большинство из нас так и ушли на Каспийское дно. И я собою рыб кормил бы, не окажись рядом боцмана. Сам он потом погиб, а вот с сыном его — тёзкой моим, Александром Прокудиным, — мы сейчас на одном корабле воюем. Вот так.

Тянулась, скрипела под полозьями ноздреватая, в некоторых местах проезженная до самой земли санная дорога, посвистывал ветер в ушах, творя недобрую мелодию, храпела голодная кобылица, устало поводя худыми боками, тихо уплывали назад зимние облака, густо-серые, словно дым из пароходной трубы.

Шурик задремал. Дорога пошла под уклон, и лошадь побежала веселее.

Очнулся Шурик Ермаков от того, что где-то недалеко хлопнул выстрел. Вытянул голову, освобождая ухо — неужто действительно стреляют? Нет, тихо. Спросил у деда:

— Стреляли, похоже… Иль почудилось?

Тут Шурик увидел, что сзади, по дороге, нагоняя их, широким намётом идут штук шесть собак. Нет, не шесть — справа, по целине, несутся ещё две, и слева — одна. Девять. Всё ближе и ближе, поджарые, ясноглазые, широколобые, одинаковой седовато-палевой масти, с крупными когтистыми лапами.

— Дед Петро, погляди, что это за свора мчится за нами? Собак кто-то выпустил… Тоже на станцию, поди?

Обернувшись, дед Петро недолго всматривался в догонявшую их стаю, глаза у него округлились и потемнели, стали похожими на эбонитовые пуговицы от пиджака.

— От-ты, Матерь Божья! — неверяще прошептал он и, круто выгнувшись всем телом, огрел кобылицу кнутом. Та, испуганно косившая назад задымленным фиолетовым зрачком, вскинулась, захрипела, но скорости не прибавила — совсем, оказывается, слабой была лошадёнка. — Не собаки это, Шурёнок, а волки. Во-олки! — выдохнул дед Петро свистящим шёпотом, снова огрел кнутом кобылицу. — Лютует зверьё. Такое время — повсюду лютует! Но-о, задастая! Не знаешь, что такое волки, так узнаешь, если быстрей не побежишь. Но-о! Выручай, родимая, ну! Быстрее, быстрей! Не выручишь, всех нас волки смолотят! — Снова оглянулся назад. — Вот наважденье! Неужто Елистратов дух озлился, ходит за нами, бородой щекочет. И-их! — затряс плечами дед Петро, не в силах совладать с дрожью.

А у Шурика ничего, — ни испуга, ни озноба, спокоен Шурик, как на корабле, когда идёт бой, и важно одно — сломить горло врагу. Волки же всё ближе и ближе. Их морды с жёлтыми, загноенными по уголкам глазами пригнуты к земле, тела вытянуты в беге, чёрные стволы ноздрей втягивает в себя щекотный дурманящий запах живого. И чем сильнее этот запах, чем ближе повозка, тем злее и шальнее становятся волки, им уже ничего не страшно, им бы только дотянуться, вгрызаться зубами в тёплую плоть.

— Но-о! Но-о! Но-о! — нахлёстывал дед Петро лошадёнку, постоянно оглядываясь назад. И когда передний волк, седогрудый самец с широкой чёрной меткой, рассекающей лоб, был совсем близко, и Шурик, плотно натянув перчатку на кулак, раздумывал, как его получше огреть, дед Петро, держась руками за скобу, прибитую к передку саней, перегнулся, прокричал Шурику: — Там верёвка есть… Найди верёвку. Быстро!

Верёвка была зарыта в солому рядом с рюкзаком. Шурик Ермаков вытащил её и, прежде чем сообразил, что надо делать с верёвкой, собранной в скрутку и туго перетянутой узлом, дед Петро прокричал:

— Разматывай! Живее!

Едва тяжелый конец верёвки шлепнулся в снег, седой вожак резко затормозил, отпрыгнул в сторону, и волки разом прекратили погоню, сгрудились, обнюхивая этот конец, но вот он рванулся, подпрыгнул вверх, словно живой, заскользил по снегу, и волки снова устремились вперёд, держась рядом с верёвкой.

— До станции ещё далеко? — прокричал Шурик деду.

— Сожрать успеют. Версты четыре. Но-о, родимая, выручай… Подгребай, командир, верёвку, чего медлишь? Быстрее!

Шурик проворно выбрал верёвку, закинул её в сани.

— Выбрасывай снова!

И опять выброшенная верёвка остановила волков, она испугала их, будто живое существо, несущее опасность этим лобастым и совсем домашним на вид зверям, седогрудый вожак первым сообразил, в чём дело, отпрыгнул с дороги в сторону, зарылся в снег, но тут же вымахнул из сухого рыхлого заноса и пошёл в обгон саней по целине. Стая разделилась надвое. Когда дед Петро увидел, что волки обкладывают теперь повозку и слева и справа, у него дрогнуло лицо, и просел, сделался сырым голос:

— Всё, командир, не видать тебе фронта, а мне деревни Никитовки. Последний парад наступает, держись!

Шурик машинально сунулся руками в солому, туда, где был зарыт рюкзак. В рюкзаке у него ещё оставалась банка «второго фронта», надо попытаться ею, как камнем, отбиться. Н-нет, так просто они с дедом не сдадутся, хоть одного из зверей, да отправят тот свет. Он всё это время находился в состоянии какой-то странной заторможенности, окостенелого спокойствия, будто происходящее не имело к нему никакого отношения, он словно бы наблюдал за нападением волков со стороны, как зритель. И вдруг, будто кто-то пелену с его глаз сбросил, — он неожиданно со всей остротой ощутил, насколько опасен момент, ситуация, в которую они попали, насколько жесток стремительно летящий бег волков, берущих сани в клещи, ощутил запаренное тяжкое дыхание кобылицы, словно человек, всё понимающей, страшащейся расправы волков, почувствовал дрожь деда, размахивающего кнутом, — и что-то студеное, будто скатанный крепкими руками снежок, возникло у него в горле, проясняя ум и взгляд, наполняя тело расчётливой холодной злостью; Шурик ощутил, как в бок ему упёрлось нечто твёрдое, вспомнил, озаряясь жаркой радостью: пистолет! Вон как выходит — второй раз Прокудины ему жизнь спасают. Видать, на роду такое написано.

А волки всё ближе и ближе, они уже начали прижиматься к саням, несколько зверей махом пошли вперёд, в обгон, чтобы замкнуть повозку в кольце, встретить, если, понадобится, в лоб.

Шурик выдернул из кармана «вальтер» и, почти не целясь, выстрелил в ближнего волка, лобастого, с поджатым по-собачьи хвостом и впалым животом. Промазал. Было видно, как пуля взвихрила фонтанчиком снег перед самой мордой зверя. Нажал ещё раз на спуск — снова сухо, как-то задавленно щёлкнул выстрел. На этот раз попал, зверь оскалился, обнажая тёмные дёсны, задрал голову вверх, затем ткнулся грудью в снег, стал подгребать под себя лапами сухое стеклистое крошево. Шурик перевернулся с пистолетом набок, собираясь отсечь волков, несущихся впереди, пока они не накинулись на лошадь. Прицелился тщательно, беря на мушку одного из зверей, что был наиболее, как ему показалось, злобен, но сани тряслись, рука постоянно подпрыгивала, и Шурик, сделав три выстрела подряд, трижды промазал.

Всё же выстрелы сработали — волки вдруг круто отвернули в сторону, отдаляясь от саней на безопасное расстояние, и вскоре отстали совсем. А может, и не отстали, может, продолжали идти, скрываясь в снеговых ложбинах, и Шурик их не видел.

Вдали уже виднелись низенькие, крашенные в кирпичный и зелёный цвет домики разъезда. Собственно, и не домики это были, а железнодорожные вагоны, снятые с колёс и поставленные на землю.

На подъезде к станции они вдруг опять услышали выстрелы, целых три подряд, с мерными интервалами. Значит, не чудилось Шурику сквозь сонное забытье, что стреляют, значит, было это на самом деле. «Из винтовки бьют», — определил он.

— Что это? Опять волки? — дед Петро испуганно напрягся. Прислушался.

Снова ударил выстрел. Потом ещё один. «Охрана поезда стреляет, — подумал Шурик, — она же винтовками вооружена». Вытащил из «вальтера» расстрелянную обойму, вставил новую, загнал патрон в ствол пистолета.

— Давай-ка, дед, быстрее. Поднажмём! Там, похоже, состав грабят.

На путях разъезда стояло всего три вагона: состав не состав, — скорее ощепок железнодорожного состава. В одном из вагонов — самом дальнем, была приотворена дверь, оттуда, как понял младший лейтенант Ермаков, и была совершена кража, а рядом с вагонами, расположившись в боевой позиции между рельсами и пристроив винтовку поудобнее, лежал человек, одетый в чёрный полушубок, перетянутый кожаным ремнём — стрелок железнодорожной охраны, сопровождающий ощепок поезда. Шурик выпрыгнул из саней и бегом, на ходу вытягивая из кармана шинели «вальтер», понесся к лежащему стрелку, одновременно бросая быстрые взгляды по сторонам: определял, откуда же могут нападать? Но никто не выволакивал из вагонов мешки с ценным грузом, никто не угрожал охраннику, никто не вёл ответной пальбы.

Увидел Шурик лишь три хлипкие маленькие точки, растворяющиеся в серых снегах — фигурки пацанов, во весь дух улепётывающих с разъезда. А парень-охранник был здоровенным, плечи литые, полушубок натянут на них туго, вот-вот лопнет, затылок напряжённый, красный: такому хилое пацаньё всё равно, что пыль, дунь — улетит. Опять хлопнул выстрел — в который уж раз. Охранник неторопливо перевёл затвор, выбросил гильзу на снег, снова приложился к винтовке.

— А ну, прекратить стрельбу! — звонким от бега голосом прокричал Шурик.

Парень недоумённо оглянулся, и Шурик сразу узнал стрелка: Федякин это, вот кто! Бронзовый, с крутым завитком на конце чуб, выбивающийся из-под новенькой офицерском шапки, спокойные глаза уверенного в себе и в своей правоте человека, в которых при виде бывшего никитовского председателя не возникло ничего, — ни тревоги, ни удивления, ни досады, ни злости — ничего, словом. На толстых, с сытыми канавками около ушей щеках — здоровый румянец.

— Чего раскричался, лейтенант? — неожиданно спокойным равнодушным тоном спросил, продолжая лежать на заснеженных шпалах, Федякин. — Не у себя в части, чтобы командовать.

— По ком стрельбу ведешь, с-сука? — свистящим шёпотом выговорил Шурик. — Это же пацанва.

— А мне всё едино. Воры они.

Покосившись на ствол «вальтера», на чёрный глазок дула, направленный прямо на него, Федякин, опасно сжав глаза, поднялся.

— Что у тебя за продукты в вагонах? Говори!

Снова покосившись на пистолет, Федякин выдавил сквозь сведённые в твёрдую линию губы:

— Жмых. На восток груз идёт. А эти!.. — он неожиданно резво повёл головою в сторону, где скрылись ребятишки. — Растащить его хотят. Под трибунал за воровство отдавать надо. — На Федякинской шее нервно заходил, заплясал маленький, не больше сливовой косточки кадык. — А за допрос, лейтенант, я тебя ответить заставлю. Доложу по дистанции начальству.

— Докладывай!

Сзади, давя снег, спотыкаясь о ребровины шпал, выступающих из скользких наледей, приблизился дед Петро, сощурился, глядя на Федякина.

— Смотри, лейтенант, жизнь короткая, дорожки на ней узкие, начальства не боишься — бойся меня, — предупредил Федякин, продолжая сжимать знакомо глаза. — Встретимся ведь.

— Встретимся, — согласно произнёс Шурик.

— Пристрелить бы тебя, — вдруг тоскливо произнёс дед Петро. — Как собаку. Жаль, когда ты сдезертирничал, упустили мы момент.

Шурик кивнул согласно. Потом вдруг подумал, что где-то здесь рядом Татьяна Глазачева находится, и Федякин перестал для Шурика существовать, неожиданно остро захотелось увидеть её, и он, на миг возвращаясь в своё прошлое, посмотрел по сторонам, стараясь различить — не виднеется ли где в серых угрюмых снегах женская фигурка? Но кругом было пусто, лишь привычно вбирали в себя скудный свет угасающего дня поставленные на землю станционные вагоны-домишки, жалобно темнели окнами-глазницами, подставляя свои бока лихим степным ветрам.

Оставив Федякина у вагонов, они с дедом Овчинниковым двинулись к тёмному, крытому шифером дощанику, где была размещена железнодорожная контора.

В дощанике было пусто и холодно, железная печушка едва теплилась. К стенке было прикноплено написанное старательной детской рукой расписание дрезины, которая приходила на разъезд дважды в день — утром и вечером. До вечерней ещё было время. Время, чтобы обдумать день вчерашний и день завтрашний. Вспомнить тех, что живы, и тех, кого уже нет, вспомнить детство с его радостными июльскими зорями, ловлей рыбы, пеньем птиц, движением облаков в небе, молчаливой жизнью рослых степных трав, бесшумным бегом зверей, печальными криками сов в ночи, жаркими завораживающими кострами, на которые любят смотреть из темноты пригнанные в ночное лошади, с густым медовым запахом распускающихся цветов, с весёлыми покосами, во время коих пустели, лишались жизни деревни, потому что в них не оставался никто, даже псы-собаки, те тоже уходили вместе с людьми на покос, с тяжёлым звоном поспевающих хлебов и трубным рёвом коровьих стад, идущих на звук жалейки, с горьким духом дыма, в котором коптили жирных осенних уток. Вспомнить всё то, что младшему лейтенанту Александру Ермакову предстояло защищать на фронте, ибо война ещё не кончилась — война шла.

И неизвестно было, останется Шурик в живых или нет…

Content

Валерий Поволяев
Список войны (сборник)

Список войны

От автора

Шурик