Сергей Стукало, Наталья Уланова

Лиса

Личные хроники русской смуты

Доказательство от обратного

О романе «Лиса…»

С тех пор, как с карты мира исчезла великая страна, прошло более десяти лет. И все эти годы не утихают ожесточённые споры о произошедшем — в том числе и в литературе. Время от времени автор очередного бестселлера о развале СССР «выстреливает» очередным романом в лагерь противников распада, голосуя «За». В противовес ему другой беллетрист — новым, не менее талантливым произведением — решительно голосует «Против».

Удивительно, но авторы «Лисы…» даже не пытаются склонить читателя к своей точке зрения; не выкручивают ему руки, заставляя голосовать «за» или «против». Наоборот, спокойно и взвешенно развивая сюжет в рамках отведённых ему границ (жизнь одной отдельно взятой семьи), и оставаясь на объективных, нейтральных позициях, они позволяют нам самим беспристрастно разобраться, как это было. Погрузившись в увлекательную, и невероятно достоверную сагу о жизни простой русской женщины, читатель сможет сформировать свою собственную точку зрения на эти непростые годы.

Конечно, в романе читатель найдёт и ностальгию по светлым временам, и забавный мир беззаботного детства, щедро сдобренный южной экзотикой, и слёзы первой любви и горечь предательства; его увлечёт и затянет невероятный сюжет с фантастической энергетикой живых человеческих эмоций, гениально переданных авторами — но не это главное. Основным достоинством романа представляется всё же правдивый и очень достоверный слепок уходящей эпохи, с фотографической точностью запечатлённый романистами. Очистив от многолетних наслоений грязи, лжи и политических интриг всё то, что было в истории тех лет, они умудрились сотворить для нас роман-документ, роман-эмоцию, избрав для изложения сюжета простой, но бьющий без промаха, проверенный временем приём: суть политических интриг передаётся с позиций бытового уровня — глазами, мечтами и чаяниями простой русской женщины. Им, авторам, важна не цель политики, а её последствия.

А не это ли главное для нас, читателей?

12.11.2011© Юрий Лопотецкий. Саратов, ноябрь 2011

Симбиоз исторического исследования и человеческой драмы

О романе «Лиса…»

Российская история в большой степени является последовательностью геополитических катаклизмов, радикально меняющих сущность государства. Люди не поспевают за ветром перемен, и для них эти процессы всегда трагичны. Рожденные в Киевский Руси заканчивали жизнь в Улусе Джучиевом. Подданные Золотой Орды в течение одного поколения стали московитами. Жители Московского царства увидели превращение своей страны в империю Петра, впоследствии уничтоженную всего за несколько лет огнем большевистской революции и гражданской войны. Наконец, СССР — «союз нерушимый республик свободных» — распался прямо на глазах у его бывших граждан, а дружба народов, которой прежде гордились как величайшим достижением, в одночасье сменилась непримиримой враждой. Ни одно из прежних воплощений российской державы не было царством добродетели, но люди привыкали к ним, искренне их любили, верно служили им, а главное — считали устоявшийся порядок вещей не только единственно правильным, но и единственно возможным. Тем горшим оказывалось разочарование, когда этот порядок рушился.

Сергей Стукало и Наталья Уланова задались весьма амбициозной целью — написать роман, действие которого происходит на фоне последнего из российских геополитических катаклизмов. Авторы описывают события на протяжении жизни двух поколений, но создают при этом не многотомную эпопею, а весьма динамичное повествование, в котором история подается, если можно так выразиться, в концентрированном виде. Достигается это определенным стилистическим приемом: текст разбивается на короткие фрагменты-сцены, а промежутки времени, пролегающие между сценами, могут быть весьма различными в зависимости от намерений авторов. Такой метод позволяет насытить текст событиями, но избежать скрупулезного (и неминуемо скучного) выписывания подробностей. В то же время эти короткие сцены обязательно содержат яркие детали — приметы описываемого времени.

Вообще, роман Сергея Стукало и Натальи Улановой, являясь, безусловно, художественным произведением, содержит и ярко выраженный публицистический компонент. Авторы проделали огромную работу по сбору и описанию существенных деталей далекого и близкого прошлого. Герои вымышлены, но события и обстановка воспроизводятся с документальной точностью, что делает книгу не только интересной, но познавательной. Исторические события показываются через восприятие современников — обычных людей, с которыми читателю легко ассоциироваться. Такой подход делает повествование интимным, в то же время не лишая его размаха и фундаментальности, и превращает книгу в своеобразный симбиоз исторического исследования и человеческой драмы. Роман, обладающий такими качествами, придется по вкусу весьма широкому кругу читателей.

22.01.2012© Леонид Шустерман. Тель-Авив, январь 2012

Романтизм…

Помните ли вы терпкое значение этого слова, понимаете ли его смысл? Или, как и многие, уже всё забыли и лишь печально улыбаетесь, вспоминая, какими романтичными были в пору своей юности?

Этот вопрос не в упрёк. Авторы не претендуют на то, чтобы упрекнуть читателя в чём-либо.

Им чуждо морализаторство.

Просто… Просто им есть что рассказать и они очень старались быть честными и откровенными, но ещё больше старались быть понятыми.

Это счастье, когда тебя понимают.

Мы писали этот роман около пяти лет и всё это время не жалели себя. Надеемся, что читатель это почувствует, поймёт и оценит.

Итак, это роман.

Роман-триптих. Пока нами написана его первая книга, но она вполне самостоятельна и не содержит незавершенного, непонятного читателю действа.

В фокусе романа — судьба нескольких поколений одной семьи. Событийный фон охватывает без малого сотню лет: начало прошлого века и современность; становление новой российской государственности; многочисленные войны и мирное, но оттого не менее смутное время; революции и стихийные бедствия… Наши герои живут в рамках этого фона. Они влюбляются и женятся, растят детей и, как могут, обустраивают свой быт, воюют и ждут своих близких с войны. Они живут, хотя, чаще всего, им приходится выживать.

Выживать вопреки обстоятельствам.

Итак, представляем Вашему вниманию первую книгу нашего романа.

Что касается продолжения, то оно, как это водится у уважающих себя триптихов, следует.

Вводное слово

Мы сейчас утратили что-то большое и важное, перешли ту грань, которую людям переходить не следует.

А. Лебедь, «За державу обидно»

Когда к власти приходят идиоты, в стране начинается смута.

Политические решения перестают успевать за происходящими в общественной жизни процессами (об их упреждении уже не идет и речи). Неуклюжие, принятые «вдогонку» законы и постановления только усугубляют кризис, срабатывают как катализатор деструктивных явлений, превращают и без того напряженную ситуацию во взрывоопасную.

Революции и гражданские войны — страшный, но вполне закономерный итог такой «политики». В Азербайджане гражданская война началась в январе 1990 года.

Год спустя после этих событий, 17 марта 1991 года, состоялся Всесоюзный референдум о сохранении Союза ССР.

В референдуме приняло участие 80 % внесённых в списки для голосования. 76,4 % из них высказались за сохранение Союза. Органы власти Грузии, Латвии, Литвы, Молдовы, Армении и Эстонии проведению референдума на территории своих республик воспрепятствовали.

Граждане СССР однозначно высказали свое мнение о будущем нашей общей родины, но трое собравшихся в Беловежской пуще проходимцев, воспользовавшись неспособностью первого (и последнего) президента СССР к жестким результативным решениям и действиям, приняли решение о роспуске союзного государства. В пользу того, что это было чистейшей воды авантюрой и наглой профанацией результатов Референдума, говорит хотя бы тот факт, что в принятии этого рокового решения не участвовали представители Узбекистана, Казахстана, Киргизии, Таджикистана и Туркмении — республик, в которых более 90 % электората высказалось за сохранение единого государства. Беловежские авантюристы их просто проигнорировали.

Последовавший за этим решением распад СССР и процесс становления государственности его жалких осколков сопровождало десять гражданских войн. Скромняги-политики и до сих пор стараются называть их «межнациональными конфликтами» и «борьбою оппозиции за власть». На самом деле последствия этой «борьбы» и этих «конфликтов» более чем разрушительны: это развал экономики и экономических связей, это десятки миллионов лишившихся крова беженцев; это десятки тысяч погибших в боестолкновениях и от рук мародёров, насильников и грабителей; это преждевременно сошедшие в могилу от голода и лишений, от отчаяния и горя старики и дети, мужчины и женщины — ни в чем не виноватые, вполне законопослушные граждане некогда великой страны.

Самое искреннее сочувствие вызывают возникшие из большой любви смешанные семьи и рожденные в них дети… Дети, рожденные по любви. Именно они, и любовь их родителей становятся самыми первыми и самыми ужасными жертвами разыгрывающих национальные карты рвущихся к власти проходимцев. Ужасающи и потери среди национальных меньшинств, объявленных в новоявленных «демократиях» «лишними» и подлежащими депортации либо уничтожению. Их и в самом деле уничтожали — в Грузии и в Азербайджане, в Армении и в Молдове… Между тем, горе людей, потерявших своих родных и близких, не имеет национальности. Его глубина измеряется совсем в другой системе координат — болью и ужасом понесённых потерь и утрат.

Потери и утраты, которые невозможно ни возместить, ни восполнить — всегда ужасны. Ужасны, прежде всего, тем, что уже ничего невозможно повернуть вспять. Со всем можно примириться и всё можно простить. Всё, кроме намеренного причинения смерти.

Смертные грехи даже у Господа прощать не принято.

В 1989-91 годах по окраинам «нерушимого» Союза республик свободных уже пролилась первая кровь. Тогда ещё можно было остановить трагедию, число жертв которой оказалось не меньшим, чем в результате самой безжалостной и беспощадной войны. Однако за это благородное дело взялись болтуны и клоуны, и, естественно, последний шанс спасти страну и уже начавший чувствовать себя одним целым народ — был упущен. Самоназначенные «спасители» так ничего и не сделали, чтобы навести в стране порядок и провести давно назревшие реформы, чтобы остановить начавшееся сползание в пропасть. Объявив в ней чрезвычайное положение, клоуны затаились, но это им не помогло. Их объявили путчистами, и пришли арестовывать.

После их ареста война против своего народа приобрела тотальный характер.

Смутное время — это всегда истребление своего народа.

Глава 1

Французская булочка

Азербайджанская ССР, г. Баку. Послевоенное время. 1945-48 гг.

Первые недели ошалевший от наступившего мира город пел, шумел, веселился, распахивая свои объятья каждому, кто возвращался в свои дома и свои семьи, к родным и любимым, к тем, кто их так долго и отчаянно ждал с войны.

Марии, наверно единственной в городе, было не до веселья. Лишь день назад от неё уехал бравый военпред, сволочь такая. Наскоро заскочив в комнату, поцеловал в щёку, не глядя в глаза, подхватил заранее собранные вещи и, пообещав «часто писать и непременно что-нибудь придумать», с явным облегчением хлопнул дверью. Опустившись на переднее сиденье привезшей его машины, он как-то механически, не глядя в сторону её окна, помахал рукой и скрылся в облачке поднявшейся за колёсами пыли.

Надо полагать, что навсегда.

В связи с окончанием войны военные представительства на нефтепереработках сократили, и военпредов, тех, кого не демобилизовали, перевели на новое место службы. Сожительствовавший с Марией «жилец» оставил после себя две банки тушёнки, несколько небрежно упакованных в серую бумагу свёртков, тоненький браслет змейкой и немного денег.

Браслет был золотым, и глазки у змейки отсвечивали малиновыми лучиками искусственных красных рубинов.

Очень красиво.

Покупался браслет почти полгода назад. «К грядущему дню рождения». Уже на следующий день, с утра, «жилец» отвёз его на работу. В сейф. Для лучшей сохранности.

Как он выразился: «До близящегося лета и наступления торжественного дня…»

«Вот он и наступил — „Торжественный день“, — сказала себе Мария и, залпом допив бокал красного вина, прикупленного к тому же событию, надела на руку браслет. — Интересно, сколько теперь за него дадут?» — подумала она и утерла ладонью повлажневшие глаза, окончательно размазав потекшую тушь по мокрым щекам.

То, что самые счастливые в её жизни дни теперь позади, она поняла сразу.

Не дурочка.

Быстро привыкнув к красивым серёжкам с белыми искрящимися камушками, к тяжёлым разноцветным бусам, ярким платьям, высоким прическам, маникюру, вечерним поездкам в кино и в театр на военном автомобиле с персональным водителем, она совершенно не представляла, как теперь ей жить дальше. Соседки, ещё вчера, под гитару и бутылочку вина, с неподдельным удовольствием разделявшие привалившее ей «бабье счастье», сегодня, крепко уцепив вернувшихся мужей под локоть, проходили мимо гордо и независимо.

Не здороваясь. Словно и вовсе не знакомые.

Их мужья посматривали на неё цепко и оценивающе. По кобелиному. Не найдя интереса в ответном взгляде, некрасиво сплёвывали под ноги и что-то энергично шептали… Наверное, ругались. Жёны делали вид, что происходящее их не касается.

Красивым женщинам их уже минувшего счастья не прощают. Ошибки ещё можно простить, но вот счастье…

* * *

Возвращаться в дом свекрови было глупо и бессмысленно. Да и вряд ли её теперь туда пустят… Мария знала, что та её иначе как «гулящей» не называет. Она и раньше была там на роли — «подай-принеси». Свекровь не могла простить легкомысленной «девочке из прислуги» того, что та «окрутила» её перспективного сына. Её неприязнь не исчезла даже после рождения внука, а уж теперь…

Перед самой войной «перспективный сын» загремел в лагерь по статье «за расхищение и использование служебного положения в корыстных целях», а из лагеря — в штрафбат.

Писем от мужа-зека Мария не получала.

Он не любил писать, она не писала тоже.

Без помощи винившей её во всём свекрови Мария выживала, как могла.

В сорок втором, окончательно сломавшись, по настоятельному совету заводской кадровички, пустила к себе жильца. Каким он будет «квартирантом» было ясно сразу — Мария жила в коммуналке, в которую её выселили с годовалым Валеркой сразу же после состоявшегося над мужем процесса. Из благоустроенной квартиры выселили.

Комнатка у неё теперь была одна-единственная, угловая и не очень просторная.

После ареста мужа жизнь, начавшая было налаживаться, рухнула как карточный домик.

Была тогда такая статья — «С конфискацией имущества».

Теперь жизнь рухнула во второй раз.

«Не судьба, — решила Мария. — Но на завод больше не пойду… Я там своё отработала».

Она кусала губы, мысленно прощаясь с сытым военным временем: с его тушёнкой, яичным порошком, белым хлебом и молодым смехом крепкого весёлого мужчины. У этого времени был горько-сладкий привкус американского шоколада. Мария стонала и мотала головой, вспоминая тёплое плечо, к которому, засыпая, так любила прильнуть щекой…

Оказалось, что тогда, три года назад, решившись на эту «жертву», она вытянула счастливый билет. Хотя и не ради собственной сытой жизни решилась, а ради крошечного сына, которого надо было чем-то кормить и, желательно, делать это каждый день. Ради Валерки…

Мальчишка рос болезненный, ему было нужно хорошее питание, молоко и витамины. Нужны были фрукты. Всё это требовало денег, по военному времени — немалых, а жёны штрафников переводов с фронта не получали.

А потом… Потом она влюбилась.

А кто бы не влюбился? Три года как муж и жена прожили… От нахлынувших воспоминаний засбоило сердце, и закружилась голова. Сильно заныло внизу живота…

Темперамент, язви его…

На какое-то мгновение Марии вдруг показалось, что она просто больна, что у неё температура, а всё случившееся — не более чем вызванный этой температурой морок.

Может, когда она выздоровеет, всё и в самом деле образуется?

В ней всегда жила уверенность, что она рождена для яркой и насыщенной радостными событиями жизни, и обязательно будет счастлива. Мария была оптимисткой и верила, что все невзгоды и несчастья обязательно проходят, что всё ещё наладится. Наладится…

Не важно как, лишь бы наладилось.

Наивная. Впереди её ждали непростые времена. Она начала падать, не подстелив соломки…

* * *

По теневой стороне широкой улицы, упиравшейся одним концом в порт и помпезное здание морвокзала, целеустремлённо шла крошечная женщина. Её губы были плотно сжаты, а сосредоточенный взгляд выразительных карих глаз словно предупреждал: «Меня не тронь!». Правой рукой женщина крепко сжимала ладошку маленького сынишки. Тот явно не поспевал за ней, хотя и очень старался.

Эти двое являли собой полную противоположность окружающей празднично настроенной действительности: они ёжились от взглядов встречных прохожих. Большинство попадавшихся навстречу людей были женщине знакомы и поэтому их улыбки казались ей неискренними — ироничными, даже осуждающими. Впрочем, большинство улыбок именно такими и были.

Военное время кануло в прошлое, а вместе с ним и мораль этого времени. Военная мораль, давно замечено, куда внятнее и человечнее своей мирной сестры, которая, наверное, в силу видимости наступившего благополучия, никому спуску не даёт.

Вскоре женщина и её сын отошли достаточно далеко, и знакомцы перестали попадаться. Женщина облегчённо вздохнула и улыбнулась. У неё даже походка изменилась — стальные каблучки изящных туфелек застучали по асфальту веселее, энергичнее.

Так бы они и шли себе дальше, если бы не французская булочная и её ароматы.

Почему булочная называлась «французской» — никто не знал, — то ли была основана каким-то французом, то ли из-за ароматных французских булочек, которые так полюбились бакинцам.

Возле булочной, вдохнув аромат свежеиспечённой сдобы, мальчик забастовал. Сводящий с ума запах, проникнув в душу давно не видевшего сладенького ребёнка, наполнил её трепетом.

— Мама, купи булочку…

Женщина перестала улыбаться и прибавила шагу.

— Мама!!! Купи булочку! — мальчик выдернул ладошку из её руки и резко остановился.

По его напряжённой позе было видно, что он решил простоять тут до конца жизни.

— Зачем тебе булка? Тебе хлеба мало? — женщина гневно посмотрела на ребёнка. Грозный взгляд не подействовал. — Идиот! — подытожила она. — Ты меня позоришь! Понимаешь — ПОЗОРИШЬ!!!

Мальчик стоял, упрямо поджав губы, и молчал. Глаза его стали наполняться слезами.

— Негодяй! — отметила это дело женщина и, вздохнув, потянула на себя двери булочной. — Иди уж, изверг! — и втолкнула мальчика в открывшийся дверной проём.

Тот на вызванную её раздражением и недовольством грубость внимания не обратил, а тут же бросился к прилавку и, ухватившись за его обитый металлической полосой край, уткнулся носом в сладкий бочок щедро посыпанного сахарной пудрой сердечка. Он вдыхал запах сдобы так долго и отчаянно, словно боялся оглянуться и обнаружить, что мама передумала, и им придётся уйти без покупки. Вдыхал, пока не пришло понимание: «Мама купит!.. Мама!» С трудом оторвавшись от своей такой близкой мечты, он оглянулся на ту, которая вот-вот сделает его счастливым.

— Мама, вот эту!.. Эту!!!

И, поймав в её глазах тень уже почти растаявшего сомнения, тут же ухватил такую аппетитную, такую желанную булку. Он знал, что сомнение — это уже согласие, и поэтому не отпускал своё сокровище из рук, пока мама не рассчиталась с продавщицей, и пока он его не съел. Всё, до последней крошки.

На губах, на носу и на рукавах тёмно-серого драпового пальтишка остались следы сахарной пудры. На пальчиках её не было — слизал до последней пылинки.

Пока мальчик ел, его мама пересчитала оставшуюся в кошельке мелочь и, махнув рукой на твёрдое решение «жить экономнее», купила большую французскую булку. На вечер.

Стоила та столько же, сколько и сердечко, но была куда крупнее.

«Вечером С Валериком чаю попьём, — решила женщина. — Должно хватить на двоих».

— Съел?! Пошли, обжора!

Вторую купленную булку мама положила в коричневый бумажный пакет и спрятала его в сумку, но, заметив напряжённо следящий за её манипуляциями жадный взгляд мальчика, тут же достала свою покупку и сунула ему в руки:

— На! Держи, людоед!!! Сам понесёшь! Но, не дай бог, хоть крошку до дома тронешь!!! Мы одни остались! Одни! Понимаешь? — мальчик испуганно вжал голову в плечи, и женщина, устало вздохнув, сбавила тон: — Не будет у тебя больше булок, дурашка… Твоя непутёвая мама осталась одна. Без друзей. А без друзей — это не жизнь.

* * *

По залитой полуденным солнцем улице торопливо шла крошечная женщина. Взгляд её был сосредоточен, а губы плотно поджаты. Одной рукой она придерживала висевшую на плече чёрную дамскую сумочку, другой — крепко сжимала маленькую ладошку сынишки. В свободной руке мальчик нёс бумажный пакет с французской булкой. Он предвкушал. Несмотря на то, что уже съеденное им сердечко было щедро сдобрено горькими слезами, оно вовсе не показалось ему невкусным.

А вечером у них будет французская булка!

Мальчик решил, что непременно поделится ею с мамой.

Именно тогда он впервые понял, почувствовал, а, почувствовав, вывел для себя главное: когда уходят военные и друзья — жизнь меняется в худшую сторону. Подумав, он решил, что когда вырастет, то станет военным, и что у него будет много друзей. Впрочем, друзей можно и нужно завести уже сейчас.

Завтра. Завтра он этим займётся! А то вон как им с мамой плохо…

Мальчик ещё не знал, что бывает хуже. Причём — гораздо хуже.

Он не знал…

Детство, наверное, потому и принято называть счастливым, что оно многого не знает и быстро забывает обиды. Наш мальчик исключением не являлся, к тому же был на редкость доверчив. А ещё он очень хотел, чтобы и у него были друзья. Без друзей ему было неинтересно.

Самые близкие кандидаты на дружбу жили во дворе, и следующим утром он пошёл во двор, и добросовестно попытался с ними подружиться.

Предложение «дружить» было встречено на удивление благосклонно. В первые же минуты дворовые пацаны научили мальчика хорошему и, как они заверили, «нужному для жизни» слову «шалава». Из-за первой шипящей буквы он никак не мог его выговорить, а когда всё же выговорил, то тут же продемонстрировал новообретённым друзьям это умение. Те его похвалили и посоветовали называть этим словом свою мать.

Гордый своими успехами и тем, что у него теперь есть друзья, Валерка вернулся домой, а там, подкравшись к чем-то занятой маме, обнял её за шею, заставил наклониться и зашептал в самое ухо:

— Мамочка, а ты у меня знаешь кто?

— Кто? — ласково улыбнулась женщина.

— Ссс-шалава…

* * *

«Шалаву» и многое после неё они пережили.

Переживать и забывать подобные мелочи — дело житейское.

Но однажды в дверь сильно постучали, и в комнату тяжело шагнул незнакомый давно не бритый мужчина, в остро пахнущей потом военной форме. Пересекая комнату, мужчина заметно прихрамывал. По тому, как он волочил левую ногу, с усилием опираясь на деревянную палку, было видно, что травма у него недавняя, и он ещё не успел к ней привыкнуть.

В те времена такие травмы называли ранениями.

Перепуганная мать сначала вскочила, ойкнула, а затем, зажав рот дрожащей ладошкой, без сил опустилась на стул.

«Раненый!» — уважительно подумал Валерка и, бросив рисовать зелёный краснозвёздный истребитель, заинтересованно уставился на погоны незнакомца. Красивых золотистых звездочек, как у папы-военного, мальчик на них не обнаружил, и происходящее стало ему неинтересно. Совершенно.

Незнакомец, без спросу уселся на стоявший у стола свободный стул, достал папиросы и чиркнул стрельнувшей весёлым огоньком спичкой.

Вдохнувший табачного дыма Валерик закашлялся, но, прокашлявшись и наскоро оценив обстановку, решил вести себя независимо и вернулся к рисованию. Он знал, что курить плохо, но мама и неприятный чужой дядька, выпустивший уже третье по счёту облако едкого табачного дыма, так и продолжали молчать.

Во всём происходящем присутствовал явный непорядок. С этим надо было что-то делать.

В их комнате никогда не курили.

— Дяденька, а у нас не курят! — сказал Валерик и нахмурился.

Незнакомец удивленно, будто только сейчас обнаружив, что в комнате он не один, посмотрел сначала на мать, потом на Валерку, затем сощурился, хищно, словно заглядывающий в оптический прицел снайпер, и процедил:

— Молодец… Ничего не скажешь — вырастила умника… — он встал и неторопливо захромал к Валерке. Ухватив мальчика за подбородок, задрал его так высоко, что у того закружилась голова, и он чуть не упал со стула.

Не отрывая тяжёлого взгляда от испуганно вытаращенных глаз ребёнка, незнакомец спокойно и размеренно произнёс:

— Слышь, пацан, тут теперь я буду решать: кому, что и как делать. А не ты. Постарайся это запомнить раз и навсегда, — и, немного помедлив, уточнил: — Ты меня понял?

Чуть не описавшийся Валерка еле выдернул подбородок из цепкой, словно клещи, руки. Сглотнув обильно проступившую слюну, он повернулся к замершей в испуге матери и, шмыгнув носом, спросил:

— М-ма-мочка, эт-то кто?..

— Это твой папа, Валерик… Папа Саша…

Ребёнок ошалело уставился на взрослых, ничего не понимая…

Он знал, что его папа — военный. Офицер. И что он уехал, но очень скоро вернётся и заберёт их к себе… А этот дядька был совсем другой! Но мама сказала, что он — тоже папа, а маме Валерик привык верить.

Хотя… Два папы сразу — это было многовато для их маленькой комнаты.

Немного подумав, Валерка решил, что из тех военных, у которых на погонах нет звёздочек, папы получаются неправильные. Совсем не такие как надо. Таких пап можно и не любить.

Тем временем «папа Саша» раскурил вторую папиросу и, обращаясь к матери, подытожил:

— Всё знаю… Будем считать, что простил. Завтра приду сюда жить.

Когда новоявленный папаша ушел, Валерка, весь в слезах, бросился к матери и, крепко обхватив её за шею, разрыдался. Мария сидела молча, уставившись в окно остекленевшими глазами. Изредка она касалась макушки сына бледными губами, но делала она это машинально, поскольку мысли её были где-то далеко.

За окном полыхал удивительной красоты закат.

Вечерело.

— М-м-мамочка, — всхлипывал испуганный мальчик, — м-м-мамочка, скажи ему, чтобы больше не приходил! М-м-мамочка… Он чужой, я его не знаю… М-м-мамочка…

— Не плачь, Валерик, успокойся, — Мария ещё раз поцеловала ребёнка, обняла и прижала его к себе.

Крепко-крепко.

Они, обнявшись, сидели в наступающих сумерках и молчали. Сидели долго, не включая света. И мать и сын пытались успокоиться, но успокоение не приходило. Наверное, потому, что положение у них было безвыходным.

В конце концов, Валерик уснул, а Мария ещё долго не решалась потревожить его сон.

Она думала.

Пару часов спустя молодая мать отстранила проснувшегося ребёнка и тяжело поднялась со стула. Разминая затекшие ноги, она прошлась по комнате, внимательно осматривая её и собирая оставшиеся от уехавшего жильца вещи. Побросав найденное в старую наволочку, прошла к буфету, открыла его дверцу и взяла с нижней полки стопку фотографий. Главный компромат.

Не удержавшись, принялась их рассматривать. В чёрно-белых тонах, запечатленная на плотной фотографической бумаге, замелькала её ещё недавно яркая и счастливая жизнь. Перебиравшие фотографии пальцы дрожали, и дрожал подбородок. Подступили слёзы, но, после нескольких глубоких вдохов, Марии удалось взять себя в руки: «Всё, ушёл караван…»

— Валерик, сыночек, когда вырастешь, постарайся жить так, чтобы у тебя в доме была радость. И не только по праздникам, а каждый день. Понял, золотко моё? Мы с тобой, на свою беду, узнали, каково оно, когда есть счастье… Теперь будем просто так жить. Без радости. И без счастья. На, посмотри. Может, что хорошее в памяти и останется… — Мария положила фотографии на кровать и вышла на кухню за эмалированным тазиком и спичками.

Вернувшись, выхватила снимки из рук разглядывавшего их сына. Сложив их горкой на дне тазика, чиркнула спичкой. Не понявший её ожесточения и всего происходящего Валерка захныкал. Правда, разреветься в полный голос, как обычно, в этот раз он не решился.

Потерянное счастье горело плохо, то и дело норовя погаснуть. Но, по прошествии получаса, оно всё же превратилось в чёрные скукоженные хлопья. Дождавшись, когда огонь погаснет, Мария схватила наволочку с вещами военпреда и выскочила за дверь. Отсутствовала она недолго. Вернувшись и вдохнув запах сгоревшей бумаги, Мария всё же расплакалась. Почувствовав изменение её настроения, Валерка всхлипнул, раз и другой, и вскоре, не удержавшись, присоединился к ней в полный голос. Потом, когда слёзы иссякли, они долго сидели крепко прижавшись друг к другу, и Мария зачем-то сказала строгим голосом, что слабыми они были в последний раз в жизни. Больше их слёз никто не увидит, как бы им ни было плохо. Не дождутся!

— Придётся терпеть, Валерик, — заметила она. — Он тебе отец, а мне — муж, — и, утерев слёзы, добавила: — Да и не проживём мы одни, сынок…

* * *

Папа Саша пришёл ранним утром. Дверь открыл без стука и, буркнув что-то неопределённое, уронил возле пустовавшей вешалки потёртый растрескавшийся чемодан и две связки книг. Шагнув в комнату, сбросил с плеч туго набитый вещмешок.

И как всё это при такой хромоте без вчерашней палки донёс?

Развязав горловину мешка, мужчина достал из него красивое шёлковое одеяло. Небрежно, словно брезгуя, кинул его на кровать.

— Мать передала. Завтра ждёт нас к обеду. Внука захотела повидать… — сказал он и, иронично хмыкнув, добавил: — Во дворе работу провёл. Больше ни одна собака не тявкнет, — затем, шагнув к сыну, протянул было руку, намереваясь погладить того по голове, но испугавшийся Валерка увернулся и убежал.

— Ты не мой папа! Мой папа дома не курит!!! — заявил он свежеобретённому отцу уже в дверях.

Тот взглянул на жену, неприязненно сощурив глаза. Так смотрят на мёртвых врагов или на тех, кого вот-вот убьют.

Мария испуганно отвернулась, сделав вид, что занята чем-то мимолётным, но очень важным, не терпящим отлагательства.

— Так значит? Ну-ну… — мужчина достал из кармана пачку «Беломора» и вышел на крыльцо.

Дома Валеркин папа больше не курил. Никогда.

Отношение дворовых пацанов к Валерке изменилось разительно. Они первыми подошли, первыми поздоровались, а затем долго хлопали ошалевшего от такой неожиданности мальчика по плечам и по спине, излишне радостно поздравляя с возвращением отца. Потом, осторожно косясь в сторону крыльца, почему-то попросили забыть такое хорошее слово «шалава». Валерка искренне обрадовался столь тёплому к нему отношению и радовался ему ровно до тех пор, пока, взглянув в сторону крыльца, не увидел там свежеобретенного папу, курившего «Беломор» и внимательно следившего за развитием событий.

То, что кого-то можно заставить «дружить» помимо его воли, стало для Валерки открытием. Неожиданным и неприятным.

* * *

Вскоре отец устроился на какую-то важную и нужную работу, и их жизнь стала понемногу налаживаться. Не сразу, шаг за шагом, они учились жить вместе: весёлые и темпераментные мать с сыном и немногословный, меланхолично уткнувшийся в книгу или газету отец.

Детям свойственно жить настоящим. Валерка сам не заметил как, стал с нетерпением ждать своего сурового родителя из его частых командировок, заготавливая для него целый ворох рисунков, чтобы изредка уловить скупой одобрительный кивок. Мальчик наощупь, по крупицам, собирал мозаику своего нового счастья.

В такие моменты Мария чутко замирала, надеясь, что их необъявленная домашняя война однажды выдохнется и, потеряв смысл, сойдёт на нет. Ростки тяжело рождавшегося взаимопонимания её радовали. Она облегчённо вздыхала и шла ставить тесто для вкусного пирога с бараниной, рисом, варёными яйцами и зелёным луком.

Пирог назывался «татарским». Кто его так назвал и почему — было совершенно непонятно.

* * *

Валеркиному счастью не было предела. В их дворе появились новые жильцы, и он, наконец, подружился по-настоящему. Его подружкой стала дочка новых соседей — красивая девочка с зелёными глазами и медно-рыжими локонами по пояс. В совершенно одинаковых, подвязанных веревочкой сатиновых трусах они, чумазые, как маленькие чертенята, целыми днями носились по двору. Они играли в прятки и пятнашки, делали куличики из песка, обливались водой из-под крана. Набегавшись и устав, осторожно поили друг дружку из сложенных пиалой ладошек. Так было и удобнее, и слаще. Напиться из руки друга — всегда вкуснее.

Были в их жизни и свои маленькие тайны, и специальные, совершенно особые слова. Странное и опасное слово «задидома» означало, что выбегать за пределы двора категорически запрещено. Впрочем, выбегать не особо и хотелось, ведь именно здесь, под росшим в центре двора раскидистым деревом был сосредоточен весь их мир и смысл их жизни.

Раскидистое дерево называлось «инжир» — второе странное и, похоже, очень обидное слово. Но, когда Валерка спросил мать, за что это дерево так обозвали, та только рассмеялась.

Впрочем, чему тут удивляться — взрослые часто смеются невпопад и без особой на то причины.

* * *

Красивую Валеркину подружку звали Галочкой.

Валерик и Галочка часами, сидя на корточках, наблюдали, как работают муравьи — без устали, без перерыва на обед и до самого захода солнца. Они приносили к муравейнику хлебные крошки и пытались помочь переносить этим непоседам их неподъёмные тяжести. Странные муравьи от помощи отказывались, тут же бросая «опороченную» посторонним вмешательством ношу и хватаясь за новую неподъемную крошку. Они прогибались под её неимоверной тяжестью, но упорно тащили свою ношу сами.

Как-то раз, когда ремонтировали крышу соседнего дома, взрослые ребята наделали смоляных факелов. Они воспользовались оставленным кровельщиками битумом и какими-то старыми, найденными в подвале тряпками. Один из факелов, уже зажжённый, вручили Валерке. Тот был горд неимоверно. Высоко подняв горящий факел в руке, он носился по двору, представляя себя каким-то мифическим героем, но вдруг остановился с разинутым ртом. Одетая в необыкновенно красивое платье к нему направлялась Галочка. Или его подружка сама по себе была такая умопомрачительно красивая, а платье тут было совершенно ни при чём? Как бы там ни было, оторопевший Валерка застыл и опустил руки, совершенно забыв, что в одной из них у него зажат горящий факел, а тот уткнулся в землю у его ног, оставив на ней несколько чадящих чёрным дымом липких смоляных капель. Когда девочка подбежала к Валерке, он убрал почти погасший факел за спину. Мало ли… Но его подружка вдруг резко отпрянула и закричала. Истошно и отчаянно. Никто не понял как, но её платье, а затем и волосы вспыхнули, словно были сделаны из пороха. Валерка тут же отбросил факел в сторону и начал сбивать с неё пламя. Прямо голыми руками.

То ли его усилия дали результат, то ли больше нечему было гореть, но вскоре пламя погасло.

Сбежались взволнованные взрослые, верещала, обсуждая произошедшее, малышня. Тут и там слышалось:

— Это Валерка, этот оболтус, её поджег! Валерка!

Папа Саша, вслед за остальными жильцами дома выскочивший на крыльцо, расстегнул ремень и в исступлении принялся хлестать сына по спине, по ногам, всюду, куда попадал. Пара ударов пришлась по голове.

Валерка вырывался и орал, безуспешно пытаясь оправдаться:

— Не виноват я! Не виноват! Пусти меня, сука фашистская, пусти! — после его слов ремень замелькал ещё быстрее, ещё безжалостнее.

Попытавшейся вступиться за сына Марии тоже досталось ремнём, и неслабо.

Двор наблюдал за происходящим молча. Не вмешиваясь.

— Ты мне не папа! Я всегда знал, ты — не папа! — заявил Валерка, вытерев невольные слёзы и отдышавшись. — Ненавижу! Когда вырасту — зарублю! Топором! — и рванулся прочь, увидав, как отец угрожающе шагнул, снова вытягивая из штанов заправленный было в них ремень.

Валерка бежал, не разбирая дороги, туда — в неизвестность за дворовыми воротами. Туда, где пряталось таинственное «задидома». Бежал, задыхаясь от подступающих слёз и обиды, но не плакал. Сдерживался.

Мимо медленно прогромыхал трамвай. Валерка ухватился за его железный приступок, запрыгнул на подножку и уселся на задней площадке. Прямо на металлической ступеньке.

Он ехал и думал, как ему теперь жить дальше.

К фашисту, называющему себя «отцом», возвращаться не хотелось, и он решил, что теперь будет жить один.

Было жалко маму и… обгоревшую соседскую девочку. Галочку…

Вспомнив о них, Валерка впервые всхлипнул и заплакал, нечаянно нарушив данную маме клятву никогда и никому не показывать своё горе. Правда, плакать он старался тихо, отвернувшись от нескольких случайных пассажиров. Чтобы не видели…

Трамвай ехал долго и, в конце концов, остановился на берегу моря. При виде открывшегося перед ним бескрайнего волнующегося пространства Валерка запаниковал и, не выдержав, всё же разрыдался, вместе со слезами выталкивая из себя боль и накопившуюся обиду. Но, не смотря на слёзы, боль и обида не уходили, плотно вцепившись, казалось бы, в самое его нутро. Только теперь Валерка почувствовал, как невыносимо болят обожженные руки, и саднит исхлёстанное ремнём тело.

На остановке какая-то толстая тётка с огромной кошёлкой с любопытством уставилась на чумазого заплаканного Валерку. Из тёткиной кошёлки торчала голова самого настоящего гуся. Гусь противно зашипел, и уставшему мальчику показалось, что толстая тётка шипит тоже — злобно и настырно. В унисон с гусем.

Обидевшийся Валерка мысленно обозвал и тётку, и гуся «дураками», отошёл в сторонку и уселся на обнажённые корни полузасохшей акации. Стоило ему устроиться на них поудобнее, как его тут же стало клонить в сон. Противиться этому состоянию не было никакой возможности. Валерка сполз с жёстких корней на холодный, но мягкий песок, и свернулся на нём клубочком. Ему снилось, что его осторожно берут на руки и настойчиво, раз за разом, задают какой-то очень серьёзный вопрос.

Интересовались Валеркиным именем и спрашивали, где он живёт, но что от него хотят — он понял не сразу.

Отвечать не хотелось, но беспокоящий его голос был очень настойчив.

— Я Валерик с улицы Полухина… Валерик с Полухина… Отдайте меня, пожалуйста, маме. Только маме! Маме из Полухина…

Болел он долго и тяжело. Ему постоянно снился один и тот же сон, в котором кто-то сильный сначала держал его на руках, а потом по ошибке отдавал не маме, а злому хромому фашисту в стальной каске и с гусём на кожаном поводке, похожем на ремень. Гусь, натягивая поводок, упрямо рвался к Валерке и лаял, и вскоре Валерка догадался, что это вовсе не гусь, а замаскированная немецкая овчарка. Не знавшая что ещё можно предпринять, отчаявшаяся Мария постоянно спрашивала бредившего Валерика, чего он хочет. Тот отвечал одно и то же — просил принести ему погоны со звёздочками и топор.

* * *

Во второй класс Валерка пошёл уже без мамы.

Последнее, что он запомнил о ней, были проводы на морвокзале.

Мама с огромным чемоданом подарков срочно уезжала в Ашхабад. К родственникам. Там кто-то женился или выходил замуж. А может, родился. Впрочем, не важно. Все знали, что её поездка была только предлогом.

Мария устала метаться между мужем и сыном, уговаривать, упрашивать, внушать, объяснять. Устав, она решила дать им возможность пожить какое-то время вместе. Без неё.

Валерка канючил, просил взять его с собой, но мама уже всё решила.

— Я тебе дыню привезу, Валерик.

— Здесь есть дыни. Не уезжай, мама…

— Они не такие, сынок. Здешние дыни — маленькие, круглые и совсем не ароматные. Наверное поэтому ты их и не ешь… А там они — длинные-предлинные и сладкие-пресладкие, словно медовые. Один ломтик съел и наелся. А через какое-то время опять хочется. Руки сами тянутся ещё взять…

Мама так вкусно всё это рассказывала, что Валерка, на дух не переваривавший местные дыни, заинтересовался.

— Тогда привези… Две. Или лучше три.

Он даже знал, кому подарит третью. Но две, две — съест сам!

После того как объявили посадку, Мария, по очереди отведя мужа, а затем сына в сторону, ещё раз проговорила им заготовленные бессонной ночью слова:

— Меня не будет, а вы берегите друг друга. Не ссорьтесь и не ругайтесь… Пожалейте меня ради бога… Вы же родные люди… Сделайте так, чтобы я уехала с легким сердцем. Пожалуйста.

И один, и второй, совершенно смущённые, пообещали ей жить в мире.

Паром медленно отходил от берега.

Валерка, поколебавшись, шагнул к отцу и просунул ладошку в его руку. Тот вздрогнул, словно его ударило током, но тут же легко подхватил сына и посадил его на плечи.

Мария это видела. В числе других отъезжающих она, красивая и улыбающаяся, долго махала им с палубы. Прощалась.

Палуба была высоко и никто не видел, что на самом деле Валеркина мама плачет, в который раз нарушая обещание-клятву, когда-то данную сыну. Плачет, и не может остановиться, ощущая, как вместе со слезами из её души навсегда уходят боль, страхи и то неимоверное напряжение, с которыми она жила несколько последних лет.

Мария чувствовала, что теперь у них, у отца и сына, всё будет хорошо.

Знать бы им тогда, что назад она уже никогда не вернётся…

На календаре значилось третье октября тысяча девятьсот сорок восьмого года.

Через три дня одно из самых страшных в истории человечества землетрясений унесло жизни ста шестидесяти тысяч человек. За несколько секунд старый город был разрушен, и стены его глиняных и саманных домов взметнулось в воздух страшным пылевым облаком. Сотни тысяч жителей Ашхабада в один миг потеряли своих близких.

Папа Саша в одночасье стал вдовцом, а маленький Валерка — сиротой.

От мамы в их памяти осталась её отчаянная просьба: «Меня не будет, а вы берегите друг друга…»

Похоже, что кто-то там, наверху, услышал эту просьбу и исполнил. Исполнил буквально.

Азербайджанская ССР, г. Баку. Начало шестидесятых

Прошли годы.

Мужчины научились жить вместе, исполнив данное любимой женщине обещание.

Её портрет висел на стене на самом видном месте.

С окаймлённой аккуратной стальной рамкой фотографии, спрятанной под бликовавшим на солнце стеклом, куда-то поверх их голов смотрела улыбающаяся Мария. По утрам просыпающееся солнышко играло на её устах легкомысленными зайчиками.

Каждое их утро начиналось с её улыбки.

Папа Саша так никогда больше и не женился. Он работал на износ, поставив целью своей жизни — дать сыну хорошее образование и выпустить в жизнь достойным человеком.

По воскресеньям, с самого утра, отец оставлял Валерку и уходил навестить престарелую мать. Иногда он задерживался там до утра.

Подросший Валерка учился в институте и считал себя совершенно взрослым и уже состоявшимся мужчиной. Через полчаса после ухода отца он закрывал ставни и занавешивал окна. После этого в комнату, «незаметно» для остальных жильцов, юркала замужняя соседка — знойная легкомысленная женщина.

В тот день отец почему-то вернулся с полдороги и застал воркующих голубков. То ли ему кто-то нажаловался, то ли он и в самом деле что-то забыл, — Валерка так никогда и не узнал.

Отец рванул дверь с такой силой, что удерживавший её створки хлипкий крючок разогнулся. Валеркин родитель стоял в дверном проёме злой, оскорблённый, с подрагивающим подбородком. Пауза перед предстоящей расправой явно затягивалась. Наверное затем, чтобы женщина смогла одеться и уйти.

Та, похватав одежду, незаметно удалилась.

Отец хлопнул ей вслед дверью и схватился за пояс, судорожно расстёгивая его некстати заевшую пряжку.

— Что за блядство? — с досадой отметил он то ли в адрес пряжки, то ли по поводу увиденного и, оглянувшись на портрет, осёкся. — Хотя бы в память о матери постеснялся здесь притон устраивать…

— Я её люблю! — не нашёлся с ответом Валерка.

— Чужую жену любишь? Сопляк! Сколько у тебя ещё таких жён будет?.. — отец рванул наконец поддавшийся ремень и, сложив его вдвое, шагнул к сыну.

Старая, уже забытая сценка из детства повторилась.

В Валерке что-то щёлкнуло и его повело…

Сильно оттолкнув отца, он метнулся к простенку и схватил топор. Детская обида всплыла откуда-то из глубин подсознания, словно чёрное облако, и накрыла его волной дремавшей все эти годы ненависти.

— Только попробуй!.. — но отец иронично сощурился и шагнул вперёд. Навстречу.

Штрафбат отступать не умеет.

— Только попробуй! — снова предупредил Валерка. — Зарублю!!!

Они стояли друг против друга, с остановившимися невидящими взглядами и были очень похожи в этот момент — ненависть делает людей похожими. Она даже умеет их сближать. Правда, для этого её, эту ненависть, надо пережить и преодолеть.

Постепенно разум начал возвращаться в их разгоряченные головы. Отец швырнул ремень Валерке под ноги, бесслюнно сплюнул, развернулся и ушёл. Валерка же, отдышавшись и придя в себя, с изумлением обнаружил зажатый в руке топор, не понимая, как тот в ней оказался. Накатили усталость и безразличие. Рука безвольно опустилась, топор из неё выскользнул. Падая, он больно ударил Валеркину стопу тяжёлым железным обухом. Валерка зашипел, но тут же забыл о боли.

Внутри болело сильнее.

…Людям свойственно придумывать вину там, гдё её нет, и раскаиваться в так и не реализованных мыслях.

Валерке не хотелось верить, что именно эта неприятная история положила начало как-то вдруг сразу развившейся болезни отца, но тот стал сдавать на глазах. Сильный и гордый человек за неполный год превратился в жалкого и склочного старика. Он часами сидел, сгорбившись и уставившись в одну точку, а если и разговаривал с Валеркой, то совершенно равнодушно, односложно отвечая только на заданный ему вопрос. Впрочем, чаще всего он эти вопросы просто игнорировал.

Валерка старался сдерживаться, не заводиться, но молодость — пора горячая и надолго его не хватало. Это уже потом нам становится стыдно за свои продиктованные эмоциями слова и поступки. Стыдно за всё. Даже за мысли и желания. Спустя годы многое захочется вернуть и изменить, сделать иначе. А пока…

Пока Валерка разрывался между учёбой и ночными дежурствами. Между проявлявшими к нему повышенный интерес красивыми однокурсницами и… больницей, куда накануне увезли отца. Он с утра ненадолго забегал в его палату, нетерпеливо высиживал на краешке стула положенные минуты вежливости и рвался из мрачных больничных стен на волю.

В то утро всегда сдержанный отец был не похож на себя самого. Он вдруг схватил Валерку за руку, потом долго шевелил губами, явно репетируя заранее заготовленную фразу, и вдруг выдал совершенно на себя не похожее:

— Валерик, я всегда тебя любил… Если что, ты прости дурака старого, за ради Бога… Не держи на меня зла, хорошо?

— Ну чего ты, пап… — смутился Валерка. — Не надо…

— Да нет, я так, просто… Ты бы принёс мне бутылочку минералки, а? Минералки хочется так, что хоть кричи…

— Сейчас, пап, я сейчас сбегаю… — засуетился перепуганный Валерка.

По пути ему попалась старая французская булочная.

Вдохнув аромат свежеиспечённой сдобы, Валерка поражённо застыл. Сводящий с ума запах, проникнув в глубоко в душу, всколыхнул давно забытое.

«Мама, купи булочку…»

Зайдя в булочную, Валерка купил обильно усыпанное сахарной пудрой сердечко и большую французскую булку. Эта покупка сразу же подняла ему настроение, и вызванная странным поведением отца тревога отпустила.

Отсутствовал он чуть более часа.

Минералки поблизости от больницы не продавалось, и отец это хорошо знал.

Когда Валерка вернулся, пить её было уже некому. На койке, где только что лежал больной отец, лежал свёрнутый полосатый матрац.

Азербайджанская ССР, г. Баку. Полтора года спустя

Жизнь продолжается. Есть у неё такое свойство — продолжаться вопреки всему.

Через полтора года Валерка женился. Он встретил ту — единственную. Полюбил, сделал предложение и женился.

Его молодую жену звали Галочкой.

Их первое совместное утро началось с её счастливой улыбки. После брачной ночи, переполненной тихим шепотом, шорохами и нежными ласками, осмелевшая Валеркина рука вслед за солнечным зайчиком бродила по коже млевшей от его прикосновений Галочки… В том месте, где талия плавно переходит в бёдра, она остановилась, ощутив мелкую россыпь невидимых глазу уплотнений.

— Что это у тебя, Галчонок? — машинально спросил Валерка.

— Это?.. Так… Чепуха… — рассмеялась Галочка. — Когда была маленькой, на мне загорелось платье. Нечаянно. Пока тушили, оно успело сгореть. А здесь, — и Галочка положила свою ладонь на Валеркину, — и тут, — и она перенесла её на выглядывавшее из-под одеяла плечико, — остались шрамики. Их совсем не видно… — и, приподнявшись на локте, она строго взглянула в глаза молодого супруга. — Ты не разлюбишь меня из-за этого?

— Не разлюблю! — улыбнулся Валерка. — А где вы тогда жили?

После этого вопроса уже стрелявшее в первом акте ружьё выстрелило снова и попало в Валеркино сердце ещё раз.

— В сталинке, на Полухина, — улыбнулась в ответ Галочка.

Через год после этого разговора у Валерки и Галочки родился сын.

А ещё через десять лет — дочка.

Маленькая Лиса.

Впрочем, все эти события случились не скоро, и до того дня, как в роддоме на Шаумяна в молодой бакинской семье раздался первый крик сначала мальчика, а потом — девочки, ставших продолжателями их рода, — много воды утекло.

Рассказывать об этом долго. Но мы не торопимся.

Глава 2

Мама-Галя, юность

Май 1957 года. Азербайджанская ССР, г. Баку

Галине было двадцать пять, и она твёрдо знала — замуж надо выйти девственницей!

Иначе — позор!

Вздохнув, она в который раз вспомнила, как безрассудная соседская Инка бегала к какому-то командированному белорусу. Белорус отчего-то на ней не женился. Вот ужас!!!

Потом говорили разное. Даже то, что тот был женат и что у него есть годовалый сынишка.

Уму непостижимо!!!

Впрочем, чего это мы вдруг об Инке?

Вообще-то Галина сразу поняла, что обе дочки соседа-завмага, и Инка и Рита — оторвы!

От строжайшего папаши, державшего сумасбродных дочерей словно в тюрьме, они друг за дружкой — с разницей в год — убежали с мусорными вёдрами. Сначала так неудачно опозорившаяся Инка, а затем — так и не успевшая опозориться Ритка. Со стороны это должно было выглядеть так, будто их «украли».

Отец Галины по этому поводу сказал, что у завмаговских дочек плохо с фантазией, а у их родителя — с сообразительностью. Трезво взвесив слова отца и свои шансы, Галина решила, что ей нужна очень хорошая фантазия.

Уж очень сообразительным был её отец. Не чета дураку-завмагу.

А ещё Галина решила, что такого как с Инкой и Риткой с ней никогда не приключится!

«Ни за что на свете! Тем более что у неё есть её Павел. Он у неё всегда такой деликатный, обходительный, надёжный и…»

Что там скрывалось за этим «и» она старалась не думать, но твёрдо знала — там, в будущем, её ждёт счастье. Галина очень хотела быть счастливой.

Для счастья нужно было платье. Шёлковое, с вышивкой и пышными, колокольчиком, рукавами.

Устроить платье взялась самая близкая из подруг — Надька.

«Надеждой» Надьку никто никогда не называл — не того полёта птица. Да и птица ли? Птицы, какие ни есть, приносят пользу, а у Надьки была репутация неудачливой аферистки.

* * *

— Тебя по одному и тому же платью уже на всех танцплощадках узнают! Ты же бедная… Думаешь, никто не понимает, почему ты обычно сидишь дома и всё на занятия списываешь? И понимают, и знают прекрасно, что платье твоё единственное — никак не высохнет, а отпарить его до сухости не получилось из-за того, что керогаз занят, и поэтому не на чем греть утюг.

В принципе Надька была права, но Галя всё же обиженно потупилась — нельзя быть такой безжалостной, такой неделикатной. Надька же, словно не замечая опущенной головы подруги, вкрадчиво продолжила:

— А тут тебе и пальто пошьют, и платьев шёлковых… Всяко-разных. Оденет он тебя, как царицу! — говорила она хорошо и складно, но глазки при этом поблескивали зло и завистливо.

У самой Надьки личная жизнь не клеилась. При всех богатых внешних данных: росте, фигуре, ногах, которым не нужны были удлиняющие фигуру лодочки на шпильке, при натуральных вьющихся локонах и голубоглазости — в этом деле ей не везло. Парни знакомились с ней охотно и часто, но потом происходило что-то необъяснимое: повторной встречи не случалось никогда.

Надька нервничала, переживала, анализировала каждое своё слово, жест, взгляд, но ошибки не находила. Одевалась она лучше всех. Отец в свое время навёз столько «трофея», что даже сейчас ломились шкафы. И комнатка, ну и подумаешь, что в полуподвале, у неё была своя собственная, уютная… Широкую пружинную кровать с никелированными шишечками Надька застилала жёлтым шёлковым покрывалом с роскошными кистями на углах. По атласной глади покрывала, беззаботно взмахивая маленькими изящными крылышками, порхали синие райские птички. В щедро накрахмаленных белоснежных наволочках под тюлевой накидкой прятались — одна на другой — три туго набитых гусиным пухом подушки. Мало того, у Надьки была перина, и, главная ценность по тому времени: настоящие льняные простыни. Рядом с кроватью стоял высокий столик на гнутых ножках, на котором красовался патефон. Пластинок было всего две, и те заезженные донельзя, а потому, Надька патефон не заводила, берегла их. Она мечтала о том времени, когда лёжа на перине рядом с мужем — после всего — лениво протянется за иглой, опустит её на пластинку, покрутит заводящую патефон ручку, и зазвучит мелодия, услышав которую, её суженый окончательно поймёт, что выбор сделал удачный и правильный. И именно Надька — и есть та женщина, которую он искал всю жизнь. За этим просветлённым пониманием непременно последует страстный поцелуй, а за поцелуем — долгая и счастливая семейная жизнь.

Жаль, что после войны хороших женихов было совсем мало. Они были наперечёт и, как правило, уже пристроены за более проворными конкурентками. Потому и ходили к Надьке тайком и были это чаще всего чужие мужья… Но она знала, что своего счастья ни за что не упустит!

Надька уходила в грёзы как утопленница в омут. Даже на людях. Размечталась она и теперь, совершенно не реагируя на теребившую её за руку Галинку…

— Надь! Надя?! Ты что? — заглядывала та ей в лицо.

— Ничего! — вздохнув, улыбалась Надька. — Ты всё равно не поймёшь.

Подруга у неё была тихоня и бесприданница. Одно слово — из простых.

И что только мужики в ней находят?

* * *

— Ах, так! Одевать меня?! Этого ещё не хватало! Не нужны мне его подачки! А потом всю жизнь буду жить в упрёках? Подобрали, мол, голую да босую и облагодетельствовали?.. А я в институт поступлю! В этом году! Обязательно! Буду при высшем образовании, и никто меня куском не упрекнёт! — бушевала Галя.

— А что, он тебе и предложение уже сделал? — очнулась Надька.

— Сделал… — выпустив пар, Галинка рухнула на стул, эмоционально хлопнув ладонями по коленям. — Сделал, Наденька, сделал. А теперь вон как оно оборачивается…

— Слушай, а вы целовались уже? — хитро сощурилась Надька.

Галя испуганно обернулась, но убедившись, что мать продолжает спать, сделав таинственное лицо, отогнула горловину платья. На шее, в ямочке у ключицы красовался сине-багровый след от поцелуя. Надька ойкнула и, закрыв рот ладошкой, осуждающе покачала головой.

— Как ты себя ведешь, Галина! Что ты ему позволяешь! Приличные девушки себя так не ведут, понимаешь? Знаешь, что он теперь о тебе будет думать?

— Что? — покраснела Галя и невольно прикрыла ладошкой шею, пряча свой стыд.

— Он решит, что ты — «прости господи», с которой всё можно! Ты ж теперь, наверное, и беременная? Если беременная, что делать будешь?

— Да ты что такое говоришь, Надька? — окончательно перепугавшись, Галя зажала рот ладонью. Зажала крепко. Словно этот жест позволял не выпустить наружу охвативший её ужас.

— Опозорилась ты, девочка моя…

— Но Павел — мой жених!

— Тем более! Мужиков и близко подпускать нельзя, иначе всё получит заранее и не женится никогда!!! Двадцать пять лет, а ума нет! Жизни ты не знаешь! Горестно мне за тебя, подруга…

В комнате воцарилась тишина. Выждав достаточно долгую паузу, Надька предложила: — А познакомь меня с ним?

— Познакомить? Ну уж нет, Надька… Уж сколько лет прошло, а я до сих пор помню, как ты меня из-за какого-то своего дружка в кино увела. Чуть ли не на всю ночь… От жениха увела, между прочим!

— Нашла что вспомнить!!! Это ж когда было! Пять лет назад!!!

* * *

Пять лет назад Галя по глупости сломала себе судьбу.

С отличием окончив ремесленное училище, она распределилась на завод имени Джапаридзе. В Главную лабораторию. Коллектив в лаборатории был хоть и женский, но сплочённый. Молоденькую лаборантку приняли как свою, многому научили и вскоре доверяли ей самые сложные анализы. Работалось в лаборатории весело, интересно, об их успехах частенько писали в местных газетах. Приятно было открыть передовицу «Вышки», известной в то время малотиражки местных нефтяников, или не менее популярного «Бакинского рабочего» с собственной фотографией. На газетных фото работницы получались важные и солидные. Сразу видно, что люди они для Родины нужные и полезные.

Нефтепромыслы, их лаборатории и заводы нефтепереработки были предприятиями военизированными, и охранялись молодыми солдатиками, с которыми молодые работницы вовсю флиртовали. Весной солдатики охапками рвали сирень и бросали умопомрачительно пахшие букеты в открытые окна лаборатории. В жарком климате сорванная сирень быстро вяла и ею были забиты все мусорные корзины и урны у главного входа в Лабораторию. Служебные телефоны раскалялись от энергетики наполненных намёками и признаниями неслужебных разговоров. Так зарождались симпатии. Ночные дежурства по соседству с бравыми молодыми солдатами волновали девичье воображение и будоражили кровь. Впрочем, наиболее впечатлительных это соседство ещё и успокаивало. Дело в том, что в лабораторию зачастили с визитами крысы. Наглые, настырные, раскормившиеся до размеров приличной кошки. Вытравить их никак не получалось, и приходилось терпеть настырных визитёров с чёрными нагло поблёскивающими бусинками глаз.

В ту ночь дежурили всего две лаборантки. Работы было невпроворот, и девушки азартно бегали из комнаты в комнату, от аппарата к аппарату. Часам к пяти глаза у них начали слипаться. Галя присела на минутку и, не выпуская из рук пробирку с пробой, уснула. Проснулась она как-то вдруг, чутко ощутив постороннее присутствие. Открыла глаза и обомлела: вокруг неё на задних лапках во множестве сидели серые бестии. Девушка взлетела на стол, уверенная, что кричит во всю мочь. Но она, как выброшенная на берег рыба, лишь широко раскрывала рот. Привлечённая грохотом упавшего стула, в комнату заглянула её напарница и застыла на пороге. Кричать она не стала, а, ухватив совершенно неподъемный пожарный железный ящик с песком, подняла его и грохнула на одну из заметавшихся по мраморному полу крыс. Затем схватила швабру и, прижав очередную жертву к ножке лабораторного стола, щедро плеснула на неё из подвернувшейся под руку бутыли с серной кислотой. Если первая крыса испустила дух сразу, то вторая, прежде чем отдать концы, долго и страшно верещала. Только после этого к Галине вернулся голос. На визг и грохот примчались солдатики и оторопели от невиданного зрелища. Им пришлось отойти в сторону, чтобы пропустить выстроившихся в серую, хвост в хвост, шеренгу серых бестий. После столь зверской расправы над своей товаркой, крысы уходили из лаборатории. Как оказалось, они ушли из неё навсегда.

Со стола Галю снял незнакомый военный. У военного была белозубая улыбка и красивая металлическая коробочка с леденцами. Он долго отпаивал впавшую в прострацию Галю чаем и угощал конфетами из коробочки, ловко раскалывая слипшиеся леденцы перочинным ножичком с красными перламутровыми накладками на ручках. Несмотря на совершенно нетоварный вид, конфеты показались Гале очень вкусными.

Потрясённая, она пришла в себя не сразу.

Ей казалось, что если бы не напарница, то крысы набросились бы на неё спящую… и не пить ей сейчас чай в такой приятной компании.

Наутро, отойдя от стресса, Галя обнаружила, что помнит лишь тёплую улыбку доброго солдатика, но не может вспомнить его лица. Обнаружить столь странный провал в памяти было и неловко, и досадно. Ситуация усугублялась тем, что одна из подруг разболтала этот секрет всему заводу.

Болтушка!

Галочке, где бы она с той поры ни появлялась, весёлые солдатики передавали приветы от «её знакомого Володи». Галочка, конечно, радовалась такому вниманию, но и смущалась. Глупо было ждать, когда очередной солдат улыбнётся и предъявит те самые белоснежные зубы, а она поймёт, что это он. Её Володя.

Неразрешимая задача!

Но своего Володю она всё же «вычислила». Он сидел на скамейке и строгал из молодой веточки вербы свистульку. У него был тот самый ножичек, которым солдат Володя откалывал слипшиеся леденцы из запавшей в память пёстрой металлической коробочки. Галочка остановилась напротив него и, уперев кулачки в бедра, возмутилась:

— Володя, а для чего Вы передаете мне приветы от самого себя, если Вы и есть тот самый Володя?

— И действительно, глупо получается, — обезоруживающе улыбнулся Володя.

Галя обмерла. У него была завораживающая улыбка.

Шикарная была улыбка.

Потом они частенько гуляли на бульваре, мечтая о будущем и, в конце концов, решили, что оно у них будет общее. Володя стал приходить к ним в дом. Родители ничего не имели против такой дружбы. Отец усаживал потенциального зятя рядом, и подолгу рассказывал о своей нелёгкой жизни. Галя изредка пыталась его остановить, стыдясь каких-то касающихся её детства подробностей, но мужчины на неё дружно шикали и возвращались к прерванному разговору.

— Он должен всё про нас знать! — важно говорил отец.

— Мне интересно! — подтверждал Володя.

Дело шло к свадьбе. Но большой, главный разговор был ещё впереди.

— Володя, об одном прошу, — как-то признался отец, — не выполнил я одного обещания перед Галей, не пошил ей платья шерстяного бордового. Сам себе обещал… Давно уже, ещё на её совершеннолетие. Тогда не получилось, а сейчас старый становлюсь, боюсь, не успею. Ты уж уважь старика, справь ей к свадьбе новое платье. И мне будет не стыдно, и дочке приятное сделаешь.

— Конечно, дядя Лёня. Сделаю! — охотно пообещал Володя.

Напряжённо ожидавший ответа отец облегчённо выдохнул.

— Спасибо, сынок, теперь и умирать не страшно. В хорошие руки дочку отдаю.

— Перестаньте, дядь Лёнь, не надо о плохом. Вам ещё жить и жить. Побежал я на службу, а завтра вечером приду к Вам с официальным предложением! Я уже и от мамы письмо получил, она согласная.

* * *

Володя простился, и Галя пошла его провожать.

До самой трамвайной остановки они шли счастливые и, крепко держась за руки, дышали морским воздухом, приятнее которого не было ничего на свете. Это был запах счастья. У счастья был запах засохших водорослей, и вся набережная пахла их счастьем.

Лишь шагнув на подножку трамвая, Володя выпустил её пальцы:

— Завтра вечером буду…

Когда вагончик тронулся, Володя так и остался стоять на его подножке — так ему была видна оставшаяся на остановке Галя. А та ещё долго стояла и смотрела вслед уходящему трамваю. Ей очень не хотелось расставаться, но счастье было так близко, что несколько часов можно было и потерпеть.

На обратном пути она встретила Надьку и, совершенно счастливая, засыпала ту подробностями своих отношений с Володей. Подруга улыбалась и изредка кивала, но думала о чём-то своём. На следующий день, уже ближе к вечеру, Надька, разряженная, словно на бал, влетела к ним и сразу же потащила начищавшую серебряные ложки Галю в сторону, за штору.

— Ты мне подруга?

— Подруга… а что?

— Одевайся, пойдёшь со мной.

— Куда? Скоро Володя придёт! Видишь, готовимся!

Надька обвела взглядом комнату. Тесновато, но хозяева настолько разумно распорядились каждым сантиметром площади, что на ней умещались всё и все. Сейчас комнатушка выглядела нарядно, празднично.

— Не пойму, что вы поменяли…

— Ничего, — улыбнулась Галя. — Занавеску вот новую повесили, да скатерть белую мама из простыни и старой занавески пошила. Есть ещё льняная, не пользованная, но её достанут на свадьбу… — словно оправдываясь, добавила она.

— А-а-а-а… А готовили что?

Галя замялась. Сознаваться, что на сколь либо серьёзное угощение нет денег — было стыдно.

— Уху сварили из осетровых голов и гречневую кашу…

— А к чаю что?

— К чаю?.. А что, к чаю тоже что-то нужно?

— А как же!

— Тогда сейчас сбегаю, грамм двести кофейных подушечек куплю.

— Стой, Галька! Не бегай никуда! Обратно будем идти, всё и купим. Я тоже добавлю.

— «Обратно»? Откуда «обратно»?

— Я тебя что, просто так спрашивала про то, подруга ты мне или кто? Не просто так! Сейчас быстро сходим. Нас там внизу люди ждут. Ты-то свою судьбу устроила, а мне что? Навек одной оставаться? Так что ли?.. — и, воспользовавшись замешательством Галины, объявила как о решённом. — Сейчас пойдешь со мной и посмотришь на одного человека!!!

— Надь… Я не могу… Володя…

— Я так и знала! Так и знала, что никакая ты мне ни подруга! Мне что — теперь навек одной оставаться? — повторила свой убийственный аргумент Надька.

— Н-н-нет… — растерялась Галина.

— Ладно!!!.. Устраивай свою жизнь, а я пошла!

— Подожди, Надь, — обречённо вздохнула Галя. — Разве что ненадолго…

— Конечно ненадолго! Буквально несколько минут! Идём!!!

И они пошли. Внизу их никто не ждал. Оказалось, что встреча назначена совсем в другом месте. По дороге Надька затеяла весьма странный разговор.

— Не понимаю я тебя. Для чего ты замуж идешь? Какую выгоду в нём нашла?

— Как какую?.. Я его люблю…

— И далеко ты на этой любви уедешь?

— ???

— Жить-то вы где собираетесь? Или ты его к себе в комнату приведёшь? К папе с мамой да двум братьям под бочок?

Галя обескуражено остановилась. Об этой проблеме она и в самом деле не думала. Ей казалось, что всё должно устроиться как-то само.

— Ну и что ты на меня так уставилась? — возмутилась Надька. — Я что-то не то говорю? Вот ты — сколько получаешь? Копейки?! И на работу пешком ходишь? На трамвае экономишь? А он ещё меньше тебя получает! А дети пойдут? Нищету плодить будете? Вот ты сейчас на меня обижаешься, а потом спасибо скажешь! И учиться он тебе не даст! Об институте можешь сразу забыть!

— Почему это «забыть»? — совсем растерялась Галя.

— Потому! Днём будешь работать, вечером учиться, а домой только переночевать появляться будешь? И кому такая жена нужна?

«И в самом деле…» — Галя шла словно растоптанная.

— Ладно, подруга, не нервничай. Сейчас пойдём, развеемся, на людей посмотрим! Что-нибудь придумаем!!! А Володя твой никуда от тебя не денется! Уверяю!

* * *

Возле фонтана девушек ожидали два морских офицера. Вечер и в самом деле был хорош. Он был бы и вовсе чудесным, если бы нервничавшая Галя не интересовалась каждые пятнадцать минут который час. Она заметно бледнела, когда моряки, взглянув на часы, объявляли очередную цифру. Надька делала ей большие глаза: «не порть вечер!» Галя и в самом деле не хотела расстраивать таким приятным людям их планы, но билеты в кино были лишь на последний, двенадцатичасовой сеанс.

— Я не пойду, мне домой надо, — наконец решилась озвучить она то, что весь вечер нашёптывал ей её здравый смысл. Или это были его остатки?

— Никуда мы вас, девушка, не отпустим!!! — дружно заявили военные.

— Вот видишь! — победно подытожила Надька и, густо дохнув только что выпитым «Дюшесом», тихо добавила. — По-до-ждёт!

Фильм шёл два часа, ещё около часа офицеры неторопливо провожали девушек, обсуждая его сюжет и наслаждаясь ночной прохладой. Один из них взял Галину под локоток и, слегка приотстав от компании, доверительно шепнул:

— Галочка, завтра жду Вас у немецкой кондитерской… Но у меня просьба — приходите одна. Думаю, это возможно…

— Нет! — испугалась Галя. — Невозможно! Я завтра замуж выхожу!!! — она вырвала руку, обогнала компанию и стала быстро подниматься по ступенькам.

Пока она переводила дух на смотровой площадке, снизу, волна за волной, вторя по летнему ленивому Каспию, доносилось глупое Надькино хихиканье. Смех подруги звучал двусмысленно, даже вульгарно. Затем в ночной тишине прозвучало Надькино приглашение зайти на чай.

«На чай? В такое время?» — щеки Гали залило крепким румянцем.

Впрочем, чего там? Надька всегда была бесстыжей.

* * *

Чем ближе Галина подходила к дому, тем яснее понимала отвратительность своего поступка. Всё что казалось невинными и ничего не значащими эпизодами — сейчас ввергало в ужас и отчаяние. Налившиеся свинцом ноги идти отказывались. В груди поселился неприятный холодок…

Разувшись в коридоре и спрятав туфельки в коробку, Галина осторожно отворила дверь в комнату и задохнулась от табачного дыма. Накурено было так, что в резком свете безабажурной лампочки два сизых силуэта едва проглядывались.

— Вы что тут наделали? — напала на мужчин Галя.

— Это ты что наделала, дочка?.. — отец, было, поднялся из-за стола, но затем махнул рукой и тяжело упал на жалобно скрипнувший стул.

Пепельница была полна окурков и нервно смятых, но так и не раскуренных папирос. В центре стола стояла едва початая бутылка водки.

— А что такого?.. Я в кино с Надькой была! На двенадцатичасовом сеансе. Пока дошли…

— И в такой день ты ходила в кино? Ты в своем уме, Галя?!

Отец говорил долго. Володя стоял рядом. Когда его несостоявшийся тесть умолк, он, ни слова не сказав, развернулся и вышёл в дверь. Не прощаясь.

Галя вышла следом. По лестнице они спускались молча. И по бульвару шли молча. Галя испуганно косилась на мрачное лицо своего жениха, потом, решившись, попыталась взять за руку, но тот руки не дал, шарахнувшись как от прокаженной, лишь влажно блеснули глаза.

— До свидания, Галя. Будь счастлива.

Это было последнее, что он ей сказал. Больше они не виделись.

* * *

«И в кого я такая невезучая? — вздыхала Надька полгода спустя. — И чего эти мужики в ней находят? Что ни кавалер — так обязательно замуж тащит! Мёдом у неё там намазано, что ли?»

Галка, беззастенчиво светясь счастливыми глазами, всё больше отмалчивалась. Опасалась чего-то, что ли? Вела себя так, словно забыла, что меж подругами тайн быть не может.

— Познакомь, тебе говорю! — настаивала Надька. — Одно дело твои глаза, замыленные, как у влюбленной кошки, совсем другое дело — взгляд со стороны. Потом спасибо скажешь!

— Ладно. Но мы в театр собрались. Пойдёшь с нами?

На это свидание Галя пришла не одна.

Павел удивился, но виду не подал. Рослая, белокурая, говорливая дамочка, подруга Галины, ему сразу не понравилась, но он вида не подал и галантно сбегал за ещё одним билетом. Мест рядом уже не оказалось, и Надьке взяли билет в следующем ряду, сразу за Павлом. Чувствуя затылком напряжённый Надькин взгляд, Павел нервничал, а та в середине первого акта вдруг принялась давиться от смеха. Она то хихикала, то фыркала, зажимая рот ладошкой, то, не выдержав, смеялась до изнеможения. Галя несколько раз нервно оборачивалась и шикала на подругу, но та картинно закатив глаза, показывала пальцем на Павла. В конце концов, получив замечание от и вовсе незнакомых зрителей, Надька ненадолго угомонилась. В антракте она сослалась на срочное дело и головную боль, наскоро попрощалась и, не переставая глупо хихикать, прошмыгнула на выход.

— Ну, у тебя и подруга… — скривившись, заметил Павел, когда Надька отошла достаточно далеко чтобы не расслышать его слова.

После спектакля Гале хотелось погулять с Павлом по набережной, побыть с ним подольше, но ещё больше не терпелось очутиться дома и выяснить, что именно вызвало такую бурную реакцию подруги. Одно желание боролось с другим, и в итоге прогулка получилась скомканной и недолгой. Да и с Павлом они поцеловались как-то наскоро и совершенно не вкусно.

* * *

Надька долго не открывала, но по неосторожному копошению приглушённому шопоту было слышно, что внутри, за дверью, кто-то есть. Домой Галине не хотелось, и она, устроившись на дворовой скамейке, принялась наблюдать за Надькиными окнами.

Быстро темнело. Подпевая Галкиному любопытству, завёлся дворовой сверчок. Природа словно ошалела, даже двурогий полумесяц светил так нежно и томно, что казалось, будто он норовит обнять яркую звездочку по соседству. В комнате у Надьки то зажигался, то гас свет. Галя недоумевала — чем там можно заниматься? Поразмыслив, она решила, что Надька купается. Устав сидеть в душном колодце двора, она отправилась прогуляться к морю. На подходе к бульвару Галину обогнал мужчина, показавшийся ей смутно знакомым. Мужчина обернулся и, смущённо улыбнувшись, поздоровался. Только после этого она узнала в нём Магомеда Магеррамова — начальника цеха первичной нефтепереработки. Миновав Галю, Магомед ускорил шаг.

Галя пожала плечами — живущий аж в Чёрном городе Магеррамов, да ещё в столь поздний час в их дворе… Более чем странно. На бульвар идти расхотелось, и она вернулась.

В этот раз Надька открыла сразу же.

— Я к тебе стучу, стучу…

— А, так это ты тарабанила?.. Перепугала насмерть!

— Кого тебе бояться? — улыбнулась Галя.

— Волков, кого же ещё!!! — не разделила насмешливого тона подруги Надька.

— Ладно, Надь, я не за этим пришла. Давай, признавайся, чему это ты так веселилась в театре?! И почему ушла со спектакля?

— «Почему ушла?» — плаксиво передразнила Надька. — А не твоё это дело, почему!!! Потому что надо было!!! А смеялась…

Ответить на второй вопрос сразу Надьке не удалось. Вспомнив что-то своё, она закатилась сызнова, и смеялась долго и вкусно, до слёз.

Галя, поджав губы, терпеливо ждала.

— Ой, не могу, — наконец остановилась Надька. — Не могу! И за этого старика она выходит замуж!

— Почему «за старика»? Ему всего тридцать!

— Нет, ты что — совсем ополоумела? У него же лысина! — с нажимом сказала Надька. — Лысина!!! Понимаешь?

— Ну и что? — растерялась Галина.

— Как «ну и что»? Сейчас я одна смеюсь, а потом над тобой весь город смеяться будет!

— Но ведь в человеке важно не то, как он выглядит, а кто он… И не замечала я никакой лысины…

— Ну… Вольному воля, — пожала плечами Надька. — Моё дело предупредить!

— Ну и зараза же ты, Надька! — хлопнув дверью, Галя в слезах выскочила во двор.

Вроде бы ничего особенного не случилось — Надька в своём репертуаре, но Галю почему-то колотила нервная дрожь и жгла необъяснимая обида. Она понимала, что всё сказанное подругой — очередная провокация, на которую нельзя покупаться, но в ушах звенел язвительный смех подруги, а перед глазами стояла сценка в театре, и эхом звучали слова:

«Сейчас я одна смеюсь, а потом над тобой весь город смеяться будет!»

«Сейчас я одна… а потом… весь город…»

«…а потом город… город… город…»

Это было всего лишь эхо… Или уже не эхо, а нечто большее?

* * *

Ночью Галине уснуть не удалось, а на следующий день она была злой и не выспавшейся. Когда пришёл Павел, она объявила, что встречаться они больше не будут. Поначалу тот растерялся, но, придя в себя, попросил объясниться.

— Тебе объяснения нужны? Хорошо! Я скажу! Бедная я для тебя?!! Да? Одеть он меня решил, осчастливить! Ну, так знай — ничего мне от тебя не нужно! Ни платьев, ни пальто. Ни-че-го!

— Галя, что за глупости… Я вовсе не хотел тебя обидеть. Как лучше хотел … В этом бы году тебе пальто справили, в следующем — мне. Так во всех семьях делается…

Глаза у Павла повлажнели. Пряча слёзы, он наклонился и принялся целовать Галины пальцы. Та было смутилась и почти размякла, но тут увидела эту проклятую лысину.

Увидела, глупо хихикнула, вырвала руку и ушла. Ушла горько плакать. Плача, она терзала себя, стесняясь своей нищеты: бедной, общей с родителями и братьями, комнаты; отсутствия красивой одежды и вкусной еды… Проплакавшись, решила, что пока не выучится — ни на какое семейное счастье не имеет права.

Потом посыпались беды. Более недели задерживались месячные. За это Галя ещё больше возненавидела Павла. Она с отвращением вспоминала его страстный поцелуй, от которого у неё остался след на шее. Такой яркий синячок, за который её так жёстко отчитала Надька, обозвав дурой и «прости господи». А теперь ещё и беременность…

То, что от поцелуев детей не бывает, Гале никто не рассказывал, и она пребывала в полной уверенности, что забеременела. Собравшись с духом, она решила не тянуть с этим известием и отправилась на кухню, но матери там не оказалось — полоскала бельё во дворе у крана. Пришлось идти во двор.

Отец бы её понял сразу. Он был друг, а сейчас войны не избежать.

— Давай помогу…

— Не надо! Раньше надо было помогать! А теперь я уже закончила!!!

Мама была не в духе.

— Мама, — едва слышно начала своё признание Галя. — Мама, я беременная.

— Что?! — взревела мать и тут же принялась хлестать её мокрой тряпкой по лицу.

Галя не уворачивалась — понимала, что получает по заслугам.

— Люди! — кричала мать на весь двор. — Люди! Галька в подоле принесла! Гадина! Гадина проклятая! Опозорила!!! — она ухватила её за волосы и поволокла бить головой о стену, как в детстве за непослушание и упрямство.

— Настя! Настя!.. Что делаешь, да?.. Убивают, господи!.. Смотри, идиотка, не дай бог и ты так… — послышалось с балконов.

Тон реплик был всё больше спокойный. Подумаешь, в подоле! И что?.. С кем не случается?.. Вот если бы и в самом деле кого всерьёз убивали…

Вскоре чьи-то сильные руки оттащили запыхавшуюся мать в сторону. Кровь из рассечённой брови заливала левый глаз из последних сил державшейся девушки, но и переполненный слезами правый ничего не видел. Было очень больно, и кружилась голова. «Точно — беременная!» — подумала Галя и, почувствовав, что её больше не бьют, мешком повалилась на землю.

Мать угомонилась только к вечеру. Уже засыпая, она вполне мирно поинтересовалась:

— Так это от «лысика» нам подарочек будет?

Галя ей не ответила. Уткнулась в подушку и разрыдалась. «Ребёночка от лысика» ей не хотелось.

* * *

Следующим утром пришло письмо из Москвы. Совершенно внезапно пришло. Матери его вручили прямо во дворе. Почтальон сказал, что письмо важное и заставил расписаться аж в двух местах. Достав из кармана кофты очки, мать долго вчитывалась в написанное. Минут через пятнадцать двор снова огласился её криками.

— Не могу, ой не могу, — горько причитала она. — Опять эта Галька… Опять про неё! Из самой Москвы написали! Уже и в Москве про её блядские дела знают!

Это было уже интересно.

Во двор потянулись любопытные граждане. Письмо передавали из рук в руки. Зачитывали вслух и сочувственно цокали языками.

Мать сидела на ступеньках крыльца, закрыв руками голову, и раскачивалась из стороны в сторону.

— Гадина… Почему я её в люльке не истребила?.. Это ж надо, чтобы вот так на старости лет опозорить… Уже и в Москве про неё знают! «Абитуриентка» она! Ой не любят нас московские умники! Это ж уму непостижимо как они теперь блядей называют!

— Иди домой, мама! — послышалось сверху.

— Что?.. — опешила старая женщина. — Вы посмотрите на неё! Она ещё смеет показываться людям на глаза! Абитуриентка бесстыжая!!! Уже и в Москве про тебя знают!

— Вот и хорошо, что знают! — улыбнулась Галя. — Абитуриентка, мама — это будущая студентка! Меня в институт берут! Ура-а-а-а!

Мать, откинув голову назад, с подозрением уставилась на Галю. У неё даже рот приоткрылся.

— «Абитуриентка»… — иронично изрекла она и, сгорбившись, пошла со двора.

Выглядела она потерянно и жалко…

Галя смотрела вслед заходящей в подъезд матери с сочувствием и любовью, вдруг осознав, как здорово та постарела. Пережитая война, каждодневные заботы, жизнь в перенаселённой коммуналке — подорвали её здоровье, загасили былую красоту, отняли лучшие годы. Это у неё, у Галины — и её счастье, и вся жизнь впереди, а мама… Бедная мамочка, в её жизни счастья так и не случилось… Сегодня впервые последнее слово осталось за Галей. В первый она раз взяла верх над матерью, но это её почему-то не радовало…

Одно к другому. Закрывая окно на балконе, Галина успела заметить, как из Надькиной двери, осторожно оглядевшись по сторонам, вышел всё тот же начальник цеха. Галя сразу многое увидела в ином свете. Кровь прилила к её лицу, и она пообещала самой себе, что обязательно отомстит своей подруге. Скоро, за всё и сразу.

Случай представился через три дня. В этот раз Галя столкнулась с Магомедом, когда тот входил во двор. Они улыбнулись друг другу и поздоровались. Уходить со двора Галя сразу же раздумала. Выждав минут двадцать, чтобы «голубки» нацеловались как следует, она сильно толкнула Надькину дверь плечом. Крючок не выдержал натиска и поддался. Сделав смущённое лицо, Галя влетела в комнату и застыла в потрясении, застав любовников в самый интересный момент.

Совершенно растерявшийся Магомед сначала повалился на пол, а потом, вскочив, закрылся подушкой и принялся в спешке собирать одежду, стараясь повернуться так, чтобы Галя не видела его штуковину.

«Так вот от чего бывают дети!» — весело подумала Галя, вспомнив наконец состоявшуюся полуношную просветительскую беседу мамы, больше всего напомнившую ей возмущённый монолог обиженной в лучших чувствах монашки.

Ничем не напоминавшая монашку Надька, совершенно голая, спокойно прикрылась простыней и теперь сидела, молча и безучастно, прислонившись спиной к висевшему на стене ковру с печальными оленями.

— Так кто из нас «прости господи»?.. Я?.. — некоторое время Галя стояла, уперев руки в боки, а затем, ещё раз снисходительно оглядев неудачливых любовников, неторопливо вышла вон.

Дома она поняла, что буквально истекает кровью. Начались запоздавшие месячные.

«Нервы наверное», — подумала Галя, решив что до свадьбы ни с кем больше целоваться не будет. И с Надькой, этой «прости господи», не будет дружить тоже. Разве что та тоже станет студенткой и исправится.

В то, что она поступит в институт и будет учиться в Москве, Галя не сомневалась.

Она верила, что все её беды и несчастья остались позади.

Глава 3

Роддом

20-е марта 1971 года, утро. Азербайджанская ССР, г. Баку, улица Шаумяна (ныне Ширван-Оглы), роддом № 6

Стоявший на пороге родильного дома мужчина заметно нервничал. Опустив руку на плечо худосочного бледного мальчика и, подбадривая то ли его, то ли себя самого, он раз за разом обескуражено повторял:

— Ну, подумаешь, девочка… Это даже лучше, что девочка… Сестра теперь у тебя будет. А то всё один, да один. Так, неровен час, и эгоистом вырастешь. А оно нам надо?

— Эгоистом? Эгоистом не надо… — насупившись, обреченно согласился охваченный непонятной ему самому обидой и острым чувством ревности мальчик.

— То-то же, — нарочито бодро подытожил его отец, но, поколебавшись, коротко вздохнул и всё же признал: — Хотя мальчик, по нашей-то жизни, был бы всё же лучше… Однако что тут, брат, теперь поделать? Случилось, значит случилось. Не обратно же её…

— Ну, папа, не надо, — мальчик наклонился, подхватил стоявший рядом с ним тёмно-синий полиэтиленовый пакет, выскользнул из-под руки мужчины и отошёл от него на пару шагов. — Скорее бы уж мама вышла! С этой… с сестрой.

Вскоре толпившиеся во дворе и в вестибюле роддома главы семейств и многочисленные родственники рожениц заволновались, разом загомонили, словно что-то почувствовали. И действительно — за окрашенной белоснежной глянцевой эмалью боковой дверью раздался частый перестук женских каблучков, и вскоре дверь, щелкнув хромированной ручкой, рывком распахнулась. Целая процессия, состоящая из осторожно держащих перевязанные розовыми и голубыми лентами конверты акушерок и сияющих взволнованными улыбками «мамочек», выплыла на середину украшенного узором из разноцветной гранитной крошки пола.

Свою мать, в общей начавшейся суете, мальчик разглядел не сразу. На какое-то время он потерял и устремившегося к ней отца, но скоро высмотрел его широкие плечи и, огибая разбившихся на группки встречающих и недавних рожениц, устремился за ним вдогонку и нагнал как раз в тот момент, когда тот подошел к разрумянившейся и совершенно счастливой маме. Отец поначалу замялся, смущенно ткнулся губами в одну из её щёчек, а потом, словно опомнившись, неловко передал ей блестевший упаковочным глянцем букет бледно-розовых роз. Потом он потянулся к стоявшей рядом с его женой медсестре за перетянутым широкой розовой лентой белоснежным свертком, но, получив чувствительный тычок от бдительной супруги — опомнился. Он суетливо обернулся к явно не знающему как себя вести Лёшке, взял из его рук пакет, достал из него коробку шоколадного ассорти и смущенно ткнул ею в сторону акушерки. Та с привычной сноровкой перехватила предназначенный ей презент, передала мужчине конверт с девочкой и выжидательно замерла.

Получив второй тычок от начавшей раздражаться супруги, мужчина вспомнил и о другой части обязательного ритуала: он поспешно полез во внутренний карман пиджака, достал из тощего тёмно-коричневого портмоне заранее заготовленную новенькую хрустящую «трёху» [1] и передал её акушерке. Та дежурно улыбнулась, явно не вдумываясь в смысл, произнесла давно вызубренные слова поздравления и незамедлительно удалилась.

Расплатившись с медсестрой, счастливое семейство направилось к выходу.

Среди нескольких толкавшихся на улице вездесущих таксистов отец, по каким-то одному ему известным признакам, выбрал седоватого черноусого красавца. Тот, поняв, что пассажир готов к разговору, охотно двинулся навстречу:

— Куда едем, дорогой?

Услышав близкий, в двух кварталах от роддома адрес, таксист сразу же поскучнел и, пробормотав что-то о том, что в такой день надо не меньше часа кататься на такси, а вечером — непременно гулять в ресторане, всё же пошел открывать заднюю дверь стоявшей у обочины светло-салатной с черными шашечками на бортах «Волги». Отец замялся, ему явно стало неловко своего невольного прагматизма. Он взглянул в счастливые глаза своей супруги, затем на высокое темно-синее небо и, неожиданно для самого себя, рубанул:

— А давай по большому кругу! В нашей семье первая настоящая бакинка родилась, пусть к родному городу привыкает! Ей теперь здесь всю жизнь жить! Сколько нам это удовольствие будет стоить?

— Три рубля! — сразу же повеселел таксист.

— Три? Плачу!

Вскоре пассажиры устроились в салоне машины, водитель окинул их взглядом, белозубо улыбнулся, а затем заговорщицки подмигнул посаженому на переднее место Лёшке. Плавно тронувшись, он проехал мимо почему-то пустовавшей аллеи с красовавшимся в самом её начале каменным Степаном Шаумяном и направил своё авто через Черногородский мост в направлении городского центра.

— Значит, по большому кругу? — на всякий случай уточнил он.

— По большому! — отозвался возбужденный перспективой колесной экскурсии важничающий Лёшка, а мать с отцом, переглянувшись, чему-то засмеялись.

Поймавший общее настроение водитель потянулся к новенькой приборной доске, покрутил ручки встроенного в неё приемника и поймал какую-то местную станцию, транслировавшую задорную песню Рашида Бейбутова. «Я встретил девушку, полумесяцем бровь…» — заливался соловьем купавшийся в народной славе Рашид. Ехать стало гораздо веселее, и таксист прибавил скорость на проспекте Лейтенанта Шмидта [2]. Вскоре трансляция прервалась выпуском новостей:

— …сегодня сдано в эксплуатацию крупное морское нефтегазовое месторождение на Каспийском шельфе, строится новый нефтеперегонный завод… — ликовал каждым произнесенным словом невидимый диктор. — В этом году в Азербайджане торжественно отмечена добыча первого миллиарда тонн нефти с начала её промышленной разработки.

— Один поёт, другой радуется… Чего радуется, э? Лоторею этот нефт выиграл, да?.. — отчего-то помрачнел водитель и, было, потянулся к приемнику. Волну сменить.

— Оставь, брат, — предупредил его движение отец. — Пусть рассказывает. Мы с женой в Чёрном городе работаем. Если вдруг и дети по нашей линии пойдут, династия будет. Нефти в Азербайджане много — и для внуков работы хватит.

Проспект Кирова и Сад Революции [3], украшенные обветшавшими фотостендами Азеринформа, особого впечатления на наших героев не произвели. Оживленно вертевший головой Лёшка даже скривился при виде зиявшего разбитыми стёклами давно не крашенного и уже местами облупившегося стенда «Комсомол Азербайджана на карте Родины», но потом, что-то прикинув, обернулся к склонившимся над свежеобретенной сестрою родителям и спросил:

— Ма, а она тоже будет комсомолкой?

— Комсомолкой, спортсменкой, просто красавицей! — незамедлительно отозвался отец, а мама кивнула, соглашаясь с ним, и счастливо улыбнулась.

Час спустя, уже дома, склонившись над освобожденным от пеленок, таращившим мутно-зеленые глаза, улыбающимся, поминутно гукающим и совершенно очаровательным в своем восторженном восприятии мира созданием, мужчины переглянулись и, не сговариваясь, одобрительно кивнули: «Принимаем!»

Отец бережно взялся за крепко сжатые кулачки девочки, осторожно дунул на её огненно рыжие волосики, затем повертел маленького человечка из стороны в сторону, перевернул на животик и обратно на спинку и, смешно наморщив нос, произнёс нежным полушепотом:

— Надо же какой весёлый рыжик получился! Настоящий лисёнок! А глазищи, глазищи-то какие зеленые! Ну что ж… Спасибо тебе за дочку, дорогая!

Он обернулся к жене, привлёк её к себе и поцеловал. Та облегченно вздохнула и, смущенно ответив на поцелуй, замерла, спрятав разом просветлевшее лицо на груди у мужа.

Мальчик же, словно почувствовав, что на его глазах только что произошло нечто неуловимо-важное и явно очень хорошее, прильнул к родителям и обнял их обоих. Крепко-крепко, насколько хватило рук. Однако вскоре он отстранился, нахмурился, пожевал собранными в трубочку губами и смущенно сплюнул в подставленную ладошку. Он сразу же сжал её в кулак и растерянно замер, чувствуя себя совершенно неловко под вопросительными взглядами отца и матери.

Немного помедлив, он всё же разжал протянутую вперед ладонь и предъявил родителям её содержимое: на ней покоились два передних молочных резца. Неразличимые, словно близнецы. Непривычно щербатая улыбка мальчика была довольно забавной.

— Вот. Только что выпали…

— Давно пора! Три лишних года это «сокровище» носишь, не меньше. А вот совпадение — это хорошее! — чему-то, одному ему понятному, обрадовался глава семейства.

Так и появилась в одном из Бакинских дворов его новая жительница, будущая сорвиголова, рыжеволосая зеленоглазая Наташка… Рыжеволосое сокровище с легкой руки отца семейства с той поры стали звать Лисой-Лисонькой.

Ещё долгие годы они были счастливы вместе, как никто другой на свете…

Тогда, в светлые и спокойные семидесятые, ещё никто не подозревал, что неосторожно оброненные отцом слова: «Ей теперь здесь всю жизнь жить…», — окажутся пророческими, а вопрос: «Сколько нам это удовольствие будет стоить?» — роковым.

Глава 4

Светкина тайна

Азербайджанская ССР, г. Баку. 1979-й год, лето

С началом летних каникул свежеиспеченных второклашек, чтобы те не слонялись по улицам, записали в дневной пионерский лагерь с красивым названием «Бригантина». Собственно говоря, никакого лагеря не было — всё было организовано при одной из школ. Дети приходили туда с утра, совсем как на занятия в школу. В первую смену. Никаких занятий, естественно, летом не проводилось, но, в сравнении со школой, линеек, построений и прочих строгостей в лагере было не в пример больше. Днём детей вывозили на пляж или устраивали экскурсии, затем кормили обедом, полтора часа на дневной сон, полдник, а к пяти часам по домам. На второй день Инка закапризничала и от лагеря отказалась.

Счастливица — её тут же оставили дома…

Лиса даже подумать не могла что такое возможно: взять и объявить, что больше в лагерь не пойдет… Почти всё в лагере вызывало отторжение, но она не могла ослушаться родителей, хотя и привыкнуть к непростым лагерным нравам, совершенно бестолковому, по её мнению, распорядку и абсолютно несъедобному школьному обеду у неё никак не получалось.

В «Бригантине» группа Лисы оказалась самой младшей, и старшие девочки их всячески обижали. А что поделаешь? — Традиция… Но хуже всего им приходилось во время поездок на пляж в Пиршаги. Более часа однообразного скучного пути, да ещё ко всему довольно длинный участок дороги шел мимо похожих на пасущихся динозавров качалок, заполнявших и без того плохо переносимый зной удушающими нефтяными ароматами. Дышать на этом участке было совершенно нечем. Дети прятали носы в ладошки и задерживали, насколько могли, дыхание, но это, конечно же, никого не спасало.

Автобус, плотно набитый детьми крошечный дряхлый алабаш, раскалялся под жарким бакинском солнцем как сковорода. Малявкам мест не доставалось, разве что самые дальние, на которых их нещадно трясло, а на самых отвратительных участках давно не ремонтировавшейся ухабистой дороги подбрасывало чуть ли не до потолка.

До пляжа они доезжали еле живыми, но, окунувшись в прохладную морскую воду, тут же забывали о тяготах пути. Обратная дорога выматывала всю душу и сводила на нет полученные от купания положительные эмоции. Вернувшиеся с пляжа дети выбирались из автобуса варёные, еле передвигая ноги, многих тошнило. В мёртвый час они спали как убитые. В один из таких дней Лиса обратила внимание на Светку.

Подружившись, Лиса и Светка быстро сообразили, что вдвоем гораздо проще противостоять самодурству старших девочек.

* * *

В тот вечер всегда рассудительная и невозмутимая Светка пришла из лагеря задумчивой и взволнованной. В прихожей она разулась, повесила одевавшуюся по причине утренней прохлады летнюю курточку на крючок, заглянула в ванную комнату и, тщательно вымыв руки, прошла на кухню.

— Мама… а, мам?

— Да, доча?

— А те, кто в церковь не ходят, они в рай попадут?

Мать думала не более секунды.

— Кто крещённый, может и попадёт. Но не все. Кто далеко от Бога ходит, тому, доча, он редко помогает.

— И Наташка, получается, может не попасть?

— Какая Наташка? Твоя Лиса? Так она и вовсе не крещённая… Ведь так?

— Не знаю… Я не спрашивала.

— Ну… крестик она носит?

— Не носит…

Наташка и в самом деле была некрещёной. Светка это знала точно, но говорить об этом маме ей почему-то не хотелось. Было во всей этой ситуации что-то совершенно неправильное и несправедливое — подруги на то и подруги, чтобы везде быть вместе. Даже в раю.

— А если она покрестится и станет носить крестик?

— Тогда другое дело, — сказала мама и, отвернувшись, продолжила раскатывать посыпанное мукой тесто в тонкий круглый блин.

«Наверное, к ужину будут пельмени», — отметила Светка и, машинально укусив прихваченный из эмалированной миски пирожок с повидлом, в задумчивости направилась в свою комнату.

— Мам? — уже выходя из кухни уточнила она. — А креститься можно только в церкви?

— Почему только в церкви? — удивилась оглянувшаяся мама. — Иоанн Креститель крестил Христа в Иордане, а Святой Владимир — так тот вообще всю Русь в Днепре окрестил…

Зайдя в свою комнату, Светка достала с полки атлас и углубилась в его изучение.

Засыпала она совершенно удовлетворенная: примыкающий к пляжу в Пиршагах Каспий смотрелся куда внушительней Иордана и Днепра вместе взятых!

Светка решила, что окрестит Лису, как только та на пляже в Пиршагах зайдёт в воду и нырнёт под первую же набежавшую волну.

* * *

Светка всегда носила платочек. Она не снимала его даже во время школьных занятий. Как-то классная руководительница сделала ей по этому поводу замечание, на что Светка, насупилась и, запинаясь, объяснила что-то про больные уши. От неё отстали и вопросов больше не задавали. Нездоровые уши, это все знали, вещь малоприятная и крайне болезненная.

Именно во время каникул, ранним утром, когда оставалось ещё минут пятнадцать до давно обещанной экскурсии в типографию «Нина», где храбрые большевики печатали листовки и, однажды, даже выпустили несколько номеров газеты «Искра», Светка, отозвав Лису в сторону и затащив в густые кусты легуструма, открыла ей тайну.

— Хочешь, покажу, почему я всегда в платке? — заговорщицки прошептала она. — Только поклянись, что никогда и никому не расскажешь!

— …конечно, не расскажу, — растерялась Лиса. Она терпеть не могла всякие тайны, но была не в силах оттолкнуть того, кто решил ей довериться… От волнения её бросило в испарину, глазки заморгали часто-часто.

Светка быстрым движением выпростала из-за пазухи висевшую на шее простенькую верёвочку, перехватила на ней нечто маленькое и поблёскивающее и крепко зажала это нечто в кулаке — только края верёвочки выглядывали. Лисе показалось, что там, на верёвочке, у Светки подвешен маленький ключик. Ей вдруг пришло в голову, что этим ключиком открывается красивая шкатулка с чем-то наверняка очень ценным, или ведущая в чудесную страну дверца. Вроде той, что была в сказке про Буратино.

В чудесную страну она была готова отправиться прямо сейчас. Хоть сама, хоть со Светкой. И в самом деле, кто бы в здравом уме от такого приключения отказался?

От сладких грёз её отвлекла подружка:

— Вот, смотри… — немного поколебавшись, Светка коротко выдохнула и разжала ладошку.

То, что лежало на её ладошке ключиком не было.

— Ой! А что это? — испугалась Лиса.

— Это крестик, — Светка внимательно огляделась вокруг и перешла на шепот. — Вот, посмотри, — она сняла верёвочку с шеи и протянула её подружке, но та инстинктивно отпрянула, будто Светка давала ей что-то очень-очень опасное. Змею, например. — Да не бойся ты… Посмотри, тут человечек. Видишь?

От этих слов Лису будто парализовало. Она и сама не понимала: чего так испугалась. Скорее всего, из-за того, что в Светке и во всём происходящем определенно ощущалась некая запретная таинственность, а тайное никогда не предвещало ничего хорошего. Подружка вполне могла вовлечь её во что-то нехорошее, и, наверняка, постыдное — раз уж об этом не говорят вслух. Но тайну на полдороге не останавливают… Лиса, спрятала непослушные руки за спину, плотнее придвинулась к Светке и вгляделась в лежавшую на её ладошке поблёскивавшую серебром диковину.

— И самом деле, человечек… — восхищенно выдохнула она.

— Знаешь, кто это?

— Нет, — честно призналась Лиса.

Светка внимательно посмотрела подруге в глаза, явно сомневаясь, можно ли доверять ей до конца. Затем вздохнула и решилась:

— Ладно, скажу… Только смотри — об этом никому нельзя говорить! Обещаешь?

— Обещаю! — горячо заверила Лиса.

— Мы верующие. И мы ходим в церковь, — продолжила Светка и, не заметив, что подружка так и не поняла значения сказанного, подытожила: — Вот потому я всегда хожу в платке. Нам нельзя его снимать. А этот человечек на крестике — это наш Бог, — и тут же, не дав Лисе опомниться, зашептала на ухо: — Хочешь такой крестик?

Окончательно потрясенная, та лишь смогла выдохнуть:

— … Да…

— Вот и ладно! В следующий раз, как пойдём в церковь, я тебе оттуда такой же принесу, — и ещё раз напомнила: — Только смотри, никому и никогда об этом не рассказывай! А то тебя Бог накажет!

— Хорошо… — окончательно растерялась и расстроилась Лиса.

Она не любила когда её наказывают и была буквально ошеломлена и раздавлена свалившейся на неё тайной. Лиса поняла, что Светка — страшный и, скорее всего, крайне опасный человек. Впредь надо будет держаться от неё подальше. Но самое неприятное заключалось в том, что сейчас, когда та ей открылась, Лиса тоже стала опасна для других людей. Теперь она тоже знает про Бога и может об этом проговориться. Нечаянно. Конечно, она постарается держать язык за зубами, но как же ей теперь страшно… А как хорошо жилось всего несколько минут назад! Не зря она терпеть не могла разные тайны! Ничего хорошего от них не жди!!!

* * *

В музее, на экскурсии, Лиса всё же немного пришла в себя. В одной из комнат на стене висела картина с изображённой на ней до смерти перепуганной княжной Таракановой. Проводившая экскурсию дама рассказывала что-то совершенно трогательное о тяжелой судьбе несчастной аристократки.

Лисе фамилия княжны не понравилась, и она поначалу решила, что так той и надо. Но затем всё же подошла к картине и тщательно рассмотрела, как томится в застенке бедная Тараканова, как страшится подступающих крыс.

«Вот и меня за Светкину тайну ждет такая же участь…» — внезапно подумалось Лисе.

Стало жалко. И себя, и княжну.

* * *

Три дня спустя, ранним субботним утром Светка отозвала отца в сторону и попросила у него пятьдесят копеек. Тот строго на неё посмотрел, но ничего не сказал, а, вздохнув, полез в карман и отсчитал ей испрашиваемую сумму. Прямо в протянутую ладонь.

— Ты помнишь, что нельзя ничего просить для себя, пока тебя об этом не спросят? — поинтересовался он.

— Помню… — ответила Светка и отчего-то покраснела. — Это не для себя…

— На доброе дело, не на баловство? — уточнил отец.

— На доброе…

— Ну… Благослови тогда тебя Господь! — удовлетворенно подытожил он, перекрестил её сложенными в щепоть пальцами и поцеловал в лоб.

От отца Светка вышла довольная — половина дела была сделана.

На воскресной службе она не находила себе места: крестики продавали в оборудованном на входе в церковь киоске, но отойти к нему никак не получалось — почти всю службу мать держала её за руку, отпуская лишь на короткое время, когда надо было креститься и кланяться.

Наконец служба закончилась, и отошедшие за причастием отец с матерью, строго наказав никуда не отлучаться, ненадолго оставили Светку одну.

Та сразу же бросилась к киоску.

— Тётенька, мне бы крестик… — обратилась она к сидевшей внутри пожилой женщине.

— А свой у тебя где? — полюбопытствовала та. — Потеряла?

— Не потеряла… — растерялась Светка. — Я не для себя. Для подружки…

— А подружка у тебя крещёная? — улыбнулась женщина так просто и спокойно, что Светка не смогла её обмануть.

— Нет… Не крещённая…

— Значит, для крестин покупаешь? — определила продавщица и, передав Светке крестик, отметила: — Вот умничка!!!

* * *

Проходили дни, Лиса стала забывать о зловещем происшествии, но тут Светка, с которой они уже почти перестали общаться, снова потащила её в заросли легуструма. Послушно шагая за подружкой, Лиса заранее знала, что ничего хорошего её не ждёт.

Ни слова не говоря, Светка полезла в кармашек кокетливого летнего платьица и быстрым движением переложила в ладошку подружки что-то очень маленькое и почти невесомое. Перепуганная Лиса рефлекторно зажала ладонь.

— Вот! Теперь и у тебя есть крестик!

— Света… а что я буду с ним делать? — стояла Лиса ни живая, ни мертвая.

— А ничего не надо делать. Держать у себя и помнить, что теперь и у тебя есть Бог, — окончательно озадачила её Светка и, ободряюще улыбнувшись, убежала.

Много лет Лиса тяготилась этим страшным подарком. Боясь, что всё откроется, она перепрятывала крестик с места на место, каждодневно мучаясь, что некого расспросить — насколько это всё опасно. Все эти годы она жила в уверенности, что принесла в семью беду.

Несколько раз Лиса всё же решалась и задавала домашним наводящие вопросы:

— Вот вы всё время говорите «дай бог», «слава богу», «не дай бог». А кто он — этот Бог?

На что мама лишь смеялась и, коротко переглянувшись с отцом, отвечала одно и то же:

— Что ты, доченька, это мы так, по старинке говорим, на самом деле бога нет!

«Как это нет?! — бурчала про себя раздосадованная Лиса. — Живут и не знают, что в шкафу, на застеленной белой бумагой полке, в коробочке со старыми пуговицами и булавками — ОН ЕСТЬ! Эх, Светка, Светка…»

Крестик мама нашла случайно. Уже на новой квартире.

К тому времени Лиса стала забывать свои детские тревоги и перестала его перепрятывать. Не так давно она узнала, что ничего страшного в этой штуковине нет, просто в её атеистической семье не было принято об этом говорить и держать в доме такие вещи.

Искавшая пуговицу мама неожиданно вскрикнула. Поначалу Лисе показалось, что та укололась иглой, но всё оказалось гораздо серьёзнее:

— Это что ещё у нас тут такое?! Откуда? — воскликнула мама.

…Лиса сразу же догадалась, о чём она спрашивает. Сердце ушло в пятки…

— Кто принёс ЭТО в дом? — у мамы резко испортилось настроение, но, продолжая рассуждать, она вскоре нашла объяснение своей находке: — Только бабка могла это принести… Больше некому. Знай всё себе колдовала да молитвы нашёптывала — никак угомониться не могла! — и ушла разбираться по этому поводу с отцом.

Лиса облегчённо выдохнула. Больше ей скрывать было нечего. Она поняла, что под подозрение попала уже год как умершая бабушка. Повезло бабуле! Можно сказать, вышла сухой из воды. А всё из-за этой Светки!

Впрочем, как Лиса не злилась на свою подругу, но так никогда и никому не открыла её тайну…

И про Бога. И про крестик.

Глава 5

Одиннадцатый день рождения

Республика Азербайджан, г. Баку. Март 1982-го года

Так уж получилось, что свой одиннадцатый день рождения Лиса запомнила куда более отчётливо, чем все предыдущие и последующие.

Родились они с братом с несуразно большим интервалом в десять лет, но близко по датам — с разницей всего в два дня. Неудивительно, что их дни рождения праздновались вместе. И это была не только вполне разумная экономия средств и нервов. Просто любой двойной праздник, как ни крути, по своей сути событие куда более весёлое и насыщенное. Неординарное событие.

Гостей собирали общих и за один стол, готовясь к празднованию заранее. Основательно. Продумывая каждую мелочь.

Родители приберегали к этому, старательно обозначенному в календаре, дню всякую дефицитную вкуснятину, забивая ею холодильник под завязку. Чёрную икру и балык закупали заранее через знакомых, живших в небольшом городке со странным названием Св. Банк. Причём закупали в устрашающем количестве. Скоропортящиеся и недефицитные продукты приобретались перед самым праздником.

Еды было столько, что приходилось включать ещё один холодильник — старенький «Саратов», хранившийся в обесточенном состоянии под старой голубой клеёнкой в дальнем углу остеклённого балкона.

Но закуски, салаты, картошка во всех мыслимых видах, а также прочие праздничные блюда — ерунда! Главное, что в этот день непременно будут собственноручно выпеченные эклеры и совершенно замечательный своей вкусностью торт «Прага».

Самые трудное в процессе приготовления эклеров и торта — взбивание крема… Трудное потому, что задание это, всегда и неизменно, доставалось Лисе. Осуществлялось это взбивание вручную. Рука, вращавшая в постепенно густеющем месиве огромную деревянную ложку, просто отваливалась. Мечталось лишь об одном, чтобы скорее наступило долгожданное праздничное завтра, когда всё будет готово и оформлено. Но до этого «завтра», было ой как ещё не близко…

Регулярные мамины замечания добивали и без того таявшее как мороженое настроение: «И ты не скребись там у стеночки, а взбивай, взбивай! Да поэнергичнее!»

«Я что ли не взбиваю! А это что? Что это, спрашивается?» — бурчала про себя Лиса, уткнув нос в кастрюлю и ненадолго увеличивая темп…

Промучившись так около часа, она, виновато взглянув на маму, сбегала с ненавистной кастрюлей и деревянной ложкой в комнату, к телевизору. И уже там, подсев поближе к папе, пускалась во все тяжкие. «Работница» страдальчески морщила лоб и тяжело вздыхала. Ложка вращалась с неимоверными усилиями, старательно скопированными с цветной картинки из учебника «Родной речи», той самой, что изображала тяжёлый труд «Бурлаков на Волге».

Выбранная тактика всегда срабатывала, и вскоре Лиса, для виду поломавшись, перепоручала своё серьёзное задание папе, а сама, тут же, с совершенно счастливым выражением лица, бежала на кухню, чтобы сообщить маме невероятное:

— Мам, а папа сам захотел крем повзбивать… Ему же можно? И, знаешь, он совсем не скребётся у стеночки, а именно взбивает! Всё как ты говорила!

И, действительно, у папы здорово получалось! Его не знающая устали рука работала с удивительной быстротой. Через какие-то четверть часа он сам пришёл на кухню, демонстрируя наполненную пышным воздушным кремом кастрюлю!

— Ух ты-ы-ы! — восхитилась Лиса, но, тут же опомнившись, осторожно покосилась на маму.

Было бы плохо, если бы та не разделила её восторга, но придирчивая в этих вопросах мама довольно кивнула и улыбнулась.

Всё шло замечательно!

Теперь оставалось дождаться, когда крем попадёт в уже испечённые в духовке эклеры и на румяные коржи «Пражского». До этого к заветной кастрюле с остатками крема лучше не приближаться… Толку никакого, зато сплошное расстройство детской психики.

«Нервы у меня не железные!» — вспомнила Лиса любимую мамину поговорку и, вздохнув, покосилась в окно.

За окном вечерело.

* * *

Вечером к ним домой зашла незнакомая Лисе мамина сотрудница. В комнату она не прошла, сослалась, явно смущаясь, на то, что торопится, и осталась стоять в коридоре, вежливо всем улыбаясь.

— Ладно, раз не заходишь, готовь сумку, а я пока сметану из холодильника достану… — сказала ей мама и прошла на кухню. Открывая холодильник, она механически взяла трёшку с его покрытой голубоватым пластиком поверхности и недоуменно спросила: — А это что за деньги?

Никто из собравшихся в коридоре домашних на этот вопрос отчего-то не ответил.

— Не знаем, — дружно пожали плечами мужчины. — Мы думали, ты оставила…

— Я не оставляла… Ладно, потом разберёмся.

Потом мама заглянула в холодильник, и её лицо приняло ещё более растерянное выражение. Она снова оглянулась на домашних, краем глаза приметив, как Лиса, стремглав, на цыпочках, улетучивается в свою комнату.

Мужчины же явно не понимали её удивления и растерянности.

Взяв себя в руки, мама достала несколько баночек сметаны, отдала их своей сослуживице и, наскоро с ней попрощавшись, закрыла входную дверь. После щелчка дверного замка перед домашними оказалась не мама, а богиня возмездия. Та, которую курчавые греки называли Немезидой.

— Так, — грозно начала «Немезида», с места набирая обороты. — Где сметана?! Где?!!

— Какая сметана? Мы не трогали! — удивились мужчины.

Все дружно посмотрели в сторону, где с виноватым и беспомощным выражением лица стояла девочка. Девочке накануне захотелось почувствовать себя взрослой, и она сделала попытку решать взрослые дела… Добросовестную попытку.

* * *

Сметана в Закавказье входила в тот ряд дефицитных продуктов, которые приходилось доставать. За ней, разлитой в маленькие стеклянные баночки с крышечкой из тонкой алюминиевой фольги, выстаивали в многочасовых очередях. Попасть в такую очередь считалось удачей.

Закавказская сметана изготавливалась по порошковой технологии, имела кисловатый привкус и уже на вторые сутки поднималась уплотнившейся массой вверх, оставляя в осадке мутноватую водичку в мизинчик толщиной — совершенно безвкусную порошковую сыворотку. Другой сметаны в Закавказье не было. А какой столичный салат без сметаны?

Содержимое такой баночки бакинские хозяйки аккуратно протыкали ложкой и осторожно сливали совершенно лишнюю в салате собравшуюся на дне водичку. В эпоху дефицита главное было иметь продукт, что же касается его качества — выход всегда можно было найти!

И вот этой самой сметаны в мамином холодильнике было завались!

Днём в дверь позвонила жившая напротив Арутюновых соседка с нижнего этажа, тётя Валя. Девочка была дома одна, но, разглядев в дверной глазок нетерпеливо переминавшуюся соседку, дверь открыла.

— Здравствуй, бала… Слушай, мы тут уже во всех магазинах были, сметана везде кончилась. Отправляли нашу бабушку в центральный гастроном, но и там нет. А завтра праздник — Новруз-байрам. Без сметаны — никак… У вас случайно лишней нет?

«Как нет! Полный холодильник! И отчего бы не помочь хорошим людям!»

Лиса представила, как старенькая соседская бабушка ездила аж на проспект Кирова и вернулась домой ни с чем… Как же ей теперь, наверное, обидно!

— Конечно есть! Вам сколько нужно?

— А сколько у вас есть? — опасливо уточнила вдруг отчего-то смутившаяся соседка.

— …Много… — осторожно ответила Лиса, вдруг поняв, что делает что-то не то, но слово не воробей — деваться уже было некуда.

— Три банки давай. И не торопись, бала. Я пошла, а за ними сейчас наша бабушка поднимется. Продукты — это её обязанность.

Девочка вздохнула, закрыла входную дверь и понуро прошла на кухню. Некоторое время она переминалась возле холодильника, затем всё же открыла его дверцу. Сметаны и в самом деле было много. Девочка достала обещанные соседям баночки и вернулась открывать дверь. Соседская бабушка в неё уже стучала и делала это требовательно и с энтузиазмом.

Когда Лиса сдвинула щеколду, дверь от энергичного бабушкиного стука тут же отворилась. Бабушка кивком поздоровалась, улыбнулась, продемонстрировав несколько золотых фикс, и протянула что-то в покрытой пигментными пятнами руке. Деньги?

— Нет-нет, что Вы! — испуганно отстранилась девочка.

— Бери-бери, — бабушка сноровисто выхватила из рук Лисы баночки и ловко всучила ей хвойно-зелёную новенькую трёшку.

Когда и как шустрая старушка успела улетучиться — оторопевшая Лиса не поняла. Некоторое время она так и стояла у открытой входной двери и недоумённо рассматривала оказавшуюся в её руках денежку. За отданную сметану этого было явно много.

Двухсотграммовая баночка сметаны стоила пятьдесят пять копеек. Нужно было сдать сдачу. Быть кому-то должным, Лиса это знала точно, было нехорошо и неправильно.

Полистав лежавший в коридоре телефонный справочник, она набрала номер соседки.

— А, это ты, Наташа? — раздалось из трубки. — Спасибо тебе! Выручила!

— Тётя Валя, но у меня нет сдачи. Мама вечером придёт, и мы от…

— Какая сдача? Не надо сдачи! — перебила её соседка, — Мы у тебя по рублю купили! — и бросила трубку.

«Влипла!..»

Девочка положила ненавистные деньги на холодильник и присела на краешек дивана с пунцовыми щеками. Несколько раз она вставала и подходила к телефону, чтобы позвонить маме на работу и всё ей рассказать, но каждый раз её что-то останавливало. Затем, решив, что баночек в холодильнике ещё достаточно, немного успокоилась: «А вдруг мама не заметит?» — и занялась своими делами.

И вот надо ж такому случиться, что в этот раз мама пришла не одна и отдала почти всю оставшуюся сметану! А новой они теперь не достанут… Значит, не будет ни столичного салата, ни сметанника…

Лиса смело выступила вперед и ответила на заданный мамой вопрос встречным вопросом:

— А зачем ты последнее отдала этой женщине?!

— Ну… Я же знала, что у нас много, потому и… Да и отдала я лишнее… — от неожиданности мама растерялась и поначалу принялась оправдываться, но вскоре взяла себя в руки. — Так!.. Вот значит кого мне надо «благодарить»… А ты кому отдала?

— Я?.. — переспросила девочка, оттягивая время ответа. — Тетё Вале. У них не было…

— Угу! У них, значит, не было, а у нас было! — мама начала страшно возмущаться.

Мужем тёти Вали был известный в городе завмаг, который мог достать всё что угодно буквально из-под земли.

— Родителей своих не жалеешь, а их, значит, пожалела! Я бегаю, понимаешь ли… в очередях выстаиваю, неизвестно как и что достаю, чтобы им день рождения по-людски справить. А они что?

Отчего-то мама заговорила во множественном числе. Получалось, что каждый из присутствующих должен был чувствовать себя виноватым. Но ведь остальные были не причём!

— Но они же не бесплатно, они же по рублю у нас сметану купили! — ляпнула Лиса, запоздало поняв, что лучше бы она этого не говорила…

Мама тут же прошла к телефону и теперь, сведя брови, грозно набирала номер. Понятно, что соседский. Потом она долго кричала в трубку разные слова про то, что взрослым должно быть стыдно обманывать ребенка, тем более что-то брать у него, когда он один дома. И что наша семья, в отличие от некоторых других, не спекулянты!

Лисе стало страшно, если бы кто сказал такое про неё — она бы просто умерла от стыда!

Через пару минут в дверь постучали. Пришла всё та же бабушка, с всё с теми же баночками. Одна баночка, правда, была уже открыта и мама, приподняв крышечку и заглянув под неё, недовольно поморщилась. Что-то непрерывно бурча, бабушка бросила недовольный взгляд в сторону девочки, выхватила поданную ей трёшку и ушла.

«Столичный салат всё-таки будет»… — отметила расстроенная девочка и ушла к себе. Всё равно с ней никто больше не разговаривал. Бойкот. Она знала, что и ужинать вместе с ней не будут тоже — накроют отдельно. Принципиально. Чтобы прочувствовала. И, что самое обидное, устраивать истерику по этому поводу запрещалось.

Вот так всегда.

С полчаса Лиса просидела в полной темноте, но потом в комнату зашел папа и легонько тронул за плечо.

— Иди и сейчас же извинись перед мамой. Плохо ей… в спальне она …

Папа плохого не посоветует. Девочка крепко зажмурила глаза, набрала в лёгкие побольше воздуха и пошла.

В маминой комнате тоже было темно. Мама лежала на краешке кровати, невидяще смотрела прямо перед собой и почти не дышала. Подходить к ней было страшно. Но куда деваться?..

— Мамочка, извини меня, пожалуйста… Я больше никогда не буду продавать нашу сметану… Никогда.

Мама не реагировала.

И тут в комнату вошёл брат. Очень вовремя вошёл.

— Вот не подозревал, что моя сестра — спекулянтка!

Её обижали… Теперь можно было выдохнуть, расслабиться и пустить горькую слезу. Девочка заморгала часто-часто. Жаль, что в темноте этого никто не мог увидеть. Но, после таких обидных и беспощадных слов, Лиса знала это точно, её обязательно пожалеют!

Но мама жалеть её не стала, а поднялась и прошла на кухню:

— Нет, что за люди, а?.. Знают, что никого дома нет, ребенок один, и всё равно смеют у неё что-то брать! Совсем совесть потеряли! Думают, что за свои деньги могут всё здесь купить! — потом она развернулась к дочери: — Ещё хоть раз им в этом поможешь, на меня не обижайся! Поняла?

— …поняла, — облегчённо выдохнула Лиса.

Гром прогремел, но молнии, судя по всему, отменялись.

— Идите уже есть. Остыло всё! Хватит уже из пустого в порожнее переливать! Да и поняла она всё, — с опозданием вмешался папа, почувствовав, что всё наконец разрешилось и его лишают возможности поставить точку в этой истории.

* * *

Стол был накрыт. Через час ждали гостей. Из серванта достали самые красивые тарелки с алыми розочками и разложили их по две: большая снизу, маленькая сверху. Рядом салфетка, нож и вилка. Извлекавшиеся из буфета лишь по торжественным дням фужеры протёрли до полнейшей невидимости. Закрытая стеклом буфетная полка выглядела теперь разорённой. Но так и положено в день, когда ждут гостей.

Оставалось купить горячий хлеб и десять бутылок минералки «Исти-су» [4]. Брат не захотел идти за этими покупками один и очень кстати сказал, что берёт с собой Лису. Та тут же накинула плащик и, изнывая, ждала, пока он попьёт воды, кое-куда забежит, потом снова попьёт, причешется, завяжет шнурки, ещё раз сходит попить… Ну кто тут не возмутится?

— Ты быстрее не можешь? — недовольно спросила Лиса.

— Молчи, давай! Тоже мне, голос подает! Думаешь, выросла? Большая уже? — насмешливо заметил брат.

— Конечно большая! Мне одиннадцать лет, понял!

— Ха!!! А мне двадцать один! Понятно?

— Ну и что? Зато ты родился на два дня позже! Значит, на два дня младше! Младше! Позор! Позор! Позор! — и она принялась, прыгая, строить брату рожицы, дразниться пальцем и совершенно извертелась.

— Сейчас получишь!

— Получу?.. А много?.. На мороженое хватит?

— Хватит-хватит! Только получишь, понятное дело — по шее! Да так, что до самой двери лететь будешь! Мартышка!!!

— Хватит вам! — возмутилась мама. — Идите уже! Скоро люди придут! Даже в такой день не могут жить дружно, — вздохнула она.

— Это у меня сегодня день рождения, а не у него! — недовольно буркнула Лиса и, оставив за собой последнее слово, выскочила за дверь, пока ей что-нибудь не ответили, да и от греха подальше. Раз уж в разговор вступила мама, то лучше подождать за дверью.

* * *

По дороге в магазин брат всем своим встречающимся знакомым сообщал, что у него сегодня день рождения, что вечером будут гости и пусть этот человек приходит тоже. Его эмоционально поздравляли, желали всякого-разного, жали руку. Брат цвёл от счастья.

Возмущённо наблюдавшая всю эту несправедливость сестра какое-то время терпела, но, в конце концов, не выдержала:

— Зачем людей обманываешь? У тебя день рождения не сегодня, а только через два дня! А ты что говоришь? Пусть они меня и поздравляют, а не тебя!

— Но это же мои знакомые! Встретишь своих, пусть поздравляют тебя, — отмахнувшись словно от назойливой мухи, спокойно парировал брат.

Лиса насупилась и поджала губы:

— А почему ты тогда всех к нам домой приглашаешь? У нас на них всех места не хватит. И стульев у нас столько нет!

— Я ради приличия приглашаю. Всё равно никто не придёт.

— Как это «ради приличия?» — изумилась такому лицемерию девочка.

— Тысячу раз сказано: не задавай глупых вопросов!

— А это не глупые вопросы! И как это «ради приличия?»

— Вырастешь — поймешь, и отвяжись от меня, наконец! Взял на свою голову!

— «Вырастешь, поймёшь», — девочка шла и ворчала себе под нос. — Конечно, вырасту! Но это когда ещё будет, а мне уже сейчас интересно! Вот возьму и скажу маме, что ты к нам чужих людей без её разрешения приглашаешь!

— Мало того, что спекулянтка, так ещё и ябеда!!! — сокрушённо вздохнул брат.

Лиса задрала голову, чтобы перехватить его взгляд и примирительным тоном попросила:

— А ты не мог бы идти помедленнее? Я же не успеваю…

— От тебя одни проблемы! — безжалостно заметил брат.

«Может и так, но как же объяснить им всем, что я вовсе не такая, как они думают?.. Что не ябеда и не спекулянтка», — крутился в голове новый вопрос.

И тут её пронзила странная режущая боль. Схватило живот, и схватило очень сильно. Но согнувшаяся в три погибели Лиса, на всякий случай, специально для оглянувшегося брата, сделала вид, что поднимает что-то с земли. Что-то, что она только что уронила. Заставить себя снова шагать за удалявшимся Димкой удалось ценой немалых усилий. Ей даже показалось, что шаг брата стал намного шире, так трудно стало за ним поспевать.

— Ты не можешь идти помедленнее?.. — снова взмолилась она.

— Так не успеем же тогда… Кстати, сейчас как хлеб купим, смотри опять ему края не пообкусывай!

— Это когда я откусывала? — от такой несправедливости девочка напрочь забыла о боли, которая и в самом деле как-то разом улетучилась.

Брат не ответил. И, действительно, стоит ли спорить об очевидном?

— Ну, может, когда собаке и отламывала, так это пару раз было, не больше… — примирительно добавила девочка.

Брат проигнорировал и эту реплику.

* * *

Праздник прошел на «ура!» Гости ушли довольные, оставив много подарков, которые, наконец, можно было посмотреть. Самым замечательным было то, что все, кто пришел к брату — принесли что-то и для сестры. А вот её подружки принесли только по одному подарку, и это, конечно же, было неправильно и несправедливо.

Инка подарила симпатичную стеклянную вазочку из коричневого стекла. Воспитывавшаяся без отца Юлька, та самая, которая проверяла всем своим подружкам домашнее задание и была очень полезным в дружбе человеком, принесла покрытую лаком дощечку с олимпийским мишкой. Лиса об этом подарке давно мечтала! Красивый мишка висел у Юльки дома, и, когда Лиса бывала у них в гостях, постоянно на него смотрела… Корниловы подарили книгу Василия Лебедева «Повести и рассказы», а в ней — целых десять рублей! Деньги, после всего произошедшего утром, девочку напугали, и она поспешила от них избавиться — отнесла и отдала маме. Удивительно, но та не стала ругаться и называть её спекулянткой, а даже обрадовалась. При этом выяснилось, что брату подарили сиреневую денежку, которую тот тоже успел отдать маме. «Не зря он, получается, гостей зазывал…» — запоздало раскаялась Лиса в своем утреннем осуждении его поведения, глядя на улыбающуюся маму.

— Надо же, не поскупились, — отметила забравшая денежку мама и вновь занялась своими кухонными делами.

А девочка побежала разбирать подарки дальше. Среди них была самая настоящая, совсем как у взрослых, комбинация. Импортное мыло. Зеркальце. Полотенце. Календарики. Отрез на платье. Браслет из полупрозрачных тёмных камней. Пластинка «Приключения Пифа» с чёрным котом и весёлым псом на обложке. Набор трусиков «Неделька». Несколько коробок с конфетами и пахлавой и плиток шоколада «Аврора» и «Алёнка». А ещё красивый, оформленный под старину будильник.

«Совершенно ненужная вещь, — решила девочка. — Для чего он, если меня будит папа?» — и равнодушно отложила его в сторону, на край стола.

Будильник покачнулся и упал на пол. Не разбился, но больше не работал. Стрелки его остановились, а когда Лиса его подняла, внутри что-то с металлическим звуком перекатилось от одной пластмассовой стенки будильника к другой.

Для взрослых так и осталось загадкой — кто из гостей подарил сломанную вещь.

После того, как «лисьи» подарки были разобраны, вполне логично подошла очередь подарков брата. Они лежали в его комнате, но заходить туда без разрешения было нельзя.

Спросить разрешение было не у кого — брат ушел провожать гостей.

Совершенно непонятное лисьему уму поведение!

* * *

Сидевшую в туалете девочку слегка подташнивало, но, на фоне полученного от подарков и дня рождения удовольствия, это было сущей ерундой. Девочка была счастлива невозможно! Сцепив пальцы и вытянув вверх руки, она мерно раскачивалась на тихо поскрипывавшем сидении и рассматривала оставшиеся от прошлогодней протечки узоры на потолке. Услышав из-за дверей недовольный голос брата, упрекавший кого-то «неизвестного», за то, что слишком долго занимает общественное помещение, она вскочила на ноги и, спеша и путаясь, принялась подтягивать сползшие к щиколоткам трусики. И вдруг увидела нечто такое, что заставило глухо охнуть и начисто лишило хорошего настроения. На белой ткани трусиков красовалось огромное красное пятно. Лиса осторожно коснулась его, а затем и себя пальчиками. Это была кровь, и эта кровь вытекала из неё!

Лиса совершенно ошалела от охватившего всё её естество ужаса.

Рассказать всё маме и окончательно её расстроить? Да никогда в жизни! Что бы ни случилось, она будет скрывать это ото всех!

Нежданная беда накрыла с головой.

«Наверно я скоро умру. А они все останутся без меня…» — на ватных ногах она поплелась в комнату.

— Что с тобой, доча? Была такая весёлая, а теперь лица нет…Ты не заболела? — мама, заметив произошедшую в Лисе перемену, потрогала её лоб. — Ну да, совсем горячая… Точно, сглазили мне ребенка, — огорчённо всплеснула она руками. — Ну-ка, пошли, Лиса моя хорошая, умою тебя … Тьфу на всех, тьфу на всех… — приговаривала мама, набирая в ладонь едва тёплую водичку и осторожно проводя ею по склоненному над раковиной лицу расстроенной девочки.

— Мамочка, — едва слышно попросила вытираемая полотенцем Лиса. — Ты когда будешь в магазине, купи мне тёмные трусики… Хорошо?

— Хорошо. А для чего тебе?

— Нам на физкультуре сказали… — соврала Лиса и покраснела.

— Вот тоже выдумали. Юрия Анатольевича затея? Делать мужику нечего! Ладно, куплю, — и, отняв от лица дочери полотенце, заметила: — Вот, другое дело! Даже щёчки зарозовели!!!

От прохладной воды и заботливых маминых прикосновений Лисе стало гораздо лучше, но она вдруг почувствовала себя слабой и беспомощной и, крепко прижавшись к маме, расплакалась и попросилась спать. Но засыпать, пока не остановлено кровотечение, было страшно. Нужно было перевязать себя что ли… Сделать хоть что-нибудь… Девочка вспомнила, как перевязывают раненых в военных фильмах, и как, забирая из её пальчика кровь, медсестра промакивала проступившую капельку ватным кусочком. Вата!!!.. В стенном шкафу, она вспомнила это точно, лежит несколько свёртков с аптечной ватой!

Осторожно вскрыв тугую, громко шуршащую бумажную упаковку, Лиса выдрала из плотно спрессованного ватного валика приличный клок. Кое-как расположив его в положенном месте, она ещё долго ёрзала в постели, понимая, что худшего дискомфорта не переживала никогда.

Назавтра были каникулы. Все взрослые ушли по своим делам, а день был потрачен на то, чтобы отстирать злосчастное пятнышко, которое совершенно предательским образом отказывалось исчезать. Казалось, что его неровные очертания впились в ткань навсегда. Лиса стёрла костяшки пальцев, и они теперь саднили. Результата не было. И какой идиот выдумал белые женские трусики?

«Может, хозяйственным мылом попробовать?»

Удивительно, но оно помогло тут же! Оставалось облегченно выдохнуть (оказывается, она ещё умеет улыбаться), а затем вынести на балкон стул, взобраться на него и повесить наконец-то отстиранную вещь на верёвку.

Вечером мама, заметив на балконе результат её бурной хозяйственной деятельности, изумлённо покачала головой, но ни о чём расспрашивать не стала, а лишь одобрительно отметила:

— Совсем у меня дочка выросла. Сама свои вещи стирает…

В другое время Лиса от такой похвалы растаяла бы от удовольствия, но теперь, в сложившейся ситуации, её ничто не радовало. Такой простой и понятный до этого мир в одно мгновение стал каким-то расплывчатым и неустойчивым.

* * *

На следующий день девочку ждала очередная стирка. В этот раз с возникшей проблемой она справилась гораздо быстрее, поскольку уже знала, что и как надо делать. Завернутые в газету испачканные кусочки ваты отправились на самое дно мусорного ведра, под уже лежавшую в нём всякую всячину, чтобы их не дай бог не нашла мама и не узнала, какая больная у неё растёт дочь. Пусть всё обнаружится как можно позднее… Когда-нибудь потом, не сейчас. Может быть тогда, когда она умрёт от этой непонятной, но такой страшной болезни.

* * *

Удивительно, но беда ушла так же, как и нагрянула. Неожиданно. Через три дня жизнь Лисы вошла в накатанную колею. Сколько она не вглядывалась, никаких пятнышек больше не было.

Каким-то чудом девочка выздоровела и теперь совершенно искренне радовалась тому, что не расстроила маму понапрасну!

Из авторской переписки:

Половое развитие… Это здорово, что сейчас столько информации. Что дети про всё знают. Я так считаю, потому что, сколько мне пришлось по мере взросления пережить страхов и непонимания… Лучше не ворошить!!! И смех, и грех называется!!!

Даже стыдно вспоминать. И ведь для солидности приходилось перед другими девчонками делать вид, что всё знаю — но при этом не знала ничего!

Вот один пример: месячные пошли прямо в день рождения — в одиннадцать лет, когда ушли гости. Как я расстроилась… Это ужас какой-то!!! Маме сказать побоялась. Да и не знала я тогда что это такое! И самого до лета, пока не стали ездить на пляж — не сознавалась! Т. е. месяца три жила спокойно, не наблюдала за циклом и понятия о нём не имела. Ну, началось и началось. Потом, как мама узнала, рассказала, через сколько дней надо ждать следующего раза. И добавила, что когда эти дела прекращаются, то наступает беременность.

Умно, правда?

В общем, понятное дело, поначалу цикл был неровным. Помнится, даже с разницей в месяц… И на полном серьезе — безо всякого смеха — ребёнок жил в полной уверенности, что он БЕРЕМЕННЫЙ и как теперь об этом сказать маме!!!

Ужас. Ужас…

Кому сейчас не расскажи, на смех поднимут.

Но самое смешное — всё-таки какое-то понимание, что мужчина (мальчик) для чего-то там нужен, существовало. И потому я подозревала БРАТА!!!

Думала, что раз мы живем вместе, значит всё ЭТО из-за него!!!

…Знаешь… Я сейчас улыбаюсь… Вот вспоминаю сейчас… По-моему, я маме всё-таки про брата что-то такое сказала. Когда пошла объявлять, что беременная.

Точно сказала. Помнится, были какие-то странные выяснения, вопросы и подозрительные долгие взгляды, а брат потом долго и «необъяснимо» со мной не разговаривал…

Глава 6

Камилла и Нина Павловна

Азербайджанская ССР, г. Баку. Май 1982 года

Она всегда была странной, эта Камилла. Высокая, по-своему красивая девочка, но неисправимая врушка и беспросветная двоечница.

«Туповата»… — неосторожно обронил кто-то из учителей, и беспощадная школьная молва донесла это определение до всех и каждого. Там, где нет нормального человеческого общения, толпа всегда самоутверждается за счёт слабого, за счёт неприметной, никому не интересной фигуры. Камилла как бы была, и в тоже время — её не было. Но за последний год этот серый воробышек вдруг оформился во вполне интересную девицу с не по годам развитыми формами. Грубые шутки и язвительные реплики утихли — оказалось, что Камилла не только злопамятна и умеет отвечать обидчикам той же монетой, но и, при случае да под настроение, может и поколотить.

Делала она это жёстко и с откровенным удовольствием, без жалости.

Конец учебного года.

Сразу же после урока географии, Камилла заговорщицки собрала девочек в кружок и принялась что-то оживлённо им рассказывать, не забывая настороженно косится в сторону мальчишек. Девочки её выслушали, но ни единому слову не поверили: «Глупости болтает!» «Быть такого не может!» «Вот тоже выдумала!» «Мы сейчас Нин Палне на тебя пожалуемся!» — пригрозили они и, явно разочарованные, разошлись по своим местам. — «Опять эта Камиллка врёт!»

Посовещавшись, девочки всё же решили отомстить рассказывающей такие гадости однокласснице и тут же реализовали своё решение: «Нин Пална, Нин Пална, а Камилла хулиганские вещи рассказывает!»

Камилла растерялась, недоумевая, отчего её откровенность вызвала такую реакцию:

— Не верите! Ничего-ничего! С вами тоже такое будет!

Заметив приближение заинтересовавшейся событиями учительницы, Камилла стремительно покраснела, схватила портфель и выскочила из класса.

Сбежала с урока!!! Без разрешения!

Только длинная толстая коса о спину ударила.

«Мало того, что двоечница, она ещё и наглая прогульщица!»

«Эх, убежала… Не слышит отпускаемых следом насмешек, не видит ухмылочек…»

Тем временем Нина Павловна расспросила самых активных. Выслушав их, чему-то улыбнулась и рассадила класс по местам.

— Тихо, дети! Начинаем занятие. Ничего страшного не произошло. Просто одна из ваших подруг раньше других повзрослела, остальным это только предстоит. Давайте не будем из-за этого срывать урок! Или мне кого-то персонально унять?

До Айвазова, судя по всему, сразу не дошло. Но, если Нина Павловна сказала, что не шутит, это так и есть. Для пущей убедительности она без замаха, легонько наддаёт по коротко стриженой голове нарушителя ладонью с массивным обручальным кольцом на пальце.

Звонкий щелчок. Айвазов только ойкнул.

— Кто ещё хочет?

Никто не хотел. В классе установилась именно та тишина, которая так способствует изучению такого сложного предмета как математика.

В их классе Нина Павловна преподаёт первый год. Она появилась в жизни свежеиспечённых пятиклашек вместе с остальными учителями-предметниками, что врываются в жизнь совершенно не готового к этому человека по окончании им начальной школы. С первого же дня новая учительница дала понять, что ни с кем нянькаться не будет. Блажь учеников и родительские поблажки остались за порогом класса.

— По три шкуры спущу. С каждого! — обольстительно улыбаясь, заявила она притихшим ученикам. И те сразу ей поверили.

Было в этой красиво располневшей женщине нечто особенное. Не только органично сочетавшаяся с её обликом властность, но и море волнующего чувственного обаяния. Дети заворожено следили за движениями её пухлых губ, окаймлённых лёгким тёмным пушком, ловили слова, произносимые чуть ли не мурчащим тёплым голосом…

Математика… На переменках девочки, задыхаясь от зависти, обсуждали обтягивающие ладную фигуру учительницы наряды. А какие у неё украшения! Под стать «взаправдашней царице»!!! И это — их классная руководительница! Итог таких обсуждений был неизменен: «Какая же она у нас красивая!»

Нина Павловна действительно была роскошной женщиной, но, как это сплошь и рядом бывает у таких роковых красавиц, имела непростую судьбу. Из класса в класс, по эстафете, таинственным шепотком передавалась цепляющая детские души взрослая история. Более осведомленные старшеклассники, уже пропитавшиеся устоявшимися предрассудками, осуждали учительницу наравне с взрослыми, — «Как такое можно себе позволить?.. И на обручальное кольцо не имеет никакого права, а носит!.. Нахалка!»

Между тем всё было просто, как божий день. Много лет назад, начинающая учительница, молодая замужняя дама, завела роман с взрослым женатым мужчиной. Педагогом из их же школы. Служебный роман.

Влюбленным сорвало крышу. Забыв о приличиях, о неизбежной для маленького коллектива огласке, наплевав на менталитет южного города и на (о, ужас!) партийную ячейку — они любили друг друга у всех на виду и были счастливы.

Но серая, не способная на безрассудные поступки масса никогда не прощает чужого счастья. Педагогический коллектив обсуждал чувства своих коллег, украшая сплетнями и домыслами и без того красочный сюжет.

…Грянул скандал. Она ушла из семьи, он — в семью вернулся.

Персональное дело её возлюбленного разбирали долго и въедливо. Мужчина сломался на третьем по счёту партийном собрании. После его окончания директриса при всех заявила, что он сделал трудный, но разумный, а потому мужественный выбор, и долго жала руку раздавленному собственным предательством коллеге.

Регулярно отсылаемая в РОНО «Отчётность о политико-моральном состоянии педагогического коллектива» была спасена. Частично, но, как говорится, на безрыбье…

Прошло десять лет.

Нина Павловна одна воспитывала родившегося без отца сына.

Сталкиваясь в школьных коридорах со своей бывшей любовью, она демонстративно отворачивалась. Бывшие любовники даже не здоровались. Остальные учителя со сделавшей столь шокирующий жизненный выбор коллегой не общались. Правда, кое-кто, преимущественно молодёжь, рисковали перекинуться с ней парой ничего не значащих фраз на безлюдных во время начавшихся занятий лестничных маршах.

Оставалось загадкой — откуда она черпала силы столько лет жить в условиях жесточайшего бойкота, не сгибаясь от сплетен, пересудов, осуждающих взглядов в спину.

Жила с высоко поднятой головой, словно была уверена, что она — лучшая.

Впрочем, это и так было ясно.

Всем.

И тем, кто растоптал её любовь, и тому, кто от неё отказался.

* * *

…Склонившаяся над тетрадкой Лиса старательно выводила ровные столбики цифр вслед за стоявшей у доски учительницей, но думала она о другом. О том, что не зря смолчала, не зря состорожничала, не подтвердив при всём классе слова Камиллы! Вон как до сих пор шушукаются девчонки! Явно не о теме занятия сплетничают!

Дурёхи!

Странная «болезнь» вернулась.

Оказавшись вовсе не болезнью, она не стала менее ужасной.

Если бы Лиса проговорилась, было бы не избежать пристального внимания, насмешек и связанного с ними позора. Драться, как Камилла, она никогда не умела, а потому, пока всё не утрясётся да не забудется, прошло бы немало времени. Не помогли бы ни здравый смысл (откуда он у девчонок?), ни заступничество Нины Павловны.

Позора, в чём бы он ни заключался, Лиса не пережила бы.

Поразмыслив, она решила, что как только Камилла вернётся, надо будет, не выдавая себя, словно бы к слову, повыпытывать у неё об обстоятельствах свалившегося на них обеих несчастья. То, что она теперь не одна такая, успокаивало.

* * *

Несмотря на распахнутые окна, было душно. Обмахивавшиеся одетыми в полиэтиленовый глянец тетрадками дети обливались потом. Совершенно не реагируя на жару, Нина Павловна невозмутимо объясняла новую тему. Судя по всему, её мало кто понимал.

Хотелось пить. Нестерпимо.

«Какие могут быть занятия в таком пекле?! Да ещё в самом конце учебного года?.. Не думают о детях, не берегут!» — думала Лиса, елозя по липкому стулу. Изредка, украдкой, она бросала отчаянный взгляд туда, где донимал её разогревшийся, словно утюг, кусок аптечной ваты.

Это из-за него никак не удаётся сосредоточиться!

Время и чёртова вата были с Ниной Павловной заодно.

Пытаясь создать в проблемном месте хоть какое-то движение воздуха, погружённая в нелёгкие думы девочка непроизвольно разводила и тут же смыкала ноги.

Самый сложный пример вдруг поддался. И это было здорово! Ещё чуть-чуть и она получит ответ! Разволновавшаяся Лиса принялась грызть кончик шариковой ручки, позабыв, что опять получит за это нагоняй от мамы.

Непременно получит!

Спохватившись, она вынула ручку изо рта, подняла голову и столкнулась с внимательным взглядом учительницы. Но учительница смотрела вовсе не на ручку. Зардевшись и выдав себя с головой, Лиса резко свела колени. Нина Павловна кивнула и понимающе улыбнулась. Растерявшаяся девочка, забыв о треклятых примерах, принялась ловить выражение её лица, пытаясь угадать: выдаст или нет.

Прозвенел звонок.

Предстоял второй час математики. Многие вышли размяться, побегать и попить, но заинтригованные возвращением Камиллы, передумали. Камилла пришла не одна, а в сопровождении своей мамы. Коротко с нею переговорив, Нина Павловна попросила мальчишек выйти за дверь, а волнительная мамаша встала с её позволения у доски и, сложив смуглые щуплые руки на огромном выпирающем животе, принялась рассказывать странные вещи. Совершенно странные.

Девочки мало чего поняли из её сбивчивой и путаной речи, но уяснили — над Камиллой смеяться нельзя, потому как она одна умудрилась каким-то непонятным образом стать девушкой. Остальным до этого ещё расти и расти.

Довольная Камилла гордо стояла рядом с матерью, важно утирая рассопливившийся нос. Ещё бы, оказаться единственной в классе девушкой — это приятно!

В отличие от других девочек Лиса поняла всё! Во всяком случае, ей так казалось. Самое приятное в услышанном заключалось в том, что все, что с ней происходит — не смертельно! Она не умрёт! Такой счастливой Лиса не была два долгих месяца!

Случившееся оказалось в порядке вещей! Ну кто бы знал?

Правда, теперь возникла новая проблема. Как прийти и ни с того ни с сего объявить о случившемся маме? И как потом объяснять, почему так долго скрывала?..

«Молчала, и буду молчать!» — решила Лиса и окончательно успокоилась.

После урока Нина Павловна подозвала её и, отведя в сторону, спросила:

— Я правильно поняла? У тебя тоже?.. — и, дождавшись короткого утвердительного кивка, уточнила: — Мама знает?

Лиса, не поднимая глаз, закусила губу и отрицательно помотала головой.

— Вот как… — понимающе вздохнула Нина Павловна. — Но всё же пусть она тебе на следующий год юбку подлиннее купит. Тебе в ней будет удобнее. Из этой, девочка моя, ты уже выросла!

Помедлив и уяснив сказанное, Лиса справилась со смущением и благодарно кивнула. Про себя она решила, что Нина Павловна — хорошая женщина, а ни капельки не порочная. Зря её так называли глупые старшеклассники.

Глава 7

Поздний звонок

Азербайджанская ССР, г. Баку. Зима 1987-го года

Массивные настенные часы гулко пробили десять вечера, и сразу же, вслед за ними, как оглашенный зазвонил телефон.

«Поздновато для звонков», — отметила Лиса.

Трубку в такое время обычно снимала мама, но сейчас она подойти к телефону не могла — была на кухне и занималась там чем-то совершенно серьезным и не терпящим отлагательства. Делать было нечего: мысленно попеняв звонившему в такое неудобное время человеку, Лиса вышла в коридор, где на высокой узкой подставке стоял телефонный аппарат, и подняла трубку.

Ещё минуту назад она, уютно подобрав под себя ноги, сидела в своей комнате на диване и увлечённо читала подшивку фантастики. Более двадцати рассказов из нескольких различных распространявшихся по дефицитной подписке журналов были кропотливо собраны, сшиты вместе и помещены под твёрдую картонную обложку кем-то наверняка очень сообразительным и терпеливым. Такие журналы (если на них удавалось подписаться) приносили раз в месяц, и Лису жутко раздражал тот факт, что печатаемые в них рассказы всегда и неизменно обрывались на самом интересном месте. В многозначительно-таинственной фразе «Продолжение следует» она небезосновательно подозревала изощрённое циничное издевательство. Слава богу, что в её нынешнем случае нашелся добрый и аккуратный человек, который собрал всю подборку воедино. Журналы давались для прочтения под честное слово и лишь на несколько дней — срок уже истекал и Лиса решила в этот вечер непременно дочитать всю подшивку. Но ведь не дают, отвлекают…

— Да? Вам кого?.. — холодно спросила она.

На том конце телефонной линии заплакали. Вскоре всхлипывания перешли в рыдания, а затем к ним и вовсе добавились упрёки, смысл которых разобрать и понять было совершенно невозможно. Лиса отчего-то испугалась и рефлекторно положила извергавшую несуразности трубку на рычаги. Телефон тут же зазвонил снова. Звонивший, судя по всему, понял свою ошибку и на этот раз приложил нешуточные усилия, чтобы говорить более внятно:

— Не бросай трубку!.. Это я… Света… — запинаясь, выдавил совершенно незнакомый женский голос.

Светка… Со Светкой они когда-то ходили в одни ясли, затем в садик, потом восемь лет проучились в одном классе, пока Лиса не перешла в другую школу. Несмотря на то, что они года полтора не общались, подружкин голос она бы непременно узнала. Должна была узнать… Но голос звонившей полуночницы явно принадлежал вполне сформировавшейся женщине, поэтому Лиса снова промолчала. На всякий случай.

Собеседница что-то такое в этом молчании поняла и почувствовала. Рыдания возобновились, да с такой силой, что Лисе сразу же стало ясно: даже если это не Светка, то у звонившей женщины произошло что-то крайне нехорошее и неприятное. Пересилив себя, Лиса крепко прижала трубку к щеке, прикрыла ладонью губы и микрофон, и тихо, чтобы не привлекать внимания мамы, уточнила:

— Света, Светочка… Это ты? Что случилось, Света?..

Кухонная дверь немедленно приоткрылась и в образовавшемся просвете появилась бдительная мама:

— Кто это там так поздно звонит?

Лиса, успокаивающе помахала ей ладонью, затем ею же плотно зажала прорези микрофона и, стараясь держаться как можно независимее и спокойнее, приглушив голос, ответила:

— Это Светка звонит. Помнишь — подружка из старой школы? Просто так звонит. Соскучилась, наверное… Я пойду, в комнате с ней поговорю, — и уже в трубку попросила: — Свет, ты подожди. Я сейчас в комнату шнур протяну.

Лиса тщетно пыталась подавить неизвестно по какой причине возникшее волнение, непроизвольно оттягивая начало предстоящего разговора. Она аккуратно прикрыла дверь своей комнаты, затем долго устраивалась на диване и лишь потом установила телефонный аппарат рядом с собой, на узорчатую вышитую подушечку. С минуту она сидела молча, приходила в себя. Наконец, решилась поднести трубку к уху:

— Да, Света. Привет. Что у тебя случилось? И почему ты плачешь?

Оказалось, что на том конце трубку не положили, но уже успокоились. Голос подруги звучал неприветливо и гневно:

— Сейчас ты узнаешь, почему я звоню! Всё узнаешь!.. Кто тебе дал право говорить обо мне всякие гадости? Мне всё рассказали! Теперь мой парень с тобой серьёзно разберётся. Завтра в школе он всем расскажет, какой ты отвратительный человек!

Лиса опешила. Как остановить обрушившийся на неё поток брани и нешуточных угроз она нашлась не сразу.

— Света, милая… подожди… не ругайся, пожалуйста… что и кому я сказала?

— Как кому?.. Ты сказала Карине, что я легкомысленная, и что у меня всегда было много парней! А это ложь!!! И теперь Вугар тебя за неё изобьёт! Так что в школу завтра лучше не ходи!

— Света, но я никогда не говорила о тебе ничего такого…

— Не ври! Говорила! Карине рассказала Вугару, а он по секрету мне, — голос Светы дрогнул. Теперь в нём не было злости. Одна обида: — Вот скажи, скажи… Зачем ты это сделала? Я тебе хоть раз сделала что-нибудь плохое? — собеседница на том конце линии хлюпнула носом и, не удержавшись, разрыдалась с новой силой.

Образовавшаяся пауза наконец-то дала возможность Лисе вклиниться в непрерывные и, что особенно обидно, абсолютно беспочвенные обвинения в её адрес.

Со Светкой они не общались уже полтора года. Такое бывает не только у девочек, но и у вполне взрослых женщин. Расставшись в силу тех или иных жизненных обстоятельств, они, безо всякой на то причины, могут не только не здороваться при случайной встрече, но и, совершенно не сговариваясь, делать вид, что и вовсе друг дружку не знают.

Лиса знала: Вугар — парень из параллельного класса её новой школы — ухаживает за Светкой. В том, что местный мальчик ухаживает за русской девочкой, не было ничего странного. К такому в Баку уже привыкли. Удивительным было то, что выросшая в отличавшейся строгими нравами набожной семье Светка ответила на ухаживания мальчика-азербайджанца.

Лиса несколько раз видела их прогуливающимися в парке, они заходили в её новую школу, и даже во двор, где она жила. Не заходили Светка и Вугар лишь к ней, хотя частенько бывали у других девочек — помладше, с которыми Вугар водил какую-то непонятную дружбу.

С этими девочками Лиса теперь близко не зналась. Разница в возрасте и связанное с ней взросление вывели их за круг близкого общения. Кроме того, ей уже второй год было не до дворовых игр и посиделок. В новой школе требования были куда жестче, и она, бывшая признанная отличница, скатилась на шаткие четвёрки… Для неё это было настоящей трагедией. Отставать от новых одноклассников было стыдно.

Интенсивные занятия отнимали у Лисы всё свободное время. Вернувшись из школы и едва перекусив, она тут же усаживалась за учебники и тетради, корпела над ними до позднего вечера и лишь потом, совершенно обессилевшая, проваливалась в беспокойный сон. Но уже в половину шестого утра снова была на ногах и повторяла, повторяла, повторяла учебный материал до самого выхода из дома. Частенько, уже по дороге в школу, она доставала одну из тетрадок и пыталась повторить уже вызубренный наизусть материал и найти в нём что-то, как ей мнилось, не совсем понятое.

Так прошел год.

Только ко второй четверти десятого класса Лиса поняла, что сравнялась с ведущими учениками. Теперь можно было расслабиться: и кино посмотреть, и книжку почитать.

За время этой гонки трудно вступавшая в доверительные дружеские отношения Лиса и вовсе отдалилась от дворовых затей и от сверстников, фактически ни с кем не общалась, но всё же, более-менее, была в курсе основных местных новостей и сплетен.

Во всяком случае — про Вугара и Светку она знала.

Впрочем, если быть справедливыми, причиной натянутых отношений Лисы с её бывшей подругой был вовсе не её перевод в новую школу.

* * *

Из всех одноклассниц Светка первой как-то вдруг разом повзрослела и оформилась в писаную красавицу. Заметно это стало ещё в пятом классе.

Первой отметила эту перемену мама Лисы.

В январе выпал редкий для тёплой бакинской зимы снег. Детвора с восторженным визгом носилась по окрестным дворам, в поисках тех мест, где его окажется на сантиметр-другой больше и можно будет всласть поиграть в снежки или даже слепить снеговика. Лиса сидела дома, виноватая.

Проситься на улицу в её положении было никак нельзя.

Такая спокойная и размеренная жизнь дала трещину.

Накануне приходила мама другой её школьной подружки — Инки. Едва в прихожей прозвенел короткий требовательный звонок, Лиса, интуитивно почувствовав приближение чего-то тревожного и неприятного, тихой тенью проскочила в туалет и теперь сидела там и не знала, куда деться от страха. В дверь несколько раз стучали и просили выйти, но она затаилась и молчала, мечтая лишь об одном — провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда. Всё, о чем говорилось в коридоре, ей было прекрасно слышно. У Лисы с детства была репутация покладистой и послушной девочки, у Инки — плохой, склонной к проказам и непредсказуемым поступкам. Инкину мать это несправедливое, как ей казалось, положение дел раздражало. Пожалуй, даже злило, причём злило всерьёз. Уже несколько лет она безуспешно пыталась доказать обратное, и тут такой случай…

Мы уже говорили — в Баку второй месяц стояла зима.

Ночью резко похолодало и выпал первый снег. Свежий, искристый, первые несколько часов он не тая лежал на тротуарах и на проезжей части, на подоконниках, и на деревьях — везде.

Учившаяся во вторую смену Инка проснулась как-то вдруг. У неё возникло ощущение, словно её, выспавшуюся, кто-то легонько толкнул в бок или осторожно подул в освещённый солнечным зайчиком лоб. Инка выглянула в окно и задохнулась от счастья. Не раздумывая ни минуты, она привела себя в порядок, наскоро позавтракала, оделась, схватила портфель и помчалась к Лисе.

Открывать дверь кому-либо до прихода родителей с работы Лисе строго запрещалось. Но за дверью была Инка!

Девочки здорово провели время.

Они сняли со стоявшей в углу магнитолы тяжелую хрустальную вазу и ажурную вязанную салфетку, достали из серванта пластинки и началось… Для разминки подружки потанцевали под песни Юрия Антонова и Мирей Матье, затем прошли на балкон, достали из лежавшей в шкафу аптечки таблетки, мази и микстуры, выложили их во взятую на кухне эмалированную кастрюльку и тщательно всё перемешали.

Девочки были уверены, что изобрели новый чудодейственный препарат — панацею от всех мыслимых болезней, до зарезу необходимую страждущему исцеления человечеству. Слава богу, они не додумались его на себе испробовать, решив, что раз сами здоровы, то и проку в том нет. Затем мелом на дверцах стоявшего на балконе старого платяного шкафа порешали примеры, и пришли к выводу, что сегодня позанимались вполне достаточно и в школу можно не ходить. Они так и так отличницы! Да и кто узнает? Опять же — когда ещё в Баку дождёшься столько самого настоящего, белоснежного, взаправдашнего снега?

С совершенно чистой совестью подружки оделись потеплее, и вышли на улицу. Несколько раз они возвращались домой, чтобы наскоро просушить промокшие насквозь вещи, да отогреть озябшие ладошки — снежки лепились и голыми руками тоже, потому как оставленные на батарее рукавички просто не успевали высохнуть. Впрочем, даже если бы и успевали — как можно было не побаловать руки такими редкими для южного города ощущениями?

Когда стало темнеть, Инка нехотя собрала портфель, и девочки, совершенно довольные собой и тем, как прошел день, расстались.

И тут вдруг приходит Инкина мама… Совершенно растерявшаяся Лиса недоумевала: что такого могло произойти? Неужели Инку замучили угрызения совести, и она сама решила во всем сознаться?

В разделявшем ванную комнату и туалет окошке проявилась голова старшего брата. Происходящее его явно веселило: он подмигивал, строил рожицы и заговорщицки улыбался, но затем, исчерпав соответствующий моменту мимический запас, всё же с явным удивлением в голосе поинтересовался:

— Слушай, пимпа… Вы с Инкой что — в школе не были что ли?

Это был крах. Полнейший. Лиса потерянно села на крышку унитаза и сжалась на ней в крошечный комочек, совершенно не понимая — чему он так радуется, когда жизнь закончена.

Между тем стоявшая за дверью Инкина мама эмоционально продолжала:

— …да, да, именно так! Мне моя Инночка рассказала, что ваша Наташка закрыла дверь на ключ, спрятала его и не выпускала её из квартиры! И как Инночка ни просила, как ни плакала — выйти и пойти на занятия в школу не могла! Вот что ей еще оставалось делать?

— Да быть такого не может! — оскорблённо возмутилась мама. Она подошла к двери туалета и грозно в неё постучалась.

Лисе ничего иного не оставалось, как выйти.

Мама смотрела требовательно и строго:

— Ну-ка, солнышко моё, расскажи мне и Вере Матвеевне, как всё было на самом деле!

Выдавать близкую подружку не хотелось — это раз. Да и, чего греха таить, виноваты они были в равной степени — это два. То, что постоянно доставалось Инке, а она всегда выходила сухой из воды — тоже было не совсем справедливо — это три. Но мама…Если промолчать, то как потом смотреть в глаза маме?.. — и это уже все остальные числа мира…

Дилемма.

Лиса крепко сжала губы и опустила голову как можно ниже.

Она не умела врать. Особенно маме. Оставалось просто молчать. Пока хватит сил.

Краем виноватого глаза Лиса отметила, что Вера Матвеевна смотрит возмущенно и настороженно. В сторону требовательных маминых глаз лучше было не смотреть вообще.

Решившись, Лиса подняла на обеих родительниц честные глаза и сказала правду:

— Посмотрите на дверь… Изнутри ключ вставлять некуда. Есть ручка на замке, и есть щеколда. Инка в любое время могла их открыть и выйти. Если бы, конечно, захотела… — последние слова Лиса произнесла совсем тихо.

Мама удовлетворенно выдохнула, а Инкина мать засмущалась и стала прощаться. Напоследок она с досадой заметила:

— Вот же паршивка! А мне-то что наплела?.. Пришла домой уставшая, отец только из рейса вернулся, лежал в кровати. Юркнула к нему под одеяло, холодная, как ледышка, и весь вечер жаловалась, как было холодно в школе, и как она там намёрзлась. Уж он её так жалел, так жалел… Ну ничего, она у меня теперь месяц без телевизора жить будет! Паршивка!

И вот тут Лиса испугалась по-настоящему. Чуть ли не до полусмерти. «Бедная Инка… Месяц без телевизора… Бедная Инка!»

— Так, а всё-таки, как стало известно, что они не были в школе? — этим вопросом и тоном, которым он был задан, мама выбила последнюю почву из-под ног.

— Да обыкновенно, — пожала плечами Инкина мать. — С час назад примерно слышу, стучатся. Пошла открывать, а там Светка и Юлька. Краснощекие такие, радостные. Видать по пути в снежки играли. Короче, пришли эти пигалицы и спрашивают, что случилось с Инной? Отвечаю: ничего. Она замерзла и спит с отцом. А те не унимаются: …а-а-а-а потому что она сегодня в школе не была? А я им: как это не была?! Она только что из школы! А они: не была! Не была! Вот! Сейчас они, наверно, и к вам придут, раз уже у нас побывали.

«Вот ведь Светка и Юлька предательницы какие… — мысленно отметила Лиса. — Когда сами прогуливают, то к ним домой никто не ходит. А мы один только разик всего пропустили! И вот на тебе, пожалуйста… Предательницы… А завтра к тому же о них с Инкой вся школа узнает! Позору не оберёшься! И все-все будут считать их прогульщицами. Мамочка моя родная, какой же это позор… А ведь о Светкиной тайне про крестик и Бога я так никогда и никому не говорила…»

Уже переступив порог, Вера Матвеевна нашлась. Сделав вид, будто вспомнила о чём-то очень важном, она вернулась. Обида жгла ей душу. Чувствовать себя неправой было неприятно и несправедливо, и она решила ужалить на прощанье. Кого угодно и как угодно, но ужалить.

— Инке, как вернусь домой, конечно же, достанется… Но завтра им обеим перед всем классом-то стоять придётся: и старосте, — она сделала особый акцент на этом слове и выразительно посмотрела на явно не заслуживающую этой должности Лису, — и звеньевой… — об Инке Вера Матвеевна вспомнила тоном пониже и как бы между прочим, — Стыда ведь не оберётесь!

— Ладно уж, Вера, иди… — как-то вдруг потеряв интерес к происходящему, мама шагнула в направлении к двери, выпроваживая назойливую гостью.

Дождавшись, когда Инкина мама уйдёт, но, так и не дождавшись выволочки, Лиса прошла в свою комнату и встала вблизи холодного окна, чтобы простудиться и умереть. Минут через десять (Лиса даже не успела заболеть) в дверь постучали. Это, разумеется, пришли Светка и Юлька. Веселые, раскрасневшиеся, с налипшей на сапогах снежной кашею, они весело шумели в прихожей:

— А ты чего в школе не была сегодня? И Инка тоже не была! А мы у нее уже были! А тебе нужно домашнее задание? Мы принесли!

— Да тише вы… — сделала им выразительные глаза Лиса.

— А чего тише? — вышла в коридор мама. — Конечно, дайте ей задание. Настоящие подруги непременно должны друг дружку выручать! — и, как бы между делом, заметила, — Ой, Света, какая ж ты стала красавица! И эта меховая шапочка тебе очень идёт!

Зардевшаяся Светка стояла счастливая и от этого казалась еще краше. Ёе глаза лучились так ярко, что Лиса невольно отвела взгляд.

Когда девочки ушли, мама еще раз строго взглянула на Лису и безжалостно повторила:

— Надо же какой Светка стала красавицей! Она точно из всей вашей компании будет самая красивая!

Приговор был подписан…

Лиса бросилась к зеркалу, но оно, словно сговорившись с мамой, особой красоты не отразило.

«Ну конечно… меховой шапочки у меня нет, а без неё никогда и нипочём не быть такой красивой, как Светка!»

Прошли годы.

Светка выросла из своей шапочки, но, между тем, стала еще краше.

Кроме того, по ходу дела, выяснилось, что Светкин головной убор был в этом деле совершенно ни при чём. И вот теперь эта выросшая из шапочки красавица отчаянно рыдала, то успокаиваясь, то расходясь пуще прежнего.

— Света, пойми… Я ничего не говорила о тебе ни Карине, ни кому-либо другому! Тем более не говорила ничего плохого или обидного!

— Как не говорила! Говорила! Просто боишься сознаться! Не подумала, что я об этом узнаю. Думала, всё сойдет с рук! — чеканила слова Светка. — Ты очень нехороший человек! Очень… И-и-и… что я тебе такого плохого сделала-а-а?.. — запричитала она и снова расплакалась.

И тут Лиса вспомнила, как несколько месяцев назад, выглянув со своего балкона, этажом ниже увидела Карину. Они немного поболтали о чем-то простом и пустячном, а потом Карина сделала серьезное лицо и спросила:

— Ты, Наташа, мне вот что скажи — я красивая? Или Света лучше меня?

— Ты это к чему?

— Нет, ты честно скажи! Вот чем Света лучше меня, а? Вот чем?!!

Лиса моментально догадалась, куда та клонит и в чем тут дело, а потому и медлила с ответом:

— Да ничем она не лучше тебя… С чего ты взяла?

— А почему… почему Вугар тогда дружит с ней, а не со мной?!!

— Да я и сама не понимаю, для чего такой красивой девочке с ним встречаться, когда вокруг столько русских ребят…

Карина не ответила, но как-то по-особенному на неё тогда посмотрела. И вот, получается, эта история всплыла. Да ещё вот в таком неприятном виде… Оправдываться теперь можно сколько угодно, но вот поверит ли ей Светка?

Лисе пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить подругу в том, что она и в самом деле ни в чём не виновата. От отчаяния она даже расплакалась. Светка же то ли поверила ей, то ли сделала вид, что поверила, но заверила Лису, что её даже пальцем не тронут. Но той от этих слов стало ещё обиднее. Оговорили, а теперь попробуй докажи, что невиновна… Она разревелась ещё больше. Тут уже Светка сама принялась её утешать и уверять, что теперь бояться нечего и что она, Светка, её защитит.

— Да не боюсь я ничего! — возмутилась Лиса. — Вот только бок отчего-то разболелся…

* * *

Бок схватило всерьёз, резко и сильно. Было больно сидеть. Но это были пустяки, главное, что они со Светкой снова подружки.

Как только Лиса положила трубку и вытерла слёзы, в комнату заглянула мама:

— Что-то случилось?

— Нет, ничего… Вот только бок что-то разболелся, — ответила Лиса, удерживая ладошкой правую сторону и попыталась встать.

— Боль тянущая и в ноге отдаётся?

— Немножко…

— Так… а здесь больно? — мама резко вдавила сложенную лодочкой ладонь в правый бок Лисы, где-то в области талии.

— Ой!

— Похоже, что аппендицит… До утра потерпишь? Ну и хорошо! Выспишься, и поедем проверяться в больницу.

— Не хочу в больницу, — расплакалась Лиса. — Я лучше пойду в школу!

Обида на Светку ещё не прошла, кроме того, если она завтра не придёт, то все решат, что она действительно виновата и испугалась Вугара.

— Мне завтра очень нужно в школу!

— Вот завтра всё и решим…

* * *

С утра Лису рвало. Умывшись и заглянув в зеркало, она себя не узнала. Кожа стала землисто-бледной, местами почти прозрачной, глаза ввалились. Бок уже не болел, а тянул и непрерывно покалывал.

— Я иду в школу, — заявила Лиса маме и, пошатываясь, принялась надевать форму.

— Сдурела?!! На себя посмотри — зелёная совсем… Никакой школы! Сейчас же едем в больницу. Причём срочно!

В приёмном отделении у Лисы тут же взяли кровь на экспресс-анализ. Через пару минут появился встревоженный хирург.

— Быстренько на каталку и в операционную! И поживее, поживее! — сестры засуетились вокруг моментально впавшей в апатию девочки, а врач, обернувшись к маме, уточнил: — Боли давно начались?

— Вчера вечером…

— Однако… — покачал он головой. — Надо было сразу везти! Боюсь, дотянули до перитонита.

Медсестры Лису раздели, заставив снять даже трусики, облачили в ветхую больничную сорочку, положили на каталку, накрыли усеянной множеством размытых печатей простынёй и, вытолкнув каталку в коридор, куда-то повезли. Лиса завертела головой — её охватили неприятные предчувствия, хотелось в последний раз увидеть маму.

Та, неуверенно улыбаясь, стояла в самом конце коридора, махала ей рукой и становилась всё меньше и меньше, пока каталка не свернула в какую-то боковую галерею. От страха у Лисы отнялся язык, в голове вертелась одно: «В школу я не пошла. Теперь точно все подумают, что я струсила, и решат, что и в самом деле оболгала Светку… Ну и пусть! Так мне и надо! Вот умру, и всё кончится…»

Как раз на этой мысли её схватили за бока и переложили на узкий и до безобразия холодный операционный стол. Лиса судорожно ухватилась за его обитые толстой алюминиевой полосой края. Ей показалось, что после того, как её усыпят, она непременно соскользнёт и упадёт на ещё более холодный кафельный пол и разобьёт себе голову.

— Я упаду! Я уже падаю! — как заведенная повторяла она, но медсёстры почему-то не хотели её слушать.

— Не волнуйся, миленькая, не упадешь! Сейчас мы тебя привяжем. Ремнями, — это пришел доктор, и его слова не разошлись с делом.

Лиса лишь обречённо ойкнула.

Засыпая, она подумала, что доктор — совершенно несимпатичный мужчина, хотя и из очень знаменитой (так сказала мама) династии врачей. Да и в самой Шаумяновской больнице, несомненно, было слишком мало торжественности.

Лисе совершенно расхотелось умирать в таком месте.

Глава 8

Знакомство

Каждый человек — это мир, который стоит любых миров…

Амедео Модильяни

Азербайджанская ССР, г. Баку. Зима 1987 года. Больница

Забытье длилось недолго.

Лиса осторожно приоткрыла глаза и уткнулась взглядом в кусок белой ткани, закреплённой на уровне её груди на П-образном штативе. Зачем нужна эта «занавесочка», она догадалась сразу же: доктор и медсёстры отгородились от неё, чтобы без помех заняться там чем-то страшным, кровавым… И это страшное и кровавое они делают с ней … С ней!!!

Она видела склонённую над её животом голову доктора, его щедро накрахмаленный колпак и закрывающую половину лица марлевую повязку… По небрежному шевелению затянутых в марлю губ почти улавливала, о чём он там говорит.

Лиса заволновалась. Очень. Ей вдруг захотелось, чтобы эту раздражающую её тряпочку, эту занавесочку убрали. Немедленно. И захотелось этого пронзительно, чуть ли не до судорог.

Она неловко дёрнулась, и доктор сразу же заметил это движение.

— Анестезиолог?! Почему пациент не спит? Мышей не ловим?!! — и тут же, сменив тон, улыбнулся Лисе. Улыбнулся приветливо — это было видно по собравшимся у глаз морщинкам. — Чего не спим?.. — спросил он довольно спокойно и вдруг гаркнул: — А ну-ка, больная, смирно мне лежать!!! И чтобы никаких шевелений! Понятно?

Его голос был очень строгим. Даже мама так с ней никогда не разговаривала.

Лисе стало страшно. Очень страшно. До озноба.

— Мне холодно… — пожаловалась она доктору.

— Посмотрите на неё! Совсем не даёт работать!!! — возмутился тот. — Хочешь, чтобы я промахнулся и отрезал тебе то, что не надо? Хочешь? Я могу, только попроси! У нас местные коты жуть какие голодные и такому «подарку» только обрадуются!

«Голодные коты? Коты-людоеды? Не смешно. Ни капельки», — слушать такие грубости было обидно и Лиса, отвернувшись, зашмыгала носом, а потом и вовсе расплакалась. Тихо, беззвучно и очень горько. Весь окружающий мир сразу же сжался в точку. Накатила боль. Она оглушила, накрыла с головой и выключила все мысли. Нестерпимо захотелось пить.

— …я пить хочу…

Никакой реакции.

Лиса решила, что её не слышат, и повторила свою просьбу ещё раз. Жалобнее и громче.

Вновь молчание.

Из неё тянули кишки. Ещё немного, и вытянут их все… От боли и обиды она не сдержала стона… Вокруг не прореагировали.

«Надо же какое невнимание! — отметила Лиса машинально. — И как только их на такую работу берут?!»

Пить хотелось отчаянно. Она попробовала собрать немного слюны, но та никак не собиралась. Исчезла, словно её никогда и не было. Из попытки облизать одеревенелым языком пересохшие губы тоже ничего не получилось.

— Я пить хочу! — повторила она свою просьбу и заплакала уже не прячась.

— А что именно хочешь? — наконец откликнулся доктор.

Голос у него был весёлым. И это в такой момент!

Но Лиса обрадовалась. Так она, наверное, ещё никогда в жизни не радовалась. Поверила, глупая, что сейчас её напоят. Она даже представила, какими огромными глотками будет пить.

— Пить хочу.

— Ну, это как раз ясно. Но как-то уж слишком абстрактно. Я о другом спрашиваю — что именно будешь пить? Пива хочешь?

— Не хочу пива, воды хочу… — эти последние слова дались с большим трудом.

— Нет!!! Пиво и только пиво! Откуда у нас тут, в нормальной хирургии, вода?!.. Мы — люди приличные! Только спирт и пиво!

В операционной весело рассмеялись. Кто смеялся, видно не было — похоже, что все. Лисе от их такого дружного непонимания, от такой чёрствости медперсонала расхотелось жить.

— Напрасно отказываешься! Светлое пиво в такой баньке — это же благодать!

— Вы издеваетесь?.. Я не пью пиво! — у оскорблённой Лисы задрожал подбородок.

— Откуда ж мне было знать…что ты к нам такая… вся из себя непьющая попадёшь?.. — пробормотал доктор.

По его закушенной губе и сосредоточенному виду Лиса поняла, что именно сейчас он что-то отрезает. У неё отрезает!!!

— Ну, вот и всё! — перевёл дыхание её мучитель и выбросил что-то мелкое и, похоже, очень скользкое в стоявшую на каталке эмалированную ванночку.

Тут же, после короткого кивка доктора, к нему подбежала медсестра и огромным марлевым тампоном сноровисто промакнула его обильно усыпанный крупными каплями пота лоб. После этого доктор облегчённо вздохнул и с неподдельным участием пояснил:

— Пойми, малышка, нельзя тебе сейчас пить. Надо потерпеть… Потерпишь? — и, обращаясь куда-то в сторону, приказал: — Да не стойте же вы истуканами — смочите ей губы!

В стороне завозились, и сразу же кто-то провёл мокрым тампоном по её сухим губам. Это было здорово, но рука, в которой было долгожданное спасение, тут же пропала. Лиса рефлекторно потянулась губами вслед за исчезнувшей живительной влагой.

— … ещё… ещё…

— Больше нельзя! Потерпи, маленькая! Мы уже заканчиваем. Сейчас шить тебя буду. Шовчик маленький и аккуратный сделаю… Когда мужик зашивает, он об эстетике не забывает… Чтобы потом другим мужикам приятно было… И рукам и глазу… Тебе об этом не рассказывали? Нет?.. Ну, ничего — теперь сама кому-нибудь, при случае, расскажешь…

Доктор дружески подмигнул и после этого уже не отвлекался.

— На-а-аконе-е-е-ец-то усну-у-у-ула… — протяжно отметил смутно знакомый густой бас, пробившись сквозь ускользающее сознание.

* * *

Очнулась Лиса уже в палате. Нестерпимо болело всё тело, каждая его клеточка, каждая точечка…

«Кончилась моя жизнь! Кончилась…» — печально подумала она.

Стоило открыть глаза, как в поле зрения сразу же появилась заботливая фигурка мамы и, упреждая неизбежный вопрос, извиняющимся тоном зашептала:

— До утра потерпи. Пить только завтра можно. Да и то не сразу, а по чуть-чуть. По глоточку. Нам с тобой, доча, надо до утра продержаться. Одну только ночку…

Мамин шёпот показался Лисе очень громким. Даже уши заломило.

Со всех сторон тут же донеслись голоса — подбадривавшие, но и подтверждающие мамины слова.

Лиса обвела взглядом палату. В тусклом свете ночника угадывались костлявые силуэты дюжины железных коек. На их спинках в хаотическом беспорядке висели полотенца, какие-то тряпочки и совершенно выцветшие застиранные больничные халаты. Углы тонули в сумеречной тени, которую не могла разогнать даже полная луна, осторожно заглядывавшая в палату сквозь зарешечённые окна, в стёкла которых периодически ударяли разлапистые ветки по-зимнему голого тополя.

Лиса запаниковала ещё больше.

— Сколько нас здесь?..

— С тобой — десять, — ответила мама.

— Десять…

Лисе захотелось домой. Захотелось немедленно уйти из этой убогости, от чужих незнакомых людей. Захотелось нестерпимо. Ей вдруг пригрезилось, что ото всех коек доносятся и повторяются упрямым злобным эхом страшные в своей беспощадности слова: «Воду можно только завтра. Только завтра… завтра… завтра…»

Захотелось потребовать ответа на самый главный на настоящий момент вопрос: «А сегодня, как мне быть сегодня?» — но даже его, этот вопрос, озвучить не было сил…

Потом мама долго гладила тихо плакавшую Лису по голове, и от этих ласковых, но беспокоящих душу касаний некуда было деться…

Чувство беспомощности, горькое и обидное, оглушало. Отчуждало от всех. Отныне и она попала в категорию людей, которым указывают, что им можно делать, а что нельзя, с которыми могут делать всё, что угодно. Которых жалеют. А ей теперь остается одно — слушаться и подчиняться. Подчиняться и слушаться. И вдобавок ко всему невыносимая боль, которая с каждым тщательно собранным глотком слюны разносится по всему телу. Всё дальше и дальше. Ну как тут не заплакать?..

Хорошо хоть слюна снова появилась. Только вот больше её раньше имелось или нет — было совершенно непонятно.

Ночь прошла тяжело. У Лисы выгнало температуру, и она с трудом вникала в происходящее вокруг. Раздражал какой-то особый, как потом оказалось навсегда врезавшийся в память, запах больничного неблагополучия. В полночь она не выдержала и попросила открыть окно, за которым ей послышался дождь. Ночь казалась бесконечной, было ощущение, что она продлится всю оставшуюся жизнь… Под самое утро пригрезившийся ей дождь и в самом деле пошёл. Он падал сплошной стеной, густо шелестя по веткам росших за окном тополей и платанов, навевая лёгкий исцеляющий сон и наполняя душу тихим, умиротворяющим звучанием. Под шелест дождя окончательно измучавшуюся Лису сморила чуткая беспокойная дремота.

Утро принесло заметное облегчение. Приободрившаяся Лиса силилась улыбаться, чтобы всем сразу было понятно: ей уже лучше и она раздумала умирать. Пришёл весёлый доктор и остался очень доволен своей больной. — Умничка! Так и надо!!! Скоро через весь город на свиданки будешь бегать! — заявил он на всю палату и рассмеялся, когда смутившаяся девочка зарделась.

Дождавшись маму и принесённый ею горячий куриный бульон, Лиса пожаловалась на шуточки «бессердечного» доктора. Рассказала про всё: и про «пиво», и про «котов-людоедов», и про «свиданки». Но мама лишь помогла ей усесться, подложила под спину подушку, заботливо подоткнула одеяло и, улыбнувшись, промолчала. Она была благодарна балагуру-доктору, который своими «глупыми шутками» отвлекает пациентов от излишних переживаний и страхов.

* * *

Всё бы хорошо, если бы не бесконечные уколы… Каждые три часа толстая тупая игла беспощадно пробивает кожу. Каждый раз это как маленькая казнь, как ни зажмуривайся, ни кусай губы, ни отворачивайся — не отвертеться.

На следующий день начались наполненные «охами» и «ахами» посещения с поцелуями и вручением заботливо завёрнутых свёртков. Потом, после ухода посетителей, эти свёртки было не вскрыть — плотная упаковочная бумага не поддавалась ослабевшим после операции пальцам.

Ближе к обеду в палату влетела по обыкновению шумная Инка. Обняла, больно навалившись, запричитала, про то, как она, бедненькая Лиса, тут оказалась, а потом, выговорившись и напричитавшись, принялась жалостливо нацеловывать свою подругу, умильно роняя слезы. Целовала как неживую. Словно куклу. На прощанье оставила книжку Анатолия Алексина.

— Там рассказы хорошие, почитай… — со значением сказала она. — Всё равно тебе теперь больше делать нечего!

Интуитивно почувствовав неладное, Лиса с подозрением уставилась на книгу, но всё же вежливо поблагодарила и как только подруга ушла, открыла первую страницу. Чтение затянуло. Оторваться от сюжета, в котором рассказывалось о молодом человеке, умершем от перитонита, оказалось невозможно. Невольно ассоциируя главного героя с собой, перепуганная и оттого разозлившаяся Лиса лежала в испарине и шептала: «А я не умру! Ни за что не умру! Вот увидишь, гадкая Инка! Назло тебе не умру!!!» Подруга опять показала своё истинное лицо, но каждый раз Лиса ей прощала и знала, что простит и теперь… Будет и дальше страдать и терпеть вместо того, чтобы возненавидеть или отвадить раз и навсегда.

Вечером снова пришла мама.

Увидев заплаканные глаза дочери и осторожно её расспросив, возмутилась:

— Сколько я тебе талдычу: не дружи с ней! Не дружи!!! А ты не слушаешь! Ну какая из неё подруга?!

Лиса нахмурилась и замолкла.

Эх, мама, мама, неужели забыла: когда ругают близкого человека, его же защитить хочется!..

На третий день доктор разрешил подняться с постели.

Легко сказать «подняться», когда просто сесть — сложнейшая задача! Палата плыла перед глазами, хотелось лечь обратно и больше уже не вставать. Никогда и ни за что. Шатало, как от хорошего ветра. Но доктор смотрел с такой иронией что…

«Не дождётся!» — решила Лиса и, собравшись с духом, встала и пошла.

Первые шаги — они всегда самые трудные. Бредущая в туалет Лиса на всякий случай придерживала бок. Ей казалось, что от любого неосторожного движения шов непременно разойдётся и все её внутренности вывалятся прямо на недавно помытый и ещё пахнущий хлоркой покрытый кафелем пол. Пару раз Лисе попытались помочь, но она отказывалась.

— … я сама… — и упрямо сжимала дрожащие губы.

* * *

Почему-то часто хотелось в туалет. В один из таких уже ставшихся привычными «походов», Лиса, через распахнутую дверь соседней палаты, абсолютно случайно, заприметила копошившегося возле общего холодильника симпатичного парня. Заприметила и невольно застыла на месте. Парень тем временем нашёл то, что искал, скользнул по ней совершенно незаинтересованным взглядом и исчез из виду. Правда, он успел улыбнуться.

То ли ей, Лисе, то ли какой-то своей мысли.

А Лиса, неожиданно для себя самой, вдруг смутилась, смешалась. Ей стало стыдно за свою скрюченную фигуру, облачённую в мешковатый, выцветший больничный халат.

Вечером опять нагрянули одноклассники. В этот раз — большой компанией. Они облепили кровать со всех сторон, и, окружённая этими гомонящими непоседами, Лиса лежала, как в люльке: вся в заботе, внимании, шутках и последних известиях.

— Не смешите меня, — взмолилась она вскоре. — Я не могу смеяться, мне больно…

Но кто её слышал?..

Впрочем, чего там скрывать, ей теперь было хорошо. С души буквально упал камень. Раз пришли, причём практически все, значит, никто не считает её виноватой перед Светкой!

Они так галдели, что возмущённые соседи Лисы попросили не умеющую себя вести молодёжь убраться из палаты подобру-поздорову. Лиса вышла их проводить на площадку. Там, на площадке, сквозило, но с одноклассниками было так весело, что — плевать на холод и последствия!

Возвращаясь в палату, Лиса снова увидела его…

Как же она хотела, чтобы и он обратил на неё внимание!

Но есть, есть и у Лис свои ангелы-покровители!!!

С недавних пор этот молодой человек стал частенько показываться в коридоре. Стоял с совершенно мечтательным видом и улыбался… Довольная этим обстоятельством, Лиса то и дело косилась в его сторону и прятала улыбку за тёмно-зеленой обложкой толстой Инкиной книги. Она стеснялась, что, впрочем, не помешало ей заметить светившиеся нешуточным интересом глаза парня. Их лучи кололи сердце посильнее переставших быть страшными уколов.

* * *

В один из визитов мама вдруг обнаружила, что на Лису дует от окна и, на следующий день, как только на противоположной стороне, у стены, освободилось место, принялась за переселение дочери. Очень активно принялась. И поначалу никак не могла понять, отчего та упирается и отказывается…

— Мне и тут хорошо… Я здесь привыкла…

— Да никуда он не денется! — наконец догадалась о причине её упрямства мама. — Когда мужикам надо, они тебя из-под земли достанут!!!

— Кто не денется? Кого достанут? — переспросила порозовевшая Лиса, старательно изображая непонимание.

— Понятно кто, — ответила мама, деловито выгружая её вещи из тумбочки. — Самцы!

В палате сразу же перестали разговаривать и захихикали, а Лиса покраснела окончательно. Она разозлилась на неделикатность соседок — могли бы сделать вид, что ничего не слышали! Ну чего им стоило?

На новом месте Лиса чувствовала себя не так удобно… Самое неприятное заключалось в том, что было совершенно не видно происходящее в коридоре!

Ещё немного такой жизни и снова поднимется температура! Непременно поднимется!!!

Мама вскоре ушла, а раздосадованная Лиса осталась лежать. Настроение было отвратительнейшем. Раздражённой девочке даже книга стала казаться жутко тяжёлой. Причём не только в прочтении, но и для рук тоже.

Остальные больные продолжали жить своей, прерываемой на приём пищи и процедуры, жизнью, совершенно не подозревая, какая трагедия, какая душевная буря переживается в стенах их палаты.

Подумав, Лиса решила, что хватит ей лежать, и уже было собралась подняться, как вдруг… в палату буквально влетел тот самый симпатичный парень и, остановившись возле её опустевшей кровати, спросил:

— А девушка… где девушка, что тут лежала? …Выписалась?..

Голос у него был настолько трагичным, что Лисе стало приятно.

Очень приятно.

В палате красноречиво молчали. А он, поймав общее направление взглядов, резко обернулся и увидел её, Лису, лежащую на другой кровати и из последних сил борющуюся с пробивающейся наружу ликующей улыбкой. Но она, эта борьба, у неё плохо получалась, и, в конце концов, махнув рукой на всяческие приличия, Лиса сдалась и улыбнулась, совершенно не прячась.

— Так вот Вы где?! — справившись со смущением, заметил парень и подошёл к ней… — Оказывается, Вы просто на другую койку переселились?.. Ну и правильно! На проходе, наверняка, дует, а Вам после операции надо беречься!

«А что это он ко мне „на Вы?“ — растеряно подумала Лиса и густо покраснела.

В палате разом перестали дышать. И в самом деле — разве не интересно, когда прямо на твоих глазах происходит такое?

Лисе же показалось, что в их убогую палату заглянуло весеннее солнце, так разом сделалось светло и хорошо.

— А что Вы читаете? — не дождавшись ответа, спросил парень.

Лиса, всё также молча, захлопнула книгу и показала ему обложку.

— О!.. „Хождение по мукам“!.. Хорошая книга! — и, не найдя что ещё сказать, ляпнул: — Дадите почитать?

— Конечно… Только сначала сама дочитаю! — Лиса буквально растаяла от счастья, но в то же время она была готова провалиться сквозь землю от столь пристального внимания со стороны соседей по палате. Каждый раз оно, это внимание, было таким неожиданным и очень смущало.

Парень, заметив её состояние, тактично заторопился.

— Ладно… Я пойду? А то мне тут, в женской палате… Неудобно…

* * *

Весь оставшийся день, до самого вечера, Лиса ни с кем не разговаривала. Бестактным соседкам по палате надо было отомстить, а лучшего способа она не придумала. Сидела, невидяще уставившись в книгу, и мечтательно улыбалась… Теперь и она знала, почему говорят, почему пишут, что бывают такие минуты, которые решают целую судьбу. „Значит, не врут в книжках, не врут…“ — думала она. С недавних пор Лиса просто обожала любовные романы. Особенно те, что со счастливым концом.

Не зря, выходит, обожала.

Утром пришла озабоченная мама.

— Я тебя выписала, домой забираю! — и поставила у спинки кровати огромную хозяйственную сумку.

Радости на лице дочери она не увидела.

— Как выписала?! А доктор разрешил?.. — расстроилась Лиса.

— Конечно, разрешил! Доктор — наш человек! Переодевайся давай, машина уже ждёт! Ну?.. Скорее! Скорее!..

— Но… — впрочем, спорить было совершенно бесполезно, и Лиса стала собираться.

— Смотри, стоит-стоит… — шепнула мама, когда они вышли в коридор.

Парень стоял неподвижно возле стены. Вид у него был расстроенный и смущённый. Увидав сопровождаемую мамой Лису, он отвёл глаза и даже не шагнул навстречу.

Что можно сделать в такой ситуации Лиса не знала. Проходя мимо, она замешкалась, а парень тут же воспользовался этим и взял её за руку, чем смутил до невозможности.

— Я Вас найду!.. Можно?

— Можно…

Мама иронично хмыкнула, потянула её за рукав, и они пошли к выходу.

Больничный двор был залит свежими лужами. Ночью опять шёл дождь. Оглушённая произошедшим Лиса пошла прямо по этим лужам.

— Ты чего ворон считаешь?! — возмутилась мама. — Слабая же совсем — ноги промочишь и опять в больницу загремишь!!! Простудиться сейчас только не хватало!

„Опять в больницу?“ — это было бы здорово!!!» — машинально отметила пьяная от свежего воздуха Лиса. И вообще, какие лужи, какая простуда, когда вся жизнь, все ожидания и небывалое прежде ощущение счастья остались там, за захлопнувшейся больничной дверью?

За воротами их ждала чёрная «Волга».

— Видишь, на твоей любимой машине поедем! — нарочито бодрым голосом сказала мама.

Но Лиса, грустная-грустная, изобразить радость не сумела. Она лишь заморгала часто-часто. Чтобы нечаянно не расплакаться.

На следующий день, едва дождавшись, когда все уйдут, она кинулась к телефону и стала звонить Инке, а дозвонившись, принялась в красках описывать — какого она там, в больнице, встретила славного парня. Ближе к окончанию излагаемого ею сюжета голос Лисы наполнился неподдельным трагизмом. Даже Инка разволновалась.

— И что теперь делать? Где его теперь искать, если ты даже имени не знаешь?.. Спросить не могла?! Вот дура!!! — шмыгнула носом расчувствовавшаяся подруга.

— Не получилось как-то… Ин, что теперь делать-то? — зашмыгала в ответ совершенно несчастная Лиса. Она почему-то была уверенна, что Инка найдет какой-нибудь выход. И та нашла.

— А когда тебя выписывали, он в больнице остался?

— В больнице…

— Так езжай туда!

— С ума сошла? Как я туда поеду? Как из дома выйду? Я же после операции… — и, через паузу, добавила, наталкивая подружку на нужную мысль: — Я туда одна не могу поехать…

— Ну, тогда давай вместе поедем? — явно не подумав, ляпнула Инка.

А Лиса, тихо возликовав, тут же пошла в атаку, одновременно стараясь, чтобы разговор был построен так, будто инициатива исходит вовсе не от неё. Она лишь «позволяет» себя уговорить.

Не более.

— Инуль, а как мы это сделаем?

— Как-как?! Сядем на автобус и поедем!

— А когда, Инуль? Когда поедем?

— Да прямо сейчас! Одевайся!!! Я скоро приду!

— А маме, маме я что скажу? Она же звонить будет…

— А ты позвони ей сама и скажи, что мы в кино пошли. Каникулы же… Что, мы уже и в кино пойти не имеем права? — распалилась уже всё спланировавшая Инка.

Так и условились.

Как только Лиса положила трубку и принялась собираться с духом, чтобы позвонить теперь уже маме, чтобы поправдивее ей соврать, как телефон зазвонил сам.

— Слушай! — кричала в трубку только что разговаривавшая с ней Инка. — Нужна причина, почему мы туда приехали! Мы что, просто так приедем и скажем: «Здравствуйте, я ваша тётя!»? Понятно же будет, что к нему! А надо, как будто мы там случайно… Просто мимо по делам ехали. И по пути заглянули. Понятно?

— Понятно, Ин. Только всё равно будет понятно, что не случайно. Хотя… — вдруг вспомнила Лиса, — я ему книгу обещала! Мы ему книгу повезём, Хорошо?

Вопрос с поводом, а значит с соблюдением приличий и нравственных устоев был урегулирован. Оставались «пустяки» — отпроситься у высшей инстанции… У мамы.

* * *

Мама категорически отказала.

Пришлось пустить слезу и долго-предолго уверять, что они будут идти медленно и очень осторожно… И что она — самая добрая и самая лучшая на свете мама и потому должна их обязательно отпустить. Да и когда ещё повезёт посмотреть этот фильм!

— Сегодня последний день, мамочка…

— Опять тебя эта Инка куда-то тащит! — догадалась мама.

Голос у неё был всё ещё сердитый, но чувствовалось — согласилась! А бедная Инка опять виноватая…

Но что делать — путь к счастью тернист и без «жертв» не бывает.

Пусть и Инка жертвой побудет. Чуть-чуть. Для разнообразия.

* * *

Автобус подбрасывало на ухабах. Ещё не отошедшая после операции Лиса ощущала каждую ямочку, каждую кочечку, каждую выбоинку дороги. На всякий случай она прижимала ладонью правый бок. Незаметно. Через карман пальто.

— Сильно болит? — сочувственно наморщив лоб, спросила «расшифровавшая» её «хитрости» Инка.

— Ага… — жалостливо скривилась Лиса.

— Не дай бог швы разойдутся, меня твоя мама убьёт! И зачем это я согласилась с тобой ехать?.. — вдруг зачастила Инка. — А всё ты! Сейчас с тобой что-нибудь случится, а я опять виновата буду!!!

Она ревновала Лису к её положению всеми жалеемой больной.

— Ничего не случится, Инна! — успокоила Лиса и, мужественно вынув руку из кармана, страдальчески улыбнулась и совершенно неубедительно добавила: — И уже ничего не болит. Честно-пречестно!

— Да ты вся белая, прозрачная. Я и смотреть-то на тебя боюсь! — вполне закономерно не поверила Инка.

— Ну, и не смотри! — насупилась Лиса и отвернулась к окну.

— Будешь так со мной разговаривать, одна поедешь к своему подозрительному парню! А ещё считаешься приличной девочкой! Ты же его совсем не знаешь?! Кто он такой вообще? Не окажется, что бандит или хулиган?

— Ой, да какой из него хулиган? — примирительно улыбнулась Лиса. — Ты сейчас его сама увидишь, и тебе он тоже понравится… — и счастливо вздохнула, зная, что ещё одна-две остановки, и она ЕГО увидит! Снова увидит!

* * *

Лиса еле поспевала за широко шагавшей Инкой, но это не мешало ей улыбаться своим приятным мыслям.

Она предвкушала.

Инка оглядывалась на неё строго и осуждающе. Но вряд ли она осуждала подругу на самом деле. Да и любопытство — очень сильный поведенческий мотив. Особенно для женского пола. Кроме того, всегда интереснее оказаться очевидцем событий, нежели довольствоваться слухами, в которых не всегда разберёшь, что там пустой и глупый вымысел, а что — правда.

Любовь бывает разная, и многие понимают её упрощенно, прямолинейно. А то и не понимают вовсе, а понять хочется. Но, если не понять чужую любовь, не разобраться в ней, не разложить по полочкам, то как потом разглядеть и оценить свою?

Оказавшись во дворе больницы, Лиса почувствовала, что струсила. Ноги идти отказывались, голос сел до шёпота, накатило чувство неловкости.

— Ин, может, ты сама туда сходишь?.. Узнаешь что там и как?.. — предложила она нерешительно.

— Ничего себе!.. И что я там скажу? Идём, раз уж приехали, то надо идти до конца! — и она решительно потянула подругу к корпусу. Та брела медленно, упираясь.

— Инн, а давай ты сама передашь ему книгу и сразу же уйдешь?.. Скажешь, что мне ещё нельзя выходить из дома…

— Ты так себя ведёшь, как будто это не тебе, а мне надо! — рассердилась Инка. — Сама передашь ему свою книгу и сама «сразу же уйдёшь»… Ну?!

— Не могу я… Стесняюсь…

Инка разочаровано вздохнула, развела было руками, взглянула снисходительно, но ни с того ни сего вдруг прониклась благородством. Может, поняла чего?

— Ладно, стой тут, а я сбегаю. Узнаю. В какой палате он лежал?

— В той, что рядом с моей. Слева.

Инка решительно потянула на себя дверь корпуса и легко взбежала по ступенькам, а Лиса осталась ждать. Мимо то и дело ходили знакомые медсёстры, удивлялись, спрашивали.

— Ой! Здравствуй!.. Каким ветром? Тебя же выписали вчера… Забыла что-то? — и тут же, не дождавшись вразумительного ответа, сами его находили. — Наверное, к доктору за эпикризом?.. Документы не все забрали?.. Маму ждёшь?..

Лиса краснела и опускала голову. Наверно это принимали за кивок.

Стоять тут, среди этого «почти столпотворения», становилось невыносимо, но тут на крыльцо выскочила растерянная Инка.

— Знаешь, а его здесь больше нет!

— Как нет?.. — у Лисы засбоило сердце.

— Сказали, что выписали ещё утром. За ним машина из училища приезжала.

Всего несколько минут отсутствовавшая Инка выяснила всё: и что звать знакомого Лисы Сашкой, и его фамилию, и то, что на следующий год он оканчивает военное училище…

— Не может быть… Может, это кто-то другой?..

Вслед за Инкой на улицу вышли двое знакомых больных. Один из них улыбался так грустно и так многозначительно, что Лисе даже показалось — вот он-то всё про всех знает и всё понимает.

— А-а-а, девочки… Здравствуйте. Вы к Саше? Книжку ему привезли?

Лиса кивнула и показала свёрток. Вроде того, что да — действительно, мы тут по этому самому книжному делу.

— Опоздали, девочки, — развёл руками бывший сосед и, прикурив от зажигалки своего товарища, благодарно тому кивнул и выпустил в сторону длинную струю дыма.

Нужно было уходить. Уходить ни с чем. Лиса чувствовала себя совершенно опустошённой и какой-то неприкаянной. Чуть ли не брошенной.

— … а… — она с трудом подыскала нужные слова. — Может, Вы его телефон знаете?

— Откуда?.. — выпустил вторую струю дыма её собеседник.

— Пойдём, — ухватила её за локоть Инка.

Всю дорогу она ворчала, что они опозорилась перед людьми, что стыдно приличным девочкам рыскать по больницам и разыскивать какого-то военного парня, даже не зная его имени, и много других «что…». Распалившись, она настолько вошла в роль неумолимого и беспощадного обличителя, что Лисе на какую-то минуту все их злоключения показалось несусветной глупостью.

Её личной глупостью.

* * *

Как назло автобуса долго не было. Стало подмораживать, и они замёрзли как цуцики.

— Не могу я больше стоять. Тут недалеко мой папа работает. Пойдём к нему, чаю горячего попьём? И к тому же — умираю как хочу в туалет… А ты?

— И я тоже… Ин, но только недолго, ладно?

— Когда по твоим делам ходили, то «сколько хочешь» можно было, а как к моему папе — «только недолго»?! Сколько захочу, столько и будем!!!

— Ин, меня мама заругает…

— Ладно, не бойся. Всё будет хорошо!

До работы Инкиного папы и в самом деле было недалеко. Не прошло и десяти минут, как они вошли в давно не ремонтировавшееся здание «Каспара».

— Разве твой папа здесь работает? — удивилась Лиса.

Инка, сколько её Лиса помнила, всегда хвасталась, что её отец — капитан дальнего плавания. И что у него красивая белая форма. И что он ходит в загранку на большом корабле. А раз так, то чего ему сидеть в этом обшарпанном здании?

Но Инку вопрос подруги не смутил.

— Здесь конечно, — ответила она Лисе и смерила таким взглядом, который мог означать только одно: «Как этого можно не знать?»

— А кем он работает?

— Диспетчером… — заволновалась почувствовавшая подвох Инка.

— А он разве не капитан? Ты же говорила…

Инка сразу же сникла, стушевалась, глазки у неё забегали, но она быстро нашлась и тут же перешла в атаку:

— Ты как всегда одна ничего не знаешь! Уже все знают, а ты — не знаешь!!! Капитаном он когда-а-а ещё был! А сейчас он — диспетчер !!!

Последнее было подано так, что сразу стало ясно: диспетчер — ещё тот начальник. Не чета каким-то там «капитанам»!!!

Лиса поняла, что в очередной раз поймала подружку на лжи, но всё же решила потом уточнить у мамы «как такое может быть». Про диспетчера, который главнее любого капитана. Хотя, чего там уточнять? — по рассерженному Инкиному виду и ясно читаемому в её глазах обещанию отомстить за заданный вопрос, было ясно — лжёт!

Инкин отец их приходу удивился и даже не счёл необходимым этого удивления скрывать.

Инка, кося глазом в сторону смущённо застывшей Лисы, что-то долго и настойчиво шептала ему на ухо. В конце концов, тот, соглашаясь, кивнул, но вид у него при этом остался недовольный.

Потом они долго и неторопливо пили чай. Инка с аппетитом уминала сделанные отцом бутерброды с копчёной колбасой. Лиса же лишь глотала слюну. Ей такого теперь ещё долго нельзя, но хотелось — очень! Не смотря на это «уважительное» обстоятельство, Лисе хватило ума не поддаться на не очень настойчивые Инкины уговоры. Умирать, несмотря на все последние неприятности, ей совершенно не хотелось. Потом Инка долго, а оттого нудно и противно, стучала одним пальцем по клавишам пишущей машинки. Лису это пустопорожнее «печатание» изрядно раздражало — чего спрашивается умничать, если бумаги в каретке всё равно нет?

За окном стремительно темнело…

— Ин, пойдём… Нам ещё до дома сколько ехать!

— Подожди, да? — подпустив местного акцента оборвала её Инка. — Я ещё не напечаталась!

Когда там она «напечатается» было совершенно неясно, и Лиса заволновалась всерьёз.

Впрочем, здесь же, недалеко, работала её, Лисы, мама, и рабочий день у мамы ещё не закончился. Пойти что ли к ней? Повиниться пока не поздно… Но оставалась надежда, что они успеют вернуться домой раньше…

— Инн! Ну пойдём, а?..

— Подожди, да-а-а!.. Ну вот!!!.. Всё настроение испортила! — всплеснула руками Инка. — И что ты вообще беспокоишься? Беспокойная какая! Папа нас на машине отвезёт!

Часы пробили шесть. Минутная стрелка продолжила неторопливо отмерять седьмой час, а Инкин папа всё ещё не торопился и продолжал заниматься своими рабочими делами. Он куда-то звонил, сам отвечал на звонки и непрерывно что-то записывал в таблицы многочисленных канцелярских книг…

— Дядя Коля, а когда мы поедем домой? — вклинилась Лиса в короткую паузу.

— Рано ещё…

— Как рано?!..

— Конечно рано… — посмотрел он на часы. — Я смену только в восемь сдаю.

— Как в восемь?! Почему в восемь?!.. Инна, ты знала?! Ты знала, Инна?!

— Конечно, знала! — отодвинувшись к отцу, Инка напустила на лицо выражение презрительного спокойствия. — Все знают, что диспетчера работают по двенадцать часов. С восьми до восьми! Откуда мне было догадаться, что ты и этого не знаешь?!

Аргумент, к которому не придраться, плюс умно продуманная ситуация… И не скажешь, что всё подстроено нарочно, не поспоришь. Всё честно. Наверное, приятно выставить кого-то дураком… Особенно, если этот дурак — твоя близкая подруга.

Расстроенная Лиса схватила пальто и, уже на ходу, бросила:

— Я сама поеду!

— Куда?!! А, ну-ка, вернись и сядь на место! — рявкнул Инкин отец. — Шляются одни по городу, а теперь ещё удумала одна в давке ехать? С ума сошла? Сядь, я сказал!

— Дядя Коля, я поеду. Мне нужно… — принялась канючить Лиса.

Толку от этого не было никакого, и она дисциплинировано вернулась на место.

— Мать знает, где вы? — спросил дядя Коля у Инки.

— Конечно, знает. Да и что со мной может случится? Я же с тобой! — польстила отцу Инка и, обняв его, принялась нацеловывать и говорить всякие ласковые глупости. Отец было нахмурился, больше для порядка, но вскоре расцвёл от удовольствия.

* * *

Поздним вечером виноватая Лиса заявилась наконец домой. Она ждала бурю, но мама уже не бушевала. Она успела пережить все положенные в таких случаях агрегатные состояния и, теперь, молила бога лишь о том, чтобы её дочь нашлась. В любом виде, но лишь бы вернулась! Живая и невредимая.

— Где вы были? — спросила она устало. — Честно признавайся, не бойся.

Признаться честно? Рассказать, что на самом деле ездила к незнакомому парню из больницы? Да никогда в жизни! Мама такого не простит! Не простит никогда и ни за что!

— Мы в кино ходили…

— В кино? Ты прекрасно знаешь, что я не прощаю вранья, и всё равно продолжаешь врать! Последний раз спрашиваю: где были?

— В кино… — перепуганную Лису было еле слышно.

— И во сколько закончилось ваше кино?!

— Рано закончилось… А потом… потом, мы к Инкиному отцу на работу ездили… На печатной машинке захотели попечатать…

— Ездили?!.. Попечатать?.. На чём ездили?!! — мама перешла на крик.

Лисе тут же захотелось оглохнуть или умереть, чтобы не слышать ни её слов, ни её крика. Но что тут поделаешь? Надо жить и слушать. Заслужила.

— …я её на машине по городу вожу, чтобы не дай бог не застудилась, чтобы ничего не случилось, а она — на автобусах, по этой давке по всему городу носится! Куда Инка потащит, туда и идёшь? Своей головы нет? Сама уже ничего не соображаешь? Подруге она, видите ли, не может отказать!!!.. А ну как швы разойдутся?

— …меня же привезли… я на машине…

Завтра новый год, а в доме такая напряжённая атмосфера, что все останутся без праздника… Из-за неё останутся… Расстроившаяся Лиса уткнулась маме в грудь, зарылась лицом в её кофту и заплакала, а, проплакавшись, принялась каяться. Рассказала всё: и куда они ездили на самом деле, и как она торопилась домой, но, попав в зависимость от Инки и обстоятельств, совсем ничего не могла поделать, и оттого — настрадалась ещё больше. И столько в словах Лисы было отчаянной правды, что мама понемногу оттаяла.

— Ладно, доченька…Не нервничай… Но сама подумай — что я, пока тебя ждала, пережила, чего только не передумала!..

— Извини, извини, мамочка… — и Лиса ещё крепче прижалась к маме.

Вроде, пронесло…

Глава 9

Ссора

Азербайджанская ССР, г. Баку. Декабрь 1987 года. Квартира Лисы. Предновогодний звонок

С утра проснулся и зазвонил телефон.

Среди царившей в квартире тишины его звонок показался Лисе чересчур громким.

— Да… — сказала она. — Здравствуйте…

В трубке не представились и даже не поздоровались. Молчали и слушали. Минуту спустя раздался сухой щелчок, и сразу же послышались назойливые короткие гудки.

Немного поразмышляв, Лиса поняла, что это Инка. И в самом деле — кто ещё может маяться такой дурью? Только Инка!

Но всё же этот звонок очень удивил Лису. С чего бы это Инке крутить совершенно непонятные шарады? Ей вчера ничто не грозило, а, значит, и придуриваться нет никакого смысла.

Пожав плечами и недоумённо похмыкав, Лиса махнула рукой на условности и перезвонила подружке сама. Та ответила не сразу. Голос у неё был тусклый и невыразительный, словно хозяйка голоса находилась при смерти или до крайности обессилела от изнурительной болезни.

Может, и в самом деле заболела?

— Привет, Ин, это ты мне звонила?

— Нет. Зачем мне тебе звонить?

— …С тобой всё в порядке?

— Всё в порядке…

— А чего тогда так разговариваешь?

— А то не понимаешь! — съехидничала подружка.

Голос у неё моментально изменился. Стал напряжённым, даже злым.

— Не понимаю, — искренне удивилась Лиса. — Это же мне досталось вчера…

— Тебе-то — заслуженно, а мне за что?

— Тебе? Досталось? Ты это о чём?

— У своей мамы спроси, что она вчера моей маме наговорила! — выдала Инка.

— Когда?.. — растерялась Лиса.

— Когда?!.. Вчера!.. Пока нас не было! Звонила и угрожала, — и Инка передразнила препротивнейшим голоском: — «Если с моей дочечкой что-то случится!..» бе-бе-бе… «опять ваша Инна мою дочечку куда-то потащила»… бе-бе-бе… Я, да, тебя потащила?! Я?!!

Ошарашенная Лиса молчала. Инка же, почувствовав свою правоту, окончательно осмелела и перешла в наступление.

— Сейчас же звони своей маме на работу и сознавайся! Потом перезвонишь мне! А вечером пусть твоя мама позвонит моей маме и извинится!

— Инночка… — перепугалась Лиса. — Только не выдавай меня, Инночка… Не надо! Ну пожалуйста!

— А чего это я одна должна страдать? — надулась подруга, но тут же к злости в её голосе добавились нотки отчаяния. — Вот скажи мне, скажи — чем ты лучше? Почему мою семью можно оскорблять, а твою — нельзя? Другие пусть в болоте потонут, а ты хочешь чистенькой остаться?

Лиса осознавала, что Инка права. Подруга вправе обижаться, мало того — теперь она может поступить с ней как угодно. И, раз это так, то за Инкой не заржавеет. По-справедливости, надо бы с ней согласиться и принять всё, что за этим последует. Но… как же тогда её жизнь? Жизнь, с таким трудом налаженная и, наконец-то, устоявшаяся? Теперь в любой момент всё может полететь кувырком. Но хуже всего то, что будет невыносимо стыдно перед всем миром! Стыдно перед Инкой, перед её родителями, незаслуженно получившими обидные упрёки. Стыдно!!! А, главное, ничего не подозревающую маму ждёт новое потрясение!

Лиса на секунду представила, что по поводу случившегося скажет мама и какие она сделает выводы…

Нет! Лучше умереть!!!

— Инночка, я понимаю, это я впутала тебя в ту историю… И туда ты поехала, потому что я тебя попросила. Но прошу тебя, не заставляй меня это делать…

Она ещё долго каялась, ругала и корила себя, ощущая по дыханию подруги: та довольна. И не просто довольна, а наслаждается ситуацией, доказавшей — она лучше: «Попрыгай теперь, голубушка, на раскаленной сковороде! Твоя очередь!!!»

Наконец Лиса выдохлась. Инка, убедившись, что больше ничего полезного не услышит, снова безжалостно потребовала:

— Звони маме! Иначе, я сама ей позвоню! — и, не дожидаясь ответа, бросила трубку.

Страх парализовал.

Лиса и в самом деле позвонила маме, но ничего путного сказать не смогла. Мямлила, путалась и, в конце концов, умолкла на полуслове. Только обеспокоила.

— Что-то случилось, доченька? У тебя такой голос…

— Не…ни…ничего…я просто так позвонила…

— Хорошо… — задумчиво вздохнула мама и, кладя трубку, ещё раз вздохнув, попросила: — Будь умницей!

Едва разговор закончился, как раздался очередной звонок. Потом ещё. В трубке опять кто-то напряжённо слушал её голос. Послушает с минуту, и отключится. И раз, и второй, и третий пронзительно звенел телефон. Лиса каждый раз вздрагивала, с опаской поднимала трубку и, услышав в ней всё ту же тишину, раздражённо опускала трубку на рычаги. Кто-то умело и расчётливо трепал нервы.

«Инка! Больше некому… На измор берёт! — решила Лиса. — Вот тоже тварь!!!»

— Ну, что ты молчишь? Я же знаю, что это ты ! — в отчаянии выкрикнула она, подняв трубку в очередной раз.

— Как вы можете знать, что это я? — отозвался совершенно незнакомый мужской голос.

Впрочем, почему «незнакомый»? Лиса его сразу узнала. Точнее — угадала и тут же прислонилась к стене, чтобы не упасть от радости. Но ноги, предатели такие, всё же отказали и Лиса медленно съехала по крашенной масляной краской бетонной стене. Когда она оказалась на полу, телефонный провод натянулся до предела, и это её немного отрезвило.

Усевшись поудобнее, Лиса закрыла глаза и замерла, закусив губу. Она слушала звучавший в трубке долгожданный голос, впитывала его, наслаждалась им, и даже в нужных местах что-то отвечала, но тут же забывала — что именно. Ей не верилось, никак не верилось, что такое возможно!

«Как он её нашёл? Как?!!»

— А откуда вы узнали мой номер? — наконец выдавила она мучивший её вопрос.

— Даже не спрашивайте!.. Сам себе поражаюсь! — обрадовался её вопросу голос. — Оказалось, что я — хитрый! Но, если честно, когда забирал свои документы, увидел ваши. Они у хирурга на столе лежали. А там всё: и имя, и фамилия, и номер телефона. Я даже домашний адрес с одного взгляда запомнил! Как на фотоплёнке всё в памяти отпечаталось! — и собеседник Лисы довольно рассмеялся. — Кстати, а можно на «ты»?

— Можно! — ответно обрадовалась Лиса и, не удержавшись, призналась. — А мы с подружкой вчера в больницу ездили…

— В больницу?.. Зачем?

— К вам.

— С подружкой? Ко мне?.. Зачем с подружкой? — опешил собеседник.

— Книжку вам привезли. Но вас уже не было…

— Тебя.

— Тебя…

— Тебя не было.

— Тебя… не было…

— Так точно! Меня там уже не было! — продолжал радоваться собеседник. Впрочем, радовался он недолго: — Извини, больше не могу говорить… А, можно… Можно, я буду иногда звонить?

— Можно! — поспешно согласилась Лиса.

Её голос прозвучал совершенно счастливо. И потом, нескончаемое множество раз перебирая в памяти каждое произнесённое Сашей слово, взвешивая его интонации и возможный скрытый смысл, с которыми они, эти слова, произносились, она чувствовала себя совершенно счастливой.

В состоявшемся разговоре Лису смущало только одно — она совершенно не помнила своих ответов. Ни единого словечка!

Разве можно быть такой забывчивой?

Но всё равно, теперь всё, абсолютно всё в её жизни изменится. Уже изменилось! Больше не нужно хранить то ли надуманные, то ли и в самом деле имеющие место быть тайны. Теперь всё будет по-другому!

Лису сразу же перестала пугать Инка с её дурацкими требованиями и обвинениями.

И в самом деле — кто она такая, чтобы её бояться?

Всплеск праздничных эмоций Лису расслабил, и на очередной звонок она ответила эмоциональнее положенного, не успев приглушить звучащего в голосе счастья.

Инка с первых же слов почувствовала непонятное несоответствие сложившейся ситуации и тембра голоса своей собеседницы. А, почувствовав, тут же сменила назидательный тон на настороженный. Точнее, на настороженно-любопытствующий.

— Ну, что, позвонила? — строго поинтересовалась она.

— У меня не получилось… — виновато призналась Лиса.

— …У тебя было занято, и я решила, что…

Что там решила подруга, Лисе теперь было всё равно. Чувства рвалась наружу, и она решила поделиться с подругой своей нечаянной радостью…

— Ин, представляешь, он мне позвонил! — неожиданно для себя самой похвасталась она.

— Кто?!.. Саша? — сразу же поняла ситуацию подруга.

— Сам позвонил!.. Представляешь?!.. — восторженно подтвердила Лиса.

И тут же её словно холодом обдали.

— Ну конечно!.. Он ей позвонил, и она сразу же растаяла! Разве приличные девушки так себя ведут?.. Не ведут!.. Эх, ты!.. Знаешь, как надо?

— Как?.. — растерянно поинтересовалась Лиса, и где-то внутри родилась недоумённая обида: «За что? Что я тебе сделала?.. Никогда и никому больше ничего не скажу!»

Тем не менее, горький осадок от разговора с подругой не смог заглушить переполнявшей её радости, потушить искрящихся глаз, омрачить охватившего восторженного состояния.

Вернувшаяся с работы мама сразу же обо всём догадалась.

– Он звонил? — мягко уточнила она и понимающе улыбнулась.

Лиса кивнула и всхлипнула, чувствуя, что вот-вот расплачется от внезапного прилива нежности и ещё чего-то, чему не знает названия. Мама, почувствовав её состояние, шагнула вперёд, и они порывисто обнялись…

С этого дня Лиса лишилась сна. Да и бывает ли при таком смятении чувств спокойный сон? Одна лишь видимость его. Теперь каждое прожитое мгновение она наслаждалась наступившим ощущением полноты и осмысленности собственной жизни, радовалась терпкому вкусу прорастающей в сердце любви.

Ей казалось, что в целом мире нет никого счастливее её — влюблённой Лисы.

Март 1988 года. Сорванное свидание

Злой ветер безжалостно трепал кроны зябко шелестящих деревьев. Лиса шла, ослеплённая слезами, вовсю жалела себя и никак, никак не могла успокоиться, смириться с произошедшим, принять его. Ей хотелось повернуть время вспять, но раз это невозможно, то оставалось просто исчезнуть, или сделаться как можно незаметней, забиться в какой-нибудь тёмный, всеми забытый угол. Подальше от тех, кто непременно станет сочувствовать или злорадствовать.

Кончилось всё худо. Очень худо. Она опоздала на первое в своей жизни свидание.

На целых полтора часа. Так получилось…

День начался хорошо и радостно… Саше дали увольнительную, и он тут же позвонил, предложил увидеться. Лиса долго не соглашалась, стеснялась, не представляя, как это будет выглядеть, куда она с ним пойдёт и вообще… Всё было так волнительно и почему-то очень страшно. Лису пугало уже само слово — «свидание». Оно казалось ей очень обязывающим и таинственно-опасным. В сочетании с ним почему-то всплывало другое слово, ввергающее в трепет и панику, — «последствия». Лиса не представляла, какие могут быть последствия от самого настоящего свидания, и это, пожалуй, было самым ужасным. Было страшно, но она позволила себя уговорить. А как не позволить, если только об этом и мечтала? С самого утра она то и дело чутко замирала, ощущая, как тревожно колотится сердце. Вместе с тем, в ней бурлила какая-то шальная, пьянящая и придающая силы энергия. Теперь она шутя справлялась со всем, что ещё вчера вызвало бы многочисленные вопросы и долгие неуверенные размышления.

«Ты сошла с ума, Лиса!» — то и дело повторяла она себе и счастливо вздыхала: случаются же в жизни мгновения, которые так сладко сводят с ума и ввергают человека в непонятную посторонним эйфорию!..

Нет, всё-таки есть что-то там — в небесах! Нечто, соединяющее души. Непременно есть!!!

Другие мысли, те, которые не о свидании, приходили необычно тихо и бесследно ускользали. Живущая внутри тайна тревожила и волновала воображение. Даже зеркало, отразив суматошную ревизию нарядов, кокетливо отметило её несомненную, хотя и совершенно внезапно наступившую неотразимость. Ещё бы — когда так волнительно сверкают счастливые глаза, когда такой яркий румянец на щеках!

Но никогда и ничего просто так не даётся…

До выхода из дома оставалось несколько минут, но тут в дверь настойчиво и как-то незнакомо постучали. «Кто это может быть? — заволновалась Лиса и, взглянув в глазок, досадливо поморщилась: — Инка! Как не вовремя!»

Приход подруги удивил. После поездки в больницу и неприятных телефонных разговоров, они прекратили всякое общение. Что-то друг о дружке узнавали нечаянно, через третьи лица. Лиса знала, что у Инки женился брат, но, вразрез с местными обычаями, свадьбу сыграли скромную, в кругу семьи, потому как невеста вот-вот должна была родить. Знала Лиса и о том, что Инка, после появления на свет племянницы, перешла в новый статус — стала тётей.

С ума сойти — Инка, и вдруг тётя!

Услышав за дверью осторожные шаги, Инка нетерпеливо и требовательно затараторила:

— Открывай! Скорее открывай!

Едва щёлкнул дверной замок, как подруга нетерпеливо рванула входную дверь и стремительно ворвалась в квартиру, налетев на не успевшую посторониться Лису. Чуть с ног не сбила. Лиса обескуражено попятилась.

Прийти в себя Инка не дала.

— Кто дома есть? — спросила она напористо.

— Никого…

— Это хорошо! Быстро ставь чайник! К тебе сейчас придут чай пить!

— Кто придёт?! Что ты вообще говоришь? — на лице проявилось ошеломлённое изумление, свидетельствующее о полном непонимании происходящего.

— Так, значит?! А куда это ты, кстати, так вырядилась? — подозрительно взглянула Инка и, ухватив подругу за руку, потянула её на свет, к оконному проёму. — Ни фига себе! Куда собралась?

— Никуда, — не призналась Лиса.

Инка недоверчиво фыркнула, но, отдёрнув тюль и выглянув в окно, тут же забыла о странно нарядной подруге. Теперь её занимало другое:

— Вот они, смотри…

Лиса послушно посмотрела в окно.

Внизу, возле подъезда, стояли, что-то весело обсуждая, два рослых парня.

— Кто это? — любопытствуя, поинтересовалась Лиса.

Инка пронзительно уставилась на неё.

— Ты что, совсем ничего не соображаешь?.. Впрочем, ладно!.. Я тебя выручала?.. Выручала! Теперь — твоя очередь! Сейчас я за ними спущусь, и мы придём пить чай!

— Но… я ухожу…

— Никуда ты уже не уходишь! Куда собралась? В гости? На свидание? Неужели, на свидание?

— Я ухожу, Инна!

Подружка схватила Лису за плечи и уставилась на неё чёрными немигающими глазами. Прямо в зрачки. Взгляд у неё был почти гипнотический.

— Пойми, у меня дома папа, и я не могу их к себе позвать… — она смотрела не отрываясь, напряжённо и настойчиво… Словно внушая: «Не подведи! Только не подведи! Разреши им подняться… Разреши!!!»

— Да кто они вообще такие?.. А соседи?.. Что соседи скажут? И ты, к примеру, не думаешь, что сейчас мой папа придёт?! Или мама?

— Да не будут тебя ругать!.. Я не знаю что ли?.. Ну?.. Я иду, да? Между прочим, именно из-за тебя мальчики там у всех на виду стоят! Давно уже поднялись бы, и никто бы их не увидел. Не сомневайся — мы недолго. Только чай быстро дай, и мы уйдем.

Инкино предложение смущало и нервировало, но спорить с подругой — только время зря тратить. Лиса тревожно взглянула на часы, прикинула…

— Ладно, но хоть скажи — кто они?

Инка оживилась.

— Светлый — мой.

— Как твой? — оторопела Лиса.

— Ну… это… — смутилась Инка. — У меня брат недавно женился… А это — Ромка. Его жены младший брат. Правда, у него уже есть девушка… Но такая противная! Вредина, одним словом! Ты бы её видела!.. Ну, а тёмненький — даже не знаю. Может, он тебе понравится?.. Это Ильгар, его друг.

Лиса не стала объяснять подруге, что ей уже не может кто-то понравиться. Не Инкиного ума это дело! Да и как ей может понравиться человек с таким нерусским именем? Лиса недовольно скривила губы.

— Ну что ты! — угадала ход её мыслей Инка. — Ты даже не знаешь, какой он хороший! — и привела последний аргумент. — У него мама русская!

— …мама русская… — эхом повторила Лиса. И спохватилась. — А где ты их нашла?

— Э-э-э, — легкомысленно махнула рукой Инка. — Потом, да, расскажу. Чайник ставь! — бросила она повелительно и, хлопнув дверью, слетела по лестнице.

Лиса ещё раз взглянула на часы и решила, что на своё первое свидание поедет на автобусе, а не пойдёт пешком, как планировала. И обязательно успеет! Посвящать Инку в личное она больше не собиралась.

Чайник, как назло, оказался ледяным. Пока вскипит, пока нежданные гости чаёвничать будут… Одна радость — свежая заварка в кокетливо-пёстром заварном чайничке так и стояла нетронутой с самого утра. С тех самых пор, как её заварила уходившая на работу мама. Нетронутой… Это хорошо, что нетронутой. Лиса и сейчас не собиралась гонять чаи с непрошенными гостями. И в самом деле — какой дурак чаёвничает в день своего первого свидания? А вдруг в самый неподходящий момент куда захочется? Стыда не оберёшься!

* * *

В квартиру ввалилась шумно галдящая компания. Лиса никогда ещё не видела подругу в таком взвинченном состоянии. Та ревниво ловила взгляд высокого, совершенно некрасивого и явно косолапящего парня, ловила каждое его слово, каждую улыбку, старалась нечаянно прикоснуться… Нет, точно — Инка по уши влюбилась! Даже удивительно, что её могло привлечь в таком человеке? В человеке, который, как шут, то и дело картинно хватался за голову, до неприличия широко разводил руками и, казалось, ни на чём не мог остановить взгляда?

А вот парень с нерусским именем, но русской мамой, вызвал неожиданную симпатию. Густая шапка чёрных волос, синие глаза, безупречная белоснежная кожа лица. И весь он какой-то такой… с подкупающими манерами. Сразу бросилось в глаза, что они с ним внешне похожи друг на друга. Словно брат и сестра. Только у него чёрные волосы, а у неё — рыжие. Лиса даже поймала себя на подленькой мысли, что если бы не её влюбленность, то… Короче, парень ей понравился — и, если бы не Саша, то понравился бы очень . Но она тут же осекла себя и оборвала невольные предательско-преступные мысли.

«Не расслабляйся!» — приказала она себе.

— Это Лиса!!! — представила её Инка.

«Не расслабляйся!» — мысленно повторила Лиса и, смущённо кивнув, порозовела.

Во время знакомства именно Ильгар задал вопрос по поводу её странного то ли прозвища, то ли имени. «Надо же! Обратил внимание!» — удовлетворённо отметила Лиса.

— Так меня называют только близкие люди, — смутилась она ещё больше и, спрятав довольную улыбку, отвернулась. А затем, крепко прижав локти к бокам, метнулась на кухню.

— Вам помочь? — крикнул вдогонку Ильгар и обезоруживающе улыбнулся растерянно оглянувшейся Лисе. Приятно так улыбнулся.

— Я сама… — окончательно растерялась та.

Ильгар на кухню не пошёл, проявил не свойственную националам послушность. Но вслед за Лисой туда влетела Инка.

— Ну, как он тебе? Понравился?

— …Симпатичный…

— А я что говорила?! Ладно, готовь тут, а я к ним пойду! Мама говорит, что мужикам нельзя давать передышки. Ни на секунду. А то более расторопные девицы уведут!

В комнате пели. Что удивительно — пели романсы.

Вернувшаяся к гостям Лиса изумлённо приподняла бровь, а Инка, подойдя к ней и наклонившись к самому уху, шепотом, но важно и самодовольно уточнила, словно подруга сама, без её подсказки, ничего не видела, не слышала и не осознавала:

— Это Рома поёт!.. Нравится?

— Ничего себе!.. — также шепотом отозвалась Лиса.

— Это что! Знала бы ты, какой он пластичный!.. И… он научил меня на голове стоять! Вот!

— Как это… «научил»? Где?!

— Ну… — замялась подружка, — Он, иногда, заходит ко мне… — и, не удержавшись, похвасталась: — Мы даже целуемся!..

— Что?.. — потрясённая Лиса вытаращила глаза и невольно зажала рот ладошкой. — Целуетесь?!!

— …Целуемся, — виновато подтвердила Инка, но глаза у неё были вовсе не виноватые, а хитрые — мечтательно-мерцающие, с завораживающими акварельными переливами, словно залитые мёдом звёзды.

Чёрная пластинка кружится и монотонно покачивается. Из-за её гипнотического покачивания и вызванного им оцепенения, Лисе никак не хватает смелости спросить — кто из гостей включил проигрыватель без разрешения? Впрочем, ей заранее ясно, что «оскорблённая» Инка тут же возмутится. И даже известно, что она при этом скажет: «Тебе что, жалко, да?»

Не жалко. Конечно же, не жалко! Но всё же… Вон, у Инки, себя так вольготно не поведёшь! Она же первая не позволит! А тут, получается, всё можно! Но гости, даже если они непрошенные — дело святое. Для них — всё самое лучшее. И Лиса, не колеблясь, достала из серванта предмет нешуточной семейной гордости — красивые чайные чашки. Лёгкие, широкие, с изящными ручками и неброским, но приятным рисунком на крутых боках. Фарфор тонкий, почти как яичная скорлупа. Достала и расставила на столе.

Шесть чашек, и каждая — на красивом тоненьком блюдечке.

— Зачем шесть чашек? — иронично сощурилась Инка.

— Ну… — растерялась Лиса, — сколько есть… — и, виновато пожав плечами, попросила: — Ин, поставь, пожалуйста, лишние на место. Что-то я и в самом деле перестаралась… — и снова тревожно взглянула на часы.

Время стремительно уходило.

На кухне всё было без изменений.

Вода в чайнике едва прогрелась. Стыдно наливать толком не закипевшее, но, когда торопишься, и такая сойдёт! «Хорошо хоть, заварка в заварном чайнике свежая», — ещё раз мысленно отметила Лиса.

Ильгар сделал осторожный глоток, недоумённо заглянул в чашку с мутноватым полухолодным чаем и, после секундной паузы, восторженно заявил:

— О-о-о-о! Потрясающе! Я как раз такой и люблю!

Инка же, переглянувшись с Ромкой, чутко уловила сомнение во взгляде своего кавалера и словно с цепи сорвалась.

— Бурдой поишь? — налетела она на подругу. — Ты что? Гостей принимать не умеешь?

— …Я спешу! — покраснела Лиса.

У неё никогда не получалось скрыть испытываемую неловкость, быть невозмутимой. Да и гостям, таким радостным, ни за что не понять её тревоги. Но потом… Потом Ильгар сказал что-то очень смешное, потом ещё и ещё… и, так без остановки.

Обстановка разрядилась.

Новые знакомые ошеломили и заразили своим весельем, заворожили. Отсмеявшись, Лиса в изнеможении откинулась на спинку дивана, машинально посмотрела на часы и опешила. Она пропустила свидание! В момент, как будто её и не было, с губ слетела улыбка. Саша уже больше часа ждёт её… О нём невозможно было забыть! Невозможно! Но она — забыла ! Помутнение рассудка, не иначе…

Лиса замельтешила, заволновалась, принялась метаться по квартире, хватаясь за всё подряд и суетливо наводя порядок. Потом выскочила в коридор и начала судорожно одеваться для выхода на улицу.

Гости ничего не понимали.

— Мне уже давно надо было уходить! — в отчаянии кричала Лиса. — Давно! Это всё вы! Это всё из-за вас! Всё из-за тебя, Инна!

В глазах подруги зажглась и тут же погасла довольная искорка. Инка опять была невозмутима.

— Ну, раз нас выгоняют, пойдемте, мальчики… — вздохнула она и, горестно поджав губы, принялась медленно, очень медленно собрать свои вещи.

Ключ уже давно торчал в наружном замке, а Лиса стояла у открытой нараспашку входной двери, нервничала и хмурила брови. Как только все вышли, она тут же хлопнула дверью и помчалась вниз.

Впереди всех!

— Может, мы тебя проводим? — послышалось сверху.

— Нет!!!

— Она ненормальная что ли? — спросил кто-то из парней.

— А ты что, сам не видишь? — ответила вопросом на вопрос Инка.

Боль не видна. Она осязаема. И, словно тугая шёлковая удавка, душат слёзы. «Сашечка, миленький Сашечка, дождись меня!.. Только дождись!»

…

Никого…

Сколько она так простояла? Пожалуй, целую вечность.

Смеркалось. Нудно шумело в голове, взгляд туманили подступающие слёзы. Лису охватило тупое всепоглощающее безразличие. Хотелось лечь на ближайший газон и, проплакавшись на его изумрудной зелени, перестать дышать.

Безразличие — это когда тебе всё равно, что вокруг происходит. Хоть потоп.

Лиса вздохнула, окинула взглядом растворяющиеся в сумерках силуэты многоэтажек, и нехотя побрела домой, но вдруг вспомнила, что там, дома, остались следы недавнего чаепития. Охваченная тревожными предчувствиями, она ускорила шаг, потом побежала. Всё быстрее и быстрее.

«Не успеваю!. Не успеваю!!!» — стучало в висках.

В ответ на красноречивый взгляд папы, заставшего её за мытьём посуды, она залилась краской и, запинаясь, пояснила:

— У меня были гости… — и потупилась.

Больше сказать было нечего.

Папа только вздохнул. Расстроено покачивая головой, он некоторое время наблюдал за ней, а затем взял под локоть и повёл в свою комнату, и там, так же молча, показал на раздавленное на полу чайное блюдечко и лежащее рядом с ним бра. Как и когда они там оказались, Лиса понятия не имела, но поспешно наклонилась за отчего-то уцелевшим бра и пыталась вернуть его на стену.

Безрезультатно. Ввёрнутый в стену шуруп был вырван «с мясом».

Отчаявшись, Лиса эмоционально пристроила непослушное бра и осколки блюдца и на отцовский диван и, избегая встречаться с папой взглядом, словно нашкодивший кот удрала к себе.

Чувствовала она себя отвратительно.

* * *

Саша больше не позвонил.

Ну, а печаль безутешная… Куда же без неё?

Это такая тихая часть нас самих.

Глава 10

Коварный план

Азербайджанская ССР, г. Баку. Март 1988 года, суббота, квартира Ходжаевых

— Он тебе нравится?

В ответ — потупленный взгляд и молчание.

— Нравится?.. — не унималась подруга.

— Да…

— Очень?

— Очень…

— Зачем тогда его отдаёшь? Кто она такая, чтобы получить всё и сразу? Чтобы получить твоё?

— Понимаешь, у нас не принято, чтобы женщина решала… Если позовёт, ни секунды не буду раздумывать! Позовёт — в пропасть за ним прыгну! Но… Он на меня даже не смотрит. Я для него никто — маленькая девочка. Он меня в упор не видит!

— Дура ты, Анаидка! — вздохнув, подытожила Юлька. — Дура и есть! Битый час с тобой бьёмся, и всё без толку!

— И в самом деле, Анаида, за свою любовь надо бороться, — поддержала подругу Инка. — Если мужику оставить возможность выбора — он тут же убежит к другой!

Для семнадцатилетней девицы это было более чем продвинутое заявление. Неудивительно, что подруги изумлённо вытаращили глаза, но Инку это не смутило:

— Это мама так говорит! И, знаете, девочки, по-моему, она права!!! Несчастье — это пущенное на самотёк счастье!!!

Мысль была новая, и подруги замолчали, переваривая услышанное.

Первой опомнилась Юлька.

— Ты, Анаидка, главное, не сдавайся! — поддержала она подругу. — Кто там, говоришь, твоя соперница?.. Не знаешь?.. А брат у тебя на что?.. Друг он твоему кавалеру или кто?.. Пусть расспросит — на кого там его товарищ запал? Чем больше узнаешь, тем легче будет план составлять!

— Какой план?.. — округлила глаза Анаида.

— Коварный! — усмехнулась Инка. — Против соперниц другие планы не действуют!

— Почему?..

— Потому что все соперницы — существа коварные, а коварство можно победить только ответным коварством! Поняла?!

— Не совсем… — смутилась Анаида. — Папа говорит, что побеждать надо честно…

— Нет, Анаидка, ты точно дура… — снова вздохнула Юлька. — Когда это женщинам мужские рецепты подходили? У мужиков своя жизнь, у нас — своя! Понятно?

— Не совсем…

— Что значит «не совсем»? Что тебе не ясно?

— Про «женские рецепты»… И вообще…

Юлька, поджав губы, сокрушенно покачала головой. Затем ещё раз вздохнула и, коротко взглянув на непонятливую подругу, решилась:

— Ты моего отца знаешь?

— Знаю… — растерялась Анаида.

Кто ж не знает Юлькиного отца? Та ещё фигура…

Говорили про него разное, но, чаще всего, про то, что он неисправимый бабник и «ходок». Значения последнего слова Анаида не знала, но подозревала, что это что-то очень неприличное, а про неприличное и говорить неприлично.

— И про то, что мы у него — вторая семья, тоже знаешь?..

— Знаю… — потупилась Анаида и покраснела.

— И как он на моей маме женился — слышала?

— Ну… Не совсем… — не призналась подруга, однако же слышавшая пару лет назад взрослый разговор про изнасилование и последовавшую за ним нежелательную беременность.

Юлькина мама, тогдашняя школьница, родила в результате этой истории нынешнюю школьницу — Юльку, а её папаша, чтобы не сесть в тюрьму, развёлся с первой женой и женился на беременной школьнице, теперь вошедшей в силу и державшей своего брутального супруга в ежовых рукавицах. Хотя, что ему те рукавицы? Его вздорного характера и дурацких привычек не смогли бы изменить ни испанские сапоги, ни даже прокрустово ложе.

Юлькин папашка был неисправим.

Дети, издалека заметив его кряжистую косолапящую фигуру, визжа от ужаса, разбегались, кто куда, и прятались. А он лишь смеялся и, изображая Бармалея, топал ногами и громко свистел, вставив в рот мизинцы.

Впрочем, детей этот Бармалей не трогал, но старшеклассницам от него доставалось, и частенько. Стоит зазеваться, как подкрадётся, оглушительно свистнет и, изловчившись, больно ущипнёт подпрыгнувшую от неожиданности жертву.

Щипался он так, что оставались долго не сходившие синяки.

Хулиган, короче!

И вот теперь Юлька спрашивает, знают ли они её отца и историю её, Юлькиного появления на свет?

Нашла что спросить!!!

— «Не совсем»… — передразнила Анаиду Юлька и, отметив, что и Инка застыла в ожидании, вытаращив изумлённые глаза и приоткрыв рот, самодовольно пояснила: — Ничего-то вы, подруги мои, не знаете!

— Чего это такого мы не знаем? — первой пришла в себя Инка.

— А ничего! Ничего не знаете! Вам что ни скажи, в то и верить будете! Хоть в Деда Мороза! Как дети!!!

— Так уж и ничего… — недоверчиво буркнула Инка.

Анаида, в отличие от Инки, в рассказ, последовавший за странным Юлькиным заявлением, не вмешивалась. Слушала, замерев как мышка. И в невероятную до оторопи историю поверила сразу и безоговорочно.

Такое не выдумаешь.

Оказывается, Юльку вынашивали не девять месяцев, а, если верить официальным бумагам, — одиннадцать с половиной! Такого, конечно же, не могло быть. И не было. Дело в том, что Юлькина мамаша свою беременность придумала. И сделала она это затем, чтобы женить на себе Юлькиного отца.

Тот, по своей дурацкой привычке, однажды её ущипнул, а она, вместо того, чтобы заорать, как резаная, и залиться слезами, пригласила обидчика в гости. На чашечку чая. А там — не столько поила чаем, сколько дразнила и соблазняла. Пока всё не случилось.

Через два с половиной месяца она уже была законной женой чуть не севшего в тюрьму великовозрастного балбеса. И в первую же брачную ночь очень постаралась забеременеть уже по-настоящему. Перепуганные неожиданными событиями родители её браку не препятствовали, утешившись тем, что молодой заведующий продовольственными складами — партия, как ни крути, неплохая. Не хуже других.

И вот теперь перед ошеломлёнными подружками сидел вполне симпатичный результат многоходовой интриги Юлькиной мамашки и спокойно о ней, этой интриге, рассказывал. Причём, возраст результата на текущий момент совпадал с возрастом молоденькой интриганки, когда-то устроившей только что озвученную аферу.

Сюрр! Полнейший сюрр!!!

Подруги оторопели.

Юлька же откровенно наслаждалась произведённым эффектом.

— Короче, Анаидка, если бы не сообразительность моей мамы, я бы сейчас рядом с вами не сидела! Теперь поняла, как надо действовать?

— Я так не смогу… — перепугалась Анаида. — Так нечестно…

— Нечестно — это когда твоё уходит в чужие руки! — не согласилась Инка. — Ты его первая присмотрела?.. Первая!.. Значит, он твой! Из этого и действуй!

— Но он у нас так редко бывает…

— Снова здорово! А брат у тебя на что? Он его друг?.. Так?..

— Так…

— Вот и спроси у него — почему Саша редко у вас бывает? Намекни, что у тебя к нему интерес! Ты же ему в таких делах помогаешь?.. Пусть и он тебе поможет! По-братски. Но до этого надо разобраться с соперницей… Он давно с ней познакомился?

— Не знаю… Несколько месяцев назад, когда в больнице лежал. Ему аппендицит вырезали…

— Она в больнице работает? — уточнила Инка.

— Нет, что ты. Она там сама лежала. Теперь вот перезваниваются…

— А встречаются они часто? — встряла Юлька.

— Армен говорил, что после выписки пока ещё не встречались… Только по телефону разговоры разговаривают…

— Постойте, девочки… А это не наша Лиса?.. А что? — всё сходится! Ей тоже недавно аппендицит вырезали. И она там с каким-то курсантом познакомилась. И, что характерно, он ей недавно позвонил. Раздобыл где-то номер телефона и позвонил. Она сама хвасталась.

— Неужели она? — изумилась Юлька. — Правильно мама говорит: Баку — это большая деревня!!!

— Знаете, девочки, похоже, у меня есть план… — сверкнула глазами Инка. — Если это и в самом деле Лиса, то я её с Ильгаром познакомлю. Это моего Ромки друг. Такой красавчик — она ни за что не устоит! Всё будет хорошо! Выше нос, Анаидка!

— Всё равно, как-то это того… — уже сдаваясь, вздохнула Анаида и усомнилась. — А вдруг не сработает?

— А не сработает — ещё что-нибудь придумаем! — поддержала подругу Юлька и, пожав плечами, снисходительно скривившись, пояснила: — На худой конец, познакомишь её с твоим братом! Армен русских любит! Чем ей плохо? Всё по-честному! Вместо одного парня — целых два получит! На выбор! — и рассмеялась. — Хошь тебе пирожное, хошь тебе мороженое, хошь тебе Армен, а хошь тебе — Ильгар!

— А если это не она?..

— Шанс есть… Но… Ты это через Армена выясни. Или, когда Саша у вас в гостях будет, — «случайно» покажи ему её фотографию. А сама посмотри — как отреагирует.

— Всё равно… Как-то всё это нечестно…

— Ну, и дура! — подытожила разговор Юлька. — Если всё время по-честному поступать — вымрем!!!

— Принципиальная, да? — поддержала подругу Инка. — С такими принципами своё счастье не поймаешь!

— А разве его надо ловить? — попыталась возразить Анаида. — Я думала — оно само приходит…

— Ага. Придёт и постучится. А дверь откроешь — бухнется на колени и ну упрашивать, чтобы не прогоняла!!!.. Ду-у-ура!

Азербайджанская ССР, г. Баку. 1988 год, апрель. Квартира Ходжаевых

Саша сидел на диване, вежливо рассматривая старые семейные фотографии с иссохшими, изломанными краями, безошибочно угадывая своего приятеля, как на портретных, так и на общих снимках. Впрочем, фирменный нос Армена и его характерный немного взъерошенный, но одновременно дерзко-вызывающий взгляд было бы трудно не узнать.

Затем пошли фотографии сестры. Детские, школьные…

И… словно гром среди ясного неба: с одной из карточек улыбнулась девчонка, которая приглянулась ему в больнице и позднее не пришла на свидание…

Наташа…

Эх, судьба человеческая… И почему ты такая запутанная и непредсказуемая? Никогда не угадаешь — где и с кем встретишься… И что из этого получится — нипочём заранее не узнать.

— Кто это? — спросил он ошалело.

Армен заинтересовался, но, взглянув на фотографию, неприязненно сморщился.

— Э-э-э, откуда эздес это?.. — он вырвал снимок из Сашиных рук и гортанно выкрикнул: — Анаида, что эздес делает этот карточка?

Акцент у его друга появлялся только в минуты крайнего волнения.

«Волнуется, значит…» — отметил Саша и насторожился.

Только откуда у Армена такая реакция на его недавнюю знакомую?

На Наташу…

В комнате тихой тенью появилась стеснительная сестрёнка, молча взяла снимок и вышла. Но Армен уже вышел из себя. Эмоции распирали его, и он, раздражённо кривясь и сверкая глазами, экспрессивно продолжил:

— Это они у себя в школе чудят! Анкеты какие-то пишут! Фотографируются на память! Эта, на фото, с моей сестрой учится. Она у них новенькая была. Сестра присмотрелась, мне посоветовала подружиться. Я, как человек, на свидание позвал, встречаться предложил. Честно открылся, а она мне прямо в лицо посмеялась, повернулась и ушла. Потом, сколько ни звал, ни разу не пришла. Злая, э-э-ээ!.. Анаида, порви, да, карточку! Иди сюда! Прямо на наших глазах порви, да!

Появилась Анаида. Тонкие подрагивающие пальцы тут же послушно исполнили приказание. У Саши невольно дёрнулась щека. Обычно живой и общительный, он словно погас, всё оставшееся время был скованным и напряжённым и, против обыкновения, молчал.

Девочка чутко уловила произошедшую с гостем перемену и, когда брат, отойдя к телевизору, отвлёкся, присела рядом и тихо, вполголоса, спросила:

— Саша, вы её знаете?..

— Знаю, — признался Саша и посмотрел на неё долгим, до оторопи странным взглядом. Таким странным, что спрашивать что-то ещё девочка не решилась. Мало ли…

Из-за ощущения неловкости, а, может, ещё почему, она принялась его успокаивать.

— Не расстраивайтесь вы из-за неё… Она… — Анаида запнулась, словно не могла решиться, стоит ли такое открывать, — Она всё время с кем-то встречается… — и замолкла, словно не веря в ею же произнесённое. Не веря в то, что именно она такое сказала.

Ситуацию спас вовремя вернувшийся от телевизора брат.

— Чёрт знает что показывают! Целых три канала, а смотреть нечего!!! — посетовал он и неприязненно посмотрел на сестру.

Судя по всему, у мальчишек намечался чисто мужской разговор. Участвовать в нём или остаться свидетельницей кавказская женщина не имеет права.

Анаида вскочила и, подхватив поднос с чайными приборами, поспешно вышла. Саша проводил девушку задумчивым взглядом. Блюдца и пустые чашки с торчавшими из них чайными ложечками тренькали при каждом её шаге, словно протестуя против сказанного.

…Прощаясь, Саша, не стесняясь брата, тронул Анаиду за плечо и попросил:

— Принеси мне обрывки этой фотографии.

— Но…

— Принеси… — с нажимом повторил он.

Азербайджанская ССР, г. Баку. 1988 год, месяцем ранее, школа №… Ретроспектива

На переменке Анаида улучила момент и, состроив совершенно заговорщицкое выражение лица, отвела новую одноклассницу в сторонку.

— Слушай, а ты можешь прийти сегодня на аллейку в четыре часа?

— Могу, наверно… А зачем?

— Мне нужно будет тебе там что-то сказать…

— А здесь нельзя?.. Сказать?

— Здесь — нельзя!.. — серьёзность и важность ответа подчеркнул напряжённый немигающий взгляд. — Придёшь? — после этого вопроса взгляд подруги вдруг преобразился, стал каким-то скользящим, каким-то мимо.

— …Приду, раз это тебе так надо… — равнодушно пожала плечами Лиса. — «Тайны какие-то… Впрочем, это даже интересно!»

Всякие секреты и тайны для девичьей крови — вещь полезная. С ними как-то веселее. Появляется ощущение полноты жизни.

На одной из перемен, последовавших за состоявшимся разговором, Анаида встала и нарочито громко, наверняка только затем, чтобы все её услышали, заявила:

— …Знаете, а у нас в классе есть девочка, которая нравится одному очень хорошему человеку… Он всё время про неё у меня спрашивает… — и выразительно посмотрела в сторону Лисы.

Все посмотрели тоже.

Стало ещё интереснее: «…А, может, это ОН нашел её?.. Наконец-то нашёл!»

* * *

На пустой аллейке, спиной к ней, стоял одетый в форму парень.

Лиса вздрогнула и застыла на месте, но, когда тот обернулся, почувствовав направленный на него взгляд, не смогла удержать разочарованного выдоха.

«…Это всего лишь Армен… Брат Анаидки… Флейтист из училищного военного оркестра.

Какое разочарование…

Зачем, зачем я сюда пришла?..»

Уйти сразу ей показалось неудобным. Держась друг от друга на целомудренном расстоянии в полтора шага, они прошли по аллейке, затем спустились к трамвайным путям. Лиса ступила на один из рельсов, сделала шаг, другой и… заскользила — легко и плавно, старательно удерживая равновесие. Армен шагнул за ней и подал руку, попытался поддержать, но она, отрицательно качнув головой, отстранила её и, погрозив ему пальчиком, продолжила своё набирающее скорость скольжение. И улыбалась, постоянно улыбалась…

Разговор не клеился. Армен долго, путано и совсем неинтересно рассказывал какие-то совершенно несмешные и неинтересные истории, и Лиса, не выдержав неловкости, спросила его про оркестр, про флейту… Собеседник обрадовался и охотно переключился на привычную для него тему. Он перестал запинаться, начал размахивать руками и так и сыпал музыкальными терминами: марши и вальсы сменяли польки и мазурки, затем следовали увертюры, оперные арии и симфонии. Потом пошли имена дирижёров и композиторов: Берлиоз, Рессель, Шенберг, Голдмен, Суз, Дунаевский…

Лиса остановилась, встала обеими ногами поперёк трамвайной рельсины и, осторожно балансируя, уставилась на Армена. Всё время, пока тот говорил, она так и смотрела на него — с каменным выражением лица, холодно и без улыбки. Ей очень хотелось уйти, но она не знала, как это сделать. И ещё… она страшно волновалась, что их могут увидеть вместе!

— Ты что-то хотел, Армен?.. — в конце концов, перебила она его.

Тот явно не ожидал этого вопроса и того, что его могут прервать, когда не рассказано ещё и половины, и замолк, замер с изумлённо раскрытым ртом. А потом вдруг покраснел, окончательно смутившись, и выдал и вовсе неожиданное:

— Э-э-э-эээ… А можно, я э… тебя поцелую?

— Что?.. — Лиса внимательно посмотрела на его губы, мысленно представив — каково это целоваться с таким носом, и, неожиданно для себя, зашлась в истерическом, нервном приступе смеха.

Смеялась она долго. Неприятно и некрасиво, прекрасно понимая, что своим смехом унижает человека, но ничего не могла с собой поделать. Отсмеявшись, бросила короткое «Пока!» и прытко побежала домой. Опомнившись, Армен что-то закричал ей вслед, что-то гневное и обидное, но она лишь ускорила шаг и, в конце концов, побежала. Бежала и радовалась наступившему избавлению, смахивая на ходу обидные слёзы, подступившие уже после финала этой глупой и никчемной истории.

В школе, наткнувшись на злой взгляд непривычно молчаливой Анаиды, Лиса ответила ей таким же злым взглядом. И тоже молча.

Азербайджанская ССР, г. Баку. Конец апреля 1988 года, суббота, квартира Ходжаевых

— Эх, Анаидка… Мы тебе говорили, что ты дура?.. Говорили! И правильно говорили! — Юлька смотрела тяжело и пристально. Негодующе смотрела. — Ты Армена с ней познакомила?

— Познакомила…

— Они встречались?

— Встречались…

— Он про погоду с ней говорил?

— Говорил…

— И про музыку рассказывал?

— Рассказывал…

— А целоваться пробовал?

— Пробовал…

— И?!..

— И ничего не получилось…

— Почему?

— Она не захотела…

— Иди ты, какая недотрога!.. Может, он что-то не так делал?

— Не знаю…

— Он цветы ей подарил?

— Нет…

— Почему?

— Говорит, забыл…

— А в кино водил?

— Нет… Он заговорился и про билеты тоже забыл…

Юлька поперхнулась и вытаращила глаза:

— А голову свою он не забыл?.. Музыкантишка!.. Он что, прямо на набережной при всех полез к ней целоваться?.. Не мог до кинотеатра дотерпеть? В темноте, когда его носа не будет видно, у него были шансы, а так… Он у тебя не дурак?

— Так получилось… — виновато шмыгнула носом Анаида.

— А ты чего улыбаешься? Чего улыбаешься, спрашиваю? — Юлька, по-видимому устав отчитывать Анаиду, переключилась на Инку. — Ты обещала познакомить её с каким-то красавчиком? Обещала? Говорила, что есть у тебя такой на примете? Ильгар, да? Познакомила?

— Познакомила… — виновато вздохнула Инка. — Только…

— Что «только»?.. Они друг другу не понравились?

— Почему «не понравились»? Понравилась…

— И?!..

— И она сбежала… На свидание…

— И ты это допустила?

— А что я могла сделать?.. Дверь держать, что ли? Эта чумная в окно выпрыгнула бы! От неё чего угодно можно ждать!

— Значит, они всё таки встретились… Это плохо.

— Не встретились. Я вчера по телефону узнала… Она почти на два часа на свидание опоздала. И теперь он ей больше не звонит.

— Уже лучше… Тогда скажи Ильгару, пусть он ей позвонит. Немедленно! И пригласит куда-нибудь. В кино или в театр. Скажи ему, что она рассталась со своим парнем, и теперь самое время быть поактивнее. Пока она сама к Саше в училище не собралась.

— А если опять не получится? — обречённо вздохнула Анаида.

— Не получится это — ещё что-нибудь придумаем! Есть у меня один план…

— Какой план?..

— Коварный!!!

Азербайджанская ССР, г. Баку. Май 1988 года. Бакинское высшее общевойсковое командное училище имени Верховного Совета Азербайджанской ССР

Во вторник позвонила Юлька и предложила сходить на танцы в военное училище. Причём, сходить в ближайшие выходные, не откладывая это дело в долгий ящик. В субботу.

«В училище? — испугалась неожиданному совпадению Лиса. — В субботу…»

Ей позарез надо было в училище, и Юлькино предложение оказалось как нельзя кстати. Хотя и пугало. Она не имела ни малейшего понятия, ни как выглядит само училище, ни что там внутри него происходит. Идти туда, даже в компании, было страшно. Идти одной — страшно вдвойне! Дело в том, что на танцы в училище ходили только самые отчаянные. Как правило, это были девочки постарше — уже где-то работавшие или учившиеся. Пойти на танцы, ещё не закончив школу, было немыслимо. Про таких оторв говорили оглядываясь, округлив глаза и шёпотом.

Однако, несмотря на разговоры, отчаянные головы всё же находились. Лису уже несколько раз агитировали туда сходить, обещая, что никто и ничего не узнает, но она не решалась. Да и никогда бы не смогла решиться — даже если бы очень захотела. Там был Армен, и он мог решить, что она пришла из-за него. И вообще — как на такое можно решиться? Никак и никогда!!!

«В субботу!.. В училище!..» — сказала она себе и тут же согласилась.

Проговорив с подругой «для приличия» ещё с полчасика, они условились встретиться в субботу перед самым началом танцев у крыльца училищного КПП.

Главное было решено, но до субботы оставались ещё три долгих дня, которые надо было как-то прожить.

* * *

Суббота.

Кто-то, подошедший совершенно неслышно, коснулся её руки.

Прикосновение было настолько неожиданным, что Лиса вздрогнула.

— Вы на танцы, девушка? — поинтересовался молоденький курсант. На вид — почти её ровесник.

— Да, но… Я подружку жду… — смутилась Лиса.

— Давно ждёте?

— Давно… Хотя, не очень.

— Не пришла, значит?

— Пока нет… Даже не знаю, что там у неё случилось…

— А вы тогда не стойте — проходите на территорию! Там, если что, и встретитесь!

— Я не знаю куда идти… — виновато призналась Лиса. — Да и одной как-то…

— Понимаю… Хотите я вас провожу?..

— Проводите…

* * *

Духовой оркестр…

Знаете ли вы, какое это чудо — военный духовой оркестр? [5]

Два с половиной десятка разнокалиберных прапорщиков и сверхсрочников, потея и тараща глаза, надувают щёки. Со стороны кажется, что они валяют дурака.

Но результат!

Слышали бы вы этот результат!

Если закрыть глаза, кажется, что это играют не музыканты, а ангелы, и ты — в раю.

Над танцплощадкой плывёт нежнейший вальс, и нет в нём ни единой фальшивой нотки. Ни единой! У одних эта светлая и чуточку печальная мелодия рождает предчувствие пока ещё непонятного, но очень близкого счастья, у других — вызывает воспоминания об их молодости и почти позабытой романтике первых чувств.

Духовой оркестр — это волшебство, которое если и не объединяет поколения, то, по крайней мере, внушает веру в то, что такое объединение возможно. Его музыка способна придать любому празднику, любому, даже самому никчемному мероприятию ощущение торжественности и значительности.

— Это здесь! Проходите, не бойтесь!.. — улыбнулся её провожатый и, кивнув, убежал по своим делам.

Оставшись одна в просторном, отделанном искусственным гранитом фойе, Лиса взглянула на себя в огромное, в половину стены, зеркало. Удовлетворённая тем, как выглядит, осторожно подошла к огромной дубовой двери.

Музыка… Надо же — живая!!!

Да как хорошо играют!

Как она оказалась внутри, Лиса и сама не поняла. Музыка привела.

* * *

С древнейших времен музыка духовых оркестров — это музыка массовых праздников, музыка многолюдных шествий и многотысячных собраний. Трудно представить себе человека, в одиночестве слушающего, например, торжественный марш…

А вот вальс… Вальс можно и одному послушать.

Саша стоял чуть в стороне от танцующих пар. Их кружение завораживало его.

Он улыбался, хотя ему было немного грустно. Грусть была где-то глубоко внутри и вела себя прилично — не мешала улыбаться.

Ему вдруг пришло в голову, что на танцующих людей, как и на огонь, можно смотреть бесконечно. Что оба этих зрелища и завораживают, и успокаивают одновременно.

— Скучаешь? — кто-то, подошедший совершенно неслышно, со спины, тронул его за локоть.

— А, Армен! Привет, брат! — поздоровался Саша и, кивнув в сторону сцены, поинтересовался: — Сегодня не играешь?

— Я в увольнение иду, — улыбнулся Армен. — На два дня домой отпустили. С ночёвкой. Сегодня пусть прапора и сверчки [6] отдуваются.

— Жаль… — искренне пожалел Саша. — Мне нравится, когда ты солируешь!

Ему и в самом деле нравилось, как играет на флейте этот немного нескладный армянский мальчик. Услышав однажды его соло на дудуке, Саша и вовсе был покорён.

Познакомились они легко.

Саша подошёл выразить своё восхищение игрой молодого музыканта. Завязался разговор, в ходе которого обнаружилось удивительное совпадение интересов и вкусов. Армен мог часами говорить о музыке и музыкантах. Узнав друг друга поближе, мальчишки стали почти неразлучными. Саше, закончившему музыкальное училище в далёкой Прибалтике и в своё время игравшему в школьном оркестре, общение с новым другом доставляло немалое удовольствие.

Армен, как и Саша, служил в училище уже четвёртый год. Сначала — как воспитанник военного оркестра, а потом, после принятия присяги, — и срочную. Выбор судьбы военного музыканта не был для Армена окончательным — после службы он собирался поступать в Ленинградскую консерваторию. Имея за спиной четырёхгодичный трудовой стаж «по профилю», он небезосновательно рассчитывал попасть в квоту для таких, как он, молодых профессионалов.

Армен был талантливым мальчиком, и родители прочили ему красивую и лёгкую жизнь профессионального музыканта.

— До КПП меня проводишь? — поинтересовался Армен. — Там моя сестрёнка подъехала, — и улыбнулся. — Она, похоже, к тебе неровно дышит…

— Анаида?.. — растерялся Саша. — Нет. Не обижайся, Армен. Не провожу. Что-то я сегодня не в настроении…

— Тогда, как отпустят в увольнение, заходи! — пожал плечами Армен и засмеялся. — А если она тебя смущает, мы её в кино отправим! На детский сеанс!!!

— Хорошо! — улыбнулся Саша. — Так и сделаем! Приятных тебе выходных!

* * *

Сашу, стоявшего в стороне от всех и чему-то улыбавшегося, Лиса заметила не сразу. А заметив, тут же спряталась за спинами стайки что-то оживлённо обсуждавших девиц.

Девицы часто и громко смеялись и то и дело стреляли глазками в сторону не решавшихся их пригласить курсантов. На пристроившуюся рядышком Лису они никакого внимания не обратили. Стоит кто-то — и пусть себе стоит!

Саша изредка смотрел и в эту сторону зала, но, похоже, никого не замечал — был погружён в собственные мысли. Полчаса спустя, Лиса, наконец, придумала, что скажет и как извинится за пропущенное свидание, и решилась к нему подойти. Она глубоко вдохнула и, задержав дыхание как перед прыжком в воду, сделала первый шаг. Потом ещё и ещё.

Но… Непонятно откуда, словно чёртик из турецкой табакерки, рядом с Сашей возник оживлённо жестикулирующий Армен. Они поздоровались и принялись что-то неспешно обсуждать.

Придя в себя, Лиса обнаружила, что стоит соляным столбом среди танцующих пар.

Она смутилась и торопливо двинулась назад, в сторону выхода.

Как и на чём она добралась домой, Лиса не помнила.

Азербайджанская ССР, г. Баку. 1 июня 1988 года, квартира Ходжаевых

— Эх, Анаидка… Тебе же говорили, что ты — дура?.. Говорили!.. А ты никаких выводов так и не сделала! — Юлька смотрела осуждающе и раздражённо. — Почему в училище напортачила? Я говорила — купи цветы и отдай Армену? Причём, перед тем, как он вместе с Сашей из училища выйдет?.. Говорила?

— Да… Говорила…

— А ты что купила?

— Гвоздики…

— «Гвоздики…» — скривилась Юлька. — С гвоздиками только на кладбище ходить! Или к памятникам! Каменным! На свидание с девушкой покупают розы! Понятно?!

— Понятно…

— А куда он эти твои гвоздики дел? Почему ей не подарил?

— Он их сразу не взял, чтобы не позориться. Сказал, сначала за Сашей сходит… А когда они вышли из клуба, её уже не было…

— Как «не было»? — опешила Юлька. — Я её вам туда привела. И она должна была там стоять. На КПП. Пока Армен с цветами и с Сашей не выйдет. И пока Ильгар тоже с цветами не подойдёт. Куда она могла деться?

— Не знаю… Её на территорию какой-то курсант провёл… Я еле спрятаться успела. А потом она выскочила из клуба с квадратными глазами и, как ошпаренная, убежала.

— Куда убежала? — тупо поинтересовалась Юлька.

— Не знаю… Домой, наверное…

— Да, уж… Что-то нам не везёт… Что ни план, то провал… — и Юлька обернулась к Инке. — А куда твой Ильгар подевался? Почему его не было?

— Он отказался. Сказал, что у нас идиотские идеи, и что чужой выбор надо уважать…

— Сам идиот! — возмутилась Юлька. — Ну ничего… Так и быть, Анаидка, в последний раз тебе помогу! Есть у меня ещё один план… Последний… Дарю! В честь Дня защиты детей!!! Если и он не сработает, тогда не знаю…

— Вот что, подруги… — перебила её Анаида. — Я в ваших планах больше не участвую!

— Почему?.. — опешила Юлька.

— Потому, что они — нечестные!!! И потому, что мне надоело! Всё надоело! И вы, и планы ваши дурацкие! И это не я, это вы — дуры!.. — убедившись, что вытаращившие глаза Юлька с Инкой пребывают в ступоре и не возражают, Анаида тут же успокоилась, а, успокоившись, вспомнила об обязанностях хозяйки. — Чай пить будете, девочки?.. С пряниками…

Глава 11

Выпускной

Азербайджанская ССР, г. Баку. 25 июня 1988 года. Выпускной вечер

Вымотавшие душу экзамены остались позади. Целых девять непростых экзаменов.

Выдохнув с облегчением и смахнув нечаянную слезу, не замедлившую появиться по поводу предстоящего расставания, Лиса принялась готовиться к выпускному вечеру.

Нарядное платье и красивые туфельки приготовлены заранее, но опасения спугнуть приближающееся событие неосторожным словом не позволяли вести о нём громкие разговоры. Так, изредка. Туманным шепотком…

Осторожничали все, кроме Инки. Та каждый день обзванивала подруг и портила им настроение — плакалась, что ей ещё ничего не подготовили. И нарядного платья у неё нет, и обуви, которую в Баку не достать ни за какие коврижки! Благополучно экипированная Лиса чувствовала себя совершенно неловко. Надо заметить, что неловкость, помноженная на невнятный комплекс вины — отвратительнейшее состояние.

— Маешься? — понимающе поинтересовалась мама. — Ну, что тебе не так? Небось, опять Инка позвонила и выдала очередную гадость?

— Нет, — улыбнулась Лиса. — В этот раз не выдала. Просто жалуется, что к выпускному не подготовлена. И знаешь, мам, мне её жалко… Подруга всё-таки…

— Все беды от таких «подруг», — вздохнула мама, и взгляд её затуманился. — Иногда, злее близкой подруги, врага не бывает… У меня, в своё время, тоже такая «подруга» имелась… Надькой звали… Ох, и стерва была!.. Всё время смеялась над моим единственным приличным платьем. Мол, и старое оно уже, и чиненное, и на все праздники я только в нём… У Надьки-то нарядов хватало. Да и сама она яркая была и красивая — мужиками крутила так, что многие женщины ей простить не могли. Не столько мужиков, сколько наряды. Тогда к этому относились по-особенному. Народ после войны жил бедно — ничего приличного было не достать.

— Совсем-совсем? — осторожно уточнила Лиса и, вспомнив о своих нарядах, порозовела.

Ей стало стыдно за своё безмятежное благополучие.

— Почти, — ответила мама. — Голышом, конечно, не ходили, но таких, как я, с одним приличным платьем, хватало. Мужчинам было проще — они после армии по пять лет в военном ходили. Погоны снимут, и ходят… Чем не женихи?.. А у нас, у женщин, кому нечего «в люди» одеть, против таких, как Надька, — не было никаких шансов. Вот я и решила, когда оказия подвернулась, всю зарплату потратить на наимоднючие в то время капроновые чулки — светлые с чёрной пяткой!!! Дорогущие, но шик был великий! Купила, а вскорости мы собрались идти в город. Надька посмотрела на меня и сказала, чтобы я чулки сняла и постирала. Она где-то слышала про то, чтобы капрон долго носился, — его надо сначала простирнуть! Простирнули. Я хотела их мокрыми надеть, но Надька посоветовала подсушить по-быстрому над керосинкой! И сама взялась это сделать. Естественно, один чулок «случайно» упал в огонь!!! Вот я никуда и не пошла. Весь вечер проплакала…

* * *

Приближался выпускной…

Два дня однокашники Лисы, азартно соревнуясь с такими же выпускниками из параллельного класса, украшали свою половину актового зала. Как чуньки перемазались красками, испортили одежду, которую, разумеется, было жаль, но не до трагизма. Да и какой мог быть трагизм на фоне грядущих событий? В эти дни все — как никогда — много шутили, но ещё чаще смеялись беспричинно, просто от избытка хорошего настроения. Смеялись, хотя души щемила лёгкая, по-особенному светлая тоска.

— Мы расстаемся навсегда! Понимаете, ребята, навсегда… — тоскливо завёл кто-то окончательно истомившийся.

В сказанное никто не поверил, слишком дико оно прозвучало. «Провидцу» хором посоветовали заткнуться и даже пообещали поколотить. Тот благоразумно замолк и, на всякий случай, сделал вид, что он тут не при чём, но первый камушек уже был брошен, и всем как-то разом взгрустнулось.

— Мы будем встречаться! Будем!!! Правда, ребята? — преодолевая неловкость, послышалось сразу с нескольких сторон многоголосо подхваченное утверждение. А кто сказал, что утверждение не может быть сформулировано в виде не требующего ответа вопроса?

Ещё как может!

— Конечно, будем! — тут же откликнулись до того молчавшие. — А, если не получится часто, то каждый год, вечером, в первую субботу февраля, — чтобы все были как штык! Договорились?

Договорились. Многое ли нужно в этом романтичном возрасте и в свойственном ему состоянии души, чтобы безоговорочно и дружно поверить, что с этого дня всё будет хорошо, само собой устроится и произойдёт именно так, как это тебе хочется и видится?

В хорошее верится легко. Поверил, и успокоился.

Ближе к обеду в дверь вошёл отвечавший за оформление зала физик, и, сверяясь с длинным, отпечатанным на машинке списком, принялся внимательно осматривать сделанное. Выпускники, словно дети, стали настойчиво выклянчивать у него признание, что их половина украшена лучше. Правда, же — лучше? Но учитель улыбнулся и погрозил им пальцем. Явно приняв предложенную ему игру, он напустил на себя суровый и неприступный вид и безжалостно раскритиковал их работу. Больше всех досталось стенду с потешными фотографиями, который придумала и оформила Лиса. Она выслушала его ироничный разбор и взорвалась неуправляемой вспышкой эмоций, выразившейся в бросании кистей, опрокинутой банке с краской, мгновенно разлившейся медузоподобной лужей, и поспешном уходе.

— Ну-ка, вернись! — повысив голос, приказал физик, но своим требованием лишь спровоцировал громкий хлопок ни в чём неповинной дверью.

Едва пылающая праведным гневом Лиса переступила домашний порог, как позвонил Ильгар и заявил, что непременно придёт на выпускной — «чтобы увидеть её праздничную и нарядную и порадоваться вместе».

«С ума сошёл…» — перепугалась Лиса и приложила максимум усилий, чтобы отговорить его от этого решения. Сказала, что с ней туда идёт мама, и что там будут учителя и одноклассники, и что ей в этой круговерти будет совсем не до него. И вообще — не дай бог их увидят вместе! Но, если честно, причина её паники была в другом: она ни за что не решилась бы обнародовать это знакомство, и оттого чувствовала себя очень неуютно. Мысленно обозвав себя «националисткой», Лиса сделала неуклюжую попытку смягчить слишком резко прозвучавший отказ, но, похоже, только усугубила ситуацию:

— Я тебе потом расскажу, как всё было…

Парень с минуту молчал, пребывая в растерянности, но затем пришёл в себя и, высказавшись обиженно и энергично, повесил трубку.

Настроение у Лисы пропало окончательно. Было очень обидно. Именно такие неожиданности и прогибают человека до самой земли. Вот так, хочешь, не хочешь, а сам не поймёшь, как по чьей-то совершенно тебе не интересной инициативе вляпаешься в неприятности…

Вечером выяснилось, что лимит приключений одного дня не исчерпан. Лисе предстояла ещё одна встреча. Совсем неожиданная.

Получив аттестат и передав его маме, она, как-то незаметно для себя самой, оказалась чуть в стороне от других одноклассников, заворожённая шумной суетой красочно оформленного зала, под завязку заполненного выпускниками и гостями выпускного вечера, конфетти, разлетающимся от часто взрывавшихся хлопушек, грохочущей музыкой и светом. Голова шла кругом от впечатлений, Лису переполнял восторг.

Кто-то тронул её за руку, и она вздрогнула от этого прикосновения.

Обернулась не сразу, уже зная, предчувствуя, кого увидит…

Рядом с ней стоял и приветливо улыбался её Саша. В тщательно отутюженной форме, зажав снятую фуражку под мышкой и протягивая ей огромный букет.

Цветы! Ей!!!..

В этот миг ей показалось будто где-то высоко в небе, чуть ли не у самых звёзд, зазвучал вальс. Возник, набрал силу и ласковым вихрем закружил её в волнах разлившегося, словно Каспий, чувства.

— …Ты… Это ты!!!.. — обрадовалась Лиса, одновременно смущаясь тому, что Саша смотрит на неё как-то уж слишком пристально. Причём, делает это никого не стесняясь. Впрочем, ей и самой пришлось прикрыть глаза, чтобы не обжечь его рвущимся наружу всепоглощающим ликованием.

— Я! — согласился Саша и, заразившись её смущением, тоже отвёл взгляд в сторону.

Но тут же спохватился, плавно отступил на шаг назад и протянул ей ладонь, а вторую приложил к сердцу и, вдруг, поклонился — легко и элегантно. Словно всю жизнь только и делал, что жил в каком-то старинном, чуть ли не сказочном веке, насквозь пропитанном воспетой восторженными менестрелями рыцарской романтикой, то и дело сражался на всевозможных турнирах и, победив, — вот так легко и изысканно кланялся дамам.

Лиса даже не сразу сообразила, что её приглашают на танец.

Её!..

И повсюду над ними летела радостная, сияющая, красивая музыка…

Вальс!!!

После вальса, когда немного запыхавшаяся и раскрасневшаяся Лиса отошла вместе с Сашей к стене, к ним подошла её подруга. Анаида. Она порывисто шагнула к Лисе и коротко, комариным укусом, едва коснувшись щеки губами, поцеловала.

— Поздравляю! — шепнула она ей на ухо. — Я вам желаю счастья! Настоящего и долгого! — и сразу же куда-то убежала.

Лиса пожала плечами, но, взглянув в Сашины глаза, тут же забыла об этом непонятном происшествии и об Анаиде.

Сразу же после бала к школе подъехали автобусы. Много автобусов — целая кавалькада. Выпускников, их родителей и других гостей повезли на бульвар — встречать рассвет.

Саша всё время держался рядом.

Как это всегда и всюду случается и у влюблённых, ими руководило сердце, а разум молчал, пасуя в присутствии всепоглощающего счастья. Им постоянно хотелось остановиться, отстать от всех и побыть хоть немного, хоть чуть-чуть, но наедине. Зачем? Наверное, затем, чтобы не отвлекаясь на сиюминутное и суетное, заглянуть в глубину своих душ и вслушаться в звучащую в них музыку, ощутить, как трепещет робкое сердце.

Впрочем, так ли уж и нужно было им это уединение?

И без него никто не нарушал их хрупкого одиночества в тёплой ночи приморского парка. Забывшись, они не замечали ни шума набегающих на берег волн, ни веселящихся выпускников, ни шелеста старых, всепонимающих деревьев. Они до самого утра гуляли по набережной, вдоль пахнущего свежим йодом моря, изредка ежась от холода, но так и не решаясь даже соприкоснуться руками Саша простодушно и немного сбивчиво рассказывал о своём детстве и жизни в далёкой северной республике, откуда был родом.

Лиса жадно впитывала рассказанное. Оно казалось ей удивительным и чудесным. Иначе и быть не могло. Её чудесный Саша непременно должен был происходить из какой-нибудь далёкой чудесной страны.

Как сказочный принц…

Лиса знала: сказочные принцы, как и алые паруса, на соседней, насквозь знакомой и поэтому совершенно неинтересной улице — не водятся.

А потом они стояли и смотрели на прохладную воду притихшего моря и слушали тишину удивительно светлой ночи. Старый Каспий, чутко уловив их настроение, катил свои постепенно светлеющие волны почти без шума, с томным спокойствием.

Вскоре рассвет прогнал упрямый предутренний туман, незаметно рассеявшийся в первых солнечных лучах и выпавший алмазной росой на траву и прибрежный песок, на покрытые мелкой пылью листья деревьев. Кончилась ночь, впитавшая столько надежд и впечатлений, принесшая столько радости. Спрятались прекрасные, подмигивающие только им одним звёздочки… Медленно поднималось солнце. Оно ещё не слепило глаза и было совсем нежаркое, приветливое. Но вскоре набравшие силу лучи ударили по воде, и она вспыхнула разом и до самого горизонта засверкала переливчатой рябью расплавленного серебра. Наступившее утро было тихим и прохладным, словно дуновение лёгкого ветерка… Лишь тонкие ветви ив, словно бриллиантами усыпанные подсвеченными солнечными лучами мелкими капельками росы, перечёркивали наполненный розовым свечением утренний воздух. Красота!..

Ослеплённая их сиянием Лиса прикрыла ладошкой не выдержавшие такой роскоши глаза и оглянулась. Державшая её букет мама тут же успокаивающе помахала ладошкой.

Она всё это время шла рядом, чуть приотстав — не хотела им мешать, а, может, просто немного робела или стеснялась. Когда все останавливались, мама стояла тихо, чуть в стороне, боясь ненароком нарушить происходящее на её глазах таинство.

Когда всходящее солнце, наконец, оторвалось от удивительно близкой линии горизонта — многие восторженно закричали, засмеялись, а потом разом заговорили не сдерживая эмоций — громко и радостно.

Мама же, невпопад с общим настроением, вдруг заплакала, и Лиса, очнувшись, тут же бросилась к ней, встревоженная и взволнованная, посмотрела внимательно и чутко, и, расчувствовавшись, сама едва не обронила слезу. Саша стоял чуть поодаль, донельзя смущённый, не решаясь подойти к ним. И она, зардевшись оттого, что позабыла о маме на всю ночь, к нему, к своему Саше, уже не вернулась. Только кивнула издали, и улыбнулась, а затем молча пошла с мамой, крепко взяв её под руку. На душе было легко и грустно. Грустно от завершения знакомого и вполне внятного жизненного этапа и немного тревожно от неопределённости этапа нового, в котором предстоит жить. Жить вполне самостоятельной взрослой жизнью, про которую ей, вчерашней старшекласснице, известно всё и, вместе с тем, ничего не известно. А неизвестность не может не тревожить.

— Мамочка, а он мне будет звонить?.. — спросила Лиса и, словно не зная ответа и потому опасаясь его услышать, спрятала счастливые глаза.

— Думаю, будет, — ответила мама и рассмеялась.

За несколько кварталов от дома Лиса почувствовала как устали сбитые за ночь ноги. Она разулась и пошла босиком, легкомысленно размахивая подцепленными за тоненькие ремешки лёгкими туфельками. Разгоряченные стопы тут же почувствовали коварную шероховатость асфальта и упрямую твёрдость прячущихся в нём мелких камушков, но эмоции брали верх, и эти неприятные, но совершенно второстепенные ощущения отодвинулись куда-то очень далеко. Настолько далеко, что Лиса тут же о них забыла.

— …Мамочка, а я сегодня видела Полярную звезду… А ещё — Малую и Большую Медведиц… — сообщила она и на всякий случай зажмурила хитрые глаза.

— Вот те раз! Да этих «Медведиц» я тебя ещё в детстве научила различать… Разве не помнишь? — удивилась мама.

— Помню!.. Но говорю же тебе — сегодня я их у-ви-де-ла… Словно ВПЕРВЫЕ!!! Мне их САША показал. Оказывается, я на них уже много лет не обращала внимания. НИКАКОГО ВНИМАНИЯ. Представляешь?

— Представляю, — усмехнулась мама.

Потом, до самого дома, они шли молча, лишь изредка переглядываясь и заговорщицки улыбаясь. Судьба умеет дорожить такими моментами. Она ценит их, не забывая подчеркнуть своё удовлетворение якобы «случайными», но от этого не менее приятными, знаковыми совпадениями. Поэтому ни Лиса, ни её мама не удивились, когда, уже во дворе, в чьём-то чужом открытом окне вдруг щёлкнул включившийся динамик, просыпаясь, опробовал голос шорохом опущенной на виниловую пластинку иглы, и из него хлынуло, трогательно и очень славно:

«Вальс над землей плывет,

Добрый, как друг, и белый, как снег.

Может быть, этот вальс

Нам предстоит запомнить навек…»

Вальс…

Лиса тут же подхватила зазвучавшие в утренней тишине слова и принялась напевать, кружась под такую знакомую мелодию…

— Вот же стрекоза! И откуда только силы берутся? — бурчала мама, качая головой и пряча в уголках губ всепонимающую улыбку.

«Я пригласить хочу на танец вас и только вас!»

— Меня, мамочка!.. Меня!!! Лиса выхватила у мамы букет, вихрем влетела в подъезд и, продолжая напевать, словно шальной утренний ветерок промчалась по лестничным маршам, а у мамы защемило сердце. Она вдруг ясно ощутила, что всё — выросла дочка… И теперь все её помыслы и всё её будущее принадлежат молоденькому парнишке, оставшемуся стоять там, на бульваре. Курсанту… Стало жаль себя. Захотелось приласкать, прижать к себе свою кровиночку и не отдавать никому и ни за что на свете. Но разве хватит сил и решительности помешать их чувству, их счастью? Нет. Конечно же, нет! Все родители хотят своим детям счастья, и только счастья. Ей осталось одно — тихо смириться, шепча про себя: «Миленькая ты моя детонька, как же я теперь без тебя… Ты ж моё всё…»

Едва отмыв чёрные после прогулки по асфальту ступни, Лиса отправилась отсыпаться. Забравшись в свою уютную постель, она довольно вытянулась, с облегчением вздохнула и моментально уснула. Там, в самой глубине её сна, тут же зажёгся уже знакомый ей огонёк, о котором она так давно и терпеливо мечтала. Огонёк её счастья.

* * *

…Боже мой, как давно это было! В другой жизни, в другом мире…

Глава 12

Институт и разбитый телевизор

В результате революции получилась мёрзнущая голодная страна без водопровода и связи.

Из нижеследующего текста. Вместо эпиграфа

Жизнь нередко сводит сильно различающиеся этносы вместе. Если при этом ослаблены сдерживающие подстрекателей и воинствующих националистов административные тиски, и ситуация пущена на самотёк — жди беды. При этом не важно в чём состоят различия противостоящих друг другу этносов — в уровне ли культуры, в бытовом или религиозном укладе. Уродливый выхлоп накопившегося взаимного раздражения не заставит себя ждать.

После того, как пролилась первая кровь, процесс уже не остановить. Ещё до начала полномасштабной гражданской войны отморозки в обоих лагерях натворят такого, что переполнят идеологические копилки каждой из сторон аргументами в пользу «праведности» именно её позиции и «справедливости» именно её «борьбы». Отморозкам только дай разгуляться — наворотят такого, что изучающих вопрос историков оторопь возьмёт. И не суть, что виновными в эскалации конфликта поначалу кажутся обе стороны. Очень скоро одна их них примет сомнительные лавры лидера в части проявлений звериной жестокости и тотального мародёрства. В силу сравнительно меньшей цивилизованности одной из сторон и истеричного всеведения современных средств массовой информации — этот сценарий и его леденящие душу подробности неизбежно станут широко известны.

Времена, когда историю писал только победитель, канули в прошлое.

Осень 1989 года. Азербайджанская ССР, г. Баку. Институт нефти и химии. Вечернее отделение

Ко второму курсу из двадцати шести студентов инженерно-экономического факультета осталось шестеро. Одни девочки. Часть мальчишек призвали в армию, остальные, те кто имел возможность устроиться за пределами Азербайджана, в срочном порядке уехали из республики. Несколько лет спустя их, отслуживших, но не сообразивших уехать вослед за однокашниками, «осчастливили» азербайджанским гражданством, а затем переловили, словно уголовников, с милицией и отправили воевать на границу с Нагорным Карабахом.

Но вернёмся в 89-й год.

В этом году «Народный фронт» Азербайджана с помощью разделявшего его взгляды национального лобби добился поголовного увольнения бакинских армян с их рабочих мест. Там где простого запугивания оказывалось недостаточно, решительно переходили к прямому насилию. «Указали на дверь» не только старшему поколению, рабочим и инженерам, врачам и работникам культуры. Дискриминация по национальному признаку докатилась и до образовательных учреждений. Включая школы. Представители Народного фронта открыто предупреждали: «Увидим армянского ребёнка в школе — придавим!» [7]

Педагогов, после их массовых увольнений, в Институте катастрофически не хватало. Занятия то и дело срывались, переносились, отменялись. Впрочем, и учиться на фоне всеобщей сумятицы особого желания не было.

В происходящее не верилось.

Не верилось в то, что Москва бросила своих граждан на произвол судьбы. Осознание того, что помощи ждать не от кого — пока ещё не обратилось в ломающую надежды и судьбы реальность. Ощущение надвигающейся катастрофы ещё не стало определяющим фактором в мыслях, поведении и поступках большинства бакинцев.

В городе ещё оставались армяне.

И продолжали жить русские…

Русские — они вообще странные. Русские не бросают свои дома, даже когда по ним бьёт прямой наводкой артиллерия или когда на них сбрасывают бомбы.

89-й год.

Комендантский час начинался в десять вечера. Соответственно, последняя лекция-«двухчасовка» заканчивалась в двадцать один тридцать. Но, уже после её первого часа, вечерники начинали чуть ли не поминутно намекать преподавателям, что если их вот прямо сейчас незамедлительно не отпустят, то они ни за что на свете не успеют добраться домой. Педагогов тоже касались издержки предвоенного времени, и, по обыкновению, они не возражали против предложения попасть домой вовремя. За время существования Института это, наверное, был единственный период, когда и студенты и преподаватели были столь единодушны в своём наплевательском отношении к учебному процессу.

Обесточив аудитории, прижимаясь к стеночкам длинных тёмных коридоров и стараясь не потерять из виду спину товарища, они уходили через тыльный выход…

Среди девочек ходили слухи, что по вечерам в Институт, в один из женских туалетов пробирается маньяк. Странный пожилой человек в чёрной маскарадной маске. Несмотря на царящий в институтских стенах холод, он раздевается там догола и терпеливо поджидает жертву. Поговаривали, что есть пострадавшие, которые молчат только потому, чтобы избежать позора. Выяснять так ли это, никому и в голову не приходило. В такое и в куда более благополучные времена верилось сразу. Пожалуй, вовсе не комендантский час, а абсурдные, ничем не подкрепленные слухи были самой веской причиной единодушного желания студенток как можно скорее выбраться за пределы мрачных институтских стен.

5-е января 1990 года, пятница

В тот день подруга Лисы Илона (она же её неизменная попутчица по дороге в институт и обратно) на занятия не пришла. Илона всегда отличалась особым чутьём на приближающиеся неприятности. Едва начавшиеся занятия и в самом деле вдруг отменили. Чем-то встревоженные педагоги со странной быстротой распустили студентов по домам.

Лисе пришлось возвращаться домой в одиночку.

Задумавшись о чём-то своем, она лишь на пересечении проспекта Кирова с улицей 28 апреля заметила, что давно проскочила нужный поворот. «Ничего страшного… Сяду на автобус у Кукольного театра или немного пройдусь по бульвару, подышу перед сном свежим воздухом», — решила весь день просидевшая дома Лиса, взглянув на часики, и свернула на Кировский проспект. До комендантского часа было далеко, а пустые улицы опасения не вызывали. Пройдя пару кварталов, она обратила внимание, что, несмотря на довольно позднее время, с торца одной из пятиэтажек собралась довольно большая чего-то сосредоточено ждущая толпа. Вскоре Лиса разгадала причинуу столь странного поведения собравшихся людей: в одном из окон сидевший на подоконнике человек собирался сбросить телевизор. Через мгновение он это сделал. От удара о землю кинескоп телевизора взорвался, и его осколки разлетелись по густо усыпанному битой посудой асфальту.

Стоявшие внизу люди отпрянули, но расходиться не стали.

— Давай ещё! — крикнул кто-то и глумливо засмеялся. — Холодильник у тебя есть? Бросай холодильник!

— Идиоты!.. Бездельники!.. Всё равно ничего вам не оставлю! — спокойно ответил метатель и, откинувшись всем корпусом назад, размашисто, с чувством, плюнул в сторону толпы.

«Надо же — сумасшедший… Разве можно так с людьми разговаривать? Да ещё и цветной телевизор из окна выбросил!» — сокрушенно покачала головой Лиса. Именно такой телевизор родители купили год назад ей на свадьбу. Лиса знала, что деньги на столь дорогостоящее приобретение надо копить целую вечность.

Не желая более смотреть на подобные глупости, она спокойно развернулась и направилась в сторону дома. И ни одна беспокойная мысль не закралась ей в голову.

Вернувшись домой, она без особых эмоций, просто к слову, рассказала домашним о разбившем новенький телевизор «городском сумасшедшем» и даже не уловила, как отец с мамой взволнованно переглянулись — наивность ещё не битых жизнью детей всегда пугает родителей…

* * *

Спать Лиса улеглась одна.

Муж ночевать не пришёл. Остался в части. В расположении Сальянских казарм.

Такое случалось и раньше, но в этот раз он даже не позвонил. Встревоженная этим обстоятельством Лиса подняла телефонную трубку и сразу же поняла, почему всегда педантичный в таких вопросах Сашка так до неё и не дозвонился: гудка не было.

Бакинская АТС не работала.

Сдохла вслед за общественным транспортом, здравоохранением, отоплением и канализацией. Так бывает всегда, когда совершенно несведущие в вопросах коммуникаций, коммунальных служб и прочей инфраструктуры революционеры обещают народу ту или иную свободу. В этот раз была обещана свобода от пришлых элементов и долгожданная (не пойми кем) национальную независимость. В результате революции получилась замерзающая голодная страна без здравоохранения, водопровода и связи. Заметим, однако, что за три последних века ни одна революция в этом отношении исключением не была.

Впрочем, встревоженной отсутствием мужа Лисе было не до пафоса текущего политического момента.

Холодно…

Без Сашкиного тёплого плеча не спалось.

Пытаясь отогреться под тремя одеялами, Лиса вдруг в подробностях вспомнила день, когда в городе начались первые серьёзные волнения.

Их отдел, как обычно, обрабатывал статистические данные по нефтедобыче, когда со стороны проходившего мимо здания Азернефтепрома проспекта послышался нарастающий гул голосов. Яростно скандируемые выкрики были слышны даже сквозь плотно закрытые окна. Тут же зазвонил телефон и кто-то, не назвавший себя, предупредил, что из города, от Дома Правительства, вниз по Гагаринскому мосту идет агрессивно настроенная толпа. Что она, разгромив по пути несколько витрин, уже прошла улицу Гагарина, свернула в их направлении, и вот-вот выйдет на Рабочий проспект. Вскоре вооруженные крупными булыжниками и стальными прутьями люди заполонили собой всю дорогу и примыкавшие к ней обочины. Куда и зачем они направлялись — простому обывателю понять было сложно. В отделе вместе с Лисой работали женщины самых разных национальностей: азербайджанки, армянки, русские, лезгинки, но вряд ли хоть одна из них понимала причины недовольства собравшихся и их цели.

Толпа приближалась.

Молодые, крепко сбитые парни стучали кулаками по крышам и капотам случайно затесавшихся в толпу легковых автомобилей, с силой били ногами по их бортам и колёсам, постепенно оттесняя мешавшие толпе авто к обочинам и на тротуары. Любопытствующие работницы поднялись из-за своих рабочих столов и прильнули к окну. Недоумение, отсутствие негативного опыта, а также непривычность подобных зрелищ приковали внимание женщин, но уже через пару минут они отпрянули от стёкол. В окна полетели камни. Крупные, увесистые булыжники. Примерно такими в не знавшие асфальта времена мостили улицы и, судя по фильмам с революционной тематикой, оборонялись от полиции и казаков восставшие питерские рабочие на январских баррикадах кровавого 1905 года[8].

Посыпались стёкла.

Женщины с визгом бросились к двери отдела, но она оказалась запертой. Стало не на шутку страшно… Кто-то заголосил, кто-то упал в обморок, но самые находчивые и хладнокровные, не растерявшись, принялись сооружать щиты и баррикаду из письменных столов. Большая же часть работниц спряталась под ближайшие столы, и там, охваченные ужасом, причитали, тесно прижавшись друг к другу. Многие плакали, как-то вдруг осознав, что не на шутку разошедшаяся толпа сомнёт всех, не разбирая ни национальной, ни половой принадлежности.

На самом деле боевики «Народного фронта» бесновалась недолго. Минут через двадцать, со стороны той же улицы Гагарина, появились огромные военные грузовики и из них с грохотом посыпались солдаты. Озверевших от собственного всесилия неформалов как ветром сдуло — побросав камни и стальные прутья, давясь, и толкая друг друга, они по газонам и по собственным, сбитым с ног товарищам, устремились в ближайшие подворотни.

Сидевшим в заточении женщинам эти двадцать минут показались часами.

Вскоре дверной замок щелкнул, и в помещение отдела зашёл его начальник. Оказалось, это он закрыл своих работниц и, спрятав ключ в сейф, сам себе пообещал — пока жив, не пропустит за порог ни одного «революционера».

Переживших нервное потрясение женщин отпаивали водой, валерьянкой и нашедшимся у начальника отдела коньяком. Безрезультатно. Рабочий день был безнадёжно сорван, и всех отпустили по домам.

Выходившие из здания работницы проходили сквозь строй молоденьких, одетых в новенькие каски солдат. Солдаты были вооружены широкими пластиковыми щитами и дубинками. Экипированные подобным образом военные тогда ещё были в диковинку…

На следующий день, несмотря на набиравшие обороты тревожные события, все сотрудницы Азернефтепрома явились на работу. Даже те, кто почувствовал недомогание. На какое-то время людям показалось, что власть всерьёз взялась за наведение порядка. Отсиживаться в такое время по домам было стыдно.

Но власть, как всегда, надежд не оправдала. Ни центральная, ни то, что оставалось на тот момент от власти местной.

Из авторской переписки:

В душе мы считали Москву общей столицей. Считали на том же основании, что и все другие жители СССР. И потому помощи ждали именно ОТТУДА! Из Москвы! Мы тогда не понимали, что мы для Москвы — теперь ЧУЖИЕ!

* * *

Первые слухи родились ещё до появления сотрудниц на своих рабочих местах. В коридорах и на лестничных клетках, шепотом, с оглядкой, рассказывали, что генеральный директор, как только всё началось, всех бросил и сбежал через запасной выход.

В его кабинете остался один из заместителей, крепенький невысокого роста мужчина. Он и встретил первым разъярённую жаждавшую крови толпу. Именно он безрезультатно пытался её утихомирить, затем долго упрашивал не ломать стоявший во дворе памятник лётчику — герою Великой Отечественной войны. Перевозбужденные люди его не слушали — кто-то крикнул: «Он предатель! Он армянина защищает!»

Вопрос — может ли бронзовый памятник сбившему более двадцати вражеских самолётов Герою Советского Союза быть армянином, так и остался невыясненным, но зама-азербайджанца безжалостно поколотили.

Свергнутый с постамента памятник потом долго валялся посреди главного двора. После всего пережитого к нему никто и не решился прикоснуться. Наступило время, когда люди перестали заступаться за памятники, могилы и за живущих в их памяти мёртвых — лишь бы живым ничего дурного не сделали…

Трусы!!!

Впрочем, в человеческой истории почти не бывает исключений — когда власть перестаёт защищать своих граждан — трусливое большинство неизменно пасует перед сбивающимися в стаи немногочисленными отморозками.

Глава 13

Бельевые верёвки

Октябрь-ноябрь 1989 года

Так повелось, что русским, оставшимся в те времена за новоявленными государственными границами, каждый новый год приносил только новые неприятности. От прошлой счастливой жизни остался лишь исчезающе тонкий пунктир светлых воспоминаний, но именно их позитивность не позволяла гражданам трещавшей по швам страны смириться с происходящим и спокойно жить в сегодняшнем дне. Воспоминания нагоняли тоску, они ввергали мужчин в депрессию, а из глаз женщин и детей выдавливали непрошенные слёзы.

В смутные времена именно женщины и дети становятся первыми заложниками коварных обстоятельств. Так уж повелось, что взалкавшие крови хищники и ко всему равнодушные обстоятельства — всегда выбирают своими первыми жертвами самых незащищенных.

Прощай, Баку! Тебя я не увижу.

Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг.

И сердце под рукой теперь больней и ближе,

И чувствую сильней простое слово: друг.

Прощай, Баку! Синь тюркская, прощай!

Хладеет кровь, ослабевают силы.

Но донесу, как счастье, до могилы

И волны Каспия, и балаханский май.

Сергей Есенин, «Персидские мотивы», 1925

Осень 1989-го года. Республика Азербайджан, г. Баку.

Бельевые верёвки на роликовых колесиках между балконами бакинцев…

Обыденное явление.

Да и где ещё сушить бельё, как не на глазах у всего двора? То, что это могло выглядеть неэстетично, никого и никогда не озадачивало. Традиции — они передаются из поколения в поколение и обсуждению не подлежат. Правда, надо отдать должное, соседки каждого последующего этажа, если вести их счёт традиционно — снизу вверх — как при первоначальном обустройстве своих веревок, так и при последующем вывешивании на них белья зорко следили, чтобы падающие капли не попадали на развешенные ярусом ниже вещи соседей.

В некоторых дворах верёвки натягивались прямо между соседними домами, но это было и рискованно и опрометчиво. Наиболее дальновидные устанавливали несущую опору посередине двора, и уже на ней закрепляли ролики для ведущих от балконов верёвок. Для этого, на одинаковом расстоянии от самых дальних балконов, метров так за десять-пятнадцать, выкапывалась основательная яма, в неё вставлялся мощный столб — стальная труба с заранее приваренными к ней роликами. Основание столба цементировалось, веревки каким-то удивительным образом натягивались под разными углами и… получившейся конструкцией пользовались себе на здоровье, никому совершенно не мешая. «Веер», он же «солнышко» — конструкция во всех смыслах не только удачная, но и универсальная.

Ветер, правда, частенько закручивал и путал сохнущее бельё, и тогда из разных окон выглядывали чертыхающиеся хозяйки, тщетно пытавшиеся разобраться в продолжавшей вращаться на ветру путанице. Со стороны это выглядело довольно забавно, пока очередная прачка сама не оказывалась внутри описанной ситуации… Но и тут выход был найден. Кто-то поначалу смеялся подвешенным к нижним частям верёвочных петель авоськам с кирпичами. Но вскоре, подобные грузила, предшествующие веренице скромно сложенных перевернутой трапецией панталон, объемных бюстгальтеров и прочего, нашли широкое применение в повседневной жизни бакинских домохозяек. По характерному нервному скрипу проржавевших роликов старожилы могли безошибочно определить, кто сегодня первой закончил со стиркой, а кто припозднился. Своего рода конкурс на переходящий титул самой расторопной и домовитой хозяйки в пределах двора. Эх… если бы ещё и сама стирка была в Баку столь же простым занятием… К примеру, такой, как она стала при современных стиральных машинках-автоматах. Но напомним вкратце современному читателю специфику не такого уж и далекого по времени провинциального южного быта.

С водой в Баку, за исключением всегда и неизменно привилегированного во всех отношениях городского центра, всегда было плохо. Она если и шла, то тонкой струечкой. И в основном — по ночам. Нужно было не проспать этот счастливый момент и успеть до краёв набрать ванну и, если повезёт, несколько вёдер и тазиков, а ещё — до дюжины трехлитровых, плотно закрываемых пластиковыми крышками банок, называемых почему-то в местной традиции «баллонами»…

А прозеваешь — натаскаешься неподъёмных вёдер по лестничным маршам от дворовой колонки и до своей квартиры. Но предварительно, каждый раз, придётся выстоять к ней в очереди с такими же прозевавшими всё и вся «сонями». Вот где пообщаешься за милую душу, меланхолично наблюдая, как медленного набирается вода в полуведерный чайник соседа! Так что, стирали, полоскали, мылись и готовили, экономя каждую каплю.

Потом из этих наполненных водой ванных ещё долго не сливалась использованная, зеленовато-коричневая мыльная вода. Рачительные хозяева использовали её для смыва.

Тогда так жили многие. И не только в Баку.

В нынешних новостройках описанный выше метод сушки белья уже не используется: столбы с расходящимся веером разноцветными верёвками уходят в прошлое. Всё в этом мире меняется. Неизменными, пожалуй, остаются лишь продувающие Баку ветра.

* * *

Лисе повезло. Её верёвка была одна на двоих с соседкой из смежной квартиры, потому дружно, в четыре руки, они распутывали закрутившееся и перепутавшееся бельё куда быстрее.

В то утро, несмотря на промозглую сырость бакинской осени, Лиса до предела раскрыла створки балконной рамы и вывесила на общую с соседкой верёвку выстиранные добела трусики.

Штук шесть-семь, не больше.

Двор в это время был пустым и безлюдным.

Под давно некрашеной облупившейся скамейкой жалась местная дворняжка. Одинокая пегая с рыжими подпалинами сука.

Дворняжка периодически вздрагивала. То ли от холода, то ли сама по себе.

Казалось, что она виновато прячется от белого света, то и дело прикрывая давно невылизанной пыльной лапой подсыхающий от нервного стресса нос и слезящиеся по причине непроходящей простуды глаза.

Со стороны могло показаться, что глупая дворовая псина имеет душу и разум. Что она тяжёло переживает какую-то невосполнимую потерю. Что ей плохо. Маетно. Больно.

Иллюзия и глупости.

Если вы крещёный и верующий человек, то можете обратиться к ближайшему православному батюшке (как вариант — к католическому священнику), или к мулле, или к служителю Будды. Любой из них внятно и доходчиво объяснит, что у животных души нет, а посему горестные переживания, слёзы и самопожертвование братьев наших меньших — не более чем видимость.

Мираж…

Лиса знала, что накануне у собаки умер щенок и теперь она, по-своему, по-собачьи переживает.

Впрочем «щенок» — это громко сказано и вовсе не соответствует действительности. На самом деле «щенок» был чёрным, давным-давно переросшим свою мать неуклюжим громилой, схожим комплекцией с крупным телёнком.

Что там с ним произошло, не знал никто.

Пару дней, глухо поскуливая и никого к себе не подпуская, умирающий пёс пролежал с глубокой рваной раной в боку.

Озлившись на весь мир, он никого не признавал. Даже мать.

Из последних сил он рефлекторно скалил молодые крепкие клыки, и она с виноватым видом плюхалась на задницу, мелко подрагивая испуганно поджатым хвостом и беспомощно оглядываясь, словно выискивая нотки сочувствия в глазах проходящих мимо людей.

Людям было не до проблем несчастной дворовой псины. Хмурые, отмеченные печатью одиночества лица нагоняли на неё ещё большую тоску. Ночью собака выла. Невыносимо, тоскливо, отчаянно. Щенка не стало…

Ранним утром дворничиха, высокая неулыбчивая старуха, тщательно следившая за чистотой двора, отгоняя метлой обезумевшую мать, с трудом погрузила умершего крупного пса на грубо сколоченную деревянную тележку и куда-то увезла. Охранять двор стало некому — сумасшедшая собака осталась одна.

* * *

Створки окон поочередно отворялись, сначала третьего этажа, затем второго… Соседи просыпались, начиная новый день с обязательного проветривания квартиры. Уличный утренний воздух недовольно кривился, но деваться ему было некуда, и он, выдержав паузу и для приличия помедлив, всё же впитывал в себя застоявшиеся запахи прошедшей ночи.

Лиса поморщилась. Вдыхать нетронутую квартирными испарениями прохладу было ей гораздо приятнее. Недвусмысленное положение молодой женщины вынуждало её реагировать на любой запах. Она вдруг обнаружила, что по своеобразным нюансам, характерным для запахов той или иной квартиры, даже с закрытыми глазами может определить — кто из жильцов открыл окна.

«Еще парочку трусиков вывешу и всё…» — успокоила она себя и, стараясь не налегать выпирающим животиком на балконные перила, насколько смогла, перегнулась через подоконник. Именно в этот момент двор начало трясти. «Землетрясение!» — ничего не понимая перепуганная Лиса вцепилась обеими руками в бельевую верёвку. Землю и в самом деле трясло. Серый влажный асфальт плыл у неё перед глазами, а в ушах странно и необъяснимо загрохотало. Вскоре она увидела, как по их узкому дворику плотным строем бегут солдаты с молоденьким офицером во главе. Именно от их синхронного утяжеленного коваными сапогами шага и сотрясался весь двор… Заметив в одном из окон развешивавшую многочисленные трусики симпатичную девушку, солдаты весело рассмеялись, а кое-кто из них, и вовсе остановившись, приветливо замахал ей руками.

Застигнутая за столь пикантным занятием Лиса смутилась. Инстинктивно отпрянув от окна, она всё же успела расслышать весёлые комментарии, отпускаемые по поводу такого количества её нижнего белья, а потому вернулась и, стараясь не смотреть на состязавшихся в остроумии солдат, принялась судорожно снимать злосчастные трусики. Как назло веревка слетела с ролика и застопорилась. Окончательно развеселившиеся солдаты сотрясали двор теперь не только сапогами, но и гомерическим хохотом.

Лисе же была готова провалиться от стыда сквозь землю… Впрочем, если человеку не везёт, то не везёт катастрофически. Проваливаться было некуда — до земли было ещё целых три этажа.

«Откуда они тут взялись? Чёрт бы их подрал… Ну надо же… Трусов женских они не видели… Противные какие солдаты…» — возмущённо бормотала Лиса до тех пор, пока, справившись наконец с веревкой, не перевесила столь пикантную часть белья на домашние верёвки.

Солдаты стали бегать через их двор каждое утро и, если ненароком замечали в окне уже знакомую им девушку, то дружно махали ей руками и смеялись так же молодо и задорно. Лиса же, завидев их, каждый раз смущалась. Она никак не могла избавиться от воспоминаний о пережитом позоре. Что и говорить, сложные у неё сложились отношения с солдатами, а откуда они такие весёлые тут взялись, у занятого какими-то своими невесёлыми мыслями поздно возвращавшегося со службы мужа, молодая офицерская жена поинтересоваться не решалась.

* * *

Из города уезжали русские, армяне, евреи, немцы — все, кто имел несчастье родиться не азербайджанцами… Почти каждый день в бакинских дворах грузились контейнеры. Трёхтонные, пятитонные. На помощь созывались друзья, соседи, знакомые. На контейнерных станциях выстраивались многомесячные нервные очереди. Ходили слухи, что нужно обязательно заплатить какие-то особые деньги за то, чтобы при погрузке якобы сорвавшийся с крючьев контейнер не ухнули о землю, а погрузили, как и положено, плавно и осторожно. Не заплатишь — в пункте назначения получишь сплошные осколки и опилки. У кого-то, по слухам, такое уже бывало…

Естественно, что и цены за отправку контейнеров заламывались беспощадные, но люди, спасая нажитое добро, готовы были платить, не споря и не раздумывая.

«Кому война, а кому мать родна». Начальник контейнерной площадки сразу же почувствовал себя важным и влиятельным человеком и очень скоро приобрел новенький жигулёнок яркого вишневого цвета…

Контейнеры грузились и грузились, то в одном дворе, то в другом, и этот процесс нагнетал и без того тревожные настроения среди остающихся. Число уехавших уже не поражало, а вызывало панику. Каждый новый день список убывших пополнялся новыми фамилиями. Старые телефонные книжки в виду их явной бесполезности можно было выбрасывать в помойное ведро. Переписать телефоны оставшихся в городе друзей и знакомых в новую книжицу было намного проще, чем то и дело их вычёркивать. Иногда впечатлительной Лисе казалось, что у неё от этих её тревожных переживаний и предчувствий вот-вот сорвётся сердце, но, по большому счёту, никому не дано знать заранее, какие испытания он способен вынести…

* * *

Вольно или невольно, но в некогда тёплых отношениях между остающимися и уезжавшими появилось какое-то отчуждение. Люди перестали заглядывать друг к другу в гости, общаться, даже здороваться. Все последующие годы Лиса не могла себе простить, что и она поддалась этой, охватившей жителей города постыдной слабости.

Первыми из города уезжали армяне…

Этажом ниже в том же втором блоке жили Арутюновы. В доме они обосновались со дня его заселения, и считались старожилами. Семья Арутюновых была большая и многодетная, и потому они получили просторную четырёхкомнатную квартиру. Их дедушка несколько лет, как умер. Было ему далеко за девяносто, и, кроме армянского, он никакого другого языка уже не помнил, хотя, поговаривали, что родился он в Карсе и до 1915-го года свободно говорил на турецком.

Из стариков в семье осталась его жена — древняя, согбенная, но удивительно бодрая бабушка, которую все домашние называли «бабо».

Бабо носила длинные, по щиколотку, тёмные платья, с глухим воротом, такой же тёмный платок и постоянно улыбалась. По-русски она говорила с неподражаемым акцентом, над которым сама же и смеялась. Бабушка была просто золотая. Особую радость она доставляла детям, когда, засыпая перед телевизором, клонилась всё ниже и ниже, чуть ли не до пола. Участники действа переставали следить за событиями на экране, с тревогой ожидая, когда камикадзствующая бабо, перевалив определенную точку, перекувыркнётся, и нужно будет её вовремя поймать. Удивительно, но каждый раз бабо просыпалась в самый последний миг и, легко вернувшись в исходную позицию, победно улыбалась беззубым ртом: «Ва-а-а-хо-о-о-о, я поспаль?». Все, в том числе и соседская ребятня, облегчённо выдыхали.

Каждый вечер периодически засыпавшая у телевизора бабо категорически отказывалась идти в спальню и допоздна держала собравшуюся у телевизора семью в напряжении.

Лиса так никогда и не узнала, чьей матерью она была — тети Амали или её мужа — дяди Юры. В детстве вообще многое воспринимается как данность, и это знание было излишней, совсем не нужной ей подробностью.

* * *

Брат Лисы, Дмитрий, с детских лет дружил со старшим сыном Арутюновых — Артуром. Друзья они были — не разлей вода. Оба выросли, окончили школу, институт, и вдвоем уехали из Баку покорять молдавскую столицу. Там и женились — один на молдаванке, а ко второму из Баку приехала сосватанная родителями красивая армяночка. Жили друзья в частном доме, одном на две семьи, но почему-то их жены-то общего языка найти не смогли, и подтачиваемая женской неприязнью многолетняя дружба Артура и Дмитрия как-то незаметно сошла на нет… Разлад отразился и на отношениях их родителей, категорически переставших замечать друг друга. Продолжавшим поддерживать дружеские отношения девочкам — Лисе и Карине, младшей сестре Артура — случившееся казалось крайне странным и неправильным. Они, несмотря ни на что, дружбы своей не разорвали и расстались совсем по иным причинам. В восемьдесят восьмом Карину отправили учиться в Ереван. Девочка уехала из Баку и больше в него уже не вернулась.

Бегством этот шаг тогда ещё не назывался.

* * *

Именно мать Карины первой из соседок угадала, что Лиса в положении. Облокотившаяся на перила балкона тетя Амаля, провожая глазами заскочившую к родителям недавно вышедшую замуж молодую соседку, вдруг не сдерживая эмоций и, обращаясь к кому-то в глубине квартиры, громко, на весь двор заметила: «Посмотрите на нашу Натико! Как изменилась её походка! Она же беременная!.. И в самом деле — беременная!»

Стоявшая на своем балконе мать Лисы, прекрасно всё это слышала. Она возмутилась про себя, посетовав, что им, этим, всегда до всего есть дело и что лезть в чужие дела, да ещё при этом непременно их громко комментировать — это верх невоспитанности.

Но, поднимавшаяся по лестнице, Лиса ещё за два лестничных пролёта услышала из-за двери родительской квартиры голос говорившей по телефону мамы. Мама начала обзванивать подруг и родственников. Маме не терпелось поделиться новостями.

* * *

Теперь Арутюновы уезжали…

Прощаться они не пришли, даже не позвонили.

— Ну, раз так, то и мы к ним не пойдем! Пусть уезжают! — вынесла окончательный вердикт мама.

Лиса всё же несколько раз тайком выходила на балкон. Не приближаясь к его окнам, она через срез неширокого выкрашенного в светло-салатовый цвет подоконника следила за внешне бестолковой погрузочной суетой. Обзор был никудышным, и ей приходилось подниматься на цыпочки, чтобы увидеть то, что происходило на улице.

Когда в «РАФик» были погружены последние узлы, трое крепких черноволосых мужчин, осторожно семеня на лестничных маршах, спустили с третьего этажа скорбно восседавшую на венском стуле бабо.

Сама она, видимо, уже не ходила…

Во всяком случае, по ступенькам.

Когда бабо прямо на стуле внесли в «РАФик», стоявший перед его бампером дядя Юра шагнул вперёд, упал на колени и принялся кланяться прилипшим к окнам соседям. Он стоял прямо на покрывавшем узенький двор асфальте и кланялся. Искренне, истово, до земли. Поочерёдно каждому из маячивших у своих окон соседей. Лиса невольно шагнула вперед, и как это бывало в детстве, забыв обо всём, уткнулась в гладкое стекло лбом, не замечая его стылой холодности. Семья Арутюновых уже сидела в машине, а дядя Юра всё кланялся и кланялся.

Встретившись с ним взглядом, она невольно отпрянула от стекла. И вот этого своего поступка и того, что так и не попрощалась с навсегда уезжавшими родителями своей подруги, Лиса не смогла простить себе никогда… Каждый раз, вспоминая об этом она краснела до корней волос. Ей было стыдно. Даже наедине с самой собой.

Как садился в машину дядя Юра, она уже не видела. «РАФик» медленно развернулся и уехал, увозя бывших соседей в новую, тревожную своей неизвестностью жизнь. Сама Лиса не уезжала, но её мучили тяжёлые предчувствия.

На душе было маятно и тревожно…

Почувствовав за спиной чьё-то присутствие, Лиса обернулась и, после секундной паузы, обняла незаметно подошедшую маму. Мама, оказывается, всё это время тихо стояла рядом с ней. Прямо за спиной.

На выходившем в опустевший двор холодном балконе, крепко вжавшись друг в друга, плакали две женщины. Плакали, не стесняясь горьких слёз…

Из авторской переписки:

Здравствуй, Серёжа. Прочла твои правки, перекомпоновки и добавления и опять разревелась невозможно. Наверное, это уже навсегда со мной. А говорят — напишешь, и отпустит… Куда там…

Глава 14

Март

Март 1990 г. Азербайджанская ССР, г. Баку

Ранняя весна. Полдень, холодно. Очередное долгое и бессмысленное ожидание у окна…

Оно выматывает, но не настолько, чтобы, обессилев, упасть и забыться в тяжёлом, выключающем сознание сне.

Делать совершенно нечего. Лисе тоскливо и скучно. Всё и все её только раздражают и никто, совершенно никто не понимает, как жё ей хочется солёных огурцов!

До умопомрачения!!!

Где же Сашка?..

Вечер. Ненастно.

На мгновение показалось, что по небу пробежала яркая светящаяся точка.

Метеор или спутник? Не поймёшь. Видение тотчас же исчезло.

Дождевая вода угрюмо клокочет в водосточной трубе и, набрав скорость, летит на тротуар сердитым ледяным водопадом. На бегущие по асфальту потоки даже смотреть холодно.

Бр-р-р-ррр!!!

За окном полночь. Прямо напротив окна, в холодном и тёмном дворе, вяло горит продолговатый баллон одинокой, похожей на перезревший грейпфрут, лампочки. Назначенную ей борьбу с мраком лампочка безнадёжно проиграла. Мутное оранжевое пятно света прямо под ней не впечатлит даже отъявленного оптимиста.

В тёмной арке возникает чья-то стремительная тень.

Одетый в наглухо застёгнутую куртку мужчина. Он ступает прямо по подмёрзшим лужам, и Лисе кажется, что она слышит, как его подошвы хрустко раскалывают покрывающий их ледок на тысячи мелких мерцающих осколков. Конечно же, сквозь плотно запертое окно не проникает ни единого звука, но Лиса откуда-то помнит этот хруст и ей кажется, что она его слышит. Даже осязает. Хруст ледяного крошева настолько реален, что женщина невольно ёжится от холода. Во время беременности всё вокруг стало звучать настолько ярко и выпукло, что дальше просто некуда — звуки и запахи ощущаются, словно содранной кожей. Обострившееся восприятие позволяет чувствовать всё — даже вкус собственных нереализованных желаний. Странно, но теперь она чувствует… взгляды.

Взгляды соседей и знакомых не нравятся Лисе в особенности.

Вкус нереализованных желаний… Удивительно, но солёных огурцов уже не хочется. Не хочется даже маринованных грибочков. Их она не пробовала целую вечность.

Идущий по лужам мужчина — это её муж.

Сашка…

Лиса удовлетворенно выдыхает, чувствуя, как стремительно улучшается настроение.

Настроение — странная штука. Если бы погода менялась с такой же скоростью, как и настроение — на планете не было бы ни сельского хозяйства, ни мореплавания.

Тёплое дыхание оставляет на холодном стекле облачко быстро тающего тумана. Подсвеченный дворовой лампочкой, он смотрится очень красиво. Идущий сквозь этот туман Сашка кажется Лисе заплутавшим в непогоде сказочным странником. Странник подходит к подъезду, запрокидывает голову и, найдя её взглядом, улыбается и машет рукой. Здоровается.

Представив себя одетой в красивую полосатую шкуру, сидящей в красивой позе у входа в пещеру перед пылающим костром, Лиса вздыхает. Костёр — это тепло, а она — замёрзла.

У замёрзшей Лисы на удивление хорошее настроение.

Сашка вернулся!

Лестничные марши, которые теперь даются ей с таким трудом, муж преодолевает в считанные мгновения. Он, как и любой офицер, человек тренированный и сильный. У него усталый вид. Но в тепле, несмотря на усталость, его шея и руки моментально покрываются красными пятнами. «Молодая кровь играет», — говорил про такое отец.

Он в этом понимал.

Поспешные объятия, после которых между молодыми супругами возникает «нечто». Это желанное «нечто» снова соединяет обоих и расслабляет их, настраивает на умиротворенный лад. Ах, счастье, оно всегда такое сиюминутное и такое разное…

У Лисы слабеют ноги, она оступается и теряет равновесие, абсолютно уверенная, что её подхватят, удержат, не дадут упасть. После стольких часов разлуки, первые мгновения встречи — это те самые трепетные ощущения, которые делают отношения двоих ещё более близкими и доверительными.

Ещё один мостик между двумя берегами.

— Ты кого-то ждала? — совсем не к месту подтрунивает Саша в привычной для него манере. Голос у него нарочито-удивлённый. Дурашливый.

Опять обидел…

* * *

Лиса дохаживает последний месяц. Это особенное, очень серьёзное состояние.

Она постоянно вслушивается в себя, следит за каждым движением растущего в ней крохотного чуда. Состояние беременности начисто лишило её чувства юмора. Неудивительно, что поначалу она обижается.

А Саша уже давно разделся и теперь бесцельно бродит по комнатам. Лиса соскучилась и следит за его перемещениями до неприличия влюблённым взглядом. «Это — мой муж!»

Некоторое время спустя, очнувшись и с трудом вспомнив заданный ей вопрос, она отвечает на него серьёзно и основательно. Без тени улыбки.

– Тебя ждала, — голос у неё самую чуточку хрипит.

Она то ли вот-вот заболеет, то ли и в самом деле всерьёз обиделась.

Обиделась…

Огорчать Сашку Лиса не хочет, а потому не знает, куда деть наполненные обидой глаза. Не рассказывать же этому остолопу, сколько часов простояла у окна, волнуясь и высматривая его в каждом прохожем.

Сашку же явно задел изменившийся тон жены.

Обстановка в городе до сих пор тревожная. Казарменное положение для офицеров так и не отменили. Официально не отменили. Мог бы и в части остаться, не унижаться, отпрашиваясь, и не лететь к ней через весь город. Но прилетел, и на тебе — какие-то странные обиды… Хорошенькое дело!

— Ты, наверное, устала? Иди спать…

— Я?! — изумляется Лиса. — Я не устала. А ты?

— Я? — в свою очередь удивляется Сашка. — Я посижу немного, — и, предупреждая возможные возражения, заверяет: — Не волнуйся, есть не хочу, я на службе в офицерской столовке перекусил!

Лиса знает, что Сашу могли и не пустить домой, и, если бы он не поел в офицерской столовой, то сейчас, вполне возможно, спал где-нибудь на солдатской койке на пустой желудок. Поесть в обед было и рационально, и правильно. Некоторое время она взвешивает свои шансы обидеться и вменить Саше в вину то, что он пренебрегает результатами её кухонных трудов. Результат взвешивания даже ей самой кажется абсурдным и нелепым и поэтому она вздыхает, пожимает плечами и решает не обижаться.

Прежде чем уйти, Лиса оборачивается и бросает быстрый взгляд на мужа. Что этот взгляд должен в этой ситуации означать, она и сама не знает. Скорее всего — ничего. Просто ещё раз захотелось посмотреть на Сашу.

Мало ли?..

Сашкины светло-голубые глаза, которые он почему-то всегда сильно щурит, светятся тёплым светом. Обычно этот свет завораживает Лису и напрочь лишает всякой решимости вести себя независимо и неприступно. Но сегодня Сашкин взгляд держит её на расстоянии. Что-то у него там, на службе, случилось.

«Не хочет говорить? Ну и пусть!!!» — решает Лиса.

— Спокойной ночи… — прислоняет она голову к холодному дверному косяку.

Лису не оставляет ощущение, что сегодня они должны сказать друг другу что-то очень важное.

— Угу… — отвечает Сашка, не глядя в её сторону.

Опровергая только что прозвучавшее утверждение о том, что «не голоден», он хватает со стоящей на столе тарелки один из приготовленных для него бутербродов и жуёт, уставившись в принесённую с собой газету. Жуёт, читает и ерошит коротко стриженные светлые волосы.

Вспомнив, каковы они, Сашкины волосы, на ощупь, Лиса вздыхает.

Заплакать что ли?

«Ни за что!!! Опять скажет, что капризничаю и занимаюсь глупостями», — вовремя вспоминает она и удерживает слёзы в себе.

С уставшим Сашей ничего не поделаешь. Он, когда уставший — упёртый и нечуткий. Как деревяшка. Остаётся удалиться в спальню, чтобы там, одной, лёжа в постели, попытаться справиться со своими столь сложными чувствами.

* * *

В квартире тихо.

Час спустя в коридоре скрипнула половица. Лисе показалось, что это идёт Саша. К ней идёт! Наконец-то!

Решено! Она ещё немного на него подуется, а потом… Потом опять всё будет хорошо! Половицы продолжают скрипеть, но никого нет. Вскоре Лиса понимает, что звук шагов доносится откуда-то сверху.

Обманулась…

Всего-навсего проснулся живущий этажом выше сосед. Как прозаично…

Уже два месяца, после устроенной азербайджанским Народным фронтом резни и погромов, сосед не ходит на работу. По ночам он бродит по своей скрипящей полами квартире. Бродит, ругает власть и пьёт собственноручно выгнанный виноградный самогон, а днём отсыпается.

Судя по всему, этого самогона у него много.

Слушать, как скрипят соседские половицы невыносимо. Не выдержав, Лиса подымается и на цыпочках крадётся в другую комнату. Там, на узком и слишком коротком для него диванчике, скрючившись, спит неукрытый Саша.

В домах бакинцев второй месяц не топят, а он даже шинель не накинул! Разве так можно? Впрочем, повседневную шинель он оставил на работе. Есть ещё парадная, голубая. Только какой офицер станет укрываться парадной? Парадную шинель одевают редко и только по крайне торжественным случаям. Её светло-голубое сукно очень маркое. Страшно подумать, что с ним станет, если начать ею укрываться!

Лиса уходит в спальню за своим одеялом и, вернувшись, укрывает им заснувшего мужа. Тщательно подоткнув плотное мускулистое тело со всех сторон, остается очень довольна.

«Теперь не замёрзнет!!!»

Сашка благодарно потянулся, на мгновение приоткрыл ничего не понимающие глаза, удовлетворенно хмыкнул и снова провалился в сон. Лиса ещё некоторое время зачем-то стоит возле него, но, замёрзнув на холодном полу, отправляется доставать из бельевого шкафа тоненькое летнее покрывало. Под ним холодно, и оно совершенно не сохраняет тепло. Немного подумав, Лиса кладёт пустующую Сашкину подушку себе на живот. «Для пущей теплоты», — объясняет она самой себе это решение.

Ребёнок мёрзнуть не должен!!!

Не спится.

Ночь тянется невыносимо медленно, словно поднимающийся в гору товарняк. Лиса думает. О чём? Да о разном! У беременной женщины все мысли кружатся или вокруг приятных ожиданий, или вокруг неприятных страхов.

Под утро стало совсем холодно. Здравый смысл советует подняться и найти что-нибудь более существенное: потеплее и понадёжнее, но расстаться с тем малым теплом, что уже собралось под хлипким, словно сито, одеялом, не хватает ни сил, ни духу. Тут, как нельзя кстати, появляется выспавшийся Саша с одеялом на плече. Он явно растроган.

— Меня укрыла, а сама так спала? Замёрзла?.. Маленькая моя…

Саша заботливо укутывает Лису ещё хранящим тепло его тела одеялом и, вздохнув, собирается уходить. Служба…

Он уже одел форменные брюки и тянется за рубашкой оливкового цвета, украшенной пришпиленными к ней погонами с лейтенантскими звёздочками. Он даже берёт её в руки, но затем, взглянув на часы, соблазняется и, отлучившись ненадолго в коридор, куда-то звонит и что-то заговорщицки шепчет в трубку. Возвращается он улыбающийся и довольный, поспешно сбрасывает с себя форму и юркает к жене под бочок. Потом они долго лежат рядышком. Обнявшись. Как раньше. Все обиды и грустные размышления тут же забываются, кажутся Лисе надуманными и нелепыми. Ночная Сашкина признательность приложилась к её ответной, утренней.

Хорошо!

Ощущение тепла, покоя и переполняющей душу благодарности стало для продрогшей молодой женщины ещё одним драгоценным подарком, одним из тех воспоминаний, которые потом носят в себе всю жизнь.

Счастье — это, прежде всего, такие воспоминания.

— А хочешь, Лиса моя хорошая, я за апельсинами сбегаю?! — предлагает Сашка, когда они окончательно просыпаются, и становится неприличным лежать просто так, уставившись на висящую на стене картину с веткой сирени и на бесстыдно заглядывающее в окно солнце.

Лиса смотрит на мужа, улыбается и кивает, но, как только тот отворачивается, промакает ладошкой глаза. Быстро, так чтобы Сашка ничего не заметил.

«Что-то ты, мать, и в самом деле стала слишком чувствительной!» — замечает она себе и вздыхает. Хорошо!

* * *

Апельсины продаются «из-под полы» в ближайшем ресторане. В его боковой, выходящей в глухой двор, двери. Невысокое крылечко, раздвигающаяся гармошка крашеной суриком решётки, наполовину стеклянная двойная дверь. У двери открывается одна из её створок, и в образовавшийся проход выставляется узкий обшарпанный стол. За столом усаживается пожилая упитанная женщина с хмурыми бровями и злым, неприступным лицом.

Продавщица.

Её появление это знак: что-нибудь, в зависимости от ситуации, выпросить можно. Если же на решётке красуется зверского вида амбарный замок, у всех потенциальных покупателей портится настроение: «Дефицит недоступен»…

Как ни странно, но многие годы эта хмурая капризная тётка в белом халате была особо почитаема местной детворой. Пожалуй, её даже любили. Только у неё можно было купить страшный по тому времени дефицит и предел детских мечтаний — фруктовое мороженое!

«Предел мечтаний» выглядел непрезентабельно: стограммовый кусочек грязно-розового льда, покрытый тончайшей шоколадной глазурью. Вся эта прелесть была обёрнута в серую бумажку, украшенную малоидентифицируемым размытым рисунком и тёмно-коричневой надписью: «Плодово-ягодное». Такая же надпись красовалась и на местном дешёвом вине, но для бакинской детворы она существует лишь на этой невзрачной упаковке от мороженого. Означает она одно — умопомрачительно вкусное лакомство!!! Правда, стоило это удовольствие больше обозначенного на непромокаемой обёртке на целых пять копеек. Но что поделаешь, если в нём заключена пусть и маленькая, но такая яркая радость детской жизни? Кроме того, у «грабительских» поборов было оправдание — «ресторанная наценка».

Дети с малолетства наученные, что в ресторанах бывают только «неприличные женщины», жалели эту бедолагу, вынужденную денно и нощно сидеть в столь злачном месте за хлипким облупленным столом. Детское сознание сочувственно просчитало: быть «неприличной» — ещё то удовольствие! Не для слабонервных!!!

За широкими стеклами, украшенными толстыми портьерами, в ярко освещённом зале ресторана текла совершенно иная жизнь. Мужчины курили, распивали алкоголь, красиво чокались и активно жестикулировали. Малочисленные женщины вульгарно и, по-видимому, громко смеялись, одинаково запрокидывая голову и манерно откидываясь на спинку стула.

Какому серьёзному человеку такое понравится?

Впрочем, всякое сочувствие к ресторанной продавщице мгновенно улетучивалось, если она имела неосторожность выставить табличку «Марожна НЕТ». Разочарованные дети отказывались верить в такую несправедливость. Подойдя к табличке вплотную, читали вслух и забрасывали полусонную от жары женщину вопросами: «Мороженого нет?». И она, соглашаясь, кивала головой: «Нет!». Дальнейшие приставания: «А когда будет?..» — будили в продавщице уснувшие от безделья эмоции, и она, раздражённо махая рукой, басила: «Э-э-э, хватит? Да?! Завтра пиридёшь!». Потом уходила вглубь ресторанного коридора и, вернувшись со шваброй, расклинивала её в дверном проеме по диагонали. Такое событие означало: «Закрыто». Но каждому из детей казалось, что где-то там, глубоко в недрах ресторана, всё же должна найтись случайно непроданная порция вожделенного мороженого. Ну что стоит её поискать? Ведь больше и не надо! Зато этот факт поднял бы счастливчика в глазах остальной детворы на совершенно недосягаемую высоту! Но — не судьба!

В такие никудышные дни продавщица казалась особенно злой.

Для чего тогда там сидит — непонятно!

* * *

Саша вернулся с огромным кульком апельсинов, несколькими баночками шпротного паштета и двумя белыми батонами. Батоны были горячими. Потянуло вкусным запахом свежего хлеба. Лиса не вытерпела и отщипнула край хрустящей горбушки, хотя знала, что и муж их любит. Но ничего, простит! Она сейчас не сама, а ещё и за ребёнка лакомится!!!

Пока Саша вскрывал железную банку с паштетом, пока разливал чай, она с аппетитом расправилась с двумя горбушками, разгоревшимися глазами наблюдая за происходящим на столе. Ломти со сливочным маслом, щедро сдобренные паштетом, исчезли молниеносно. Удивительно, но насыщения не наступило, хотелось ещё и ещё…

Лиса заметила удивлённый взгляд мужа, явно вспомнившего, как на последней консультации нудная докторица долго выговаривала ей за избыточный вес, а потом наказала тщательно следить за питанием, чтобы не раскормить малыша. Предупредила, что в противном случае роды могут быть тяжёлыми, да и на здоровье ребёнка невоздержанность в еде может сказаться самым неприятным образом. Саша, поначалу молча, но очень выразительно — глазами, мимикой, чуть ли не каждым движением — иронизировал, а потом, наверняка, просто постеснялся сделать ей замечание. Не маленькая, сама всё понимает. Она видела, понимала подаваемые ей знаки, но остановиться было совершенно невозможно… Лишь когда Саша, так ничего и не сказав, принялся убирать со стола, Лиса обиженно насупилась. Ведь не наелась ещё, а убирают! Она почти решилась попросить ещё один единственный маленький кусочек, но внезапно, очнувшись, увидела себя со стороны — до неприличия ненасытную, напрочь забывшую, что и Саша должен поесть, что он тоже голодный. Лиса представила последствия своего столь «творческого» подхода к завтраку и устыдилась. Потом она долго отказывалась от предложенного ей уже очищенного апельсина, боясь, что и тут потеряет контроль над своим аппетитом.

— Ешь, не бойся! — в конце концов рассмеялся понявший причину её упрямства Саша. — Всё равно больше одного апельсина в день нельзя.

— Конечно нельзя! — живо соглашается Лиса, старательно изображая сознательность, и тут же хватает очищенные дольки. — «Один апельсин картины не изменит, а ребёнку витамины нужны!»

Малыш совершенно некстати принялся давить пятками под ребра, да и вообще куда придётся. На округлой поверхности живота время от времени возникали потешные выпуклости.

— У него там что? Танцы? — развеселился Саша. — Ладно, танцуйте, а я побежал! Засиделся тут с вами! Вечером постараюсь быть пораньше, и не торчи у окна — холодно!

Лиса попыталась было расстроиться, но потом даже порадовалась, что муж уходит. Она устала изображать, что чувствует себя хорошо, устала бодриться.

Надо же было так объесться!

Уже в дверях Саша осторожно взял её голову ладонями и, гладя в глаза, вполголоса сказал, почти прошептал:

— Ты даже не представляешь, как же я тебя люблю…

Ещё месяц назад она бы растаяла, а сейчас ей стало просто приятно. Впрочем, проявленное мужем внимание ненадолго отвлекло от состояния тревожного ожидания, которое выматывало больше, чем плохое самочувствие.

Идущего через двор мужа Лиса, как обычно, провожает стоя у окна. Она поймала себя на том, что стала обращать внимание на детали, которым раньше не придавала особого значения. Вот Саша поднял голову и кивнул ей, вот пошёл. Непонятно к чему врезаются в память его светящиеся грустной иронией глаза, лихо сидящая фуражка, чёткая походка. Саша уже давно скрылся из виду, а она вдруг замечает, как на краю видимости, у едва различимого нефтеперерабатывающего завода из высокой трубы рвётся к небу беззвучный факел. Огромное рыжее пламя бушует, подсвечивая низко сидящие облака. Если на него долго смотреть, то его свет начинает казаться нестерпимо ярким.

Лиса решает, что её волосы одного цвета с этим заворожившим её пламенем.

«Интересно, а какими они будут у малыша?» — задаётся она очередным вопросом и вздыхает. Задать такой интересный вопрос опять некому.

Снова хочется спать…

* * *

Здравый смысл не позволяет расслабляться. Он гонит её к шитью.

Крошечного «приданого», необходимого новорождённым в их самые первые дни, теперь нигде не купить. Красиво упакованные подарочные наборы для новорождённых из продажи пропали. Неделю назад Лиса начала кроить распашонки и чепчики, но потом забросила своё нехитрое рукоделие. И в самом деле, куда торопиться, когда ещё больше месяца впереди?

В качестве манекена выступает большая кукла с огромными синими глазами. Кукла, как и уже определённый гадалкой ребёнок — мальчики. Мама всегда говорила, что любимый Лисой пухлый пластмассовый Алёшка — точная копия новорождённого ребёночка. Понемногу, в течение нескольких лет, обшивая своего голубоглазого любимца, девочка научилась нехитрому швейному ремеслу. Выходя замуж, она знала даже то, что первую одёжку для новорождённого готовят с наружными швами, чтобы не натереть ему нежную кожу.

Лиса долго рассматривала то, что у неё получилось, и никак не могла избавиться от ощущения, что ошиблась с размерами. Не может уже родившийся человечек быть настолько крошечным, чтобы носить игрушечную одежду!

Она немного подумала, и следующий комплект сделала намного больше первого. В завязки чепчикам пропустила атласную ленту, оторочку расшила разноцветными нитками мулине.

Получилось очень красиво!

Поясница ноет. Лисе никак не удаётся найти сколь либо приемлемое положение. Живот тянет вниз и напрягает позвоночник так, что хоть «караул кричи». Лиса торопится закончить пошивочные дела именно сегодня. Этого чувства, чаще всего называемого предчувствием, объяснить не может. Просто знает — надо! Долго возилась с одеяльцем. Шёлковых отрезов было два: голубой и жёлтый. Голубую ткань она из суеверия отложила. Вдруг всё же родится девочка, а не мальчик? А жёлтый цвет — он в этом вопросе нейтральный. Крой затеяла на большом круглом столе, там же и простегала. Одеяло вышло красивое, но какое-то большое — впору укрываться самой. Как же так, не рассчитала…

Быстро темнело, да и погода стала портиться на глазах. Виной тому прилетевший с Каспия ветер, весь день терзавший антенны на крыше соседского дома. Ближе к ночи ветер пригнал мрачные мохнатые тучи.

Начавшийся дождь навевает грусть, заставляет дрожать и гонит под одеяло. Он упрямо барабанит по стальному козырьку над окном и заглушает собой остальные ночные звуки.

Некоторое время Лиса лежит с закрытыми глазами, терпеливо ожидая, когда в ней вызреет волшебный мираж сна. Она уже ощущает, как растворяется в этом мираже и вдруг вспоминает, что на Сашиных «гражданских» брюках разошёлся шов. Чувство долга поднимает её из постели. Зашивая прореху, она мысленно перебирает сделанное за день и довольно выдыхает: «Хорошо!!!» Потом задумывается: «Может, всё-таки будет мальчик?» — и тут же активно, словно у неё открылось второе дыхание, принимается за новое одеяльце — голубое. Руки работают на удивление проворно — ни одного лишнего движения, ни одного неверного стежка. Второе одеяльце выглядит более выигрышно. Может, руку набила или всё же цвет удачнее?

Лиса наряжает бездушно таращащуюся куклу в вещи своего будущего малыша и долго любуется. Всё хорошо, но что-то настораживает, беспокоит, кажется незавершённым. Что?.. И тут её осеняет. Нет пододеяльников! Материя, кружева — всё рядом. Но уже нет никаких сил подняться или двинуть рукой… «Ничего, смогу, всё смогу!»

К приходу мужа комната убрана, подходящий к стадии готовности обед весело стреляет маслом на плите, а едва стоящая на ногах жена предлагает побыстрее умыться, переодеться и попробовать свежеприготовленный суп, который уже остывает. Голос мужа звучит всё глуше и глуше, вскоре все звуки сливаются в одно монотонное бормотание. С нетерпением ожидающей похвалы Лисе всё равно. Она больше не в состоянии воспринимать Сашкин рассказ и засыпает прямо за столом. Но спит чутко и даже с закрытыми глазами совершенно бодрым голосом интересуется:

— Сашечка, тебе суп понравился?.. Солнышко, ты ешь поскорее, а то мне не терпится тебе что-то показать…

— Показать?.. Что показать? А ну-ка, марш в постель!

— Да-да, — живо соглашается Лиса. — Я пару минуточек посплю? Ты не обидишься? — и, не дожидаясь ответа, с закрытыми глазами бредёт в спальню. Ткнувшись коленями в кровать, падает на неё как подкошенная. Причём как-то неловко, на самый край. Упала и моментально провалилась в глубокий сон.

Догнавший жену Саша попытался помочь ей переодеться, хотел уложить удобнее, но она не далась.

Ещё нет одиннадцати, и Саша уходит на кухню. Он убрал со стола, вымыл посуду и со спокойной совестью отправился в зал, смотреть телевизор.

В зале на столе, застеленном старинной льняной скатертью, аккуратно разложены детские вещи. Скатерть им на свадьбу подарила мама его Лисы. Саша вдруг вспоминает рассказ о том, что этой скатертью был застелен стол на тёщиной с тестем свадьбе.

Надо же — подарить такую памятную вещь…

Всё вместе, и воспоминания, и картинка рукоделья его жены — сжимает Сашкино сердце щемящей нежностью. Хорошо, когда вокруг тебя умеющие любить люди!

Хорошо!

Расчувствовавшись, Сашка осторожно берёт одну из распашонок, прижимает её ткань к лицу и глубоко вдыхает. На какое-то мгновение ему кажется, что сквозь пока ещё бездушный запах новой вещи пробивается едва уловимый, но такой родной запах его жены… Расчувствоваться окончательно не даёт неожиданный звук. В одной из комнат упало что-то тяжёлое. Или кто-то? Когда Сашка оказался в спальне и на ощупь хлопнул по выключателю, то в залившем комнату ярком свете увидел сидящую на полу Лису. Вид у неё жалкий, растерянный, взъерошенный.

— Саша, у меня внутри что-то порвалось.

— Что порвалось?!

— Не знаю… Что-то.

Он нагнулся к ней, попытался поднять, но она, скривившись от боли, не далась.

— Не трогай, больно… Мне ногу сводит, Саша!

— Не нервничай! Успокойся! Выпрями её до предела и тяни носок на себя! — он очень старался, чтобы его голос звучал максимально спокойно. — Объясни, что случилось? Как ты упала? Почему?!

— Не знаю… Ничего страшного. Не беспокойся. Уже проходит… Нет!!! Не надо! Больно!

Но Саша её не слушал. Встав на колени, он растирал ей стопы, разгоняя кровь от лодыжек к коленям.

— Хватит, Сашечка… Спасибо, не надо больше… Ну остановись уже! — она опёрлась на его плечо и попыталась встать. Поднимаясь, вдруг почувствовала, как из неё потекло что-то густое, тёплое. Потекло совершенно помимо её воли. В тот же миг остро пронзило низ живота.

Неприятные ощущения сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. Вслушивавшаяся в себя Лиса боялась сдвинуться с места. Она даже дышала осторожно, через раз. Едва приступ боли отпустил, тут же устремилась в ванную. Что там делала — было непонятно, но вышла оттуда бледная, растерянно посмотрела на мужа и, найдя в его взгляде поддержку и сочувствие, решилась:

— …Саша, у меня там кровь… Много крови…

Признавшись, словно передала ему ответственность за дальнейшее. Стала какой-то сонной, безразличной к происходящему. Звуки окружающего мира, мгновенно поблекшего в своих красках, едва доносились до её сознания. Саша усадил супругу на диван и укутал в старое мамино пальто, уже более года бесхозно висевшее в стенном шкафу. Как и зачем он его нашёл было совершенно не понятно. В своё время руки не дошли выбросить это ветхое помилованное молью старьё, и вот теперь оно на ней… Притерпевшаяся к боли Лиса безмолвно покорилась и думала лишь о том, как всё должно быть плохо, раз на неё надели такую старую вещь…

Она стеснялась даже не ситуации, в которой вдруг оказалась, а своей беспомощности, бесполезности и никчемности. Лиса не любила быть кому-либо в тягость.

Саша куда-то судорожно звонил. Он зачем-то очень громко выкрикивал адрес и её имя. Наверно ей сейчас тоже надо что-то делать и говорить, куда-то идти, что-то предпринимать, но от сковавшего страха, почти ужаса, она всё позабыла. Пришла озабоченная соседка, села рядом с Лисой и принялась гладить ей руки, приговаривая, что всё будет хорошо, но Лиса знала, что все её заверения — чистой воды выдумка.

Что может быть хорошего, когда на ней такое пальто?!..

— Посмотрите, что он на меня надел… — пожаловалась она.

— Саша прав! Нельзя туда хорошие вещи одевать! Не дай бог своруют! Вот будет забирать, тогда и привезёт самое лучшее. А ты засекай время, сынок, засекай!

И Саша засекает. С часами в руке он нервною тенью маячит у окна. «Скорой» всё нет. Впрочем, что ещё можно ожидать в том вселенском бардаке, в который превратился Баку девяностых? Сашка, считавший себя человеком выдержанным и невозмутимым, и подумать не мог, что так разволнуется. Как мальчишка!

Он бы и рад помочь Лисе, забрать себе всю её боль и страдания, но не знает как. Да и разве возможно такое? Единственная сейчас доступная для него эмоция — волнение за жену и маленького, ещё не рождённого сына. И кто бы знал, как это, оказывается, непросто! От запредельного напряжения Сашка стал хуже соображать и ориентироваться. Стал уязвимым. Может, так и надо? Может, так оно у всех?..

Час спустя темноту двора прорезают фары подъезжающей кареты «Скорой помощи».

— Уф-ф… — облегчённо выдыхает Сашка. — Приехали, слава Богу!

Врач меланхолично заполняет какие-то карты и бланки, с массой совершенно непонятных граф и клеточек. Делает он это очень медленно, надолго задумываясь и картинно уставившись в потолок. Словно кроссворд разгадывает. Заполнив бумаги, начинает задавать массу ничего не значащих вопросов. Он явно никуда не торопится. Наконец Сашка опомнился, «просёк ситуацию» и, подойдя к доктору, опустил в карман его халата хрустящую бумажку. Лицо доктора тронула лёгкая ироничная улыбка, но его движения не убыстрились.

— Может, мы всё же повезем мою супругу в больницу? — не выдерживает Саша. Ему кажется, что в надёжных стенах роддома всё сразу наладится.

— Куда торопитесь, молодой человек? Всё идёт своим чередом. Надо ещё решить куда её в таком состоянии везти. Думаете, кто-то обрадуется роженице с таким сроком? Она же у вас не доходила! Надо чтобы согласились принять…

Доктор говорит спокойно, но от его слов Сашке становится жутко.

— А что, могут не согласиться?

— Не мешайте работать, молодой человек. Лучше дайте сюда телефон.

Доктор долго звонит по разным номерам, тщательно закрыв губы ладонью, что-то шепчет в трубку, явно нервничает, но продолжает улыбаться. Его хладнокровию можно позавидовать.

— Всё! Договорился! — внезапно ошарашивает он и стремительно поднимается. — Собирайтесь! Жду вас внизу!

Когда всё окончательно готово к отъезду, Лису охватывает нерешительность. Она не может заставить себя уйти из тепла, из защищающего её дома. Уйти в неизвестную неизбежность, которая страшно её пугает… Вдруг вспомнилось, как в детстве ей вырезали аппендицит. Жуть!!!.. Лиса в полглаза разглядывает окружающих её людей, обстановку и предметы в комнате. В ней крепнет уверенность, что больше она сюда не вернётся. Никогда!

— Я остаюсь! — заявляет она звенящим от волнения голосом.

Саша вздрагивает. Он хорошо понимает её состояние и, запасшись терпением, просто садится рядом. Помолчав некоторое время, начинает даже не уговаривать, а просто размышлять над её решением. Вслух размышлять. Лиса, прикрыв глаза, сопровождает каждое его слово кивком. Соглашается. Ей кажется, что Сашка перебирает не аргументы, а чёрные чётки. Такие, которыми пользуется их сосед, Аяз Мамедов, бывший Сашкин сокурсник по Бакинскому общевойсковому.

У красавчика Аяза и чётки красивые… Лиса откуда-то помнит, что во время беременности надо думать исключительно о красивом и смотреть только на красивых людей, тогда и ребёнок родится красивый. Додумать эту мысль до конца не получается:

— …Пойми, глупенькая, надо думать не только о себе, но и о других! На дому уже давно никто не рожает. Особенно до срока. Так что ты сейчас соберёшься с духом, пойдёшь и родишь мне ребёночка, правда? — спрашивает Саша.

Он гладит её руки, волосы, целует в щёку, но всё в нём говорит лишь о том, как он спешит отправить её вниз. В карету «Скорой помощи».

— …Ты главное кота не забывай кормить, хорошо?.. Хотя бы раз в сутки, — смирившаяся с судьбой Лиса тяжело вздыхает, неохотно поднимается и понуро идёт на выход.

Голова кружится, в одночасье став пустой и лёгкой.

— Кота? Да этот толстомордый пару недель и без еды проживёт! — неосторожно откровенничает Сашка, но тут же спохватывается и заверяет: — Разумеется, буду кормить! Буду!!! Раскормлю как мамонта! И вообще, теперь мы с ним за-жи-вём!

«Толстомордый…» Крупный пятилетний пушистый зверь тоскливо сидит под стулом и переминается с лапки на лапку. Судя по всему, он всё понимает — настолько обречённое выражение на моське…

Из тёмного проёма подъездной двери пахнуло свежестью. У отмытого дождями асфальта совершенно особенный запах. Саша под руку выводит жену на улицу, бережно подсаживает в ждущую «Скорую помощь».

— Может ей лечь?

— Пусть сидит, — не соглашается доктор, и после его слов машина наконец-то трогается с места.

Сидеть и в самом деле удобнее.

«Но две тысячи лет война,

Война без особых причин,

Война — дело молодых,

Лекарство против морщин»,

— звучит из динамиков включенной водителем магнитолы рвущий душу голос Виктора Цоя.

После куплета про войну водитель — молодой заросший многодневной щетиной азербайджанец — оглядывается и неприязненно смотрит на одетого в форму Сашку. Лиса перехватывает этот взгляд и вздрагивает.

Ей становится страшно. Не за себя — за мужа.

«И мы знаем, что так было всегда,

Что судьбою больше любим,

Кто живёт по законам другим,

И кому умирать молодым».

Глава 15

Сашка родился!

Азербайджанская ССР, г. Баку, тот же март 1990 г.

Всю дорогу Саша держит Лису за зябнущие пальцы, словно хочет этим согреть, успокоить. Ладошка у него и в самом деле горячая, но, несмотря на это обстоятельство, Лиса всё равно мёрзнет. Ей не хочется расставаться с мужем, но в роддоме, неожиданно для себя самой, она уходит от него легко и бесстрашно. Во всяком случае, так оно ей видится. И действительно, когда всё происходит впервые — это не столько страшно, сколько любопытно. Лиса догадывается, что именно ждёт её в эту ночь, но отвлекается, с интересом всматриваясь в происходящее вокруг, и на время забывает о собственных страхах.

В приёмном отделении отчего-то много людей. А ещё там суматошно. Деловитые медсёстры, словно по конвейеру, передают рожениц из кабинета в кабинет. Кто-то заполняет анкеты, отвечает на вопросы о сроке беременности, количеству абортов. Кто-то стоически ждёт своей очереди. Тут же, в конце коридора, проверяют группу крови и её резус-фактор, измеряют гемоглобин и давление. Несмотря на всеобщую суету, делается это нестерпимо долго. Женщины, поддерживая руками необъятные животы, бродят между кабинетами с ошалевшими от боли и страха глазами и стонут…

Кому боль, а для медперсонала — это обычные будни, и, если им и может быть здесь от чего-то дурно, так только от бесконечной вереницы людей. В коридоре, кажущемся бесконечно длинным, зябко. Двери открываются раздражающе часто, и каждый раз выстуженный холодный воздух хлёстко бьёт по ногам.

Вот и черёд Лисы проходить регистрационные процедуры.

— Кого ты там рожать собралась?! — неприязненно кривится измерившая живот медсестра и, зачем-то сматывая клеёнчатый сантиметр в тугой рулончик, добавляет. — Килограмм там у тебя, не больше!

— Почему килограмм?! — испуганно лепечет Лиса.

— Это ещё ничего, бывает с «пачку творога» рожают, — «утешает» её измерительница. — И вообще, чего так рано пришла? У нас тут сейчас только мартовские роженицы. Собирайся! Через месяц придёшь!

— Как через месяц?! Мне уже пора… — Лиса в ужасе, что её могут не принять. Обратиться за поддержкой не к кому. Вокруг одни чужие.

— Быстро переодевайся! Почему людей задерживаешь? — кричит ей другая медсестра и вручает комплект больничной одежды: байковый халат, огромную, по щиколотки, ночную рубашку и скользкие кожаные тапочки.

Первая медсестра о ней уже забыла — иронично скривившись, выдаёт порцию гадостей и ужастиков очередной роженице.

Не будем её осуждать.

Ночь, скучно. В роддоме каждый развлекается, как может.

Получив неожиданное спасение, Лиса, стесняясь присутствия посторонних глаз, поспешно переоблачается в казённое. Значит, её не прогонят! Значит, берут! Это радует. Внутри, почувствовав изменение её настроения, нежно толкнулся малыш.

* * *

По контрасту с холодной приёмной и её грубыми медсёстрами, сочувственно улыбающаяся врач родильного отделения и местные медсёстры показались Лисе людьми добрыми и приятными. После быстрого обследования и нескольких уточняющих вопросов её усадили прямо в коридоре на больничную лавку и нещадно закололи. Из вены сорвалась игла, и хлынула кровь. Она тут же залила руку, одежду, несколько тяжёлых капель упали на пол… Стало очень страшно.

В животе тоже неспокойно. Ребёнок, словно сговорившись с суетящимися врачами, постоянно напоминает о себе.

— Тебе ускорение сделали, — медсестра виновато оттирает её залитую кровью руку смоченной в спирте ваткой. — Пока в палату иди. Ничего, быстро родишь!

Вскоре появляются первые признаки, что уже вот-вот… Лиса обнаруживает, что лучший способ перетерпеть боль — не шевелиться. Некоторое время она стоит неподвижно, молча глядя на груду медикаментов в стоящих вдоль стены шкафах, на громоздящиеся на железном столике исписанные масляной краской эмалированные кастрюли. Из ступора её выводят далёкие крики. Кричит — и в этом нет никаких сомнений — совершенно обезумевший от адской боли человек. Женщина. Лису тут же кидает в пот, на лбу проступает обильная испарина. По какому-то необъяснимому порыву, ей вдруг захотелось смести всё находящееся на столе. Захотелось, и всё тут!!! Но, вспомнив о злых медсёстрах, Лиса удерживается и ничего не трогает, правда ещё долго косится в сторону местного бардака, старательно борясь с желанием устроить погром.

Через несколько минут в палату заходит бабушка в аккуратном белом халате и, словно прочитав её мысли, смотрит строго и осуждающе:

— Не нужно тут ничего трогать! Иди, девочка, ложись на своё место, нечего тут стоять! — она подталкивает Лису к ближайшей свободной кровати, застеленной плотной зелёной клеёнкой, с такой же зелёной клеёнчатой подушкой без наволочки, но зато со сложенным в ногах колючим ворсистым одеялом.

Лиса осторожно трогает постель — та отдаёт холодом и неуютом. Как в такую можно ложиться? Но грозная старушка бдительно стоит над душой.

— Тут даже наволочки нет…

— Зачем тебе наволочка? Только пачкать! Всё равно тут долго не задержишься! Раз уколы сделали, значит, скоро на родильный станок пойдёшь! Ложись, говорю!!!

Лиса нехотя подчиняется, хотя и чувствует — ей лучше не ложиться. И действительно: стоило лечь, как внутри начались странные процессы — что-то сдвигается, съезжает, подрагивает, чуть ли не поскрипывает. Удивительно, но из-за этих процессов о ребёнке, которым только и жила, которого так ждала, Лиса больше не думает. Всё её существо полностью захватило противостояние боли. И как это другие женщины могут спокойно спать, если оказались здесь по той же, что и она, причине, а значит — должны ощущать то же самое? Но ведь спят! А она не может…

Неловко ощущать себя нарушительницей установленного порядка, мешать другим. Лиса честно попыталась лечь, но тут же вскочила. Чтобы спокойно лежать в такой холодной постели, надо сначала умереть.

За широким окном, начищенным до хрустальной прозрачности (надо же… именно такие были в её школе…), высится разлапистая кавказская сосна. Спокойная и невозмутимая в своей зрелой роскоши — всё ей нипочём! Жизнь за пределами роддома кажется такой же благополучной и спокойной, не то, что в этих стенах.

Ночь, все сладко спят. И её Сашка, наверное, тоже…

Боже мой, какие они там, за этим окном, счастливые!

Лисе обидно и одиноко. У всех, кроме неё, всё хорошо! А раз так, то пусть её сейчас никто не смеет трогать!!! И не надо ей ничего и ни от кого!

Каждые пятнадцать минут в палату заглядывает медсестра. Чужой, казалось бы, человек, но не спит, волнуется. Получается, не так уж Лиса и одинока, как ей думается? Ну, спасибо тогда — не дают до конца отчаяться.

На часах два ночи. Здесь она с полуночи. Значит, эта пытка продолжается уже более двух часов. Покапризничать, что ли?.. Усталость и раздражение накатывают с такой силой, что измаявшаяся Лиса начинает стонать. Но полностью сосредоточиться на своих проблемах ей не удаётся. С одной из коек порывисто поднимается одна из женщин и, поддерживая обеими руками живот, подвывая, согнувшись в три погибели и оставляя за собой мокрые следы, устремляется в коридор. Уже там она кричит в полный голос. Кричит что-то совершенно невразумительное, но к ней быстро подходят и уводят в родильный зал.

Произошедшее подстегнуло идущие внутри Лисы процессы. Ей становится невмоготу стоять, вцепившись в железную спинку кровати. Она выходит в коридор и бесцельно там бродит. В конце коридора какой-то мужчина в белом халате извлекает что-то из невысокого стеклянного шкафа. Лиса знает, что это известный врач. Надо же — даже таких назначают на ночные дежурства!!!

Она тут же прячется от него, отчего-то решив, что тот непременно зазовет её на проверку и решит принимать роды. Врач довольно симпатичен, и Лиса, рассмотрев своё отражение в тёмном окне палаты, решает, что согласится только на врача-женщину.

Мужчина для её расшатанных нервов — это чересчур.

Наивная, откуда ей знать, что все роженицы уже давно поделены, и что закреплённый за ней врач сейчас принимает роды у женщины, которую так поспешно увели. Послонявшись по коридору, Лиса, пронимаемая сквозняком, решила вернуться к себе, но опять ошиблась дверью и забрела в большой ярко освещенный зал. В нём, вместо разделяющей комнаты стены, красуется огромный стеклянный экран, за которым люди в белых халатах окружили извивающуюся женщину. Такое впечатление, что та хочет вырваться, а её держат, не пускают. Лиса невольно подалась к самому стеклу, всматриваясь в происходящее. Опять пришла мысль о том, что ещё немного, и она сама окажется распята на этом столе…

— В палату, в палату иди! Нельзя тебе здесь. Пока нельзя!

Кто-то направляет её к выходу, но тут за стеклом показывается младенчик и Лиса упрямо останавливается — это же самое интересное!. Как странно, совсем недавно его вообще не было, но вот он извивается, пищит в сильных уверенных руках пожилой медсестры. Маленький, красный, покрытый грязноватыми островками странной поросли, похожей на мох. А бедная мать в изнеможении запрокинула голову и не видит, кого произвела на свет…

«Не дай бог, не дай бог и мне такого родить!» — прикрыла глаза Лиса. Не помогло. Перед внутренним взором продолжали стоять покрывающие ребёнка мутно-зелёные пласты.

От этого страшного зрелища или ещё почему, у вернувшейся в палату Лисы началась рвота. Впрочем, «рвота» — это громко сказано. Шла какая-то вода. Потом Лиса стеснительно смотрела, как вызванная кем-то нянечка убирает за ней. От стыда Лиса чуть не провалилась сквозь землю, но духу извиниться так и не хватило.

— Я в туалет пойду… — тем более что действительно хотелось. — Куда идти?

— Прямо, всё время прямо, а потом направо.

В голове — неизвестно почему — зазвучали слова из уже полузабытой песни, которую обычно крутил упрямый сосед дядя Витя. Наверное, он так подчёркивал свою обособленность от всех остальных жильцов: «Я не люблю, когда стреляют в спину, я также против выстрелов в упор!!!» — надрывался хриплый голос за стеной. Только сейчас Лиса догадалась, что поётся в этой песне о том, что чтобы научиться понимать других, надо многое пережить самому. Впрочем, может там поётся и ещё о чём-то, но сегодня ей показалось, что только об этом.

Дверь одного из кабинетов открывается, и ласковая рука женщины-врача, ухватив бредущую по коридору Лису за рукав халата, направляет её внутрь.

— Садись, девочка, расслабься, а я тебя посмотрю… Так, неплохо… Раскрытие уже началось. Минут через десять пойдём, — потом врач рассмеялась и радостно уточнила. — Рожать пойдём! И куда вы, молоденькие такие, торопитесь? Дети же совсем!

Обидевшаяся на эти слова Лиса решительно высвободила рукав, извинилась и вышла. Она была очень раздражена — не ребёнок она им! Не ребёнок, а вполне уже взрослая женщина! И даже замужем! За офицером! — «А по непривычности к происходящему и по внешнему виду разве можно кого-то судить?» — ещё долго возмущалась она. И столько смелости было в этом её мысленном монологе, столько рассудительности — ровно до тех пор, пока снова не начались схватки.

Голова моментально опустела, и эту пустоту заполнил ужас.

Ужас ужасом, но, если она не сходит туда, куда направлялась…

Туалетом оказалась крохотная кабинка с занимавшим весь пол ржавым бугристым чугунным унитазом-чашей, вбетонированным в неопрятный кафельный пол. Позывы освободиться от того, что ещё оставалось в желудке, были невыносимыми, но… безрезультатными. Оставалось лишь тихо скулить тут, в сторонке ото всех. Долго жалеть себя не получилось — холод погнал в палату. Стоило вернуться, как позывы сходить в туалет снова заявили о себе. Это желание показалось Лисе гораздо сильнее нараставшей боли. Ощущения были не столько остры, сколько непредсказуемы своей внезапностью. Они оглушали, туманили сознание, избавляя от страха и разумной осторожности. На первый план выступили инстинкты.

Врач бдительно следила за ней. Она снова очень вовремя выглянула в коридор и ухватила бегущую по нему Лису за балахоном висевший на ней халат.

— Ку-у-уу-уда пошла?

— Туда! Мне надо!

— А ну-ка назад!

— Мне в самом деле надо, понимаете?! Пустите!

— Наверное всё, что в попке, наружу просится? — бесцеремонно уточнила врач.

— Да!

Её собеседница недовольно поморщилась, попробовала ещё что-то объяснять, но настырная Лиса вырвалась и пошла по своим делам. Закончилось тем, что спохватившаяся докторица догнала её, остановила, всячески накричала и насильно отконвоировала в родильный зал.

— Ты, девочка моя, с направлениями путаешься! Не боишься прямо на унитазе родить? У нас, изредка такое случается… С особо упрямыми!

Подошли другие женщины в белых халатах. «Они тут все сговорились! — догадалась Лиса и решила не сопротивляться. — Хорошо, — успокоила она себя. — Все видели, что мне нужно в туалет! Сами не пустили! Теперь, если что, я не виновата!»

Но наплевавшие на её тревоги и проблемы женщины только посмеивались.

В зале, на одном из столов, очень неестественно, словно умирающая собака, часто-часто двигая ребрами, дышала вцепившаяся в поручни роженица.

Остальные столы пустовали.

— Что стоим? Кого ждём? Особого приглашения? Или, может, стоя попробуем? — язвительно спросила доктор.

— Не знаю… — растерялась Лиса. — Я, наверное, лучше лягу.

Представить себе, как можно рожать стоя, у неё не получилось.

— И правильно! Стоя только коровы и лошади рожают! Полезай на стол. А, как залезешь, слушай меня! Что скажу, то и делать будешь!!! Поняла?!

Лиса кивнула.

И в самом деле — чего тут не понять? Главное, что теперь за неё другие решают. Уже одно это приободрило.

Врач подсказала, какое положение она должна принять, и неожиданно подогнула ей ноги, да так, что пятки вжались в ягодицы. Дальше события сменяли друг друга с такой быстротой, что запомнилось не всё — какие-то смазанные отрывки. Через полчаса голос у Лисы охрип, и ей совершенно расхотелось слушать команды. Она устала. Легче было бы провалиться в небытие, но воспользоваться такой возможностью ей не дали.

— Ещё немного осталось…Ещё! Сильней тужься!

Дышать получалось только короткими поспешными рывками, чуть ли не глотками…

— Не торопись! — шлепнули её по щеке. — От такого дыхания ребёнок туда-сюда ходит! Никак не определится — куда ему! О нём не думаешь?!

Перед глазами мельтешат яркие пятна, и вот сквозь толщу навалившейся на неё полупрозрачной иссиня-серой пелены доносится крик младенца. Её сына.

В унисон с ним быстрозатихающим эхом звучит крик какой-то женщины. Лиса не сразу, но понимает, что этот странно знакомый с хрипотцой голос принадлежит ей. Это она кричит.

Новорождённого показывают ей и сразу уносят. Лиса запоминает круглую голову, покрытую золотистым пушком, и с удовлетворением отмечает главное: тельце у её сына — чистое!

Она помнит, что о чём-то должна спросить, но вот о чём — забыто напрочь. Вслед за облегчением приходят опустошение и усталость, лишь то и дело всплывает, пробивается радостное: «Наконец-то всё!» Способность рассуждать здраво возвращается довольно быстро, а вместе с ней приходит страх за кроху, который только родился.

Ей почему-то кажется, что он был всегда.

Возле Лисы продолжает возиться, что-то выжимать из её живота пожилая невзрачная медсестра. Пока она это «что-то» не выжала, не отстала. У медсестры на удивление сильные и уверенные руки.

— … А кто… у меня родился?.. — на всякий случай уточняет у неё Лиса.

К ней, наконец, вернулся голос.

— Мальчик, его сейчас туда принесут, — равнодушно показывает та на столик, где уже лежит чей-то младенец.

«Только бы не перепутали!» — волнуется Лиса и, когда приносят её сына, начинает внимательно следить за тем, что там делают медсестры. Первый малыш активно болтает ножками, шевелит ручками, и ей кажется, что он может ударить, обидеть её мальчика. А тот лежит спокойно, наверное, спит.

На левой щёчке у него виднеется довольно большое белое пятно. Неестественно белое на розовом. «От пальца, — внезапно догадывается Лиса. — Наверное, уцепились и тянули… — вспоминает она последние секунды его стремительного появления на свет. — Конечно, им то что? Вытянули, а теперь у ребёнка такое пятно! — и пугается. — Не дай бог — на всю жизнь!!!»

Она нервничает, и в тот же момент ребёнок, словно почувствовав её состояние, заходится в плаче, звуки которого напоминают ей мелодию до боли знакомой песни.

— Ля! Ля! Ля-ля-ля!..

«Странно плачет… Наверно будет певцом или музыкантом…» — меланхолично решает Лиса и соскальзывает в лёгкий, но удивительно привязчивый, цепкий сон.

— Не спи, не спи… — теребит её за плечо смутно знакомая женщина. — Пока в палату не переведут, спать нельзя. Там отдохнёшь.

— А Вы кто?.. — вежливо спрашивает Лиса.

На самом деле ей хотелось спросить, почему нельзя спать.

— Не помнишь меня?.. Мы когда-то в одном доме жили… Я к твоей маме в гости ходила. За рецептами и просто поболтать. Неужели не помнишь?

— А-а-а… да-да… — отвечает Лиса и просыпается окончательно. К своему стыду, она совершенно не помнит эту женщину.

— Твоя мама мне когда-то помогала. Теперь моя очередь. Счастливая ты — такой у тебя ребёночек красивый, белый, крепенький! Умничка! Хорошего мальчишечку родила!

Вот они — те слова, которые так важно услышать каждой матери!

Лиса буквально растаяла.

Так и не узнанная ею женщина напоила её крепким сладким чаем, вкуснее и слаще которого не было, пожалуй, на целом свете. С каждым горячим глотком в Лису возвращается жизнь, возвращаются силы и настроение. Напившись, она откидывается на подушку и благодарно улыбается. Сынок её тоже заактивничал, принялся толкать своего первого в жизни соседа.

Кто-то — она так и не заметила, кто и когда — положил ей на одеяло шоколадку с красивой «Жар-птицей» на обёртке.

Хорошо!

К утру рожениц в родильной палате стало больше. Одна из них поразила Лису особенно. Отёкшие ноги бедной женщины блестели, словно зеркало, а живот был громадным, словно гора. Женщина обильно потела, едва терпя терзавшую её тело боль, а потом как-то быстро, одну за другой, произвела на свет трёх девочек.

Тройня…

Это ж уму непостижимо!!!

Лиса вспомнила, что её сына дожидается всего один комплект «детского приданного» и осторожно скосила глаза. Спит. Маленький. Аккуратный. И один!!! Не тройня!

Через два часа детей унесли в детскую, а молодых мам развели по послеродовым палатам. Лису шатало, голова кружилась, позвоночник казался перешибленным сразу в нескольких местах, но всё уже было позади — жить можно! Дойдя до кровати, она рухнула в неё как подкошенная. Спать… спать… спать…

* * *

Саша всё это время ждал снаружи, во дворе больницы. Он договорился с выносившей какой-то медицинский мусор старенькой нянечкой, что та его известит, как только ребёнок родится. И остался. Сколько же он, охваченный тревогой, так простоял, прежде чем из приоткрывшейся двери не появилась уже знакомая старушка? Час, два, три или целую вечность?..

— Хорошая новость. Дорогая новость! Сын у тебя! Мальчик!!!

— Сын?!.. — Сашка застыл с блаженным видом.

Нянечка же, привычная к самым разным проявлениям отцовских эмоций, не размякла и не сбилась:

— Хороший мальчик. Здоровый, три восемьсот, рост пятьдесят три сант и метра. Мать и ребёнок чувствуют себя хорошо!

— Сантим е тра, — автоматически поправил её Сашка, доставая из кармана купюру.

Выхватив поданную ей пятёрку, «честно отработавшая свой хлеб» нянечка выдавать информацию тут же прекратила. Спрятав денежку в карман, она потеряла к Сашке всяческий интерес и, энергично хлопнув дверью, оставила новоявленного отца наедине с его радостью. Но через какое-то время, выглянув по каким-то своим нуждам, увидела, что тот так и не тронулся с места, улыбнулась и участливо поинтересовалась:

— Чего стоишь-то? Утром с гостинцами придёшь. Да смотри доктору и сёстрам денежку не забудь! А сейчас домой иди. Выспись как следует! Самое верное дело в такой ситуации!

— Разве я теперь усну? Разве теперь до сна? — Саша, совершенно неожиданно сцапал бабульку и закружил её в некоем подобии вальса: — Сашка родился! Сашка!

— А с виду — серьёзный человек, — принялась ворчать нянечка, оказавшись, наконец, на гранитном крыльце и ухватившись за его рукав, чтобы не так качало. — Молодёжь! Все вы малахольные! Никогда не угадаешь, чего от вас ждать! — придя в себя и перестав ворчать, она улыбнулась. — Шоколадку мне завтра принеси!

— Да хоть две! Не ругайся, бабуль, а скажи лучше, когда их увидеть можно?

— Жену — завтра вечером. Ей вниз разрешат спуститься. А малого — только на выписке.

— А выписка когда?

— Через недельку. Если кровь сдашь, то и через пять дней выпишут.

— Конечно, сдам! Бабуль, шоколадка с донорского пункта тоже твоя будет!

— Тогда не стой тут, на холоде! Заходи, я тебя чаем напою! Замёрз, небось?

С окончательно размякшей пожилой санитаркой они проговорили до самого рассвета.

— Ой, хоть душу отвела, — заметила та, расставаясь. — Наших-то, русских, почти никого не осталось. Поразъехались. А с местными, особенно с «понаехавшими», не больно-то и поговоришь… Ты иди, давай. Утро уже. И не волнуйся. Я за твоими, если что, присмотрю, — обнадёжила нянечка.

Глава 16

Жизнь в роддоме

Три препятствия есть на земле у людей: невежественность священнослужителей, атеизм ученых и безответственность демократов.

Пифагор, VI век до новой эры

Со времён Пифагора минуло двадцать шесть веков, но бытовые фобии, безбожность, невежество и безответственность по-прежнему остаются бичом современного общества. Люди не поумнели. Именно в этом состоят глубинные причины действа, происходящего в этой и в последующих главах.

Авторы

Март 1990 г. Азербайджанская ССР, г. Баку

Рассвело.

Сквозь пасмурную пелену рябит мелкий назойливый дождь. В его сырой хмари никак не понять — который сейчас час.

Кровать Лисы стоит у окна — ногами к подоконнику, изголовьем ко всей остальной палате. Чугунную голову не повернуть, и из-за этого рассмотреть новое обиталище повнимательнее не получается. Но и на первый взгляд, всерьёз урезанный выпирающими краями пропитанной холодным потом подушки, — картинка безрадостная: грозно-серое обилие железных кроватных силуэтов выглядит зловеще и тревожит до заполошного сердцебиения.

Непогода… Тишина, подчёркнутая монотонным шелестом дождя, давит, будто могильная плита…

«Все спят, и я ещё подремлю», — решила не поддаваться глупым страхам Лиса.

Решила, сосредоточилась и в самом деле вскоре уснула.

Разбудил её неприятный скребущий звук. Словно затупившимся стеклянным сколышем соскребали закаменевшую мастику со старого наборного паркета. Лиса испуганно открыла глаза и наткнулась на чужой неприязненный взгляд. На соседней койке, в беззастенчиво распахнутом халате, сложив ноги калачиком и откинувшись на крашеную в салатный цвет стену, сидела пожилая худощавая женщина и звучно расчёсывала уродливый поперечный шрам, располосовавший её живот. Пальцы на смуглой крупной кисти незнакомки были длинными и на вид грубыми, неухоженными. Швы на её шраме ещё не сняли, и белые нити, в утреннем дождливом сумраке контрастирующие с тёмной кожей, напоминали канцелярские скобы от стиплера. Меланхоличные движения рук странной незнакомки притягивали взгляд словно магнитом. Лисе они почему-то напомнили характерные почёсывания страдающих хроническим педикулёзом обезьян из бакинского зоопарка.

«Недоразумение, а не женщина!» — вздохнула Лиса. Ещё раз взглянув на серую мглу за окном, она окончательно поняла, что не спит, и этот кошмар на соседней койке происходит наяву.

Соседка продолжала смотреть на неё безо всякого стеснения и с каким-то злым вызовом. Лисе даже показалось, что она чем-то ей насолила. Нечаянно, сама того не зная. Может, заняла её кровать?.. Недоумевать можно было до бесконечности, и Лиса просто отвернулась лицом к стене, но сохранившееся в памяти тёмное скуластое лицо с выпирающими вперёд зубами мешало успокоиться и уснуть. Потом, по-видимому, она всё же задремала и упустила нить событий.

Когда Лиса снова открыла глаза, её соседки оживлённо переговаривались, что-то объясняя медперсоналу и указывая на опустевшую кровать. Странной женщины не было.

Сбежала.

Картина случившегося прояснилась лишь после тотального опроса всех и вся.

В палате беглянку осуждали не столько за её внезапный побег, сколько за отношение к ребёнку. Неделю назад она родила слабенького семимесячного мальчишку. Синюшного и вялого. «Не жилец», — опытным глазом определили акушерки, но доктора, пытаясь выходить обречённого заморыша, поместили того в барокамеру. Теперь, если выписка непутёвой матери и состоится, то с неопределённым результатом и далеко, где-то за горами. Едва прознав об этом, та тут же предприняла первую попытку побега. Её вернули. И возвращали так несколько раз. Сегодняшний случай — лишь удачное повторение предыдущих попыток. Рассказывали, что в прошлые разы она вырывалась и кричала, что хочет к мужу, и что никакой ребенок ей и сто лет не нужен. Тем более больной.

— Конечно, она же после кесарева, — нашла объяснение одна из соседок по палате. — Не прочувствовала, как родила. Помучилась бы с наше, поняла бы, что такое ребёнок.

— При чём тут кесарево?! — возразила другая. — Не мать это, сорока какая-то!

— Она мужа любит! Любовь у них… Понимать надо…

— Ага, страшная, как смерть, и вдруг «любит»! Кому она такая нужна? — засмеялся кто-то в дальнем углу.

— А ты мужа видела? Не видела?.. Этот ещё «краше»! Страшный, как чёрт, и, к тому же, глухонемой! Говорят, они в интернате для недоразвитых познакомились! Инвалидская семейка!

В палате дружно прыснули, но тут же умолкли, чутко прислушиваясь к происходящему за её стенами. Там, в коридоре, послышалось непонятная возня, потом кто-то уронил что-то тяжёлое и с облегчением сообщил:

— Она на первом этаже! Там к ней муж пришёл. Целуются, как ненормальные!

В роддоме развлечений не много, и женщины тут же заторопились на выход.

Озвученная неопознанным голосом информация подтвердилась — далеко соседка не убежала. Муж — такой же тёмный, неопрятный человек — кормил её конфетами, доставая их по одной из карманов широченных, мятых штанов и предупредительно развёртывая фантики. Там, в его бездонных карманах, похоже, был спрятан целый кулёк шоколадных конфет. Было видно, что незатейливый процесс, состоящий из монотонного повтора исполненных ласки движений, доставляет беглянке и её звероподобному мужу нешуточное удовольствие. Лиса тут же вспомнила, как ранним утром с такой же механической монотонностью странная соседка расчёсывала свой жуткий шрам. Накативший за этим воспоминанием приступ отвращения был настолько силён, что Лису чуть не вывернуло. «Инвалидская семейка!» — сжав губы, мысленно повторила она недавно прозвучавший коллективный приговор. А потом… Потом внушающую омерзение парочку оторвали друг от друга. Лисе показалось, что если бы у медсестёр были звериные когти, то оторвали бы с мясом. Странная женщина обняла своего мужа, вцепилась в его одежду зубами и утробно завыла. Привычнее понять и принять любовь красивых людей. Там и завораживающие сторонний взгляд чувства, и отношения, и сила влечения… А тут что? Столь неприкрытой страсти и какой-то нечеловеческой, звериной привязанности не видел ещё никто. Пока медсёстры поднимали влюблённую дурочку на свой этаж, по дороге как следует надавали ей беззлобных, скорее символических тумаков, не забывая при этом что-то назидательно разъяснять, внушать, вразумлять.

На беглянку их нравоучения впечатления не произвели.

— К мужу хочу! К мужу! — орала она, вцепившись в наличники дверного проёма и не желая заходить в палату, вся лохматая, слюнявая. И точно — ведьма!

— Не надо её нам! Не надо! — дружно запротестовали женщины. — Кладите куда хотите, назад не пустим!

— Ай дура такая, не муж, э, главнее! Ребёнок! — вторил им кто-то.

Тем временем пережившую стресс страхолюдину охватило безудержное веселье. Она вырвалась из рук удерживавших её медсестёр и, захлёбываясь жутким хохотом, принялась метаться по коридору, давая волю выбросу неуправляемых эмоций. Вид безумных вытаращенных глаз на бордово-красном перекошенном лице был невыносим, и Лиса крепко зажмурилась, закрылась ладошками…

Вскоре беглянку изловили и вкололи ей успокоительное, а любопытных мамаш заставили разойтись по палатам, плотно прикрыв за ними двери. В коридоре стало тихо. Приключение закончилось, и успокоившиеся женщины обратили внимание на испуганную новенькую. Кто-то ласково тронул её за плечо, что-то спросил, а потом Лису и вовсе забросали уважительными вопросами. В Баку к матерям, родивших мальчиков, всегда относились с большим уважением, нежели к мамам крошечных девочек. Открыто это не демонстрировалось, но они и сами не чувствовали себя героинями. Неуклюжие попытки ободрить, поддержать таких мамочек — лишь подчёркивали эту тенденцию. В спонтанно возникавших разговорах, вроде бы безо всякого повода, нет-нет, да и проскальзывали малоубедительные доводы в защиту дочек.

Нет, конечно же, не впервые озвучивается факт, что все мужчины мечтают о сыновьях, но сильнее любят дочек… Не впервые, но…

— Мальчиков все, да, хотят… А что, э, такое мальчик? Женится — уйдёт, да. А дочка… Дочка — она к матери ближе… — эти неуклюжие аргументы никто не решался оспаривать.

«А как же тогда понятия: муж, мужское плечо, защитник, добытчик, кормилец и опора? И другие, связанные с мальчиками понятия? Нет, соседки по палате определённо не правы!» — решила Лиса, но спорить с ними не стала. Мало ли… Очень уж самоуверенно они рассуждали.

Лиса представила себе мир, в котором, при полнейшем отсутствии мужчин, живут одни матери и их дочки, и скептически фыркнула. Жить в таком мире ей бы не захотелось. Категорически! Вспомнив, что в каком-то греческом мифе описывался такой остров, где жили одни женщины — то ли амазонки, то ли лесбиянки — Лиса фыркнула ещё раз. И придёт же такое в голову!

Затем разговор стал интереснее — речь пошла о детях вообще, и о том, что семья без детей — это и не семья вовсе, а одна видимость.

Боль, страдания забылись быстро, и многие, что-то там для себя переосмыслив, твёрдо решили, что непременно сюда ещё раз вернутся, в это наполненное болью и светлыми надеждами заведение. Или два. Как получится. И это правильно, потому как нет ничего естественнее, чем продолжить себя в детях.

— Конечно! Один ребёнок — не ребёнок! Брату сестра нужна!

— А сестре — брат! — подытожил кто-то.

Вот и договорились.

Мама девочек-тройняшек в этих разговорах не участвовала. Помалкивала. Муж и за одну дочку грозился выгнать из дома, а тут — сразу три. На неё посматривали сочувственно — преступница…

По слухам, отцу, наверное, чтобы не так травмировать, открыли эту «страшную» тайну не сразу. Вводили в курс дела постепенно. Кто ж знал, что тот, едва успокоившись и узнав о второй девочке, озвереет так, что разнесёт всё в округе и будет рвать на себе волосы, сипло и громко вопя, словно идущий на дно «Титаник»? После «окончательной правды» человеку потребовалась серьёзная врачебная помощь. Остальные папаши с явным удовольствием пересказывали друг другу подробности этой истории, посмеиваясь, впрочем, беззлобно. Позднее, в газете местных нефтяников «Вышка», появилось объявление, что в связи с рождением тройни молодая семья награждается трёхкомнатной квартирой. Подобрел ли впавший в отчаяние папка от такой компенсации, оттаял ли, сказать сложно.

На тот момент, исходя из услышанного ею комичного и одновременно жуткого рассказа, Лисе казалось, что ни за что не подобреет. «Как хорошо, что у меня мальчик! — ещё раз мысленно порадовалась она. — А даже если бы и девочка, — Саша человек спокойный и добрый и, конечно же, был бы рад и дочке…»

Едва все успокоились и закончили обсуждать местные истории и казусы, как вдруг в широко открывшуюся дверь въехала длинная каталка со свёртками. В палате сразу же зашевелились, загомонили. В этой высокой тележке на колёсиках, больше смахивающей на белое эмалированное корыто, установленное на медицинскую каталку, привезли малышей уже на второе утреннее кормление.

Лисе стало стыдно. Получается, что первое кормление она проспала?

Ровные столбики лежали тихо и смирно, лишь двое вертели головёнками и, упираясь полненькими щёчками в тугой сгиб пелёнки, что-то разыскивали приоткрытыми губками. Выглядело это смешно и трогательно… В глазах мамаш и предвкушение, и общий на всех страх — только бы не перепутали, дали своего! Довольные, они горделиво расселись в предвкушении предстоящего действа. Многие украдкой протёрли соски смоченными чем-то ватками. Лиса с ужасом подумала, что у неё этого «чего-то» почему-то нет. И как теперь быть? Но она тоже подготовилась — попыталась внутренне собраться, страшно волнуясь, что не окажется молока, и ребёнок останется голодным. Но, главное, чтобы не ошиблись с самим малышом, которого она так и не успела толком рассмотреть. Ошибиться было нельзя, и поэтому, невзирая на то, что при раздаче детей каждый раз громко называлась фамилия матери, Лиса бдительно контролировала действия медсестёр, провожая каждый передаваемый в чужие руки свёрток строгим насупленным взглядом.

«Не мой. Не мой. Опять не мой… Когда же мой?..»

Младенцев в каталке оставалось всё меньше и меньше. Вот и последний… Лиса напряглась и даже привстала навстречу, но тут случилась такая несправедливость, которую она и предположить не могла. Последнего малыша назвали незнакомой нерусской фамилией и тут же отдали в чужие руки. Всё.

Привезшая каталку медсестра крутнулась на пятках, и не успела Лиса опомниться, как дверь палаты захлопнулась. Только пола белого халата мелькнула.

— А мне?.. — тихий голос и неуверенная улыбка одураченного человека.

А потом и слёзы — тихие, беспомощные.

В палате не реагировали — ни на секунду не прерывающееся благоговейное сюсюканье и спокойное равнодушие к нарушающей установившуюся идиллию чужой трагедии. Почти тишина, лишь чей-то счастливый женский голос нашёптывает ласковую колыбельную.

Наконец, одна из мамаш не выдержала.

— Чего нюни распустила? Ночью родила?.. В двенадцать принесут твоего ребёночка. Никуда не денется! Отдыхай, пока есть возможность, и ему отдохнуть дай! Успеешь ещё…

Тут и другие мамаши, удобно расположив детишек у груди, подключились к разговору, принялись успокаивать молодую неопытную маму, уже вполне искренне реагируя на ситуацию. Лиса немного успокоилась. Обида постепенно отступила, но её тревожное послевкусие осталось. Лиса то и дело вздыхала, завистливо поглядывая на кормивших малышей женщин. Именно из-за него, этого послевкусия, она чувствовала себя среди них чужой и одинокой, даже лишней. И это несмотря на то, что тоже прошла через все испытания!

По молодости и неопытности ей казалось, что самое сложное уже позади.

Наивная… Всё только начиналось.

Живот нестерпимо тянуло, то ли от холодной грелки со льдом, то ли от позыва в туалет. И что ей теперь в этой ситуации делать? Опять приставать к соседкам с вопросами? Но они и так добры к ней чрезвычайно и уже достаточно привнесли ясности и разгадок в мир местных странностей. Хватит выглядеть дурочкой! Теперь сама. Всё сама.

Лиса поднялась с постели. Как тут всё несуразно устроено — чуть ли не до дыр застиранная ночнушка до пят, а поверх неё — халатик много выше колена. Но так, вроде, у всех…

Вот и учись теперь всему непонятному, а как это делать, если даже ходить тяжело? Голова безбожно кружилась, и это неприятное обстоятельство очень мешало сосредоточиться.

Выбраться в туалет ей не удалось. В палату, толкая перед собой непонятного вида каталку, зашла одна из медсестёр и устроила Лисе промывание швов и серию уколов в живот. Прямо на месте. Странно. Ей казалось, что для таких дел существует процедурный кабинет. Происходящее смущало Лису, но, слава Богу, никто на неё не смотрел. Надо полагать, такое здесь не было в диковинку.

— А это зачем?.. — всё же уточнила она.

— Руки убери!!! — но глаза у медсестры из-под нахмуренных бровей добрые, располагающие.

— А ребёнка мне принесут?.. Покормить?..

— Конечно, принесут. У тебя, деточка, всё нормально. Ты пока отдыхай и расхаживайся понемногу. А за ребёночка не волнуйся. Всё будет хорошо!

— А где он?

— В детской. Спит, как все.

— Тётя… а если молоко ещё не пришло, что делать?

— Так ему ещё рано быть. Оно, при первых родах, только на третий день появится. А пока просто прикладывай к груди, пусть привыкает.

— Но ведь он голодный будет!

— Не будет! Их в детской глюкозой поят.

— Как? — удивилась Лиса. — Из чего поят?!

— Из соски.

— Из соски?! — ужаснулась она, и в памяти тут же всплыло однажды услышанное, что если ребёнок первой попробует соску, то грудь уже не возьмёт в жизни…

«Ну вот, испортили мне сына…»

Вскоре малышей увезли, и заскучавшая Лиса поковыляла в коридор.

Расхаживаться, как посоветовали.

Три часа, до следующего кормления, поначалу казавшиеся бесконечно долгими, пролетели мгновенно. Из детской снова начали вывозить детей, — надо скорее мчаться в палату! Боже мой, через пару минут встреча состоится…

Когда подали её сына, Лиса оробела и впала в неописуемую слабость, и оттого побоялась взять его на руки. Суетясь и волнуясь, взбила подушку и жестом показала, чтобы её ребёнка положили сюда, рядышком с ней. Сын спал, а она никак не могла насмотреться на него. Любовалась и удовлетворённо вздыхала: симпатяга получился, безусловно — симпатяга! Глаза невольно увлажнились… Лиса по очереди потёрла их тыльной стороной ладошки и, немного успокоившись, принялась придирчиво рассматривать своего малыша.

Так… Непонятное пятнышко с пухлой щёчки бесследно исчезло. Это хорошо. Но почему-то совсем нет бровей — так, видимость какая-то… А остальное? Всё ли в порядке? Нестерпимо захотелось развернуть сына и осмотреть его и там, под скрывающей тело пелёнкой, но она побоялась, что не сумеет спеленать его такой же аккуратной куколкой, и поэтому не стала рисковать. Лишь приподняла с лобика пелёночку, рассмотреть волосики.

Больше всего её умиляли яркие выразительные губки малыша. Глазки он не открывал, упрямился. Какого же они цвета?! Так хотелось, чтобы голубые… Как у Саши… Едва касаясь, она поглаживала своего спящего сыночка, замирала от восхищения, гордилась собой, соглашаясь внутренне, что такое счастье стоит и страданий, и мук, и невыносимой боли.

Ещё как стоит!

Вскоре детей стали забирать. Как же так… Почему так быстро?

Расставание оказалось сложным… Невозможно понять, смириться с тем, что твоим собственным ребёнком распоряжаются другие. А ты здесь — вроде как никто. Пустое место.

В первую встречу Лиса так и не смогла взять сына на руки, не решилась потревожить его сон… Как нянечка положила его на подушку, так и забрала с неё обратно. Теперь Лису мучила мысль, что она не разбудила его покормить и оставила маленького человечка голодным. Нерадивая она мать, не чета тем, что вокруг!.. Она представила, как малыш проснётся там, в далёкой детской, и будет заходиться в крике. А она сидит тут и ничем не может ему помочь. Беспомощность проступила слезами отчаяния и усеявшими лоб бисеринками холодного пота. Вдруг вспомнились рассказ мамы об её, Лисы, появлении на свет, не вовремя, в пересменку. На тот момент у Лисы уже был брат, и поэтому роды у уже рожавшей мамы были лёгкими. Настолько лёгкими, что персонал их толком не запомнил. В итоге дело кончилось странной пропажей только что родившейся девочки, и маме Лисы попытались внушить, что она никого не родила… Мама тогда разбушевалась так, что чертям стало дурно. И дочку свою нашла! Где-то в закутке. Ответов на вполне законные вопросы — как такое могло произойти — не нашлось ни у кого, но перепуганный происшествием медперсонал до самой выписки был с ней чрезвычайно предупредителен.

«Мама, когда понадобилось, смогла меня спасти! А я ничего не могу, ничего… Я трусиха, слабачка, и я тут — никто!» — вздохнула Лиса.

Самоуничижение — мощный стимул. Справившись с нерешительностью, она встала и направилась к дверям детской. На её пороге смелости заметно поубавилась, но там, за стеклянной створкой двери, малыши совершенно одни. Если она будет немного поосторожнее… Лиса потянула ручку двери на себя и, шагнув в незнакомый прежде мир, застыла на его пороге. Младенцев было не сосчитать, и все они спали… Этот факт сразу успокоил взвинченное воображение, но не уходить же просто так? Недоверие жило внутри и продолжало нашёптывать несуразности, будоража дремавшие до поры инстинкты и фобии. Нет, надо убедиться, что сын здесь, где положено, а не в каком-то закутке! Лиса попыталась издали высмотреть знакомые щёчки. Тщетно. Подгоняемая страхом быть пойманной, она торопливо пошла между рядами, поражаясь, какие они разные, эти новые маленькие люди! И кто придумал, что все младенцы на одно лицо?.. Своего она узнала сразу. Он лежал такой же невозмутимый, как и во время кормления. «Приходит в себя…» — вспомнила Лиса объяснение этого его сонного настроения. Забывшись, она опять залюбовалась спящим сыном. И, наверное, её можно было понять. Расслабилась, забыв об осторожности … А потом всем телом вздрогнула от грозного окрика.

— Это что за самовольство?! Кто разрешил сюда войти?! Ну-ка, марш в палату!

— Я, я, — зачастила Лиса, оправдываясь, — Я только посмотреть… И покормить, если что… Я его не трогала…

— Мы сами знаем, кого и когда кормить! Дома будешь командовать, а тут нечего порядки устанавливать! Марш в палату!!!

Перетрусившая Лиса стремглав ретировалась в коридор, вполголоса бурча, что и не думала командовать и порядки устанавливать тоже не собиралась, что пришла совсем не за этим… Оказавшись в палате, она уселась на койку и принялась старательно корить себя за непростительную недисциплинированность, из-за которой, вполне возможно, изменится отношение к её дитятке. Изменится в худшую, разумеется, сторону. Все её мысли крутились вокруг крошечного существа, роднее, милее, любимее которого не было теперь никого на свете. Вкус нового состояния, без остатка поглотившего её естество, пришёлся Лисе по душе. Она теперь мама, она теперь взрослая, и больше никто не посмеет называть её маленькой! До сих пор к ней всерьёз относился лишь её Саша. Сашечка… Уже засыпающей Лисе вдруг пришло в голову, что сегодня она о нём почти не вспоминала. Словно бы его и нет у неё. Только она и ребёнок. В этом присутствовала некая неправильность и несправедливость, о которой стоило бы поразмышлять. Но не сейчас. Когда-нибудь потом. Или лучше спросить у Саши? Он всегда знает ответы на любые вопросы. Интересно, а он одобрил бы её самоуправство и поход в детскую? Лиса покрутилась в постели, перевернулась на живот и провалилась в блаженный сон. Снова спать на животе — это такое наслаждение!

Жаль, что теперь сон — это недолгое удовольствие. Вновь привезли младенцев, и нужно просыпаться, кормить маленьких человечков… Как трудно разлепить глаза… Полусонная Лиса машинально приняла свой дорогой свёрток. Малыш был неспокоен, вертел головой, дёргался, выгибал спинку, и она снова боялась не удержать его, выронить. Только теперь этот страх был глуше. «Наверное, и страхи устают», — подумала Лиса.

— Ну что ты, маленький… Не нервничай, я рядом… Мы теперь вместе. Давай, попробуем покушать?.. Пожалуйста…

Ребёнок, словно не слышал её, недовольно морщился и отказывался от груди. Странно… Лисе казалось, что он тут же бросится сосать. Что же не так? Что?.. Молока ещё нет, это понятно, но ведь он даже не попробовал… Лиса осторожно огляделась. У других мамаш всё в порядке — дети мирно едят, только у неё ничего не выходит. Последовавшие за этим уже почти отчаянные попытки тоже оказались тщетными, и лишь измучили обоих. Лиса сердилась молча, а малыш раскраснелся и недовольно кричал. Мало того, что мать — нарушительница и неумёха, так ещё и сын родился недисциплинированным! Ну что ты поделаешь?.. От смущения и незнания как себя вести всё внутри дрожало. Поглаживая ребенка, склонясь над ним, Лиса нашептывала ему успокоительные слова и тихо плакала вместе с ним. Мальчик вскоре затих, зачмокал красивыми губками и уснул, а мать ещё долго не могла успокоиться, судорожно всхлипывая и вытирая глаза.

* * *

В первой передаче обнаружилась записка. Вчетверо сложенный листочек, неровно вырванный из общей тетради. Кусочек бумаги с выведенными торопливой рукой буквами, из которых складываются самые важные, самые трепетные и незабываемые слова на свете. Такие, которые потом носишь глубоко в душе, и ответить на которые получается лишь в любви. В её конкретных, зримых проявлениях. Искренние и произнесённые от души, такие слова никогда не иссякают и не отпускают. Они требуют ответа.

Все проблемы и тревоги вдруг отодвинулись в сторону.

Лиса с аппетитом хрустела подсоленными хлебцами, и счастливо щурилась — хорошо, когда о тебе есть кому позаботиться! Прелесть как хорошо!

Вечером Лисе официально разрешили спуститься на первый этаж. А там…

Там её уже ждал Саша!

Всё завертелось перед глазами. Ноги онемели от радости. Захотелось улететь из этих чужих давящих стен домой, и там, дома, раствориться в родных объятьях. Они долго стояли, обнявшись, счастливые, позабыв обо всём на свете. Честно говоря, ещё по-настоящему недопонимая своего счастья и того, что их жизнь перестала быть только их жизнью.

— Давай, где-нибудь сядем? — предложила Лиса.

— Какой он, на кого похож? — опомнился Саша, устраиваясь рядом с ней на обтянутой зелёным дерматином больничной скамье. — Совсем маленький?

— Почему маленький? — насупила брови Лиса и приготовилась защищаться. — Очень даже большой! — и, поёрзав, но так и не найдя удобной позы, не без гордости уточнила. — Самый крупный в палате!

Позвоночник у неё ещё не окреп и ходил ходуном, прогибаясь в разные стороны при малейшем неосторожном движении. Создавалось впечатление, что Лиса крутится нарочно или кокетничает, несмотря на неприступно-грозный вид.

— Послушай, Лиса моя хорошая, — Саша заговорил с ней негромко, стараясь удержать обиду внутри, не дать ей проявиться в голосе. — Я вовсе не собираюсь обижать нашего сына. И не сомневаюсь, что он у нас самый лучший на свете! Разве я могу этого не понимать? — после этих слов он обезоруживающе улыбнулся и обнял её за плечи, зафиксировав в вертикальном положении. Получается — понял проблему, в очередной раз проявив внимание и проницательность.

— Спасибо… Без опоры пока не могу ровно сидеть, — заскромничала Лиса, и в самом деле вспомнив, что неплохо бы и пококетничать.

И снова смущённо улыбнулся её удивительный Саша. С облегчением, но смущённо. Не любя человека, ничего в нём не понять и не почувствовать. Они оба ощущали что-то необычайное и заветное… Каждый видел своё отражение в любящих глазах другого…

Впрочем, пора было возвращаться на землю.

— Слушай внимательно, Лиса. Слушай и вникай. Я тут, что положено, уже раздал. Все довольны — и врачи, и медсёстры… В общем — купили мы мальчишку по высшему тарифу! Недешёвое это дело, скажу тебе по секрету, — и Саша, явно бодрясь или, возможно, что-то самому себе доказывая, принуждённо рассмеялся. — Местные роддома, по части денежных поборов, сто очков форы любым неуставным взаимоотношениям дадут!

Услыхав такое, Лиса, испуганно оглянувшись, дёрнула его за рукав, призывая замолчать или хотя бы говорить потише. Не обо всём же можно вот так, вслух… Им тут ещё лежать и лежать. Мало ли…

— Ты что… Услышат же…

— Ладно, осторожная моя, вот тебе мелкие деньги, я тут специально наменял, — и он протянул стопочку рублей и трёшек. — Дальше уж сама…

— Да, да, правильно! — зачастила Лиса, словно боясь, что Саша опять скажет что-нибудь, о чём говорить не принято. — Знаешь, тут за каждое пеленание нужно рубль заплатить. А на третий день, когда пупочек отпадёт, той медсестре, которая мне первой об этом скажет — три рубля, — и неожиданно побледнела. — Но это только послезавтра… Не скоро ещё…

Саша чутко уловил перемену в её настроении.

— Что-то случилось?

В ответ — молчание. Ну, не хотелось ей пугать мужа местными роддомовскими страшилками, которых в избытке наслушалась от рожениц со стажем. Ему, в его военной жизни, и своих забот хватает. А здесь она уж сама как-нибудь с этими бабьими страхами справится… Крепко зажав деньги в спрятанной в кармане халата ладошке, Лиса решила, что будет действовать рационально, без излишнего транжирства, но и с разумной осторожностью. А для этого, начиная с третьего дня, каждой смене медсестёр станет выдавать по трёшке. Чтобы пупочек у ребёнка раньше времени не сорвали, не занесли инфекцию в алчном порыве принести благую весть первой. Впрочем, до этого события ещё надо было дожить.

— Саш, а откуда ты столько денег взял? — опомнилась она, прикинув, что они ещё не успели собрать нужную сумму к той памятной ночи.

«Вот в чём дело! Вот почему она нервничает!» — понял Саша.

— Не волнуйся, всё в порядке.

— Но откуда? — растерянно и недоверчиво улыбнулась она.

— В общем, не важно, — замялся Саша, явно не желая отвечать.

— Как это не важно?! — распалилась Лиса и задохнулась от неприятной догадки. — Ты мне не доверяешь?..

— Вот пристала… В общем… я костюм продал.

— Костюм? Какой костюм? …Свадебный?!

— Именно.

Лиса растерялась, не зная, как реагировать на такую новость. Она была потрясена. Случившееся не подорвало её доверия к мужу, но, безусловно, в чём-то разочаровало. Или всё же огорчило?.. Но в чём? А вот, поди, разберись…

— Как же так, Саша?.. — Лиса понимала, что если муж поступил именно так, значит, это был единственно возможный выход из сложившейся ситуации. Понимала, но не удержала, выпустила из себя этот вопрос.

А в ответ — красноречивый, наполненный мудрым страданием взгляд. А потом ей стало совсем стыдно. Так стыдно, что дальше некуда — Саша принялся оправдываться.

— Ты, главное, не нервничай… Потом новый купим! Да и, если честно, мне старый костюм никогда особенно не нравился.

— Как, не нравился?.. — опешила Лиса.

— Да нет. Нравился, конечно… Но стал маловат.

— Как маловат? Почему?

— В плечах начал жать, — развил нечаянную находку Саша. — И брюки на пузе уже не сходились. Наверное, заматерел немного. Время же идёт… Вон — отцом семейства стал!

— А… Ну раз так… — быстро согласилась Лиса. — Только смотри, с первой же получки купим тебе новый костюм!

— Договорились. Купим и… повесим в шкаф! — усмехнулся Саша.

Обрадованная возвращению пошатнувшегося понимания и былого согласия, Лиса даже не почувствовала иронии в его словах.

— Ладно, мне пора бежать. Быстренько заказывай, что там тебе завтра принести. С утра, по пути на службу, всё заброшу.

«А что ей принести?» — озадачилась Лиса.

Немного поразмышляв, она вдруг поняла, насколько нелепо одета. Вещи из дома категорически запрещены, но Лиса решила проигнорировать столь унизительное правило. Нарушать, так уж всё сразу!!!

— Сашечка, ты ж видишь, в чём я? Принеси мне халатик, и книжку какую-нибудь.

— Конкретнее. Какой халатик? Какую книгу?

— Ой, да любой! — возмутилась такой непонятливостью Лиса. — Ты там сам посмотри. Какой-нибудь покрасивее. И книгу — поинтереснее.

Саша лишь покачал головой.

Похоже, более злободневные темы общих разговоров были исчерпаны. Это предположение тут же подтвердилось.

— …А кот… Что там кот делает? — спросила Лиса тихо, почти заговорщицки.

— Вот! В этом ты вся! Нет бы про мужа спросить!.. Как он там?.. Чем живёт?.. Так нет — она котом интересуется! Потому как кот у нас любимее и главнее!!!

Лису всегда смешила Сашина показная ревность к коту, но сегодня он возмущался как-то слишком уж всерьёз. Разве можно так?..

— Ты чего, Саш?

— Да ничего! Спит твой кот и жрёт от пуза! Можешь не волноваться!

— А я и не волнуюсь.

— Вот и не волнуйся!

— И не надо к коту ревновать!

— Я ревную?!..

— Ну, хватит. Каждый раз одно и то же! — Лиса уже начала сердиться.

Но Саша словно завёлся. Причину его столь нервной реакции объяснить было трудно. Что-то в происходящем было не так, и это что-то вызвало столь непонятную агрессию. Ясно, что кот — лишь предлог, лишь повод для сброса эмоций. Но ведь и она натерпелась за эти дни и устала, и ей несладко…

— …Правильно, раньше у меня хоть второе место было, сразу после кота! А теперь вообще про мужа забудут!

— Саша!!!

Терпеть такую несправедливость было невозможно. Лиса зажмурилась и даже набрала побольше воздуха. Собралась возмутиться. Но… «Что-то случилось! — вдруг сообразила она. — Но что?.. И ведь не скажет никогда!»

Саша, конечно же, скрыл от неё причину своих тревог. Ни к чему девочке, пережившей столь нешуточный стресс, девочке, которой, по сути, всё ещё оставалась его жена, вникать в тревожные настроения закавказских офицеров, связанные с явно попустительской политикой центральных властей. Страну, похоже, сдают. Дело движется к потрясениям и смуте, но когда это ещё будет? Да и будет ли?..

— Ладно, — смутился он, почувствовав, что возникшая неловкость начинает набирать критическую массу. — Побегу я, пожалуй… Давай, моя хорошая, я тебя по лестнице провожу? До этажа? Слушай, Лиса… а завтра вечером сможешь мне сына показать? Я ещё и вечером зайду. Повидаться.

— Не знаю… Детей только на кормление выдают, а потом сразу забирают.

— И ничего нельзя придумать?..

— Наш этаж, — не найдясь с ответом, сообщила Лиса. — А, давай, я тебе его через окно покажу?

— Ага. С третьего этажа. Как будто я его с такого расстояния рассмотрю! Ладно, я завтра со своим агентом договорюсь. Меня к вам на второй этаж тайно проведут. Сюда, на лестницу, — и Саша таинственно сощурил глаза.

— Что ещё за агент?

— Тайный, — ответил он загадочно.

— Не говоришь, и не надо! — обиделась Лиса. — Я пошла — там, наверно, уже детей принесли.

Она осторожно приоткрыла дверь. В коридоре было безлюдно. Пара минут у них ещё есть, прикинула Лиса. Она подалась навстречу Саше, они обнялись, начали целоваться. Накопившееся напряжение схлынуло, и пришло облегчение.

В следующие кормления ребёнок по-прежнему не брал грудь, кряхтел, вопил или же безмятежно спал. Лиса жила в изматывающем ожидании этих бесполезных встреч. Время шло. Подсчитывая пропущенные приёмы молока, она уже начала ужасаться их числу… Теперь в щёчках малыша не было той красивой благополучности, личико стало каким-то вымученным…

Вечером пришёл Саша, а она всё никак не могла вернуть себе душевное равновесие, наладить настроение.

— Ну, что, покажешь сына?

— Их только что забрали… — растерялась Лиса, обнаружив, что на этот случай никакого плана у неё нет. — Я не смогу…

— Сможешь, Лисонька, сможешь… Иди. Я на лестнице буду ждать. Всего на минуточку …

И она пошла. Переступить через ещё один запрет.

Как это сделать, Лиса совершенно не представляла… Она стремительно вошла в детскую и взяла малыша, бросив на ходу пеленавшей младенцев старенькой медсестре, что берёт его покормить. Медсестра проводила её подозрительным взглядом, и ничего не сказала. Было жутко, но план сработал! Миновав длинный коридор и выскользнув на лестничную площадку, Лиса перевела дух. Там, на площадке, уже ждал нетерпеливый Саша. Она же ощущала себя счастливой разбойницей.

— Ух, ты… какой… — растерянно прокомментировал Саша увиденное.

— Не понравился? Он тебе не понравился? — испуганно частила Лиса, ревниво высматривая на лице мужа следы разочарования этой первой встречей.

Но тот молчал и как-то странно, потрясённо улыбался. Потом очнулся и не сразу, но заговорил.

— Хорошенький… Только…

— Что «только»?..

— Маленький он какой-то…

— Не маленький, — деловито сообщила Лиса, передавая ему сына. — Просто они все такие сначала… Он рядом с нами — крохотный, а сравнительно с другими ляльками — просто громадный!

Для пущей непредвзятости ещё раз оценила их сына сама. И снова не поняла, отчего Саша не видит его громадности. Как можно этого не видеть? Да ещё так опасливо держит. Не умеет обращаться, неумёха. Зато она, она умеет всё!

Лиса даже загордилась своей опытностью, ощутив некое приятное превосходство, которое никто и никогда уже у неё не отнимет. Нет, что ни говори, а чувствовать себя мамой — здорово!

— Я пойду. Тут холодно, ещё застудим человечка.

Наскоро поцеловав мужа в щёку и гордо расправив плечи, она шагнула в коридор. Шагнула и тут же наткнулась на разъярённую медсестру, из-под носа которой так «ловко» увела малыша.

Уверенность в себе тут же улетучилась, словно её и не было.

— Показывать носила?.. — определила медсестра. — Обманщица! — и грозно мотнув подбородком в сторону детской, затопала по коридору. Пристыженная Лиса поплелась следом. — Ребёнок слабый, куда ты его на сквозняк потащила? Голова где? Кому показывала?..

— Мужу…

— Кто разрешил? А если что случится, кто отвечать будет?

Лиса, желая задобрить рассерженную старушку, попыталась по местному обычаю сунуть ей в карман денежку, но та больно стукнула её по рукам.

— Забери свои паршивые деньги! Ничего от тебя не надо! Иди и положи ребёнка на место, и чтобы я больше тебя тут не видела! — и, не дождавшись ответа, припечатала: — Воровка!

«Я — воровка?.. Только потому, что показала своего ребёнка своему же мужу?.. Противная старуха!» — распаляла себя уязвлённая Лиса.

Но, несмотря на такие мысли, стыдно было очень… Укоризненный взгляд старенькой медсестры не шёл из головы.

Да и Саше, похоже, ребёнок не понравился…

Потом, во время следующего кормления, ребёнок непрерывно кричал… Кричал и кричал… Измученная Лиса уже мало что понимала в происходящем. Утро это, день или же ночь… Всё смешалось. Дежурная нянечка сообщила, что он и между кормлениями, там, в далёкой детской, ведёт себя беспокойно. Плачет. Не даёт покоя другим малышам.

Вот и сейчас… Уснуть не удавалось. Лиса буквально физически чувствовала, что с сыном что-то не в порядке. Она поднялась и в полубреду побрела по коридору. В детской плакал один единственный младенец. Её сын. Лиса взяла его на руки и вышла вон. Навстречу подалась сонная медсестра.

— Кричит и кричит, покоя от него нет! — сказала она зло. — Скоро всех перебудит…

Не дослушав, Лиса прошла мимо. И принялась вышагивать по коридору, словно заведённая, и всё баюкала, баюкала, баюкала своего беспокойного «певца».

Постепенно ребёнок затих, закрыл глаза и забылся в беспокойном чутком сне. Лисе казалось, что его может разбудить любой шорох. Её и саму тянуло в сон, но отдавать сына в детскую было боязно — вдруг опять проснётся? «Нет! Буду терпеть!» — решила она, но потом… Потом началось странное. По длинному коридору поплыл пряный запах домашней сдобы. Откуда он здесь?..

«Показалось! Это от усталости, — решила Лиса и без усилий вспомнила недавно подслушанное научное название такого явления. — „Обонятельная галлюцинация“»! Причём, издевательская галлюцинация! И покажется же такое!!! Захотелось оказаться у себя дома, в привычном домашнем уюте, где подобные дразнящие запахи — не мираж, а обычная каждодневная реальность. Нестерпимо захотелось. Лиса вздохнула и свернула в ведущий к её палате коридорный изгиб, но тут её усталый взгляд наткнулся на сидящих кружком женщин. Это было настолько неожиданно, что Лиса в испуге застыла. Что могли тут делать эти женщины — ночью, в темноте, казавшейся ещё более густой, даже зловещей, из-за нескольких мерцающих слабым светом свечей? Привыкнув к их колеблющемуся неровному освещению, Лиса обнаружила, что во главе импровизированного стола восседает та самая странная беглянка, её соседка. Сейчас она выглядела непривычно серьёзной, — настоящей предводительницей первобытного племени. «Ну да… — нашла объяснение увиденному Лиса. — Это из дальних палат женщины. Они, наверное, не в курсе, с кем связались…» Вспомнив, как сбегавшая к глухонемому мужу соседка растрёпанной ведьмой металась по коридору, Лиса покрепче прижала к себе ребёнка, закрыла руками, готовая защищать его от любой неприятности.

Взгляды у женщин были неприветливые, и Лиса решила, что помешала какому-то колдовскому обряду. Надо же, сколько свечей зажгли! И варёное крашеное яйцо на зеркале…

Ужас, одним словом.

Женщины же, обнаружив рядом с собой девицу с беспокойным младенцем, явно удивились, — чего это она шатается среди ночи, а теперь и вовсе замерла перед ними соляным истуканом? Очевидного ответа на этот вопрос не нашлось, и они вскоре потеряли к ней всякий интерес и, спустя какое-то время, по кивку своей предводительницы, тихо запели. Это повергло Лису в ещё больший ужас. Она осторожно, на цыпочках, попятилась и, после того, как оказалась за поворотом, метнулась к дверям своей палаты. Нащупав её дверную ручку, облегченно выдохнула. Спасена!

Сердце прыгало, гулко колотясь о рёбра, руки и тело дрожали.

— Они там… колдуют!.. — только и смогла выдохнуть она, переступив порог.

— Тихо! — шикнули на неё.

В палате горел свет. Его, похоже, так и не выключили с вечера. Несмотря на позднее время, никто не спал. И у них женщины-азербайджанки сидели таким же кружком возле зажжённой свечи, не сводя глаз с зеркала, на котором вдруг качнулось такое же варёное яйцо, как и там, в коридоре… Как только это произошло, они загомонили, принялись обниматься и что-то эмоционально друг другу желать.

— Праздник у нас! Новруз! [9] Разве не знаешь? Пахлаву, шекер-бура, вкусный плов кушать будем! — с этими словами соседка по палате протянула пребывавшей в ступоре молодой соседке на ложке немного мёда. — На, съешь! Надо прямо сейчас что-то сладкое съесть. Чтобы удача была!

— А у меня — День рождения… — вдруг вспомнила Лиса.

Как всё-таки приятно, когда у непонятных событий находится простое и понятное объяснение! Местный весенний праздник и сопутствующие ему вкусности она любила, но за последними событиями и хлопотами совсем о нём забыла. Да и откуда ей было знать про сопровождающие его обряды?..

Напугали до полусмерти!

Утром Лису подозвала наблюдающий врач и, глядя куда-то в пол, сказала, что у неё ребёнок слабый, недоношенный, а теперь ещё и не ест, и сильно похудел. Если так и дальше пойдёт, то она должна быть готова ко всему.

«Это она мне? Это она про кого?..»

— Неправду говорите! Не будет такого!.. Не будет!!! — эх, разве так она думала встретить свой День рождения?..

Лиса стояла в торце коридора, у выходящего на пустырь окна, и глухо плакала, отвернувшись, отгородившись слезами от всего мира. Вдруг захотелось треснуться своей невезучей головой об огромное, толстое, давно не мытое стекло. Или что-нибудь разрушить. Или самой покалечиться, чтобы физической болью заглушить боль душевную, разрывающую её изнутри. Она даже, было, занесла кулак, но вдруг там, за стеклом, увидела хмурую пожилую медсестру, бредущую с распирающейся от продуктов авоськой. «Наверное, в магазин во время дежурства бегала…» — подумала Лиса. Это она, эта старушка, ругала её за вынесенного напоказ мужу малыша. И предупреждала о последствиях. Предупреждала…

Медсестра вдруг остановилась на бугорке, обернулась и строго посмотрела на зарёванную девушку, словно знала, где та стоит и о чём думает. Потом погрозила ей пальцем и пошла себе дальше. Неужели это на самом деле?.. Неужели не привиделось?.. Лиса сморгнула, протёрла глаза и с удивлением обнаружила, что привидевшаяся ей строгая тётушка пропала. Словно её и не было.

Чудеса…

От задуманного погрома Лиса отказалась. Её отпустило…

Откуда пришли слова, сказать трудно. Всю свою прошлую «правильную» жизнь она раздражалась, если слышала оброненное кем-то «Прости, Господи», «Слава Богу», «Помоги, Боже…», «Не дай Бог!»… А тут сама, по своей воле, шептала и шептала, повторяя как заклинание: «Господи, забери у меня что хочешь… Всё, что я люблю… Только ребёночка, ребёночка оставь! Прошу тебя, Господи…»

И надо же, её услышали…

Плеча выпавшей из реальности Лисы осторожно коснулась взрослая роженица из соседней палаты.

— Ты чего тут стоишь? Случилось что?

— Они сказали, что… — и не смогла продолжить, лишь всхлипнула судорожно, с подвыванием.

— Глупости это! Не слушай никого! Ты молодая, и ребёночка хорошего родила. Ну, не ест пока… Ничего. Потом, когда как следует проголодается, доберёт! У меня, вон, девочка с врождённой грыжей родилась. И то не плачу! Это нам уже ничем не поможешь, а ты успокойся и иди к себе. Холодно тут. Да и детей в вашу палату уже повезли. Всё будет хорошо, — женщина кивнула каким-то своим мыслям и отошла.

У Лисы сложилось впечатление, что недавняя собеседница подходила к ней специально. Именно за тем, чтобы воодушевить и утешить… Она сравнила их ситуации и, устыдившись своей слабости, решительно зашагала следом.

В палате шло кормление. Там, у окна, Лиса потеряла чувство времени и задержалась сверх положенного. Возившиеся со своими малышами женщины встретили её укоризненными взглядами. Её ребёнок лежал на подушке. Маленький, беззащитный, одинокий. От этой картинки у Лисы защемило сердце. Разбухшие груди налились, словно первомайские шары и нещадно болели. Спасти её, избавить от распоясавшейся боли мог только этот кроха. Только бы захотел. Но малыш опять отказался от груди, не услышал её просьб. А ведь она уже почти поверила, что у них всё наладится!

Отчаявшись, Лиса взяла чайную ложечку и выдавила в неё несколько густых клейких капель, а затем поднесла её к приоткрытым губкам сына. Молоко попало в рот. Малыш поначалу зачмокал, но затем скривил жутко недовольную гримасу. Похоже, вкус материнского молока ему не понравился. В завершение сцены он опять зашёлся в обидном плаче.

Что можно сделать в этой ситуации, Лиса не представляла. Абсолютно.

Ей оставалось только одно — плакать и молиться.

Если Бог есть, он непременно услышит её молитву, её просьбу. Не имеет права не услышать! Если он есть…

На стоящей возле дверей кровати сидела совершенно не говорившая по-русски женщина. Слишком смуглая даже для азербайджанки, с чёрными, глубокими словно колодец, глазами. Похоже, она приехала в Баку после недавних событий из какого-то совершенно глухого аула. Незнакомка некоторое время следила за мытарствами Лисы, затем, что-то там для себя решив, сокрушённо покачала головой, поцокала языком и, отложив собственного младенца в сторону, жестом показала, чтобы Лиса передала продолжавшего плакать ребёнка. Та немного поколебалась, но потом осторожно подала ей своё орущее чадо. Удивительно, но у объяснявшейся жестами женщины малыш сразу успокоился. Он сам разыскал сосок и с жадностью принялся сосать, громко причмокивая. На случившееся на их глазах чудо в изумлении уставилась вся палата. Женщины облегчённо выдохнули и заключили, что раз грудь взял, теперь и есть будет, и жить будет тоже. Счастливая Лиса держала палец у губ, умоляя не тревожить их, — не дай Бог, ребёнок передумает! А нерусская молочная мама спокойно похлопывала мальчишку по попке, приговаривая что-то и вовсе непонятное. Не по-русски. На каком-то диковинном местном диалекте. Потом она что-то несколько раз сказала Лисе. Та, не поняв из сказанного ни словечка, лишь согласно кивала. Словно китайский болванчик с фарфоровой головой.

— Она говорит, чтобы ты сына Михаем назвала, — в конце концов перевела одна из соседок.

— Да, конечно… — завороженная происходящим, Лиса опять кивнула, соглашаясь с озвученным условием, прекрасно осознавая, что имя у мальчика будет совсем другое, и что сейчас она бессовестно врёт…

— А ещё говорит, чтобы ты уезжала отсюда! Быстро уезжала. Вместе с ребёнком и мужем. Если не уедешь — много горя переживёшь, и мужа потеряешь, и родителей…Совсем одна останешься… — добавила соседка-переводчица.

«Врёт! — решила Лиса по поводу пророчеств странной женщины. — Значимость на себя напускает. Родители уже полгода как уехали. Что с ними может случиться, если их здесь уже нет? Тоже мне предсказательница!»

Глава 17

Армянская девочка

По несчастью или счастью, истина проста —

Никогда не возвращайтесь в старые места.

Даже если пепелище выглядит вполне,

Не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне…

Г. Шпаликов

23 марта 1990 г. Азербайджанская ССР, г. Баку, роддом

— Она говорит, чтобы ты сына Михаем назвала, — перевела одна из соседок.

— Да, конечно… — заворожённая происходящим, Лиса была готова согласиться с чем угодно, даже с этим непонятным условием, прекрасно осознавая, что имя у её сына будет совсем другое, и что сейчас она бессовестно врёт…

Она, конечно же, беспокоилась по этому поводу, но основной причиной испытываемого ею душевного дискомфорта были два куда более серьёзных чувства — ревности и обиды. Лису задело, что давшийся так трудно, с такими волнениями и переживаниями сын принял не её, родную мать, а купился на чужие смуглые соски. Впрочем, пускай! Лишь бы сосал! Остальное — ерунда, даже то, что по этому поводу будут говорить соседки по палате, ставшие невольными свидетельницами произошедшего на их глазах чуда. Потом, когда случившееся немного улеглось в их головах, они, с лёгкой руки странной молочной мамаши, так и прозвали беспокойного и упрямого Сашку — Михайчиком. У него, единственного из всех малышей, теперь было имя. Даже два. И сразу две мамы — молочная и настоящая, — та, которая родила. Остальных младенцев называли по фамилиям их матерей.

В последующие кормления Лиса терпеливо ожидала, пока наестся ребёнок незнакомки, чтобы пристроить своего Сашку следующим. Ожидала, каждый раз надеясь, что молочная мама опять их пожалеет и опять подзовёт лёгким разрешающим взмахом ладони. В ожидании этого момента Лиса чутко замирала, чувствуя как заполошно и неровно колотится её сердечко, — словно у пойманной птицеловом птички… Но соседка звала, каждый раз звала! Мало того, Лиса не без ревности стала замечать, как необычно нежна и заботлива непонятная молочная мама с её малышом. «К чему бы это? Почему это?.. Зачем?..» — тревожили материнское сердце неосознанные страхи. Вспыхивавшую сухим порохом неприязнь Лиса благоразумно гасила, пытаясь не идти на поводу у смутных подозрений, стараясь оставаться спокойной и доброжелательной. Получалось не очень.

В те дни для неё многое было впервые, многому приходилось учиться с ноля. Тогда Лиса ещё не подозревала, что находится в самом начале большой и сложной дороги, именуемой жизненной школой. Что, ступив на неё, придётся меняться самой и менять своё отношение к обстоятельствам, к жизни. Она делала самые первые по-настоящему самостоятельные шаги и не знала, что, как правило, именно они определяет канву куда более серьёзных и значимых событий, и поэтому место, из которого они делаются, умные и прозорливые люди называют началом пути или перепутьем. Дело в том, что существование судьбы или Бога (кто во что верит) не отменяет такой категории как «свобода воли», и любое перепутье — не более чем свидетельство наличия этой свободы. Ну, а то, что от таких «свидетельств» порой кровь горлом, а из-за сломанных рёбер не вдохнуть — это дело житейское. Так сказать, издержки производства. Ничего лишнего.

За что боролись…

Вопрос с кормлением был решён, и дали о себе знать налившиеся до предела груди. Прежде голова была занята иным, и они, хотя и беспокоили, но не так активно. А тут… Приступы боли не позволяли порой двинуть рукой, просто пошевелиться. Пока боль можно было терпеть, Лиса не жаловалась, считая происходящее стыдным, но теперь, похоже, без посторонней помощи не обойтись. Надо признаваться, просить совета.

Собралась с духом, и призналась.

Соседки по палате заохали, вызвали медперсонал.

— Почему не сцеживалась?! — накинулись на неё медсёстры.

— Сцеживалась я… Честное слово, сцеживалась…

— И что?.. Не помогло?..

— Нет…

Медсёстры в замешательстве умолкли.

— А ты кого-нибудь покорми, — посоветовала одна из матерей. — Кто не такой капризный.

— Кого?

— И, правда… Некого… — тут же пошла на попятный советчица.

— Сами не знаем, куда молоко девать, — поддержали её другие женщины.

Ничего удивительного — каждой из них самой хотелось освободиться от не проходящей, распирающей изнутри тяжести…

— Не обижайся, девочка, такую грудь ни один ребёнок не возьмёт! — подытожила общее мнение одна из них.

— А пусть отказную попросит покормить… — предложил кто-то и осёкся.

В палате стало тихо. Часть женщин, словно по команде, принялась укладываться на койки, и всё больше лицом к стене. Остальные активно занялись какими-то внезапно обнаружившимися и, похоже, совершенно неотложными делами. Несколько соседок, переглянувшись, и вовсе вышли из палаты. Старшая медсестра проводила их ироничным взглядом и, обернувшись к Лисе, поинтересовалась:

— Будешь отказную кормить?

— Буду, — кивнула та.

Чтобы избавиться от выматывающей душу боли, она была готова на всё.

— Тогда идём!.. Но смотри — сама согласилась! — уже в коридоре предупредила медсестра. — Плохой ребёнок, порченный. Её никто два раза не кормит. После первого убегают, не хотят больше… — и, сморщив в неприкрытом отвращении лицо, доверительно зашептала. — Армянский ребёнок, злой… Три месяца здесь лежит, никто её не берёт. Мать родила и сбежала. От азербайджанца родила, но он — тоже отказался. Никто её не хочет. Никому не нужна. Садись, сейчас принесу.

Ноги у Лисы подкосились, и она бухнулась на лавку. Боль исчезла. Стало до жути, до безысходности страшно. Но медсестра уже протягивала ей ребёнка.

— Будет кусать, бей по щекам. Она ненасытная, всё время жрать хочет.

Глаза у маленькой девочки чёрные, точно смоль… Тёмные и глубокие. Её жуткий немигающий взгляд вынимал из Лисы душу, затягивая в свою бездонную глубину, словно в омут. Она вздрогнула и раздумала кормить эту ужасную армянскую брошенку, но малышка сама потянулась к ней и сходу впилась в приготовленную для неё грудь, захватив пространство чуть левее и намного больше соска. Крепко вцепившись дёснами в обнажённую плоть, она рычала и недовольно вертела головой, но уже ни на секунду не выпускала грудь, краснея от усилий, в безрезультатных попытках вытянуть хоть каплю молока. И смотрела, смотрела, смотрела… Пристально и пронзительно, будто пытаясь высосать из своей кормилицы не молоко, а сердце. Всеми брошенная кроха боролась за жизнь. В конце концов, она попала губами на сосок, и молоко хлынуло. Девочка, коротко кашлянув, быстро сглотнула и остервенело засосала. Грудь сдувалась, будто поколотый воздушный шарик, и вскоре пришло время браться за другую. Эта кроха словно знала, что есть вторая… Она знала всё. От натуги у брошенки вспотел лоб, и Лисе захотелось, чтобы кто-нибудь убрал этот жуткий пот. Сама промакнуть его она не решалась, чувствуя, что боится эту девочку, как никого ещё. Немного привыкнув к одуряющему страху, мешавшему трезво воспринимать происходящее, Лиса попыталась сосредоточиться на своих ощущениях. Ведь это у неё впервые: впервые в жизни она кормит ребёнка. Причём, не своего ребёнка — чужого…

Почувствовать нечто особенное, к её стыду, не получилось. Лиса не ощутила ничего, кроме прежнего всепроникающего страха, пропитавшего, как ей казалось, даже застиранную до пугающей ветхости больничную одежду.

Девочка уже не торопилась — наверное, насытилась. Но, тем не менее, не отпускала, внимательно наблюдая за своей нежданной спасительницей. Беззубые дёсны всё сильнее и сильнее оттягивали кожу, причиняя нешуточную боль. Казалось, ещё секунда, и она оставит свою кормилицу без соска. Поведение грудной девочки ошарашивало и пугало, вызывая паническое желание поскорее избавиться от этой напасти, забыть её как кошмарный сон. Никому не нужная армянская брошенка избавила Лису от физической боли, но доставила новые, ещё более невыносимые страдания — душевные. Лисе было страшно, но она терпела, заворожённая, затянутая в воронку не по-детски пристального взгляда. Сидела, замерев и боясь пошевелиться. В голове крутилась одна и та же не дававшая покоя мысль: «От душевной боли обезболивающего не бывает… От душевной боли обезболивающего не бывает… От душевной боли… не бывает…»

Медсестра, подошедшая забрать брошенку, сразу всё поняла. Она сноровисто ухватила не отпускавшую Лису девочку за щёчки, потянула их в разные стороны, и та тут же разжала дёсны.

Вызволенная грудь саднила, словно её только что вынули из капкана.

— Я же говорила — злой ребёнок. Шайтан! Иди, да, к себе, не сиди тут…

В палате Лису встретили с холодным любопытством.

— Кормила?

— Да.

— Ещё будешь?

— Нет, — отвернувшись от всех, она улеглась лицом к стене и тут же провалилась в вымороченный, не приносящий успокоения и отдыха тревожный сон.

В этот раз ей ничего не снилось.

Утро принесло очередную неприятность: молочную маму готовили к выписке. Она что-то долго втолковывала полусонной переводчице, раз за разом повторяя одно и то же и периодически показывая подбородком в сторону Лисы, испуганно застывшей с ребёнком на руках. Переводчица кивала в ответ растерянно и с явной неохотой. Затем молочная мама в последний раз покормила своего «Михайчика», торопливо поцеловала его в пухлую щёчку, шепнула что-то в розовое ушко, легонько дунула на выбившийся из-под пелёнки светлый завиток и передала насытившегося и довольного Сашку растерявшейся матери.

И что же им теперь делать?..

Лиса была в смятении.

— В конце концов, не она, а я — твоя мать! Будешь есть, как миленький! — строго сказала она сыну во время следующего кормления и решительно придвинула его к груди.

Сашка по-прежнему воротил нос, но уже не столь категорично. Это придало Лисе уверенности, и она удвоила усилия. Сын не поддавался. Бороться с ним на глазах у всей палаты было стыдно и неприятно, но кому, как не матери знать, что для её ребёнка лучше? И, потом, если бы он вообще не пробовал грудь, был искусственником, тогда другое дело!

«Ни за что не отстану!» — решила Лиса.

В этот момент, на их общее с маленьким Сашкой счастье, в палату заглянула старенькая медсестра. Та самая, что не так давно стыдила Лису за самоуправство и даже обозвала её «воровкой». С пару минут она наблюдала за мытарствами молодой мамы и капризами не поддающегося ей строптивого ребёнка, затем укоризненно покачала головой и решительно шагнула к уже, было, отчаявшейся Лисе. Ловко зажав её сосок между пальцами, она умело вложила его малышу в рот, а тот, вдруг засосал, враз забыв о своих непонятных капризах. Лиса чуть не задохнулась от прилива самых противоречивых чувств: удивления, восхищения, восторга, — от всепоглощающего ощущения свалившегося на неё счастья. В её маленьком мирке наступило согласие. Раз за разом она старательно кивала своей спасительнице, но, в ответ на её советы и уточняющие вопросы, лишь нечленораздельно мычала, не в силах справиться с дрожащим подбородком и неподдающимися укрощению слезами благодарности. В конце концов, Лиса сдёрнула с кроватной спинки висевшее на ней полотенце и спрятала в его отдающих хлоркой складках сначала свой предательски покрасневший нос, а затем и глаза.

Она бы спряталась в нём вся, если бы это было возможно…

Убедившись, что дело пошло на лад, медсестра строго взглянула на соседок Лисы.

— А вы? Почему вы ей не показали? Откуда молодой матери знать, как правильно кормить ребёнка? И какие при этом бывают проблемы? Из-за такого равнодушия и говорят, что более жестокого существа, чем женщина, в целом свете нет! Да при таком поведении вы и не матери вовсе, а глупые самки! Вот, скажите, какой вам прок, если чей-нибудь ребёнок умрёт от истощения? Какой?.. Вон, и отказную не кормите!.. Злая, говорите?! Армянский ребёнок для вас уже не человек?! Не стыдно?! Звери — и те человеческих детёнышей не бросают, выкармливают!

Никто из женщин ей не ответил, соседки Лисы лишь поспешно отвели взгляды и растерянно зашептались. Старенькая медсестра, явно не удивлённая такой реакцией на свои слова, не уходила. Стояла, воинственно вскинув подбородок, не забывая внимательно следить за первым кормлением молодой матери и изредка озирая строгим взглядом притихших мамаш.

— Ты, дочка, помогай, помогай ему. Придерживай грудь пальцами… Вот, теперь правильно… А то, вон, нос маленькому совсем закрыла, а как ему без носа дышать?

Смаковавшая своё счастье Лиса лишь глупо улыбалась в ответ и старательно поддакивала. Всё у неё наладилось. Всё, абсолютно всё!

Об оставленной всеми брошенке она старалась не думать.

И без неё проблем хватает!

24 марта 1990 г. Азербайджанская ССР, г. Баку, роддом

В самый разгар тихого часа Лису осторожно тронула за плечо дежурная нянечка. Потом ещё раз. И ещё… Не дождавшись внятной реакции на свои прикосновения, наклонилась и настойчиво зашептала прямо в ухо:

— Просыпайся, деточка, просыпайся, давай…

Лиса вздрогнула и открыла глаза. Спросонья ей показалось, что сейчас её опять поведут кормить отказную девочку. Сердце судорожно заколотилось, лицо и шея покрылись липкой холодной испариной. Но… пронесло. Разбудили её по вполне уважительному и даже приятному поводу.

— В окошко выгляни, там твой пришёл, — торопливо шептала нянечка. — Вот, посмотри, цветки тебе передал!.. Красивые… — и она принялась деловито пристраивать принесённые ею тюльпаны в стоявшую на подоконнике банку. Целую охапку! Очень много красных, но один, почему-то, жёлтый.

Надо было вставать и бежать к окну, под которым ждал её замечательный Саша, но не до конца проснувшаяся Лиса благоразумно медлила, собираясь с мыслями и лихорадочно прикидывая, как она выглядит? Мысли разбегались, и сообразить, что с её внешностью не так и что там, в этом «не так», можно поправить — у неё не получалось. А смотрелась она, похоже, не очень. Как назло, в палате не было зеркала…

Взгляд невольно задержался на букете.

«Какой он огромный!» — с удовлетворением отметила Лиса.

Цветы, на фоне опостылевшей больничной серости, смотрелись удивительно ярко и празднично, и Лиса радовалась им, словно ребёнок. Впрочем, чувство радости было неполным. Смущало, не давало покоя суеверие, непонятно откуда всплывшее в памяти и желчно долдонившее о том, что жёлтые цветы — непременно к беде или к разлуке. Впрочем, спросонья такие ужастики и без сопутствующих им суеверий могут примерещиться. Вот так, ни с того, ни с сего, что-то гнетёт и пугает, а что и почему — не разберёшь. Решив не поддаваться неприятным ощущениям и настроению, так некстати испорченному пригрезившейся брошенкой, Лиса мысленно погрозила себе пальчиком. Не помогло. Настроение возвращаться не хотело. «Мужчин расстраивать нельзя. Придётся изобразить, что оно есть», — решила Лиса, схватила висевшее на кроватной спинке полотенце, наскоро промакнула так раздражавший её холодный пот и, метнувшись к окну, прильнула к его запотевшему стеклу.

На улице накрапывал дождик.

Под окном, не обращая внимания на непогоду, стоял Саша. Невозможно красивый, и, почему-то, в форме. Разглядев появившуюся в окошке жену, он широко улыбнулся и энергично помахал ей рукой, а затем показал пальцем на погоны.

Зачем, почему?.. А!.. Всё понятно!.. Теперь на каждом из них красовалось по целых три звёздочки!

Старший лейтенант! Досрочно!

Лиса восхищённо пискнула, но тут же, опомнившись, прикрыла рот ладошкой и испуганно обернулась — не разбудила ли соседок своей нечаянно вырвавшейся радостью? Не разбудила… Успокоившись, разулыбалась и, энергично кивая, изобразила восторженные аплодисменты. Улыбающейся и продолжавшей кивать Лисе вдруг показалось, что эта встреча с мужем уже не сотрётся из её памяти, — останется среди самых ярких и счастливых воспоминаний. Непременно останется!

Понимание исключительности сегодняшней встречи было удивительно ярким и пронзительным. Лисе даже стало досадно, что сквозь покрытое дождевыми каплями и влажным конденсатом стекло так плохо видно. Ещё раз обернувшись и убедившись, что все спят, она решилась открыть окно.

«Чуть-чуть, на малую щёлочку», — пообещала она себе.

Разбухшая от весенней сырости створка поддалась с трудом. Лису обдало свежим ветром, и она, с удовольствием вдохнув несущую запахи Каспия сырость, осторожно протянула руку туда, наружу, надеясь, что дождь тёплый, но ошиблась. Ладонь быстро наполнилась крупными холодными каплями. Весна только обещалась. Лиса вылила собравшуюся в горсти ледяную влагу за подоконник и несколько раз энергично встряхнула сразу же замёрзшей кистью, чувствуя, как стремительно исчезают проклюнувшиеся, было, ростки хорошего настроения. Несколько мгновений безмятежного счастья мгновенно сменились тревожными мыслями о так и не решённых проблемах. Лиса смущённо сощурилась, и, словно ладонью, загородившись кокетством, пыталась почувствовать в стоявшем под окном старшем лейтенанте нового Сашу. Ей, почему-то, казалось, что офицеры, получая новые звания или повышение по службе, должны меняться и внешне, и внутренне. Как и зачем это должно происходить — было непонятно, но ощущение непостижимой необходимости этого не отпускало… Должны меняться, и всё тут! Она тут же вспомнила свои полуторагодичной давности страхи по этому поводу, когда её Саша вдруг надел офицерскую форму и показался каким-то чужим, изменившимся. Не тем, что был раньше. На выпуске, в шеренге отличников, он стоял настолько торжественный и серьёзный, что на первых порах ей было боязно к нему подойти. И она, как и сейчас, с опаской пыталась разглядеть в нём прежнего влюблённого в неё мальчишку-курсанта.

Тогда её тревоги оказались напрасными: Саша остался всё тем же — простым и понятным. Судя по нетерпеливому приплясыванию и потешным знакам, которые он ей подавал, — ничего в нём не изменилось и в этот раз.

«Никогда не повзрослеет», — вздохнула Лиса.

«Вечно чего-нибудь напридумываю…» — пожурила она себя. Но всё же… Всё же продолжала ощущать непонятную, неизвестно откуда возникшую дистанцию между собой и мужем. Да и заготовленные для этой встречи слова куда-то подевались — оставшихся не хватило бы даже на милый вздор… Внутреннее напряжение продолжало расти, и Лиса решила, что у Саши на службе случилась какая-то неприятность. Или вот-вот случится.

«Да что это со мной!» — раздосадованная, она ещё раз взглянула на жёлтый цветок, непонятно каким образом затесавшийся в полыхающий алым пожаром букет, и поймала себя на том, что неприятные предсказания странной азербайджанки уже не кажутся ей такими абсурдными и нелепыми как раньше.

«Что-то изменилось, — поняла Лиса. — Что-то изменилось…»

— А можно мне туда, к нему? — спросила она нянечку, показав подбородком за окно.

— Можно, — улыбнулась та. — Только тихонечко… — и, уже вдогонку, посоветовала не стоять на улице, поберечься.

Первые несколько минут они молчали, крепко прижавшись друг к другу и затаив дыхание.

«Соскучились… И я соскучилась, и Саша», — удовлетворённо отметила Лиса.

Она осторожно вдохнула уже почти забытый запах отсыревшей под дождём военной формы и чуть не задохнулась от внезапного прилива нежных чувств. К нему! К Саше!!!

— Я по тебе скучал, Лиса… Очень скучал… Если бы ты знала, как ты мне дорога… Ты, и наш сын…

Обнимавший её Саша улыбался, но, похоже, через силу. Что-то там, в глубине его взгляда, бередило Лисе душу, не позволяло избавиться от выматывающего нервы чувства тревоги. На дне неподвижно застывших зрачков улыбавшегося мужа, угадывалось что-то тяжёлое и тёмное. Холодное, словно выстуженная чёрная ртуть. Саша явно знал что-то очень неприятное, но не хотел об этом говорить. Берёг, предпочитал оставаться один на один со своими неприятными мыслями… Это было обидно.

Мужчины имеют право на свои тайны, но и в этом правиле должны быть исключения. Иначе чего стоят все Сашины слова о том, что она, его Лиса, — понимающая и понятливая, а значит, исключительная?

Непонятные тревожные предчувствия разбушевались окончательно. У Лисы защемило где-то глубоко внутри, ощущение приближающейся беды отозвалось чуть ли не физической болью.

В конце концов, она не выдержала.

— Саша, что-то случилось?..

Взгляд мужа тут же сделался непроницаемым.

— Тут вот какое дело, Лиса моя хорошая… Я уезжаю. Срочно уезжаю… Колонна уходит этой ночью. Но ты не волнуйся, я скоро вернусь! Это всего лишь командировка. Если не успею до вашей выписки, то вас отсюда тетя Аня заберёт. Но я успею!

Они стояли на лестничной клетке, на площадке второго этажа. Саша говорил негромко, но каждое его слово отчётливым эхом разносилось по открытому коридору родильного блока.

«Когда меня выпишут, Саши рядом не будет…» — поняла Лиса.

За что?.. Почему?..

«Это всё жёлтый тюльпан…» — вспомнила она.

Сначала она заплакала.

Тихо. Почти беззвучно.

Так, как плачут не от физической боли, а от безысходности.

А потом Лису прорвало. Всхлипывая и вытирая слёзы, она рассказала Саше всё. И про то, как их сын отказывался от груди, а врачи посоветовали готовиться к худшему. И о своих подозрениях в отношении его самоназначенной молочной мамы, оказавшейся к тому же метиской с невообразимой смесью цыганской и азербайджанской крови. И про то, что отец у этой метиски был чистокровным ромалом по имени Михай. И про её требование назвать их Сашу в честь этого цыганского папашки. И про странные, пугающие предсказания этой полуцыганки. И про то, как боялась, что та украдёт их сына, увезёт в свой табор или куда там у них положено, назовёт там Михайчиком и научит побираться и бродяжничать. Рассказала и про жуткую, никому не нужную армянскую брошенку. И про то, как до судорог боится, что её опять будут заставлять кормить эту жуть, из-за хронического недоедания выглядевшую в свои три месяца полуторамесячной, — тоже рассказала.

— Ситуация… — хмыкнул её супруг. — Не роддом, а наша страна в миниатюре: никто никого не понимает и не хочет понимать. Сначала дружно друг друга не слушают и не слышат, а потом так же дружно режут…

Поводов для таких параллелей у Саши было более чем. Он знал, что основная причина отъезда из Азербайджана как армян, так и русскоязычных граждан, в том числе и семей военнослужащих, в том, что неазербайджанцы лишились защиты государственных органов республики и теперь подвергаются дискриминации со стороны наиболее активной части местного населения. Чтобы понять, куда движутся события, Саше за глаза хватило бы одного января, но он был офицером, а офицеры ЗакВО, ставшие невольными участниками набиравшего обороты противостояния и будучи профессионалами, знали о происходящем куда больше простых обывателей. Ситуация была гораздо хуже, чем её описывала склонная к преувеличениям городская молва. В декабре прошлого года Сашка с группой сослуживцев ездил в командировку в Нахичевань, где взбаламученные неформалами местные жители разгромили около двухсот километров инженерно-технических сооружений на государственной границе с Ираном [10]. Через образовавшиеся в границе окна в зону набиравшего обороты конфликта начало поступать оружие и военное снаряжение из Ирана и Турции. В Чайкенде было обнаружено стрелковое оружие и боеприпасы с иностранной, преимущественно иранской маркировкой. Надо было принимать экстренные меры, но Москва ограничилась словами, сделав вид, что грозного, но беспомощного по сути Горбачёвского постановления достаточно для наведения порядка. Никем всерьёз не воспринятое, оно стало очередным вопиющим свидетельством нерешительности Москвы, ещё одним примером фактической сдачи ею своих позиций. За словом должно следовать дело, но его не было. Страну медленно, но верно, сливали в унитаз. Офицерам, командированным тогда в пограничную зону, поставили на удивление приземлённую задачу: обеспечить вывоз семей военнослужащих из блокированных боевиками НФА военных городков. Основания для такого решения (больше напоминавшего жест отчаяния) у Штаба 4-й армии и командования округа были более чем серьёзными. Один из руководителей вооруженных формирований Народного фронта Этибар Мамедов прямо заявил: при попытке разблокирования военных городков, семьи военнослужащих будут уничтожены. Рассчитывать на здравый смысл и гуманность экстремистов не приходилось — такие ни перед чем не остановятся. В Азербайджане захват военных городков и разоружение их гарнизонов шли по одной и той же не блещущей оригинальностью схеме: боевики выставляли перед собой толпу заложников — жён и детей офицеров и прапорщиков — и угрожали их перебить в случае оказания сопротивления.

После нового года конфликт окончательно принял характер боевых действий, с характерным тяготением к партизанским методам их ведения. В январе боевики НФА направляли в колонны и цепи входивших в город солдат на полном ходу автомобили, гружённые железобетонными плитами, щебнем и песком; разливали на дорогах и поджигали нефтепродукты; устраивали на путях продвижения войск завалы из автопокрышек и поджигали их, предварительно облив бензином и мазутом; забрасывали людей и технику бутылками с зажигательной смесью, самодельными и боевыми взрывчатыми устройствами. Были зафиксированы и попытки взорвать на наспех сооружённых блокпостах цистерны с газом и горючим. О возможных последствиях подобных попыток даже страшно подумать.

Нередко стреляли в спину. Согласно данным судмедэкспертизы, во время январских событий пять военнослужащих были убиты именно так и практически в упор, в тот самый момент, когда они на блоках закрепляли обездвиженную боевиками технику для растаскивания её танками и тягачами.

Владея всей этой информацией, надо было быть идиотом, чтобы не сообразить, куда движутся события. Сашка осознавал, что ему и его семье надо как можно скорее уезжать из Баку, но не мог этого сделать.

Гражданский человек может написать заявление об увольнении, продать квартиру (если получится), утрамбовать нажитое имущество в контейнер и выехать к новому месту жительства. Туда, где нет революций и революционеров.

У человека военного такой возможности нет. Он служит там, где приказали.

Разве что волен отправить из горячей точки семью.

Если получится. И если есть куда.

Всё остальное — сказки ряженой в хаки Шехерезады из серии «повезло уехать в хорошее место по замене» и «удалось поступить в академию». Ну, или «уволиться на пенсию по выслуге лет или состоянию здоровья». Ни первое, ни последнее Сашке не грозило. Поступить в академию он тоже не мог. Такой шанс имели лишь те, кто более года прослужил на майорской должности, а у него — и должность капитанская, и до майорского звания ой как далеко.

Выход один — надо уговорить Лису, чтобы, как выпишется, сразу же уезжала к родителям, в их Богом забытую Палласовку. Но как это сделать? При её характере, как пить дать, заупрямится…

— Сашечка, а нас не убьют?..

— Не знаю, Лиса моя хорошая… Не знаю… — вздохнул Саша и, подумав, добавил. — Зря ты не уехала с родителями. Даже не представляю, что тут теперь будет.

— Может, и зря… — вздохнула ответно Лиса. — Но зато мы сейчас вместе… И ещё… Это всё таки моя родина. Понимаешь?.. Не может быть, чтобы всё не наладилось! Не может такого быть!

— Ещё как может… — скривил губы Саша. — Ещё как… Знаешь, в Нахичевани, во время прошлой командировки мы жили в оставленной семьёй контрактников квартире. Они уехали в такой спешке, что оставили даже книги и неинвентарную мебель. Вечерами делать было нечего, и я тогда перечитал подвернувшиеся под руку притчи о царе Соломоне. О том, как он вершил свой суд. Раньше они казались мне не более чем забавным историческим казусом. Эдакой сказкой о терпеливом и мудром монархе и его непутёвых подданных. Но сейчас, насмотревшись на местный беспредел, впервые понял их по-настоящему. Похоже, люди с тех пор нисколько не изменились. Вот ты сейчас рассказала, как все бросили маленькую девочку, которая родилась в разломившейся на два народа семье… А сколько сейчас таких детей по стране? Скольким ещё «не повезло» родиться от ставших «неправильными» браков? Как определить национальность такого ребёнка? Кто его родил — азербайджанец или армянка? И куда его теперь девать? Ответ на такие вопросы во времена Соломона был прост. Он и сейчас не стал сложнее… Этот мудрый дядька предложил спорного ребёнка разрезать и отдать каждой матери её половину. Абсурд?!.. Да!!! Но как иначе вразумить тех, кто живёт, не задумываясь об абсурдности взаимной ненависти? Как показать, что правы не они, а те, кто не станет резать такого ребёнка пополам и признает на него права и первой, и второй матери. Знаешь, глядя на то, что сейчас творится, думаю и вовсе крамольное — там, где такого ребёнка приютят и вырастят, дадут образование и профессию, там его родина. А поэтому, как тут не обернётся, терпимо или совсем плохо, — хорошо уже не будет. Уезжала бы ты на свою настоящую Родину. Этой мы, похоже, уже не нужны.

— Как же так, Сашечка… — расстроилась Лиса. — Я здесь родилась… Это и моя родина…

— Уже не твоя, — пожал плечами Саша. — Когда чужаки приходят на землю, на которой ты родилась и выросла, а ты ничего не можешь с этим поделать, — ситуация становится безвыходной, а твоя земля — чужой [11], как её потом не называй… — и вздохнул. — Ненавижу, когда людей загоняют в угол, ненавижу безвыходные положения.

Саша был прав. Земля принадлежит тому, кто поливает её своим потом и хоронит в ней своих близких. Пролитый пот, конечно же, всего лишь сезонная привязка, зато дорогие сердцу усопшие — вечная. Поэтому, когда с лица земли стирают их могилы, то земля становится чужой. Человек — существо с памятью, значит, должен проявлять уважение к чужой памяти. Нет такого уважения — нет человека. Есть лишь новоявленные пропитанные чванством господа… Впрочем, называть господами тех, кому плевать на чужие чувства и память, а, значит, и на тех, кто этой памятью живёт, опрометчиво. Это, скорее, господствующий вид.

В России третий раз за неполные сто лет менялось государственное устройство. Каждый раз это вовлекало в орбиту чудовищных потрясений миллионы человеческих судеб, оборачивалось трагедиями и в самой России, и на её национальных окраинах. Но каждый раз именно она становилась второй родиной тем, по чьим семьям прошёл нож межнационального разделения, кому больше некуда было бежать.

В начале 90-х те, кому некуда стало деться, опять побежали в Россию…

Очередная, никому не нужная революция набирала обороты.

— У нас тоже безвыходное положение?.. — спросила Лиса и чутко замерла, ожидая ответа, чувствуя, как невольно сбойнуло сердце. Саше она доверяла как никому.

— Не знаю, Лисичка… — ответил Саша. — Думаю, это зависит и от нас. От того, что и как мы делаем, — и взглянул строго и требовательно. — А теперь скажи, Лиса моя хорошая, как, после того как не говорящая по-русски цыганка, не раздумывая, спасла нашего сына, как ты можешь не отдать этот долг всеми брошенной полукровке? Ты понимаешь, что ей больше не на кого надеяться? Тебе не стыдно?

От Сашиных слов настроение у Лисы окончательно испортилось.

А ещё ей показалось, что под гнётом так и не отпустившего напряжения что-то внутри неё надломилась. Может быть, душа.

Надломилась и рассыпалась, словно упавшая на пол ёлочная игрушка.

«Это всё жёлтый тюльпан…» — вспомнила она.

* * *

Пауза.

Длинная пауза…

Саша уходил, а она напряжённо смотрела вслед. Смотрела и не могла избавиться от ощущения, что с каждой секундой расстояние между ними увеличивается даже не в метрах, а в днях и в годах… Словно услышав её мысли, Саша вдруг на полушаге остановился, обернулся и махнул рукой… Сверху вниз. Резко, словно командовал невидимым орудийным расчётом.

«Не хочет, чтобы я его провожала…» — поняла Лиса, вспомнив, что Саша не любит, когда на него, уходящего, смотрят из окна. Смущается, чувствует себя неловко… Объяснение увиденного имелось, но в простом взмахе его руки Лисе почему-то привиделся ещё один тревожный знак. Показалось, что именно так прощаются, когда уже не суждено встретиться.

Какое-то время она ещё стояла у окна, не представляя, что ей делать с собой и своими непонятными предчувствиями. Потом, уже в койке, почти на грани сна, перебирая впечатления прошедшего дня, Лиса вдруг поняла, что теперь есть два Баку. Один — её родной город до январских событий, где любому, не зависимо от того, кто он и какой национальности, жилось спокойно и уютно. И второй Баку, после чёрного января, в котором человек человеку — волк, если он не азербайджанец. Старшее поколение коренных жителей ещё держалось, но доведённые до истерии молодчики, окончательно запутавшись в то и дело меняющихся приоритетах и ориентирах, стали непредсказуемы. Встретив на своём пути чужака, они как будто с ума сходили. Сейчас их хлещущая через край агрессия направлена на армян, но завтра — когда тех изгонят или перебьют — примутся за русских или ещё за кого-нибудь, кто не сумеет дать отпор. Хлебнувшему вседозволенности обывателю, независимо от его национальности, интереснее и проще бороться с мнимыми врагами, под шумок захватывая жильё попавших в опалу соседей и растаскивая их имущество, чем, свернув шею тем, кто манипулирует им и его фобиями, самостоятельно зарабатывать вожделенные жизненные блага.

Революции случаются, когда граждане перестают дорожить своим государством, а число желающих поучаствовать в переделе собственности достигает критической массы. Простым людям очередное потрясение социальных устоев не приносит ни хлеба, ни лучшей жизни. Не было у истории таких прецедентов. Своё счастье люди строят упорным трудом, а не путём разрушения устоявшегося уклада, обеспечивавшего им, какую ни есть, но стабильность. Не будем спорить — установленный однажды порядок имеет свойство деградировать, устаревать. Он перестаёт соответствовать изменившимся реалиям, становится ущербным и, чем дальше, тем больше начинает нуждаться в изменениях. Порой весьма и весьма серьёзных, но не радикальных. Перестраивать что-либо лучше не на пустом месте. Глупо создавать новый мир с ноля, через тоталитарную диктатуру и беспощадный террор, и при этом надеяться, что с первых же шагов будет получаться не кровавый хаос, а нечто путное. Стабильное благополучие строят путём осторожных преобразований того, что уже есть и, худо-бедно, но работает. Революции же генетически не приспособлены к созиданию, — всегда и везде они рождают лишь разрушение и беспорядки. Именно поэтому последующее налаживание нормальной жизни никогда не бывает заслугой революционеров. Это делают те, кто, перестреляв и пересажав не способных созидать разрушителей, приходит им на смену. Те, кто своим каждодневным напряжённым трудом преодолевает устроенный отморозками хаос.

Это так, но ореолом героизма почему-то принято окружать деяния не сторонников эволюционных преобразований, а революционеров. Между тем, ничто так не меняет прежний, привычный и уютный мир, как революции.

Вам надоело жить в спокойствии и достатке? — дайте денег революционерам и пообещайте зелёный свет их бредням и безнаказанность террористических выходок.

Рискните, и привычный мир рухнет.

Там, где население не приучено к дисциплине, а стадные инстинкты обывателей традиционно сильны, крайне трудно наводить порядок, зато разруха наступает в одночасье и надолго…

По всем раскладам получалось, что Лисе уже не вернуться в тот её прежний Баку, даже оставшись в нём жить… Это невозможно, как бы того не хотелось…

Лиса была права в своих тревожных ощущениях и предчувствиях.

Два раза в одну и ту же воду не войдёшь. Теперь старый Баку остался только в её памяти.

«И предсказательница права…И Саша прав… Надо уезжать…Уезжать и больше никогда сюда не возвращаться…» — решила она и провалилась в сон, чувствуя, что к очередному кормлению проснётся окончательно разбитой и с температурой. Впрочем, температура у неё уже была. И, похоже, немаленькая… Последняя внятная мысль была о том, что советовавшая поберечься нянечка будет бурчать.

Спала Лиса беспокойно. Ей снилась заходящаяся криком голодная брошенка.

Соседки по палате, так и не заметив недолгого отсутствия Лисы, продолжали равнодушно спать.

Проснулась Лиса с трудом, чувствуя себя совершенно разбитой.

«Это всё жёлтый цветок…» — вспомнила она о причине всех своих несчастий и, вздохнув, жестом подозвала заглянувшую в палату медсестру.

— Тётечка… — сказала медсестре Лиса. — Запишите там, когда будет кормление, пусть мне привозят и брошенку. У меня молока много, на двоих хватит…

В палате наступила мёртвая тишина.

— Дура… — без выражения сказал чей-то спокойный голос. — Дура и есть… Ребёнку каждый раз надо больше, чем в прошлое кормление. Не хватит тебя, глупой, на брошенку. Не справишься… — после недолгой паузы, этот же голос добавил. — Меня тоже пиши…

— И меня… — отозвались в дальнем углу.

— И меня!

— И меня!!!

«Никуда не поеду! — мысленно решила Лиса, и, утерев невольно проступившие слёзы, подытожила: — И плевать мне на все жёлтые цветки в мире!»

Глава 18

Детские и недетские сны

1991-й год, январь. Республика Азербайджан, г. Баку

Назойливый, комариной тональности писк не утихал.

Этот, неизвестно кому принадлежавший призыв о помощи не вызывал у спящей женщины ничего, кроме досады. Ей казалось, что он алмазным сверлом проник в самую сердцевину мозга, замкнул все нервные окончания на себя и уже никогда больше не смолкнет. Женщина хмурилась, морщила покрытый мелкими бисеринками пота лоб, но цепкий, тяжёлый сон не отпускал.

* * *

Батареи в квартирах бакинцев оставались холодными уже вторую зиму. После массового исхода из города армян и русских — составлявших большинство среди городских работников коммунальных служб — отопительная система незамедлительно испустила дух. Город, а точнее — его жители, начали замерзать.

Не была исключением и Лиса. Царивший в тёмной комнате холод, каждый раз превращал сны молодой матери в настоящую пытку. Холодно было и днем, и по ночам. Но ночами выстуженность необогреваемых жилищ ощущалась с какой-то особенной силой.

Сегодня Лисе, вместо ставших уже привычными кошмаров, снилось её, оставшееся за чередой лет и новоявленных государственных границ, детство.

Сон был удивительно ярким.

С запахами.

Ей грезилось, что она снова стала маленькой девочкой, и из кухни дразнящее пахнет подходящей в духовке домашней сдобой. Эх, сейчас бы, дождавшись первого изъятого из духовки противня, выудить из самой его середины обжигающе горячий пирожок с повидлом! А потом из запотевшего в холодильнике — треугольного, пирамидкой — пакета налить полную чашку молока и, стоя у обжигающе горячей батареи, осторожно прислонять к её горячей чугунной гармошке вечно мёрзнущие икры. Отдергивать и снова прислонять, отогревая их по одной. И жадно вгрызаться в долгожданное печеное чудо, запивая его холодным до ломоты в зубах молоком и второпях ронять горячие капли ещё не остывшего яблочного повидла…

А рядом Мурзик. Мурчит, выпрашивает кусочек сдобного теста.

Детство…

Детство — это всегда здорово.

Жаль только, что оно никогда больше не повторится… никогда…

* * *

Сон нехотя отступал. Он медлил и кружил на одном месте, словно раздумавший нападать на уже выбранную жертву хищник. Лисе казалось, что у сна есть длинный полосатый хвост, и он недовольно хлещет им себя по бокам. Уже просыпаясь, она вдруг ощутила, как болит налившаяся за ночь грудь. Прибывавшее молоко, понемногу, тонкими струйками сочилось наружу. Насквозь пропитав предусмотрительно подложенное полотенце, оно медленно растекаясь куда-то вправо — под правый бок спящей женщины и за её спину. Только сейчас Лиса почувствовала, что лежит в безнадежно отсыревшей постели. Сил оторваться от подушки и отодвинуться в сторону, туда, где посуше, или просто перевернуться на другой бок — не было совершенно.

Окинув сумеречную комнату невидящим взглядом, Лиса глухо простонала и, в надежде уснуть, еще раз плотно закрыла глаза, но отчаяние, с которым смертельно уставший организм цеплялся за последние ускользающие мгновения отдыха, уже посеяло где-то в глубине её сознания какие-то неясные смутные страхи, почти панику. Кровь вдруг гулко застучала в висках, а по спине пробежал ледяной озноб. Вздрогнув, Лиса снова открыла глаза, вскочила, ошалело закрутила головой, но тут же присела от острой, отдающей в подмышки рези. Интуиция, не смотря на болевой приступ, не подвела. Инстинктивно, каким-то наитием, Лиса определила, что источник её ночного беспокойства находится где-то рядом, во дворе. Там, в зажатом стенами многоэтажек дворике, происходило что-то нехорошее и непонятное; что-то такое, отчего её сердце сорвалось с привычного ритма и забилось часто и тревожно. Превозмогая болевой приступ, Лиса всё же поднялась, машинально нашарила тапочки, торопливо сунула в них ноги и, придерживая саднящую грудь, устремилась к окну. Прижавшись лбом к холодному выстуженному стеклу и постепенно привыкая к нечетким предрассветным очертаниям, она попыталась разглядеть причину неясной тревоги, однако различить что-либо, кроме знакомых с детства тополя, ещё не спиленной на дрова пушистой ёлки, да древней облупившейся скамейки, так и не смогла.

Писк как-то внезапно прекратился, но молодая мать, затаив дыхание, ещё долго всматривалась в сумрак раннего утра, пока не поняла, что услышанный ею призыв о помощи — не более чем мираж, фантом недосмотренного ею сновидения. С трудом уняв судорожно колотящееся сердце и немного успокоившись, она осторожно, на цыпочках, отступила от оконного проема. Ей, полусонной, почему-то показалось, что так она не спугнёт уже ускользающее ощущение призрачного спокойствия.

Ноги сами привели Лису к кровати. Там, раскинув ручки, безмятежно спал тщательно укрытый маленький человечек. Её Сашка…

Лиса осторожно тронула его пальчики. Светлая тень скользнула по изможденному лицу молодой женщины и легкой улыбкой тронула её губы: «Ручки теплые… Губки яркие… Лобик не горячий… Слава богу — всё хорошо… Давай-ка, мой мальчик, еще с часик поспим?»

И тут же, словно в ответ на её нечаянную нежность, скопившееся в груди молоко с явственно ощутимым толчком прилило к соскам и липким горячечным теплом растеклось по всему телу.

«Бог мой, …как же я устала… Надо всё же его разбудить и дать грудь! Не могу,…не могу больше терпеть! Но нельзя ему давать такое молоко! Нельзя, когда оно напитано страхом и тревогой бессонной ночи. Надо подождать. Ничего-ничего… я потерплю», — и Лиса, подавив свой невольный порыв, тихонечко пятясь, отошла от кровати.

До постели — ровно два шага, но туда пока нельзя. Постояв так некоторое время, и немного успокоившись, Лиса, уже в который раз восстановив сбившееся дыхание, с наслаждением юркнула во всё ещё сохранившееся тепло. На такую мелочь, как отсыревшая постель она просто-напросто не обратила внимания. «Спать, спать… а белье… белье — потом поменяю…» — и она тут же провалилась в пелену тяжелого вымороченного сна.

Молодые матери засыпают словно солдаты-первогодки. Едва коснувшись головою подушки…

Лиса устала и не могла отказаться даже от призрачной иллюзии уже ускользающего отдыха.

* * *

Теперь ей снилось море.

…нежное, ласковое, с теплой, как парное молоко, водой …

Вечерело. Покрытый чистым желтоватого цвета песком пляж, был забит до отказа. Было тепло, но почему-то никто не купался. Сидевшие на берегу люди, все как один, всматривались вдаль, то ли любуясь морским прибоем, то ли ожидая скорого заката… Волны, понемногу растеряв свою былую силу, с шипением наползали на пологий берег, оставляя на радость восторженно вопящей малышне хлопья быстро опадающей пены.

Рядом с Лисой, расслаблено полуприкрыв глаза, лежала совсем молоденькая девушка. Настолько молоденькая, что черты её лица всё ещё сохраняли детскую припухлость. Море поминутно накатывало на её ноги, щедро покрывая пеной щиколотки, и всё ближе и ближе подбираясь к едва тронутым загаром, покрытым веснушками бедрам. Вскоре волны добрались до рук девушки, и её кисти, подмываемые настойчивой водой, стали постепенно проваливаться во влажный песок.

Внезапно девушка вздрогнула, распахнула обиженные глаза и резко села, энергично встряхнув рукой, уколовшейся о бритвенно-острые края мелкой местной полупресноводной ракушки. В тот же самый момент, ощутив резкую боль в безымянном пальчике правой руки, вздрогнула вместе с нею и нынешняя Лиса. Она с недоумением посмотрела на проступившую на подушечке пальчика капельку крови, машинально её слизнула и вдруг поняла: эта девушка — и есть она сама. Чуть моложе и стройнее, но налицо всё та же по-женски плавная выверенность движений, те же рыжие волосы, те же шальные зеленые глаза и тот же с детства знакомый курносый носик…

Девушка же, словно почувствовав чьё-то незримое присутствие, вдруг запрокинула назад голову и бросила внимательный взгляд прямо в сторону невидимой Лисы. Та невольно отпрянула, ей почему-то показалась, что сейчас она будет обнаружена. Но девушка смотрела куда-то дальше, сквозь неё. Лиса оглянулась и поняла, что «юная она» смотрит вовсе не на неё, а на приближающегося к ним мужчину. Это был их общий с приснившимся двойником отец — ещё молодой и совсем не седой. Он шел, освещенный лучами заходящего солнца, но почему-то не своей обычной упругой походкой, а как-то неуверенно, ссутулившись, изредка осторожно пробуя носками туфлей дорогу перед собой. «Словно знает, что ему предстоит ослепнуть», — подумалось Лисе.

Подойдя к дочери, отец остановился и присел рядом, а та, словно приглашая разделить её приятное настроение, вдруг обворожительно ему улыбнулась. Отец же укоризненно покачал головой, нахмурился, склонился к ней и с нарочитой строгостью зашептал в самое ухо:

— Что же ты так, доченька… Разве можно так расставлять ноги? На тебя же весь пляж смотрит!

Лиса вздрогнула, словно от пощёчины, взглянула своему обожаемому папе в глаза и нечаянно, какой-то внезапно прорезавшейся в ней женской интуицией, поймала в его взгляде выражение смущенного восхищения. Он смотрел на неё, совершенно забыв о необходимости контролировать свои эмоции. Не как отец — именно так смотрят многие и многие мужчины, внезапно увидевшие незнакомую им красивую женщину… Лиса окончательно смутилась, покраснела и совершенно не зная, что же ей делать дальше, резко свела ноги, краем виноватого глаза пытаясь проверить — смотрят ли на неё сидящие на берегу люди.

А они смотрели. Мало того, весь окружавший её пляж вдруг глумливо заскулил, заговорил на разные голоса, заулюлюкал…

Лиса буквально съежилась от стыда, но не испугалась, потому что рядом был мужчина, который никогда и никому не даст в обиду. Они прямо сейчас встанут и вместе уйдут с этого сразу ставшего чужим берега…

Отец, словно не замечая её смущения, продолжал шептать — нежно, настойчиво, хотя и немножко насмешливо:

— Лиса моя хорошая, ну разве можно так откровенно отдаваться? Перед людьми неудобно, честное слово… Никогда не забывай, что красивым женщинам прощают только их холодность. За остальное мстят: за то, что не они; и за то, что не им — не прощают.

Он подал ей руку, помог подняться и придерживал за локоть всё то время, пока она отряхивала с ног и с бедер прилипшие к ним песчинки.

Когда они уходили с пляжа, солнце, уже слившись с горизонтом, едва угадываясь в сгущавшихся сумерках — словно бы и не оно еще пару часов назад безжалостно выжигало всё живое. Мгновение, другое, и оно окончательно скрылось в быстро темнеющем море.

Наблюдавшей за их уходом Лисе вдруг стало грустно.

Она сокрушенно покачала головой, поднесла руку к внезапно повлажневшим глазам и почувствовала, что вот-вот проснется…

Глава 19

Тревожный сон. Щенок

Год 1991-й. Баку

…Съежившаяся в холодной постели Лиса заворочалась, замотала головой, но так и не проснулась. Картинка сна сменилась, и она вдруг увидела мужа, о котором уже давно ничего не знала… Он не вернулся из командировки в те самые тревожные дни, когда в городе буйствовали озверевшие молодчики. Когда немногих оставшихся в городе армян изгоняли из их квартир и домов, а из окон многоэтажек выбрасывали щедро облитых бензином и подожженных людей.

Они так страшно кричали…

Встретить пропавшего в те смутные времена родного человека было чудом. Такая встреча — это счастье. Внезапное, словно удар молнии, и огромное, словно звёздный шатер над головой. Жаль, что случалось оно далеко не с каждым из потерявших друг друга.

Ошалевшая от счастья Лиса бросилась к своему ненаглядному Сашке, ухватилась за его одежду, судорожно прильнула к нему и крепко зажмурилась, чтобы не расплакаться. Её руки слепо забегали по лицу, волосам, плечам мужчины, словно проверяя: цел ли он, счастье её… невредим ли?..

Тот лишь смущенно улыбнулся ей, привлёк к себе и крепко поцеловал.

И тут Лиса увидела, что вокруг них уже не пляж, а огромный многолюдный Бакинский проспект. Совсем рядом с тем местом, где она ещё сравнительно недавно работала. Вокруг — собравшаяся на фоне полурастаявшего, грязного, местами сбившегося в ледяные глыбы снега — возбужденно волнующаяся тёмная масса людей. Неприязненная, враждебно настроенная, с темными беспощадными глазами… И она. Беременная. Животик уже видно…

В них тут же вцепились крепкими смуглыми пальцами — кто в одежду, кто в волосы — и принялись грубо отрывать друг от друга, злобно по-галочьи выкрикивая:

— Там кровь льётся, люди погибают, да?! А они тут целуются… да?!.. Русские! — Никаких приличий, никакой совести!!!

— На улице только бляди целуются… — с лёгким акцентом спокойно добавил осуждающий женский голос.

Лису и её мужа силой растащили в разные стороны.

Бить молодую женщину не стали — её только крепко держали за руки. А в толпе, той, что утянула за собой высокого светловолосого офицера, завязалась драка.

Лису словно кипятком ошпарило: «Это же её он пришёл выручать! И теперь за это его бьют… И всё — из-за неё! Это она, не сдержавшись при виде родного человека, поддалась накопившимся страхам и бросилась навстречу. Чтобы спас, укрыл, защитил от этого страшного, необъяснимого в своей внезапности горя, вонзившего в город свой безумный стальной коготь… А потом — её вина — целовались… Но ведь целовались-то от счастья! От радости, что нашлись, что не потерялись в этом хаосе. Что снова вместе, и оттого что ей уже больше не страшно…»

Только что блеснувший лучик надежды на возвращение хоть какого-то кусочка прежней счастливой жизни оборачивался прямо на её глазах ещё большей трагедией. Лиса и без того потеряла за прошедший год очень многое и просто не могла допустить новой потери. Лиса пронзительно завизжала и с такой силой рванулась из вцепившихся в неё рук, что на ней затрещала одежда. Удерживать рассвирепевшую женщину никто не решился, а она, отчаянно толкаясь, ворвалась в толпу, где разбирались с её мужем, добралась до руководившего ходом избиения парня, схватила за грудки и как безумная стала трясти его и орать прямо в лицо:

— Это мой муж, понял ты? Мой муж!!! Отпусти его сейчас же!!! Отпусти, гадина такая! Убью! Убью!!!.. — и в отчаянии стала колотить того, куда придётся.

Опешивший вожак не оборонялся. Он лишь вяло уклонялся от её тумаков, да время от времени утирал капли слюны, попадавшие на лицо с её вульгарно, по местным понятиям, накрашенных в губок. Подельники парня, оторопев, стояли как вкопанные, не вмешиваясь.

Оставленный ими муж высвободился из все ещё удерживавших его рук, подошел к Лисе и, прервав её столь эмоциональный монолог, ухватил, словно нашкодившего котёнка, за воротник пальто и рывком вышвырнул из толпы.

— Не троньте её! Со мной разбирайтесь! — он стоял, внешне спокойный и невозмутимый, лишь бегающие желваки, да крепко стиснутые кулаки выдавали его волнение.

Предводитель сплюнул себе под ноги, машинально растёр плевок, пожал плечами и, разведя руками, улыбнулся. Выглядела его улыбка немного смущенно, словно он и в самом деле удивлялся своей недавней агрессивности.

— Пойми, брат, я против тебя ничего не имею. Но там — люди гибнут, а вы целуетесь… Некрасиво… — он помолчал, словно ожидая ответа, и уже совершенно миролюбиво продолжил: — Забирай свою жену, дома с ней разбирайся. Зачем она, как зверь, на людей бросается? Бешеный, да?

Офицер хмыкнул, кивнул каким-то своим явно не подлежащим озвучению мыслям и, оглянувшись, шагнул к ожидавшей его Лисе. Та уже немного остыла и была не такой разъярённой и воинственной. Теперь она выглядела скорее виновато…

— Что, Лискина, легко в этот раз мы с тобой отделались? Видишь, домой нас отпустили, тебя перевоспитывать… Ну, что, пойдём? — и он, улыбнувшись разбитыми губами, подошел к ней и взял, словно маленькую, за ладошку.

Уже уходя, обернулся к вожаку:

— Спасибо, что не убили…

Тот в ответ скривился, словно от зубной боли.

Упустившая добычу, но всё ещё возбужденная видом крови и собственным всесилием толпа их не преследовала. Лишь самые молодые, не удержавшись, мерзко заулюлюкали, завизжали и засвистели им вослед. Этот свист длился и длился, но постепенно он выдохся, и его тональность стала напоминать уже знакомый Лисе писк. И он, этот писк, в конце концов, её разбудил…

* * *

Лиса пробудилась, словно вынырнула из проруби. Затянувшийся жуткий сон отступил, оставив после себя ощущение давящей пустоты, и, поначалу, она не поняла истинной причины своего пробуждения.

Виски разрывало.

«Господи,…почему я увидела это именно сегодня?.. Лучше бы совсем не ложилась… Неужели теперь всю жизнь буду об этом помнить?.. Одно хорошо, хоть Сашеньку увидела. Где он, родненький? Как он? Господи, ведь уже целый год ничего о нем не знаю…»

И тут Лиса снова услышала назойливый, выматывающий нервы писк…

Она уже не спала, да и спать больше не хотелось — на улице действительно кто-то пищал. Кто-то маленький и беззащитный, замерзая в стылом умирающем городе, молил о помощи.

Лиса накинула пальто прямо на отсыревшую ночную рубашку и бросив быстрый взгляд на безмятежно спящего сына, и машинально отметила, что спит он сегодня как-то слишком долго. Отметила, но задумываться об этом не стала — не переобуваясь, в тапочках на босу ногу, она рванулась из дома на улицу, в ночь. Туда, где нужны были её помощь и её тепло.

В парадной было темно. Никто из соседей уже давно не заботился об исправности освещения на площадках у своих квартир. Наглухо запертые наспех обитые железом двери казались тревожно замершими и чего-то настороженно ожидающими. Смутные времена — это всегда наглухо запертые двери и тревожные ожидания.

Летевшая вниз через две ступеньки Лиса непроизвольно притормозила на площадке третьего этажа и, прикусив губу, взглянула на среднюю дверь. Там еще этой осенью жила добрая приветливая женщина — тётя Тая.

До этой зимы Тётя Тая не дожила.

— Устала. Не могу больше… — сказала она кому-то на прощание.

Лиса невольно вздохнула — тете Тае повезло. Она умерла, так и не узнав, что дальше стало ещё хуже… С недавних пор мимо этой квартиры Лиса стала проходить исключительно на цыпочках. Её пугали вовсе не провалы, зиявшие, словно последствия дурной болезни на месте выбитых грабителями замков. Лисе почему-то казалось, что именно за этой дверью поселилась караулящая свои очередные жертвы Беда.

Выскочив из подъезда, она не сразу поняла, откуда раздается тревожащий её писк. Уличный холод сразу же схватил её своими стылыми ладонями за обнаженные икры, стальной удавкой стянул быстро остывшую кожу и, оставляя за собой мерзкие мелкие пупырышками, двинулся выше, под пальто.

Лиса остановилась и, нетерпеливо перебирая замерзающими ногами, прислушалась.

Писк раздавался из открытого павильончика, который, несколько лет назад, ещё в мирное время вскладчину построили соседи. В советские времена в Восточных республиках во многих городах частенько сообща, всем двором, строили такие павильончики. Потом в них празднуют свадьбы, справляли юбилеи и поминки, просто проводили время. В летнее время в родном дворике Лисы мужчины ставили там самовар и, попивая ароматный чай, до полуночи резались в домино. Они, энергично жестикулировали, спорили, легко ссорились по пустякам, а затем так же легко мирились; они, нарочито хмуря брови, делано сердитым окриком отгоняли любопытную малышню, но затем сами же подзывали назойливых недорослей и одаривали их мятными конфетами или нещадно пачкающим сахарной пудрой одежду и руки рахат-лукумом.

Такие павильончики, расположенные в самой сердцевине двора, были своего рода символом мирной жизни. Символом благополучия…

Павильончик, перед которым сейчас стояла Лиса, зиял слепыми проёмами. На месте его разбитых окон, словно акульи зубы, торчали острые осколки стекла.

Жуткое зрелище.

Поборов вдруг нахлынувшие на неё неясные страхи, Лиса шагнула в темноту и осторожно пошла на непрекращающийся писк. Вскоре её глаза привыкли к темноте, и, в углу зала, на какой-то грязной тряпке, она увидела крошечный темный комочек. Подойдя ближе, Лиса осторожно присела возле своей нежданной находки.

«Надо же — щенок… Маленький… Это он всю ночь пищал…И откуда он тут такой взялся? Ведь всех собак в городе уже давно…» — она осторожно коснулась пальцем его мордочки, а щенок, почувствовав тепло её ладони, настойчиво ткнулся в неё мокрым носом, судорожно завозился и запищал еще отчаянней.

Не мешкая, Лиса схватила его и, крепко прижав к себе, помчалась к подъезду так быстро, как будто бы её кто-то преследовал. Щенок же, словно что-то поняв, замер. Он спрятал круглую лобастую голову глубоко в сгибе её локтя и замолк, изредка подрагивая всем своим тельцем.

Дома Лиса рассмотрела спасенное ею чудо. Щенок оказался совершенно крошечным. Ещё мутные глазки едва открыты, а ушки… Это даже не ушки, а лишь лёгкий намёк на них. Шерстка гладкая, темно-коричневая, словно бархатистый шоколад.

От последней ассоциации она даже губу прикусила: «Эх, сейчас бы кусочек шоколада, совсем махонький кусочек…»

— И чего это ты такой шоколадный уродился? — грустно улыбнулась она своему найденышу.

Щенок же, отогревшись в её руках, лишь водил из стороны в сторону мордочкой, шумно втягивая воздух ещё не согревшимся после уличного холода носом.

— Чем же мне теперь тебя кормить? — вздохнула Лиса. — У меня ведь уже давно ничего, кроме хлеба, нет… Если не станешь есть хлеб — умрешь… Понимаешь?

Щенок явно не понимал. Он равнодушно понюхал разжеванный Лисою мякиш, словно из вежливости потыкался в него носом, и отвернулся.

— Ну и будь здоров, миленький. До завтра дотянешь? Раньше завтрашнего дня мне для тебя молока — ну никак не добыть… — Лиса внимательно посмотрела на своего найденыша и невольно улыбнулась. Она почувствовала, как в глубине её души что-то казалось бы насмерть замороженное начало отогреваться и оттаивать. — Может, ты нам счастье принёсешь, а? Так… а кто ты у нас там будешь? — Лиса уложила щенка спинкой на ладонь и, не удержавшись, указательным пальчиком погладила его бархатистый животик. — Надо же, ещё один мальчик у нас появился…

Окончательно согревшийся щенок, против такого обращения не возражал. Он в истоме раскинул всё ещё подрагивающие лапки, и вдруг засопел, как самый настоящий маленький мужчина. Судя по всему, его даже не смущала не совсем свойственная животным поза «на спине». С ладони Лисы пушистой верёвочкой, словно шнурок от старинного квартирного звонка, свесился короткий хвостик. Ей тут же захотелось за него дернуть, но она быстро взяла себя в руки: что простительно вчерашней школьнице, совершенно ни к лицу жене ушедшего на войну офицера.

Как-то незаметно щенок уснул, а молодая мать, не решаясь потревожить его легкий сон, поняла, что теперь не сможет снять пальто. Во-первых, на руках мирно спал её найденыш, а во-вторых, ей отчего-то казалось, что немного согревшаяся прилипшая к покрывшемуся испариной телу ночная рубашка — в холодной нетопленной комнате моментально остынет.

Хотелось пить. Водички бы сейчас, а ещё лучше чаю из любимой папиной чашки. Большой. Красочно расписанной.

Отец и мать Лисы, после известных старшему поколению Бакинских событий, уехали в Россию. Как и многие другие русские — на пустое, совершенно необжитое место.

Заупрямившаяся Лиса осталась одна в брошенном всеми городе.

Она решила ждать своего мужа.

Глава 20

Папина чашка

Год 1991-й

Давным-давно родственники из Киева привезли папе подарок — красивую, расписанную красными маками чашку. С тех пор он пил чай только из неё, постоянно приговаривая, что наконец-то напивается с первого раза — «Не то, что из этих ваших „наперстков“ — выпил и ничего не разобрал».

Как-то, решив сделать папе приятное, Лиса отчистила порошком соды осевший на фарфоровых стенках темно-коричневый чайный налёт, вытерла насухо засверкавшую прежними цветами чашку и, аккуратно поставив её на краешек стола, отошла, любуясь и заранее представляя, каким довольным будет папино лицо. Чашка блестела как новенькая.

Довольная результатами своего труда Лиса принялась вальсировать на их узенькой «хрущобовской» кухоньке, напевая что-то задорное и веселое. Неосторожный взмах руки, и чашка оказалась на полу. Упав, она раскололась на несколько частей.

Незамедлительно пролитые горькие слёзы чашку не склеили…

Черепки соединяться отказались.

А ведь только что, еще минуту назад, всё было так хорошо!

Проплакавшись, Лиса уселась на краешек стоявшей в углу табуретки, поставила перед собой часы и стала обреченно ждать, безуспешно пытаясь замедлить движение минутной стрелки взглядом. Когда в дверь постучали, с ней началась истерика.

Громко рыдая, она открыла замок, и…

Папа почему-то не ругался. Он лишь вздохнул и погладил набедокурившую дочку по голове:

— Не плачь, Лиса моя хорошая. Вот вырастешь и купишь мне новую чашку. Ещё лучше этой. Ведь купишь, правда?

— Правда… — облегченно выдохнула Лиса, крепко обняла своего великодушного папу и замерла, наслаждаясь вдруг наступившим состоянием покоя. — Пап, а, сколько стоит такая чашка?

— Ну… не знаю, — пожал плечами отец. — От силы рублей десять… Не думаю что больше.

Впоследствии, наблюдая, как отец пьёт чай из какой-то другой, мелкой и явно неудобной для него чашки, Лиса терзалась непреходящим чувством вины. Нецелевых карманных денег у неё никогда не было, поэтому она несколько лет не завтракала на школьных переменах; изумляя подруг, не тратила выданные ей «на мороженое и кино» деньги; охотно сдавала редкие бутылки из-под пива, минералки и лимонада (молочных бутылок в городе её детства не было — молоко в Баку продавали исключительно в пакетах — прим. авторов ). Сюжеты якобы просмотренных фильмов приходилось выспрашивать у тех же подружек и быть готовой «восторженно» пересказать их дома… Лиса упорно собирала требуемую сумму и, в конце концов, собрала её! Потом она понемногу обошла все посудные отделы окрестных магазинов, но похожих чашек в них не было… Ей очень нужно было в Киев, но родители туда почему-то никак не ехали. И тогда Лиса стала ждать…

Ждать пришлось долго. Десять рублей несколько лет так и пролежали нетронутыми.

И вот, после седьмого класса, Лису отправили со школьной туристической группой в поездку по Западной Украине. Первая пересадка была в Киеве. В столицу Украины их группа приехала ночью. Ожидая своего поезда, все просто вповалку уснули на сложенных у стены чемоданах. Тут было не до поисков.

На обратном пути шестичасовой разрыв между поездами пришелся на дневное время, и Лиса, достав со дна сумки заветный конверт с десяткой, уговорила подружку Юльку, с которой они познакомились, и сдружилась уже в поездке, сбежать ненадолго в универмаг. Сама она идти через незнакомый город ни за что не решилась бы, но для чего им надо идти — не призналась даже Юльке. Подружки долго шли по каким-то улицам; плутали, изумляя прохожих вопросом о «самом большом в Киеве универмаге». Но Лиса была уверена, что разыскиваемый ею магазин должен быть где-то рядом, и большую, украшенную алыми маками чашку там она обязательно купит! Наконец показался универмаг, огромный как их Бакинский ЦУМ. Народа в нем было столько, что подружкам пришлось крепко держаться за руки, чтобы не потеряться. Посудный отдел Лиса нашла не сразу, но, найдя, сразу же увидела в нем то, что искала. Её ликованию не было предела!

Очередь заметно нервничала, пока Лиса, судорожно сличала сохранившийся в её воспоминаниях образ разбитой папиной чашки с той, которую по её просьбе дала ей продавщица. Чашка была такая же, но вот расцветка… Оказалось, что Лиса за эти годы позабыла расцветку разбитой папиной чашки. А тут ещё и Юлька стала канючить, что им пора возвращаться, а идти очень и очень далеко. Пришлось смириться и выбрать самую красивую из имеющихся чашек. Лиса взяла две. На случай, если… Ну на всякий случай.

Подружки не стали больше нигде задерживаться. Правда, они ещё какое-то время постояли у витрины зоомагазина, хотя хорошо помнили, что по дороге к универмагу он им не встречался. Но зато там были такие яркие, такие веселые попугайчики!

Да и не опаздывали они, а вполне успевали! Об этом Лисе заботливо шептали тикавшие на её руке мамины часики.

На вокзале запыхавшихся подружек уже ждала поминутно хватавшаяся за сердце симпатичная руководительница группы и суетившиеся вокруг неё старшие ребята, а по громкой связи вовсю объявляли их имена и фамилии. Попало только Юльке. Наверное, потому, что её отец был простым рабочим, а мама Лисы — начальницей на спонсировавшем турпоездку предприятии.

Сегодня эта нечаянная детская вина перед подругой ощущалась как-то особенно сильно. «Прости ты меня, Юлька, пожалуйста…»

* * *

Те времена, когда семья Лисы в полном составе чаевничала с пирогами и конфетами на узенькой кухоньке — прошли безвозвратно. Каждый раз, вспоминая об этих посиделках, о непременных шутках и безобидных розыгрышах — Лиса невольно улыбалась.

Улыбнулась она и сейчас.

Папина чашка…

Взгляд Лисы остановился на висевшей вблизи газовой плиты полке.

Она поднялась, достала красочную папину чашку, закрыла глаза и представила, как наливает в неё свежезаваренный чай, бросает в парящую янтарную жидкость два кусочка сахара и тихонечко, стараясь, как учила мама, не стучать серебряной бабушкиной ложечкой, размешивает ароматную заварку…

Приучив себя вот к таким вот бесхитростным обманам в получении желаемого, Лиса неизменно ощущала в руке тяжесть наполненной чаем чашки.

Вот и сейчас, уже предвкушая знакомый аромат мелиссы, она вдруг открыла глаза, и, перевернув чашку вверх дном, поставила её на место.

Пить было нельзя.

Категорически.

Даже во сне.

Да и пустой, едва подкрашенный смородиновым листом чай пить Лисе вовсе не хотелось.

Сахара оставалось семь кусочков.

Содержащаяся в сахаре глюкоза нужна растущему Сашке. У него уже вылезли первые зубки, но он ещё ни разу не пробовал ни шоколада, ни шоколадных конфет — только карамельки, которыми изредка угощали Лису сердобольные соседки.

Пить хотелось невыносимо.

Грудь, словно в насмешку, наливалась всё больше и больше.

И тут, наплевав на здравый смысл и на все запреты, Лиса схватила чайник и принялась пить прямо из его носика. Стылая влага ледяной картечью ударила в горло, но ей уже было не остановиться. Лисе сразу же полегчало, но через мгновение…

Через мгновение приступ боли не оставил ей сил даже отругать себя. Лиса опустилась на стул и невольно опустила руки. Щенок, соскользнул на пол, и там, внизу, снова обнаружив себя одиноким и брошенным, запищал почти так же, как и прошедшей ночью. Лиса нагнулась к нему и почувствовала, что теряет сознание…

В комнате громко плакал Сашка, но она, привалившись спиной к стене, никак не могла подняться. В глазах стало темно, стены кухни закружились и куда-то поплыли …

Глава 21

Ворчливая соседка

Очнулась Лиса оттого, что в дверь тарабанили и, судя по всему — долго и настойчиво. Рядом с лежавшей на половике Лисой потеряно пищал щенок, а в дальней комнате заходился в истерике Сашка.

Превозмогая боль, Лиса поднялась с пола, машинально подхватила скулящего щенка и, пережидая внезапно накатившее головокружение, остановилась у дверей в комнату, где, сидя в кровати, мерно раскачиваясь, плакал её сын.

— Сашенька, маленький мой, я сейчас… Только посмотрю, кто там стучит. Подожди, миленький…

Тот, услышав материнский голос, стал понемногу успокаиваться. Щенок тоже умолк.

Между тем, дверь дёргали так, что щеколда, на которую она была закрыта, вот-вот должна была испустить дух. Лиса, совершенно забыв спросить — кто там к ней ломится, отодвинула её, и с той стороны двери буквально ввалилась соседка сверху — тетя Мария. Обе уставились друг на друга, явно ничего не понимая.

Первой очнулась Лиса.

— Тетя Мария, что же Вы мне с дверью сделали? Ведь расшатали совсем… И так всё еле держится… Что у вас такое случилось?

— Что случилось, что случилось?.. — недовольно заворчала тётя Мария. — Это у тебя надо спросить — что случилось?! Я уже полчаса к тебе ломлюсь! Вот — все руки отбила, — и соседка показала покрасневшие костяшки пальцев. — Почему у тебя ребенок криком заходится? Я думала — нет тебя. Хотела дверь сломать и забрать его к себе… А ты дома, оказывается! Спала что ли?

— Наверное… Не знаю…

Тётя Мария недоверчиво покачала головой. Судя по всему, уклончивый ответ Лисы её совсем не устроил.

— Какая-то ты странная сегодня. А в руках это у тебя кто? Псинка? Вот же малахольная… Ты зачем его взяла? Это же он всю ночь во дворе пищал, никому спать не давал. Под утро слышу — замолчал. Думала, издох, наконец. А это ты, оказывается, его взяла. Выбрось! Всё равно издохнет! Вот, обратно пойду, зайду, заберу его. Сама на помойку отнесу. Всё равно кормить нечем.

— Даже не заходите — не отдам!

— Издохнет, говорю! Его молоком отпаивать надо.

— Надо… — потерянно согласилась Лиса. — Я ему хлебушка разжевала, а он не взял…

— Вот, видишь, он такой махонький, что не сможет хлебом питаться.

Всё ещё бурчащая соседка уже расхаживала в прихожей, по-хозяйски заглядывая в открытые двери.

— А чего это ты все комнаты настежь пораскрывала? Закрой, и двери тряпками подоткни. Живи в одной комнате. Так теплее будет. Одну комнату, худо-бедно, своим дыханием можно согреть…

— А мы так и живём. Это я не знаю чего… Наверное ночью зачем-то ходила…Не помню…

Тётя Мария открыла дверцу посудного шкафа и показала на один из сервизов:

— Продать не хочешь? Хорошие деньги дадут, голодать не будешь.

Лиса испуганно замотала головой:

— Нет-нет, закройте! Это мамина посуда! Как я могу что-то продать?..

— Ну, как знаешь… Я помочь хотела. Санёк-то звонил?

— Александр, — машинально поправила её Лиса.

— Ну ладно, Сашок твой звонил?

Этот вопрос в разных вариациях звучал каждый раз, как они встречались с тетей Марией.

В нашей жизни так бывает сплошь и рядом: один, то ли из вежливости, то ли любопытства ради, просто спросит… А другому этот вопрос перевернет всю его и без того измаявшуюся ожиданием душу. Лиса не умела долго сердиться, но сейчас она буквально ненавидела свою соседку за её назойливые вопросы.

— Звонил, — неожиданно для себя самой выдохнула она.

Соседка недоверчиво взглянула ей в глаза.

— Звонил? И что говорил? Когда приедет-то? Чего молчишь?

— Скоро приедет, тёть Маша. Скоро…

— А где он сейчас? Почему молчал? И откуда звонил-то? Небось, уже из своей Прибалтики? Или все-таки за нашу, за общую родину по горячим точкам воюет?

Вопросы вылетали из соседки как из пулемета, но Лиса, как-то вдруг разом войдя во вкус своих самых сладких фантазий, отвечала спокойно:

— Не сердитесь, тёть Мария, нельзя говорить, где он сейчас.

— Ну… нельзя, так нельзя, — как-то сразу согласилась соседка, но, уже выходя из квартиры, вдруг остановилась у самого порога и показав на таращившегося на них Сашку, всё же съязвила: — А мальчонка-то один растёт, — и, вздохнув, добавила. — И как не пропал-то ещё, бедный, с такой вот малохольной матерью? Живность она, видишь ли, подбирает! Дверь закрывай давай! Пошла я. Живите себе как знаете…

И, с трудом переваливаясь по ступенькам, удалилась к себе на пятый этаж. Маленькая, ворчливая, нарочито сердитая и крайне скупая на внешние проявления доброты… Однако уже через пару минут назойливая соседка снова стучалась в дверь.

— Давай стакан, масла тебе налью, — в руках у неё была бутылка подсолнечного масла.

— Спасибо, тётя Мария, — смутилась Лиса. — Не надо мне…

— Стакан давай, говорю! Тоже мне, гордая нашлась! Дома у меня все гордые, теперь ещё и эта. Дают — бери, бьют — беги! Или не учили?

— Учили, — улыбнулась Лиса, а сама подумала, что готовить на этом масле у неё всё равно нечего.

— Завтра в пять за молоком пойду, для тебя тоже очередь займу, а ты к восьми, к открытию, к магазину подходи.

— Спасибо вам за всё, тёть Маша! Спасибо!

— Спасибо, спасибо… Заспасибилась. Отрез принесу, халат мне сошьешь. И у Фатьмы со второго этажа какие-то куски шерстяные есть. За просто так отдает, зайди, посмотри.

— Чего это я к ней пойду?.. — смутилась Лиса. — Сами сходите, посмотрите.

— Ладно, посмотрю. А ты всё же халат надень. Вот молодежь! На дворе — полдень, а она на ночнушку пальто надела и ходит себе. Барыня! Ещё и дверь в таком виде открывает. В наше время тебя бы за такое… — продолжать свою реплику тётя Мария не стала. Она перелила масло в принесенную Лисой папину чашку, вздохнула и, отчего-то пряча взгляд и бурча и вовсе что-то неразборчивое, ушла к себе.

— До свидания, тётя Мария, и ещё раз спасибо! — опомнилась Лиса уже тогда, когда соседка с трудом преодолела первый из лестничных маршей.

Та лишь махнула рукой.

К реальности Лиса вернулась не сразу:

— Сашенька, посмотри — нам бабуля маслица принесла. Хорошая бабуля! Сейчас, сейчас я тебя возьму.

— Ма-ма… мама… — малыш, упершись спиною в висевший на стене выцветший ковер, быстро перебирал ножками. Каждый раз, когда он так делал, Лисе почему-то казалось, что он куда-то от неё убегает.

Молодая женщина вышла на кухню, осторожно поставила наполненную маслом чашку на самую середину стола, а затем аккуратно, так чтобы не оставлять крошек, отломила кусочек от лежавшего в пакете полузасохшего круглого «заводского» батона и вернулась к ребёнку.

— На вот, возьми. А я пока чайник поставлю, а потом мы с тобой, мой хороший, умоемся, переоденемся в сухое и чистое и станем совсем красивые. А то вдруг приедет папа и нас таких, чумазых и описанных, ни за что не узнает…

— Папа, — мальчик одной рукою показал на фотографию одетого в военную форму мужчины, а второй отправил в рот облюбованный и одобренный им край только что врученной матерью горбушки.

Лиса невольно взглянула на висевшую на стене напротив кроватки фотографию и вздохнула.

В гудящей голове гулкими аккордами всплыло привязчивое: «…позвони мне, позвони, позвони мне, ради бога…»

Телефон и в самом деле зазвонил. Внезапный звонок ударил по напряженным нервам, но, к сожалению, это был вовсе не Александр. Услышав русское: «Алло, кто там?», — на том конце телефонной линии выругались на азербайджанском и, помянув своего шайтана и русскую проституцию, бросили трубку.

Лиса пожала плечами и, осторожно потрогав налившуюся грудь, обернулась к сыну.

— Мамка твоя, корова дойная, опять проспала время кормления… И сцеживаться уже, наверное, поздно. Что теперь делать-то будем?

— Сися кака? — нахмуря бровки, уточнил враз посерьезневший Сашка.

— Да, испортилась твоя сися, Сашуль…

Полупустой чайник показался Лисе настолько тяжёлым, что она еле сдвинула его с места. Любое движение отдавалось тупой ноющей болью. Грудь стала плотной и горячей, до неё невозможно было дотронуться. Попытка сцедить молоко ни к чему не привела.

Взять ребёнка на руки, как тот не просился, Лиса так и не смогла. С большим трудом она переодела его прямо в кроватке и напоила слегка подслащенным чаем. Затем, пользуясь той же самой ложечкой, напоила и щенка остатками чая. Тот с жадностью сглатывал жидкость и как-то потешно, совсем не по-собачьи причмокивал, и вскоре Лиса почувствовала, как по ней потекло что-то приятное и тёпленькое.

— Бессовестный, ты меня обдул! — рассмеялась она.

Впервые за долгое время ей стало легко и весело. На какое-то мгновение забылись все проблемы, вся неустроенность.

— Надо же какой хороший мальчик у нас появился! — Лиса обхватила маленького собаченыша ладонями и попыталась потёреться с ним носами.

Но напившийся теплого подслащенного чая щенок вдруг взял и уснул.

Прямо в руках.

Сашка тоже вовсю тёр глазки, зевал и вскоре сам улёгся на бочок и лишь осоловело таращился, словно проверяя — на месте ли его рыжеволосая мамочка. Та сидела рядышком и сомнамбулически раскачивалась из стороны в сторону. Нервы… Сашка ухватился за её руку и, наконец-то успокоившись, тоже заснул. Глядя на свое сонное детское царство, Лиса понемногу тоже стала клевать носом, но вдруг вспомнила, что ей всё-таки нужно переодеться. Она осторожно высвободила руку из детских пальчиков, положила щенка рядом с Сашкой, укрыла его краешком одеяльца и невольно залюбовалась получившейся картиной: рядышком, повернув друг к другу усердно сопящие носики, спали два ангелочка — сын человечий и собачий сын. И веяло от них таким умиротворением, таким счастьем, теплом и мирной жизнью, что Лиса снова улыбнулась. «Всё будет хорошо, лишь бы только мне не заболеть…» — подумалось ей.

Пальто соскользнуло с плеч вновь задремавшей Лисы, упало, да так и осталось лежать на полу. Сил наклониться за ним уже не было. Голова у неё кружилась, глаза слипались, а тело бросало то в жар, то в холод. Подвернувшийся под руку градусник тут же показал тридцать девять и девять, и Лиса долго всматривалась в его циферки, выверяя в мерцающем неровном свете положение ртутного столбика. Ей казалось, что это всё ей мерещится, и сбесившийся градусник бессовестно врёт.

Рассердившись, Лиса с силой потянула с себя ночную рубашку. Поднять руки вверх и снять её через голову у неё не получилось. Она несколько раз безрезультатно повторила свои попытки, но лишь вспотела, окончательно сбилась с дыхания и вся изнервничалась. Едва сдерживая рвущуюся наружу панику, Лиса судорожно вцепилась пальцами в горловину ночнушки и надорвала ткань. Тонкая материя поддалась легко, почти без сопротивления. Она переступила через остатки своего одеяния, подошла к зеркалу и там встретилась взглядом с какой-то смутно на неё похожей, изможденной, неопределенного возраста женщиной. У той, второй, были пунцовые щеки, бледное прозрачное лицо и растрескавшиеся губы.

«Неужели это я?» — в ужасе отпрянула Лиса от зеркала. — «Хорошо, хоть Саша в отъезде… Вот бы испугался, если бы сейчас приехал и увидел это „чудо“… Нет уж, лучше пусть пока не приезжает…» — и тут же испугалась этой мысли. Ей вдруг пришло в голову, что когда-нибудь, она сама, пусть даже мысленно, не захочет его больше видеть. Эта мысль и ужаснула её, и расстроила одновременно… — «Нет, это не я!.. Это температура… Я хочу тебя видеть! Приезжай, Сашенька! Приезжай, пожалуйста!.. Я жду тебя, помню каждый твой жест, твой запах… Помню твое движение во мне… помню и живу этим…» — по лицу Лисы пробежали две поблескивающие солёные дорожки, но после короткого взмаха руки они исчезли.

Глава 22

Кавказский пленник

…Как мы сможем победить, если можно нас купить?

Олег Газманов

Азербайджан стал независимой страной в конце 1991 года.

Бытие определяет сознание, и, вполне логично, что наступившая независимость привела к сложной внутриполитической ситуации в этой республике. Основными противоборствующими силами выступили ещё не потерявшая власть коммунистическая номенклатура и набиравший силу оппозиционный Народный фронт Азербайджана (НФА) [12]. Обе стороны спекулировали на развитии событий в Нагорном Карабахе и стремились использовать их в собственной политической борьбе за власть.

Всё как всегда: пока проходимцы дрались за министерские портфели, жернова политических шестерёнок перемалывали человеческие судьбы. То, что, помимо невинных жертв этого малоаппетитного процесса, под раздачу изредка попадали и мерзавцы — утешение слабое. Но, тем не менее, — это повод поговорить о тех и других.

17 марта 1992 года исполняющий обязанности президента республики Якуб Мамедов назначил одного из лидеров НФА Рагима Газиева [13], не имевшего профессиональной военной подготовки, министром обороны Азербайджана, находившегося в состоянии войны с армянскими вооружёнными формированиями. Два месяца спустя азербайджанская армия вынуждена была оставить Лачин и Шушу. В ходе летнего наступления под контроль Азербайджана вернулся Мардакерт; азербайджанские войска стояли в селе Ванклу в 12 км от Степанакерта. В конце 1992 — начале 1993 года азербайджанские войска были вытеснены из Мардакертского района, после чего Кельбаджарский район оказался в полублокадном положении. Известный своими антироссийскими настроениями, Газиев попал в безвыходное положение и стал склоняться к партнёрству с Россией.

В ответ Народный фронт Азербайджана, пришедший к власти в мае 1992 года, опубликовал заявление, в котором обвинил Рагима Газиева, а также полковника Сурета Гусейнова в измене и преднамеренной сдаче Шуши с целью приведения экс-президента Азербайджана Аяза Муталибова к власти и в потворстве геополитическим интересам России. В возникшем противостоянии не повезло обеим сторонам — и фронту, и министру обороны.

В феврале 1993 года Рагим Газиев подал в отставку.

В июне 1993 года НФА перестал править Азербайджаном.

То ли устали, то ли не справились.

В ноябре 1993 года Газиев всё же был арестован по обвинению в государственной измене. По его словам, незадолго до ареста, действовавший на тот момент президент Азербайджана Гейдар Алиев предлагал ему сотрудничество и должность заместителя премьер-министра. Став арестантом, Газиев тут же обвинил Гейдара Алиева в местничестве, использовании президентского поста для личного обогащения в ущерб интересам государства и азербайджанского народа, голодающего, несмотря на нефтяные богатства страны. В сентябре 1994 года Газиеву удалось бежать из СИЗО Министерства безопасности республики в Москву. Там, в Москве, бывшему министру надо было на что-то жить, и он заявил о своей поддержке бывшего президента Азербайджана Аяза Муталибова.

Год спустя, в мае 1995 года на закрытом заседании Военного суда Республики Азербайджан, Рагим Газиев был заочно приговорен к смертной казни через расстрел «за сдачу Шуши и Лачина с целью дестабилизации политической обстановки…» 16 апреля 1996 года Генеральная прокуратура России приняла решение о его экстрадиции в Баку. Два года спустя ему заменили вынесенный ранее смертный приговор на пожизненное заключение.

По настоянию ПАСЕ, Рагим Газиев был помилован и освобождён в марте 2005 года. После освобождения, он опубликовал несколько статей, в попытке реабилитироваться в глазах общественности. Статьи Рагима Газиева интереса у публики не вызвали.

20 марта 1992 года. Республика Азербайджан. 12 километров юго-западнее Баку. Один из тренировочных лагерей азербайджанской армии. Полночь

— Ну что, свиньи? — одетый в новенький турецкий камуфляж тучный азербайджанец докурил сигарету и, бросив непогашенный окурок на головы сидящих в яме офицеров, сплюнул туда же и дежурно поинтересовался: — Кто желает служить в армии свободного Азербайджана?

— У «свинины» — своя гордость! — донеслось из ямы. — Хрен ли нам твоя самостийность? Сам варил, сам и хлебай! А нам религия запрещает хрен укорачивать!

— Как шакалы сдохнете! — с презрительной ленцой заметил азербайджанец. — И не одна собака про ваше геройство не узнает! Подумайте!.. Подпишете контракт на два года, подготовите два выпуска офицеров, и… — свободны!.. Мы вас не знаем, вы — нас!.. Ну?!..

В ответ — напряжённое молчание.

Казалось, настоянный на взаимной ненависти воздух вибрирует, словно натянутая струна.

— Тьфу! — ещё раз сплюнул азербайджанец.

Не найдя разрядки, он уставился тяжёлым взглядом на сидящего на табурете охранника. Тот глянул в ответ тускло и апатично, как на надоедливое насекомое. Сонное выражение лица охранника не изменилось ни на йоту. Он даже не удосужился встать, чтобы стоя выслушать распоряжения, готовые сорваться с языка разгневанного босса. Так и не переглядев явно не блещущего умом подчинённого, ряис [14] махнул рукой, безадресно выругался и энергично погрозил тому пальцем.

— Бах, а-а! Мяня бах ааа![15]— и, с чувством исполненного долга, грузно топая натёршими ноги турецкими берцами, не торопясь похромал в сторону штабного здания.

Быть военным начальником в Азербайджане — выгодно. На Кавказе вообще выгодно быть начальником. Но, как ни крути, помимо моральных и материальных выгод, должность военного амира влечёт за собой состояние каждодневного стресса: подчинённые завидуют и пакостят, а вышестоящее начальство — жаждет военных побед. А где их, эти победы, с такими подчинёнными взять? Как ни изворачивайся, а останешься крайним. Поневоле голова кругом пойдёт…

К такому обилию неразрешимых проблем свежеиспечённый комбриг не привык и потому пребывал в состоянии непреходящего раздражения, требовавшего регулярной разрядки. Способ разрядки, после недолгих поисков, был найден безобидный: ряис пристрастился «снимать стресс» путём ежевечернего употребления полулитры кировабадского коньяка. Подвыпившего военного мюдюра сначала тянуло на подвиги, но затем, на полпути к ним, — ещё более неумолимо — клонило в сон. Впрочем, в этот раз и время было позднее, ко сну располагающее.

Первый час ночи.

Уже засыпая, азербайджанский комбриг вдруг представил, каково там его пленникам, в вырытой в старом ангаре сырой яме. Спать на голой земле — ещё то удовольствие. Не для слабонервных. Возникшая в воображении картинка получилась настолько реалистичной, что ряис адам невольно поёжился. И придёт же такое в голову! Решив не думать на ночь о неприятном, он почесал объёмистый живот, шумно пукнул и удовлетворённо засмеялся.

Жизнь, как он её понимал, всё же удалась.

— Спать, — приказал ряис Наиль самому себе и тут же уснул.

Поначалу полевому командиру снилось хорошее.

Во сне его друг Рагим — активист Народного фронта, азербайджанский депутат, организатор антисоветских беспорядков и армянских погромов в Баку — стал министром обороны. Иметь такого покровителя на самом верху — это хорошо. Наилю тут же привиделись широкие красные лампасы на собственных штанах и шитые золотом восьмиконечные звёзды на собственных генеральских погонах.

Хорошо!

Мюдюр Наиль сонно причмокнул и перевернулся на другой бок. Картинка сна тут же сменилась. В новом сне только что обретённого покровителя приговорили к расстрелу, а самому Наилю впаяли десять лет ИТК строго режима [16].

Это было плохо.

* * *

Офицеры в вырытой в пустующем ангаре яме не спали.

— Эй, там!.. Какое сегодня число? — поинтересовался у охранника один из них.

— Двадцатый марта, — не сразу отозвался тот и закопошился, устраиваясь на скрипящем стуле поудобнее. Он явно собирался вздремнуть прямо на посту.

— Двадцатое… У моей жены сегодня день рождения… — вздохнул Саша. — Двадцать два года Лисе…

— Ты, брат, это… Того… Не расстраивайся так. Не трави душу. Всё равно без толку это… — посоветовал ему хрипловатый бас. — Вздремни лучше чутка. Утро вечера мудренее…

Остальные соседи ничего не сказали. Лишь сочувственно промолчали.

Да и что можно сказать в такой ситуации? Провести в вонючей яме пять месяцев — это вам не на курорт прокатиться. Неволя, особенно такая, к оптимизму не располагает.

В подобных обстоятельствах только две вещи поддерживают дух невольника — надежда на освобождение и воспоминания о прошлой жизни. О свободе…

Всё относительно и условно, хотя и взаимообусловлено. Одно вызывает к жизни другое, но только личный опыт позволяет человеку приобрести присущие зрелости мудрость и выдержку, позволяет многое прочувствовать, а прочувствовав, понять. В том числе и то, что это за фрукт — эта самая свобода и зачем она нужна. Впрочем, и само понятие свободы — вещь относительная и условная. В государстве, переставшем защищать своих граждан от произвола, люди становятся заложниками обстоятельств, а стоит ли считать заложника свободным человеком?

С таким же успехом можно назвать свободным преступника, осужденного на условный срок.

Остаться на свободе и быть свободным — разные понятия. Отсрочка приговора за несовершенное тобой преступление — это не свобода. Это — отсрочка приговора.

Тот же произвол, только отсроченный.

Осень 1991 года. Республика Азербайджан, г. Баку. Ретроспектива первая

Страна развалилась на множество невнятных и невменяемых по своей сути осколков.

Из этих ошмётков постсоветского пространства второй месяц спешно выводятся части и подразделения бывшей Советской Армии. Выводят их не полностью. Часть вооружений и техники, здания и полигоны, а также ранее отчуждённые территории передаются властям новоявленных стран.

Штаб дислоцирующейся в Азербайджане 4-й Общевойсковой Армии лихорадочно пакует имущество. 4 ОА [17] расформировывается, но продолжает выполнять задачи, которые что ни день ставит перед ней Штаб ГРВЗ [18], принявший на себя управление расформировываемым ЗакВО [19]. В штатном расписании Армии — сплошные дыры. Это, даже, кстати, что теперь набор в училище сокращён — оставшихся не у дел ротных офицеров откомандировали на «Пловец» [20]. Каждому из них пообещали, что это «временно», но в армии всё, что делается временно, остаётся таким навсегда. Сашка знает это не понаслышке. Многомесячная, хотя и «местная» командировка — это уже диагноз, располагающий и вовсе к невесёлым выводам.

На «Пловце» молодых офицеров распределили кого куда. Задач в Штабе 4-й Армии и в 295-й Херсонской орденоносной мотострелковой дивизии много, причём, самых разнообразных. Сашка занимается составлением описей и упаковкой бумаг в Сальянских казармах [21]. Кому и зачем теперь нужны эти потерявшие смысл бумаги — непонятно, но Сашка лишних вопросов не задаёт. Надо, значит надо. Он ждёт перевода, и занять голову и руки работой — неплохой способ борьбы с хандрой и выматывающим душу нервным напряжением. Лишь изредка на него накатывает тупое отчаяние, от которого опускаются руки — забыли, что ли, про него там, в бурсе?

Похоже, стали забывать.

Но, если даже в Штабе Армии бардак и неразбериха, то что тогда творится в вычеркнутом из списков российских военных ВУЗов училище?

Часть офицеров, из числа преподавателей и технического персонала, уже уехали, но распоряжения на откомандирование Сашкиной семьи «на Большую Землю» пока нет. Не удивительно: кому в пребывающих в ошеломлённом состоянии Вооружённых Силах не менее ошеломлённой Российской Федерации нужен носящий прибалтийскую фамилию младший офицер? Причём, офицер передаваемого Азербайджану пехотного училища? Да растереть такого и забыть!

Не удивляйтесь и не возмущайтесь. Пехота — всегда и везде расходный материал, глумливо именуемый «царицей полей». И в мирное время в службе в пехоте мало престижа, а уж в военное… — что пехотный офицер, что солдат-пехотинец — пушечное мясо. Заметьте, это в военное, а распад страны — это похлеще любой войны будет. Похлеще — потому что без войн всё равно не обойдётся. Страшных, жестоких, ведущихся не по писанным в Женевской конвенции правилам, — т. е. без излишней «гуманности» и зыбкой видимости «рыцарского» этикета. Войн, в которых бывшие соседи становятся заклятыми врагами, а брат идёт на брата. Потому и победителей в них не бывает. Тем они и отличаются, гражданские войны, что в них побеждает кто-то третий, со стороны. Тот, кто и устроил эту «заварушку».

Воевать непонятно за что Сашке не хотелось.

По поводу собственной «нужности» он не обольщался. Составив очередной рапорт о переводе в Россию и о согласии продолжить службу в любом предложенном ему гарнизоне, он невольно вспомнил набивший оскомину сюжет из «Кавказской пленницы»:

— Семь порций шашлыка!

— Восемь…

— Восемь!.. Исправляю… Выбросила в пропасть!!!

Это о нём, о Сашке, этот сюжет. И о его семье.

Страну сливают в унитаз, а её правители сошли с ума. Смутное время — это когда судьбы собственных граждан становятся вождям страны неинтересны. Говорят, что каждый народ заслуживает своих правителей. Врут. Ни один народ не заслуживает того геноцида, который устраивает ему пришедшее к власти алчное неквалифицированное быдло.

20 марта 1992 года. Республика Азербайджан. Тренировочный лагерь азербайджанской армии. Раннее утро

Утром мюдюра разбудил посыльный.

До дежурной службы дозвонились из Баку и сообщили, что в Азербайджане в очередной раз сменился министр обороны, и в данный момент он выехал во вверенную комбригу Наилю бригаду. В полученной телефонограмме были названы имя и фамилия нового министра, и Наиль обрадовался. Сон оказался вещим.

Вспомнив вторую половину сна, ряис нахмурился и, трижды сплюнув через левое плечо, украдкой перекрестился — мало ли? Он был, конечно же, некрещёным, но слышал, что это в таких случаях помогает.

* * *

С утра за стенами ангара послышалась непонятная суета, — то и дело раздавались команды, кто-то орал, кто-то визгливо оправдывался.

— Похоже, к нашему ряису начальство едет… — определил кто-то из арестантов и, иронично хмыкнув, добавил: — Опять «зверинец» смотреть будут, да расстрелом пугать…

— К гадалке не ходить! — поддержал говорившего хриплый бас.

Сашка вялого разговора не поддержал. Глупо гадать о том, что всё равно от тебя не зависит.

Некоторое время он разминал затекшую шею. Шея отзывалась тупой болью.

«Опять застудил…» — меланхолично отметил он.

Домой хотелось невыносимо. Впрочем, Сашка надеялся, что там, дома, уже никого нет, и что его Лиса с уже двухгодовалым сыном (уже, наверняка, вовсю бегает!) уехала к родителям, не осталась в этом аду. Если повезёт остаться в живых, то придётся их искать… Нового адреса родителей своей супруги он не помнил. В памяти осталось лишь то, что они осели где-то на границе Саратовской и Волгоградской областей.

Невесёлые Сашкины мысли прервал скрип несмазанной металлической калитки, врезанной в проржавевшие двери ангара.

— Подъём, свиньи! — рявкнул появившийся на краю ямы комбриг Наиль. — Сейчас будете мыться, переодеваться и подписывать контракт! Кто не подпишет — лично расстреляю!!! — объявил он и жизнерадостно заржал.

— Пугает, сука… — вполголоса подытожил это сообщение сиплый бас. — Хрен ему, а не подпись. Но помыться перед очередным расстрелом не помешает… Эй, там! А как насчёт завтрака? — поинтересовался всё тот же бас. — Я на пустой желудок расстреливаться не привык!

— Подпишете контракт, будет вам, свиньям, и завтрак, и выпивка, и чистая постель в общежитии!

В подтверждение слов комбрига, двое разношерстно одетых ополченцев подтащили к яме лестницу и, опустив её вниз, взяли автоматы наизготовку.

— Вылазь! — скомандовал комбриг. — Только без шуточек!

— Ну что, мужики? Подмоемся, раз такая оказия? — спросил сиплый и первым полез из ямы.

Мыли пленников незатейливо — холодной водой из пожарного гидранта, вблизи служившего им тюрьмой ангара.

— Хорошо, хоть мыло дали, — саркастически отметил всё тот же сиплый, и пояснил: — От тех, кто вместо туалетной бумаги снова стал подтираться камушком — можно ждать чего угодно.

Полотенец помывшимся пленникам не дали, но, когда те немного обсохли на мартовском солнышке, принесли ворох бэушного турецкого камуфляжа.

— Переодевайтесь! — скомандовал подошедший вслед за интендантом комбриг Наиль.

— Я это дерьмо не одену, — заявил успевший постирать свою форму сиплый.

— Вольному воля! — пожал плечами комбриг и коротко кивнул одному из охранников.

Тот повёл стволом автомата и выпустил в сиплого неоправданно длинную очередь.

— Кто ещё хочет, чтобы его закопали в мокрых трусах? — поинтересовался комбриг Наиль.

Сашка сплюнул и первым наклонился за комплектом не имевшей погон и прочих знаков различия формы.

Сиплому было уже не помочь.

7 ноября 1991 года. Республика Азербайджан, г. Баку. Ретроспектива вторая

Сокращение…

Каждый месяц несколько семей курсовых офицеров и преподавателей Бакинского общевойскового командного училища убывает к новому месту службы.

В Россию.

Училище агонизирует… Уже нет ни Верховного Совета АзССР, имя которого оно носило, ни самой Азербайджанской ССР. Страна лопнула, словно перезрелый плод, сдавленный неосторожной рукой, и вместе с ней покатилась по наклонной вся тщательно налаженная система подготовки военных кадров. После насильственного расчленения СССР, Бакинское училище перестало существовать как учебное заведение. Не сразу, но перестало.

Ещё вчера оно готовило пехотных офицеров. И неплохо готовило.

Пехотных училищ в бывшем Союзе было семь. Каждое по-своему уникальное, со своей спецификой. Выпускники Бакинского — специализировались на особенностях ведения войны в горах, Ташкентское — готовило офицеров к боевым действиям в пустыне, и т. д. Такое же разделение специализаций имелось и в артиллерии. Офицеров-артиллеристов для войны в горных условиях готовило ТАУ (Тбилисское артиллерийское училище). По ташкентским договоренностям его материальная база досталась Грузии. Самостийный Азербайджан оказался в более выгодном положении — ему отошли сразу два училища: пехотное и морское. Морское готовило лучших в мире штурманов. Штурманы в бурном революционном море местных политических процессов оказались не при делах. Зато для пехоты работы нашлось с избытком.

При полуфеодальной ментальности и таких же реалиях — пехота оказалась востребованнее штурманов.

Азербайджану повезло ещё и в том, что больше всего войск бывшей Советской Армии в Закавказье дислоцировалось именно на его территории. В результате, при разделе советского военного имущества под контроль Баку перешли 4-я Общевойсковая Армия (четыре мотострелковые дивизии), три бригады ПВО, бригада специального назначения, четыре базы ВВС и часть Каспийской морской флотилии. Кроме этого, Азербайджану достались склады боеприпасов (стратегический в Килязи, окружные в Агдаме и Насосном, дивизионные в Гюздеке, Гяндже, Ленкорани, Нахичевани).

Общее количество боеприпасов на этих складах оценивали в 11 000 вагонов.

Передача Баку имущества 4-й Армии и 49-го арсенала была завершена в 1992 г.

Казалось бы — всё для новообразовавшейся страны складывалось хорошо. Но, вот незадача, в современной армии воинских специальностей много, и поэтому, без комплексной подготовки офицерского корпуса и опытного преподавательского состава, сильно урезанный пазл военного наследия никак не складывался в полноценные Вооружённые силы. Формировать профессиональную армию Азербайджана оказалось некому. Впрочем, желающих стать министром обороны новоявленного государства и командирами воинских частей, с невразумительным штатом и не менее невразумительными боевыми задачами, было хоть отбавляй. Не было лишь офицеров низового звена и, что особенно обидно, «свежеосвобождённые» азербайджанцы вовсе не горели желанием служить собственным «вождям» в собственных же вооружённых силах.

Хоть ты тресни.

Новые власти были вынуждены импровизировать в деле военного строительства. Получалось это у них хреновато. Впрочем, кто во что горазд.

Вывод частей бывшей Советской Армии в Россию сопровождался захватом части их вооружений азербайджанской стороной. Среди наиболее значимых можно назвать разграбление военного имущества выводимой 19-й армии ПВО.

Датой рождения ныне существующих ВС независимого Азербайджана считается 9 октября 1991 г., когда в республике был принят Закон о Вооружённых силах, согласно которому в течение трёх месяцев должна была быть сформирована национальная армия. По истечении этого срока выяснилось, что официально в ней служат ни много, ни мало… 150 человек.

Рядом с этим милитаризированным безобразием продолжали существовать осколки Великой Советской Армии. Они постепенно таяли, словно шагреневая кожа, и вместе с ними таяли надежды на спокойную жизнь тех бакинцев, кто ещё не уехал из отторгшего их города. Относительно защищёнными чувствовали себя лишь военные. Они ждали перевода в Россию, и, при необходимости, всё ещё могли дать отпор распоясавшимся мерзавцам из Народного фронта.

Это не всегда и не у всех получалось…

Случаи пленения офицеров не были столь уж большой редкостью.

* * *

По странной иронии судьбы, день рождения совпал с семидесятичетырёхлетием профуканной Президентом СССР Великой Октябрьской социалистической революции.

Объединённое празднование того и другого не задалось.

Сашку, вместе с группой сослуживцев, таких же, как и он, младших офицеров, захватили в шашлычной. Судя по филигранной организованности акции и той молниеносности, с которой она была проведена, — пленили их хорошо подготовленные профи. Ходко вломившись во внезапно открывшиеся двери, они без суеты распределились по залу и взяли на мушку семерых безоружных офицеров. Те даже не успели отреагировать на эти непонятки.

При таком раскладе, с самого начала было глупо дёргаться, а потом, когда им надели на руки наручники, а на головы мешки, и вовсе стало поздно что-либо предпринимать.

Ушёл поезд. Ту-ту.

Захваченных боевиками офицеров погрузили в обыкновенный хлебный фургон, наскоро переоборудованный в машину для перевозки арестантов, и вывезли в неизвестном направлении.

Ехали недолго — около часа.

Когда импровизированный автозак остановился, пленников грубо выволокли наружу и, поставив на колени, сорвали с голов закрывавшие обзор мешки.

Смеркалось.

Судя по тёмным очертаниям видневшихся на горизонте гор, их вывезли в направлении на юго-запад от Баку. Насколько далеко — было непонятно.

Через полчаса к месту событий подъехала вторая хлебовозка и из неё выволокли ещё пятерых офицеров. Их поставили рядом с теми, кто уже находился на импровизированном плацу. К выстроенным в одну шеренгу офицерам вышел одетый в пятнистый камуфляж пожилой азербайджанец. Некоторое время он разглядывал стоящих на коленях пленников, затем расстегнул кобуру, достал пистолет и передёрнул его затвор.

— Слушайте меня, свиньи! Все вы — преступники и палачи азербайджанского народа! За участие в разгоне демонстрантов, укрывательство армян, службу в составе частей оккупационных войск — нет прощения и нет пощады!!! Кто захочет заключить контракт с вооружёнными силами Азербайджана и искупить свою вину перед азербайджанским народом — будет помилован! Ну? Есть желающие? — спросил он и ткнул крайнего офицера пистолетом в лоб. — Ты?!.. Как твоя фамилия?

— Пошёл на хрен, клоун! — с ненавистью отозвался майор.

Азербайджанец словно этого и ждал. Он отступил на шаг, вскинул пистолет и выстрелил. Во лбу пославшего его майора появилось отверстие, а затылок взорвался неопрятными кровавыми ошмётками. Обмякшее тело отбросило назад.

— Кто ещё думает, что с ним здесь шутки шутят? — спросил азербайджанец. — Ты?.. — и он ткнул пистолетным стволом следующего офицера. — Или, может быть, ты?..

— Пошёл на хрен! — сказал увернувшийся от тычка капитан.

К удивлению Сашки, в остервенелом отчаянии крутившего на языке эту же фразу, в капитана азербайджанец стрелять не стал, а расхохотался.

— Вы, русские, тупые! — заявил он, отсмеявшись. — Никогда не понимаете сразу, что от вас хотят!.. Но ничего, свиньи! Сейчас получите лопаты, сначала зароете это мясо, потом выкопаете для себя норку и будете в ней жить, пока не поумнеете! Я ясно излагаю?!

20 марта 1992 года. Республика Азербайджан. Тренировочный лагерь азербайджанской армии. Послеобеденное время

Общая ситуация в Азербайджане по состоянию на 1992 год характеризуется так: военные поражения, повальное дезертирство из вооружённых сил, многочисленные аресты, правовой беспредел, упадок экономики и материальные затруднения, равнодушие властей к проблемам пропавших без вести. Денежная единица — манат — затянут в омут галопирующей инфляции. Руководство и оппозиция Азербайджана едины в своём нежелании принимать реальность и исходить из неё. Вместе с тем, возможность смены руководства у многих вызывала страх, так как это привело бы к новому переделу власти и возобновлению военных действий между борющимися за власть группировками. Чувство страха подогревалось постоянными сообщениями прессы о готовящихся переворотах и покушениях на жизнь правящей элиты, которая что ни день клялась в своей приверженности идеалам то демократии, то ислама.

В азербайджанской армии царит полная неразбериха, отсутствует какая-либо подчиненность добровольческих групп военачальникам. Это отмечали даже наблюдатели ПЦ «Мемориал», побывавшие в то время в Шуше.

Убитого сиплого закопали здесь же, в наскоро вырытой могиле.

Его и в самом деле не стали одевать — оставили таким, как был — раздетым, залитым кровью, в мокрых, только что постиранных трусах.

— Глупая смерть, — вздохнул один из офицеров.

— Все так умрём, — ответил ему кто-то.

Кормить пленников не стали.

Их выстроили в одну шеренгу, ещё раз пригрозили расстрелом, и повели в здание штаба.

* * *

Гости к комбригу Наилю приехали ближе к вечеру.

К этому времени пленников успели несколько раз избить, но никто из них так и не подписал контракта. Комбриг был в ярости. Обучать его людей было по-прежнему некому. Он охотно расстрелял бы и остальных узников, но подозревал, что за это с него спустит шкуру даже его друг Рагим. Дружба дружбой, но мюдюра, не способного добиваться нужных начальству результатов, никто на должности держать не будет.

Трон скрипел и шатался, и это было плохо.

— Как результаты, брат?.. Положение серьёзное. Армяне теснят по всему фронту. Это какой-то позор… То, что случилось при Дашатлы, больше не должно повториться. Мы собираемся перебросить тебя в Шушу. Справишься? — спросил ряиса Наиля его высокопоставленный друг, едва выйдя из красивой чёрной «Волги» и выслушав его сбивчивый рапорт.

Ответить на заданные ему вопросы у комбрига Наиля не получилось. Он лишь скривился, словно от зубной боли.

После недолгого общения со старым другом, гость изъявил желание лично побеседовать с пленниками. Для начала он затребовал их личные дела и протоколы допросов, и очень удивился тому, что таковых не существует.

— Хотя бы их удостоверения личности у тебя есть? — раздражённо спросил он Наиля.

— Удостоверения есть! — обрадовался тот. — Сейчас принесу! — и метнулся в собственный кабинет, к сейфу.

Там, в сейфе, комбриг Наиль держал всё самое ценное: канистру с кировобадским коньяком и две стопки документов — удостоверения личности осточертевших ему пленников и паспорта ополченцев. Немного подумав, комбриг плеснул в стоявший в том же сейфе залапанный стакан на два пальца из полупустой канистры.

— Шакалы! — взглянув на последнюю стопку документов, в сердцах сказал он и, опрокинув в себя налитое, шумно выдохнул. — Шакалы!

Через полтора часа пленников выстроили в одну шеренгу вдоль облупленной стены штабного коридора. В пяти шагах от начала и от конца шеренги комбриг Наиль выставил по автоматчику.

Надо полагать, на всякий случай.

После этого в кабинет комбрига в сопровождении двух дюжих телохранителей проследовал его гость. Выглядел он ухоженно и интеллигентно. Не чета местным головорезам.

Сашка подумал и, мысленно, наверное, для определённости собственного восприятия текущих событий, назвал гостя «холёным».

На беседу пленных офицеров вызывали по одному.

— Ну, что там? — спросили первого из них, после того, как он побывал за обитой кожей дверью.

— Те же яйца, вид в профиль, — ответил первый и, скривившись, сплюнул.

Сашку в кабинет комбрига вызвали последним.

На закуску.

Но и эта беседа не заладилась. Подписывать контракт Сашка отказался.

— Все продаются… — устало заметил индифферентно воспринявший этот факт холёный. — Главное назвать правильную цену. Вас не устраивает моя цена?

— Я не продаюсь, — пожал плечами Сашка. — Есть вещи, которые не продаются. Долг. Родина. Призвание. Вы о таких не слышали?

— Долг, родина, призвание… — эхом повторил холёный. — Какая вообще разница, где и чем заниматься? Строили коммунизм, теперь строим исламское государство. Не вижу принципиальной разницы. Каждая человеческая жизнь всё равно заканчивается на небесах. Разумнее правильно подготовиться именно к этому неизбежному результату, чем гоняться за мифическим «всеобщим» счастьем. Его всё равно на всех не хватит. Не находите?

— Путь к небу ищут люди, сбившиеся с пути на земле, — улыбнувшись разбитыми губами, заметил Саша.

— Ах, ты ж!.. — замахнулся стальным прутом сопровождавший холёного телохранитель.

— Не надо, Натик… — остановил его холёный. — Молодой человек просто цитирует Плеханова, не подозревая, что обижает не столько уверовавших в Аллаха азербайджанцев, сколько ни во что не верящих лётчиков и космонавтов. Однако, как сильно изменились реалии со времён старика Плеханова… Не находите, Александр Валдисович? И рецепт-то оказался простой до изумления: перестройка, плюс пресловутая гласность, и нате вам — распад общенародного государства… Самое интересное, что националисты тут не при чём — империю слили в унитаз её же вожди. Теперь поезд, идущий в пропасть, уже не остановить — осталось лишь прыгать из него на полном ходу. Опять, как в старые времена, каждый сам за себя, и всё зависит от личной сообразительности. И, знаете, что я по этому поводу подумал? Невозможно создавать каждую необходимую тебе ценность самому — на это никакой жизни не хватит. Что-то приходится покупать или получать другим способом, но гораздо проще взять сразу и всё. Счастье не бывает «всеобщим». Оно всегда и везде только личное. Поэтому не надо стесняться, что ты умнее тупого быдла, которое называет себя твоим народом. Хорошо живёт только тот, кто перестал стесняться. Так было всегда, но сейчас люди перестали это скрывать. Я, кстати, был комсомольским работником, а потом занялся наукой и стал педагогом, но вовремя сообразил, куда движутся события, и ушёл в Народный Фронт. Думаете, и все остальные не приспосабливались, а сразу уверовали в Аллаха или в другую удобную фикцию?.. И вам, Александр Валдисович, вовсе не обязательно принимать ислам — достаточно оказать нам несколько простых услуг. Заметьте, никто не предлагает делать это бесплатно! У нас есть деньги, и мы не связаны идеологическими условностями. Ну? Согласны? Что вам, литовцу, не дорожащие друг другом и своей страной русские? Или несколько десятков армяшек, которых придётся убить? Убить не как карателю или палачу, а на поле боя. И не кривитесь, — это придётся сделать, чтобы мы вам доверяли. Вы же — пехотный офицер, а это, прежде всего, профессионально подготовленный убийца. Правда, товарищ старший лейтенант непонятной армии? Кроме того, от вас не требуют делать то, чему вы не обучены. К примеру, мы не просим вас играть на скрипке!

— Зря. Я бы сыграл… Меня учили. Впрочем, это ничего не изменило бы. Дело в том, что потом, уже после музыкальной школы, я принял присягу и поклялся служить своей стране… И, как на грех, изменять присяге меня не научили…

— Кому изменять? Какой стране?.. СССР?.. Нет больше такой страны!!! Некому теперь изменять! Понятно?!! — взорвался холёный. — Нет у тебя теперь «своей» страны! И никогда не было!!!

Поняв неистовство своего шефа как разрешение, телохранитель холёного шагнул вперёд и наотмашь ударил Александра металлическим прутом.

— Это тебя, мокрица комсомольская, нет! — сплюнув сукровицей, спокойно заметил упавший с шаткого табурета Саша. — И твоей мамедской армии не было, нет и никогда не будет! Из говна пули не льют!!!

Холёный успокоился быстро. Он жестом остановил телохранителя и, налив из стоящего на столе графина стакан воды, залпом его выпил.

— Зря вы так, Александр Валдисович. Здесь, в удостоверении, записано, что вы женаты и у вас есть ребёнок. Подумайте о жене и о сыне. Ещё одна вдова и ещё один сирота — картину происходящего не изменят. Но это ваша жена станет вдовой, и ваш сын будет расти сиротой. А оно вам надо? Подумайте. Я оставлю бумагу и ручку. Надумаете подписать контракт, напишите просто и незатейливо: «Я, старший лейтенант Александр Боискас, изъявляю добровольное желание заключить контракт с Вооружёнными силами Азербайджана…»

И всё.

Этого будет достаточно.

Главное, не забудьте поставить дату и подпись, а потом попросите передать ваше заявление мне…

Глава 23

Шуруповёрты и винтики

Судебная коллегия учитывает особую опасность преступных действий Рагима Газиева, направленных против суверенитета государства, территориальной целостности Азербайджанской Республики, повлекших гибель многих людей, причинение увечий, нарушение прав сотен тысяч людей, вынужденно покинувших места постоянного проживания, потрясших экономику республики.

В связи с этим судебная коллегия приходит к выводу о том, что исправление и перевоспитание Рагима Газиева невозможно, а его личность представляет крайне повышенную опасность для общества, и признает необходимым назначить ему по ст.255 п. «в» исключительную меру наказания — смертную казнь.

Из заочного приговора военного суда Республики Азербайджан по делу бывшего министра обороны Рагима Газиева

Азербайджан в начале 90-х годов. Политика, и ещё раз политика…

В сентябре-октябре 1989 года националистически настроенные экстремисты раскололи руководство Народного фронта Азербайджана (НФА) на два непримиримых лагеря, фактически отстранив от первых ролей своих сравнительно прогрессивно настроенных соратников и, под лозунгами «Азербайджан для азербайджанцев!», «Долой армян!», «Убрать границы между азербайджанцами!», повели борьбу против существующих властных структур за установление своего полного влияния в республике.

Эскалации насилия в Баку способствовало решение НФА о выходе республики из состава СССР, принятое 4 января 1990 года, и призыв лидера мусаватистов Xалила Рза вооружаться, захватывать оружие у военнослужащих и вести партизанскую войну против русских и армян, прозвучавший на массовом митинге 8 января. Вслед за этим в Баку прошли жесточайшие армянские погромы. Волна бандитизма буквально захлестнула город. За неделю погромов, бесчинств и убийств лишились жизни 58 человек и 176 получили ранения различной степени тяжести, около 500 квартир были разграблены. 15 января 1990 года Народный фронт Азербайджана объявил всеобщую мобилизацию, после чего ряд предприятий приступил к выпуску оружия. Массовый характер беспорядков заставил руководство СССР ввести войска в азербайджанскую столицу. Организовавший погромы НФА вполне обоснованно расценил этот факт как угрозу своему растущему влиянию и принял решение о вооружённом сопротивлении. В результате столкновений между боевиками НФА и советскими войсками с обеих сторон погибли десятки людей, в том числе и не имевшие отношения к этому конфликту. НФА тут же воспользовался этой трагедией как поводом для развёртывания широкой антиправительственной кампании, рассчитывая завоевать симпатии населения, прийти к власти и провозгласить исламскую Азербайджанскую республику.

С самого начала событий отряды боевиков имели неплохое снабжение, в том числе и вещевое. Уже 15 января 1990 года они получили большую партию стандартного милицейского обмундирования. Как такое могло случиться — непонятно, но для каких целей было сделано, — ясно из провокационного контекста последовавших за этим событий. Изгоняемые из Баку армяне были убеждены, что местная милиция не только не противодействует погромам, но и сама активно в них участвует.

Позиции Народного фронта особенно укрепились после августовской 1991 года попытки путча в Москве. Президент Азербайджана Аяз Муталибов, находившийся в те дни с официальным визитом в Иране, неосмотрительно высказался в поддержку ГКЧП. В России, в среде одержавшей победу проельцинской группировки, это не осталось незамеченным. Лишившийся поддержки Москвы, Муталибов остался один на один с НФА, придерживавшимся протурецкой линии и получавшим на тот момент более чем весомую поддержку из Анкары. В республике началась интенсивная консолидация антиправительственных сил. Уже к концу 1991 года практически все действующие в Нагорном Карабахе азербайджанские вооружённые формирования были сориентированы на НФА и руководились непосредственно из его центра.

Между тем, события первой половины 1991 года свидетельствуют, что президент Азербайджана играл на тех же чувствах и фобиях азербайджанских обывателей, что и националисты из НФА, т. е. был активным сторонником радикальных мер в отношении армянского населения Нагорного Карабаха. Эта его позиция проявилась в беспрецедентной по масштабам и жестокости операции «Кольцо», в ходе которой, в результате совместных действий азербайджанского ОМОНа и советских войск, были полностью депортированы жители 24 армянских сёл. Направляемое уверенной рукой своих лидеров, дружно впавших в сепаратизм и националистические настроения, размежевание Закавказских республик набирало обороты. Дело шло к распаду СССР.

Казалось бы, всё для президента Азербайджана складывалось хорошо, но 19-го ноября 1991 года в небе над Карабахом, при загадочных обстоятельствах, потерпел катастрофу азербайджанский вертолёт. Погибли многие государственные лица Азербайджана, близкие соратники Муталибова, а также военный комендант Района Чрезвычайного положения и представители президентов Казахстана и России, прибывшие в зону конфликта с наблюдательской миссией. Катастрофа усилила похолодание отношений с Москвой.

Теперь оставшийся в полной изоляции Муталибов был обречён.

Спасти его могло только чудо. Или удачная авантюра.

В политике это одно и то же.

Март 1992 года. Республика Азербайджан, г. Баку

Поджарый, крепко сбитый пожилой мужчина нервничал. Он, словно нерасконвоированный зек на тюремной прогулке, заложив руки за спину и сутулясь, мерил тяжёлыми шагами просторный кабинет. Шагов слышно не было — огромный длинношёрстный ковёр ручной выделки делал поступь хозяина кабинета беззвучной. Две пары глаз настороженно следили за его перемещениями — глаза министра обороны и глаза министра финансов.

В конце концов, мужчина остановился.

— Вы уверены, что мы успеем, и что это сработает? — спросил он министров.

— Уверен! — заверил министр обороны и скупо улыбнулся краешками губ.

Министр финансов промолчал.

— А денег на это у нас хватит? — поинтересовался у него поджарый.

— Хватит, — отозвался министр финансов. — Они не много просят.

— А последствия?.. Последствия вы себе представляете?

— Последствия вполне прогнозируемые, — хмыкнул министр обороны. — Мы выиграем войну, а Армения — проиграет и навсегда рассорится с Россией. Это нормальные последствия. Выгодные. Даже Западу понравится.

— Всё равно, не хотелось бы отдавать армянам Шушу, — заметил поджарый. — Даже временно. Вы уверены, что это необходимо?

— Уверен! — кивнул министр обороны. — Под Шушой сосредоточено десять тысяч армянских резервистов. Если они пойдут на город, его при любом раскладе будет не удержать. Зато потом, когда мы его освободим, у западной прессы и русских правозащитников будет вдоволь информации об армянских зверствах.

— А если армяне не захотят брать Шушу? — хмыкнул поджарый.

— Значит, сделаем так, чтобы захотели! — улыбнулся министр обороны. — Закручивание шурупов в чужое мягкое место нельзя пускать на самотёк. Или вкручиваешь ты, или вкручивают тебе. Суть политики в том и состоит, чтобы шуруповёрт не простаивал и находился в руках у того, кто меньше связан условностями.

— Шуруповёрт, говоришь? — улыбнулся в ответ поджарый. — А общественное мнение?

— Вопли тех, кто не успел, ничего не значат, — пожал плечами министр обороны. — В конце концов, победителей не судят!

— Правильно… — кивнул хозяин кабинета. — Кто победил, того и суд! Поэтому серьёзные люди в своих делах виноватых назначают заранее… — он подошёл к столу, не торопясь налил из стоявшего на нём вычурного графина стакан воды, пригубил, и, промакнув губы тыльной стороной ладони, пообещал. — Если проиграем, под суд пойдёшь ты.

Апрель-май 1992 года. По материалам российских и азербайджанских газет

Российская делегация во главе с министром иностранных дел Андреем Козыревым 9 апреля 1992 года побывала в азербайджанской Шуше. Вскоре Козырев опубликовал в «Известиях» большую провокационную статью, в которой утверждал, что 15-тысячный армянский корпус готов захватить этот город. Армянская группировка и в самом деле без проблем могла взять Шушу, но почему-то этого не делала, и тогда располагавшиеся в Шуше реактивные установки «Град» начали систематически обстреливать армянский Степанакерт. «Узнав» об обстрелах, президент Аяз Муталибов связался с тогдашним министром обороны Азербайджана Рагимом Газиевым и показно раскритиковал последнего «за безответственность и пренебрежение возможными последствиями противодействия армянской стороны». После «критики» со стороны президента обстрелы Степанакерта не прекратились, наоборот, их интенсивность стала расти с каждым днём.

Теперь Шуша была обречена.

29 марта 1992 года. Республика Азербайджан. 12 километров юго-западнее Баку. Тренировочный лагерь азербайджанской армии

Рассвело.

Сквозь пластиковое окошко в крыше ангара на проснувшихся пленников упал роящийся мириадами мелких пылинок столбик света. Сашка осторожно подставил под него ладонь и, ощутив солнечное тепло, довольно сощурился, — «Хорошо!»

Вынужденное безделье в сырой яме зиндана тяготило, но, несмотря на отсутствие каких-либо перспектив и непроходящую боль в застуженной шее, настроение было хорошим. Настолько хорошим, что ему захотелось сделать что-нибудь особенное. Что-то такое, что продлило бы это неопределённо-тёплое состояние и связанные с ним эмоции. Решение нашлось простое. Саша уселся поудобнее и достал из кармана оставленные ему листочки и шариковую ручку.

«Я, старший лейтенант Александр Боискас, изъявляю желание заключить контракт с командованием вооружённых сил Азербайджана…» — прокрутил он в голове предложенную ему накануне формулировку контракта…

— Хрен вам, сволочи!.. Ровным слоем по всей морде!.. — вполголоса прокомментировал он эту мысль и, не торопясь, аккуратным почерком, вывел на первом листе две, непонятных постороннему уму фразы: «Здравствуй, Лиса моя хорошая! Я жив, и я соскучился…»

Его послание не изобиловало пылкими признаниями и нежными словами, хотя каждая его строчка была пронизана нежностью и любовью… Каждая строчка…

На протяжении месяца Саша не раз возвращался к своему письму, и к концу апреля оно превратилось в пять заполненных убористым почерком листочков. Он написал бы и больше, но закончилась бумага. Просить листок-другой у собратьев по несчастью Саша не стал, — это выглядело бы невольным признанием своей ситуации особенной, а тешить собственный эгоизм в его, ничем от других не отличающемся положении было бы глупо и некрасиво. Выделяться можно везением или каким-нибудь талантом, а горем и неудачами не мерятся. К тому же, Сашку не оставляло почти осязаемое предчувствие, что его письмо не дойдёт до адресата, а, если и дойдёт, то через третьи руки или в чужом пересказе.

Излишние нежности при таком раскладе были ни к чему.

Его послание было похоже на исповедь. Он писал, потому что ему надо было выговориться. Человек, если он не законченная сволочь, испытывает потребность в том, чтобы его поняли. Ну, пусть не поняли, но хотя бы выслушали и попытались понять. Сашка не умел молиться, но ему было кому адресовать свои мысли. Для исповеди — вера в Бога, который осудит или, наоборот, простит за мнимые или реальные грехи — не самое важное. Важнее — возможность выговориться, предполагающая наличие кого-то близкого, способного выслушать, не перебивая. Выслушать, и понять.

Счастье — это не избыток денег, а когда твой собеседник тебя понимает.

У Сашки такой собеседник был. Он писал жене…

Писал об их семье, о них двоих и об их отношениях. О сыне, которому совсем недавно исполнился год, и обо всём, что его, Сашку, в связи с этими темами волновало и тревожило. А тревожило его многое. Привычный порядок вещей рушился, а приходящий ему на смену хаос не мог не вызывать тревоги.

Вечные ценности… Сейчас в это невозможно поверить, но двадцать лет назад духовное ценили неизмеримо выше материального. Большинству людей приоритет общественного над личным казался естественным и разумным, и в качестве акта насилия над никому не нужными свободами не воспринимался. Будущее страны, личный патриотизм и попытки философского осмысления происходящего — были такими же обыденными темами кухонных разговоров, как и рецепты домашних заготовок или приобретение бытовой техники или одежды и обуви.

Кто с кем живёт, и на какие деньги — обсуждали гораздо реже.

Люди были независтливы, а тотальное подглядывание в чужие замочные скважины, так полюбившееся нынешним любителям сериалов и реалити-шоу, ещё не стало национальным видом спорта.

Саша писал жене о воле и о долге, о жизни и её смысле. Писал о человеческой памяти и нечеловеческой подлости тех, у кого этой памяти нет. В те годы многие верили, что жить нужно честно, и что у каждой жизни должен быть смысл. И не суть, что у каждого он разный. Мы и сами разные, и это, скорее, нормально. Не нормально то, что теперь у многих этого смысла нет. Выросло целое потребительски сориентированное поколение, в жизни которого его никогда не было.

Мир становится уродливым не сам по себе. В ад и хаос он превращается лишь тогда, когда количество уродов превышает критический порог. Когда их становится достаточно много, чтобы устроить нам эти ад и хаос. Потом с этим, захлестнувшим реальность, уродством ничего не поделать, — бытие определяет сознание. Отнимите у человека вкус, и безобидный любитель вкусненького превратится в омерзительного обжору; отнимите умение различать цвета, и в городах не станет цветочных клумб, а с подоконников исчезнут горшки с кактусами и фиалками. Духовные ценности — это удивительно зыбкий мираж, который быстро рассеивается, как только мерзавцев перестают отстреливать на дуэлях. Как ни странно, но исключительно благодаря этому миражу существует и развивается цивилизация. Иначе чем объяснить тот факт, что избавившись в очередной раз от морали и нравственности, человеческое общество мгновенно срывается с катушек и превращается в озверевшее и беспощадное в проявлениях собственной нетерпимости стадо. Самое страшное существо на планете — это охваченный стадным инстинктом обыватель. К искреннему состраданию, никак не зависящему от непредсказуемых и капризных обстоятельств, способен только тот, кто сам прошёл собственную школу страданий. Проведите эксперимент: отнимите у людей способность испытывать боль, и уже никто не пожалеет плачущего ребёнка. Самовлюблённый бюргер, смысл существования которого без особых затей сводится к получению примитивных удовольствий, встретившись с чужой бедой, будет продолжать делать то, к чему привык — получать удовольствие. Для него чужое горе — не более чем очередное шоу.

Смысл жизни… Для человека, у которого нет мыслей о предмете, нет и самого предмета. И только тем, кто привык жить осмысленно, есть чем поделиться… Может быть потому, что не разучившиеся самостоятельно мыслить люди знают, о чём говорят. Лишь бы нашлись те, кто прислушается к их словам, кто постарается их понять, а потом — не повторять за старшим поколением его ошибок. Фатальных ошибок, исправление которых требует не столько самоотверженности, сколько жертвенности и, как следствие, жертв.

Так уж устроен мир, что одного без другого не бывает. Всегда и везде мирная и благополучная жизнь плодоносит на обыкновенной с виду земле. Она не обязательно плодородна, но всегда щедро полита кровью героев, отстоявших и её, и свободу (что бы там под ней ни понимали) тех, кто на этой земле живёт; тех, кому повезло выжить в уходящих в века противостояниях…

Историки — забавные люди. С вызывающим улыбку апломбом они называют такую землю исторической территорией; геологи — почвой; сбрендившие на своих теориях биологи — гумусом, а их играющие в соседнем дворе дети — Родиной. Но, кто бы и как её ни называл, — все мы родом из детства, и Родина есть у каждого, у кого есть детские воспоминания. Её не бывает лишь у предателей и у поколения next, выросшего на отбивающих вкус материнского молока чипсах и Кока-коле.

Страшный напиток, эта самая Кока-кола.

Именно ею американская полиция смывает с дорожного асфальта кровь и размазанную по его безжалостному наждаку человеческую плоть. За двенадцать часов полтора литра Кока-колы бесследно растворяют сантиметровой толщины кусок говяжьей печени размером с детскую ладошку. Интересно, а за какое время сей «дивный» напиток растворяет человеческие мозги? Впрочем, виновен ли он в разъедающем социум бездушии или нет — пока не доказано, зато не вызывает сомнений вина современных СМИ, с подачи своих западных коллег и спонсоров методично и целенаправленно ниспровергающих авторитеты прежних лет, благополучных для нашей страны и её граждан. Наша пресса и наше телевидение с упоением разрушают наши же веками складывавшиеся моральные и нравственные устои.

Они потворствуют низким вкусам, развращают нас и превращают в равнодушное быдло.

В стране правят бал суррогаты «западного образа жизни», «демократии» и «общечеловеческих ценностей». В чем это проявляется?.. Хотите примеры?.. Да запросто!!!.. Уже сейчас уважать старших — глупо, быть образованным — не престижно, заботиться о стариках — нерационально, а любить свою страну — не модно. Не где-то в далёком Гондурасе, а у нас — на человека, не скрывающего патриотических чувств, смотрят как на идиота.

Впрочем, у людей, обращённых в бездушные, ничего не решающие винтики, другого отношения к тем, кто продолжает жить своим умом, не бывает…

Перестройка… Начало девяностых… Именно тогда начал набирать обороты маховик саморазрушения. Ещё было у кого поучиться и с кого брать пример. Ещё были живы и дееспособны победители фашизма. Ветераны… Их было много, и им было что рассказать, но их уже перестали слушать… Беды в стране начинаются тогда, когда стариков лишают права голоса.

Многое пережившему и переосмыслившему Сашке теперь тоже было чем поделиться. Полгода плена — испытание не из лёгких. Такое «приключение» поневоле заставляет взглянуть на жизнь по-новому: мелкое и суетное уходит, словно мутная вода в паводок, а истинные ценности становятся очевидными и безотлагательными. Он понял, что смысл жизни состоит в том, чтобы любить. Чтобы быть нужным и понятным тем, кого любишь…

«Здравствуй, Лиса моя хорошая! Я жив и соскучился. Обещаю, что непременно вернусь к тебе и к сыну. Мне без вас никак. Словно внутри душа умерла…»

2002–2003 гг. Гобустанская тюрьма. Материалы судебного процесса в отношении бывшего министра обороны Азербайджана Рагима Газиева

В ходе судебного разбирательства на вопросы экс-министра обороны Рагима Газиева, бывшего комбрига Наиля Кязимова и других подсудимых ответил генерал-майор Эльбрус Оруджев, бывший в мае 1992 года командиром дислоцировавшейся в Шуше 704-й мотострелковой бригады. Он, в частности, заявил, что, на момент штурма армянами Шуши, большинство имевшейся в городе военной техники было непригодно к использованию, и показал, что, в то время как в Шуше наблюдался серьёзный дефицит оружия, на складе у Тофига Огуза имелось огромное количество боеприпасов, но… «Когда армяне начали обстрел города, я обнаружил, что со склада исчезли все до единого запасы, и в Шуше не осталось боеприпасов», — поведал бывший комбриг.

В театре абсурда был явный аншлаг.

«Я посылал к Шуше рейдовые отряды, — заявил в ответ Рагим Газиев, сделав вид, что не расслышал сказанное, и задал своему оппоненту следующий вопрос: — До того, как вы покинули Шушу, вы использовали все имеющиеся в городе боеприпасы?» Обескураженный генерал-майор ответил утвердительно, добавив, что «Два танка имели при выходе из города по 5–8 снарядов, и лишь установка „Град“ была укомплектована полным боекомплектом на 40 стволов. Остальная техника была без боеприпасов…» На последовавший за этим необъяснимо дурацкий вопрос Рагима Газиева, почему не был открыт артиллерийский огонь по армянским позициям, генерал дал ещё одно шокирующее объяснение: «У мин 76-миллиметровых минометов отсутствовали вышибные взрыватели. На 100-миллиметровых минометах не было прицелов, минимальное количество снарядов имелось только для ракетных установок „Град“, но сами установки (кроме одной — прим. авторов) в ночь с 7 на 8 мая 1992 года были предательским образом выведены из города. Когда армяне начали обстреливать Шушу, в нашем распоряжении была всего одна „действующая пушка“»… — заявил он.

К сказанному добавим, что гарнизон города-крепости составлял всего 1000 человек, но 7 мая 1992 года 400 бойцам из его состава был внезапно предоставлен отпуск, и они покинули город. А 8 мая Шуша пала. Всё было кончено.

12 апреля 1992 года. Республика Азербайджан. 12 километров юго-западнее Баку. Тренировочный лагерь азербайджанской армии

Раз в неделю сидевших в яме пленников выводили помыться и на прогулку.

Поздним вечером 11 апреля их помыли в неурочный раз.

Это было странно, и, как всё непонятное и странное, в любой момент могло обернуться очередными малоприятными сюрпризами. Между тем, ночь прошла спокойно, но наступившее пасмурное утро, начавшееся с характерно-суетливой беготни за стенками ангара, не обещало ни Сашке, ни его товарищам ничего хорошего. Жизнь состоит из деталей и частностей, но все они взаимосвязаны, а поэтому возникающих на пустом месте случайностей в ней не бывает, ибо частности — это фундамент целого, и, хотя, само целое — не более чем частный случай их кажущегося единства, — всё же есть, присутствует за совершенно алогичными коллизиями происходящих вокруг событий некая непостижимая скептическим умом правда! Мы можем не верить в знаки и приметы, но не в нашей власти отменить встревоженную ими интуицию.

По тому, как внезапно заныл расколотый металлическим прутом зуб, Сашка предположил, что к комбригу Наилю опять приехал его высокопоставленный друг.

«Холёный», — так обозначил он для себя этого малоприятного субъекта. Холёный был эрудирован и хорошо образован, но абсолютно не связан какими-либо моральными принципами. Он был непредсказуем и опасен.

Сашка осторожно потрогал кончиком языка так некстати разнывшийся резец и, ощутив резкий, похожий на удар током, отклик, недовольно скривился: «Плохо!.. Боль отвлекает от реальности и сбивает с мысли», — сейчас опять начнут давить на психику и склонять к сотрудничеству, а ему никак не сосредоточиться. Голова занята разбушевавшимся зубом.

Чёрт знает что.

Накопившееся раздражение делало Сашку уязвимым, и он понимал это. К тому же, вынужденное безделье в сырой яме зиндана и периодические побои осточертели ему хуже горькой редьки, а непроходящая боль в застуженной шее — окончательно испортила и без того отвратительное настроение.

Ещё этот треклятый зуб…

«Не к добру это. Как пить дать — не к добру…» — решил Сашка.

Ждать материализации неприятных предчувствий долго не пришлось. Едва лишь заскрипели ржавые петли ангарной двери, как Сашка обречённо вздохнул и встал, машинально коснувшись пальцами правой руки клапана нагрудного кармана… Там, с левой стороны груди, в расположенном рядом с Сашкиным сердцем кармане, сложенные вчетверо, лежали листочки недописанного им письма.

— Подъём, мужики! — сообщил он вопросительно взглянувшим на него соседям. — За вами пришли…

— А за тобой?.. — иронично поинтересовались соседи.

— И за мной… — согласно кивнул Сашка. — Куда ж я без вас?

— На выход, сволочи! — заорал ещё с порога комбриг Наиль. — Аллес гросс эршиссен! Выходи строиться по одному!!! — жизнерадостно заявил он и сам же заржал над собственной незатейливой шуткой.

У него, похоже, было хорошее настроение, а шутил — как умел. Насколько Аллах сподобил.

Сашка только хмыкнул — дуркует ряис Наиль.

Только вот к чему и в связи с чем?

Сомнения пленников в части касающейся сути и содержания назревающих событий окончательно развеялись, когда их, едва выведя за пределы ангара, тут же выстроили в колонну по два и повели к зданию штаба, назначив в качестве попутчиков двух весело скалящихся, но явно не обременённых интеллектом автоматчиков.

* * *

— Здравствуйте, Александр, — словно хорошему знакомому улыбнулся Сашке беседовавший с ним месяц назад Холёный.

— И вам не кашлять… — пожал плечами Сашка, без приглашения устраиваясь на стоящем перед столом тяжёлом армейском табурете. Усевшись, он осторожно покосился на поигрывавшего металлическим прутом телохранителя.

— Как настроение? — с деланным участием поинтересовался Холёный, но в его глазах запрыгали весёлые чёртики. Он явно отметил Сашкин взгляд в сторону его недавнего истязателя.

— Спасибо, хреново… — так же дежурно ответил Сашка.

— Сами виноваты, Александр Валдисович… Подписали бы контракт месяц назад, и сейчас вспоминали бы свои неприятности как дурной сон. Неужели, и сейчас не подпишете?.. Один росчерк пера, и все мучения прекратятся. В самом деле, нельзя так испытывать судьбу — она может и обидеться. Избавляйтесь, в конце концов, от розовых очков. Они вам не к лицу. Пора бы понять, что всё вокруг изменилось. Неужели, так и не поумнели? Что это?.. Простое упрямство?.. Или есть какая-то причина?.. Какая?..

— Прогрессирующая задержка развития, отягощённая амнезией… — буркнул Сашка. — Чем старше становлюсь, тем хуже до меня доходит то, что активно не нравится. Да и не верю я, что отпустите…

— Думаете, блефую?.. — улыбнулся уголками губ Холёный.

— Думаю, что врёте, — уточнил Сашка.

— Если не врать — жить совсем тяжело, — равнодушно пожал плечами Холёный. — Однако, как бы там ни было, вру или нет, сроки поджимают. Не возражаете, если я всё же попробую конкретизировать предмет разговора?

— Валяйте! — вздохнул Сашка.

Явно подготовившийся к такому повороту беседы, Холёный достал стоявший под столом чёрный пластиковый дипломат, уложил его на коленях и выудил из его недр обыкновенную, ничем не примечательную картонную папку, тщательно завязанную на аккуратный тряпичный бантик. В открытой папке обнаружились удостоверения личности. Две одинаковых стопки: в одной — совершенно новенькие, с отливающими приглушённо-матовым глянцем тёмно-зелёными корочками, и, несколько потрёпанные, старые — в другой. Демонстративно не торопясь, словно растягивая удовольствие, Холёный взял из каждой стопки по одному, лежавшему сверху удостоверению и, синхронно открыв их на первой страничке, продемонстрировал Сашке. И одно, и другое было выписано на его, Сашки Боискаса, имя. Что характерно, в новом удостоверении даже его, Сашкина, фотография была вклеена. Только на ней он почему-то был в капитанских погонах. Явная ретушь, хотя на фото такого размера совершенно незаметная. Между тем, Сашка твёрдо помнил, что нигде и никогда в капитанском звании не фотографировался. Такой фотографии не могло быть ещё и потому, что до получения капитанского звания Сашке Боискасу оставалось более трёх месяцев, да и присваивают ли очередные звания пропавшим без вести офицерам? Вряд ли. Во всяком случае, Сашка в этом сильно сомневался.

— Ознакомьтесь с графами «Прохождение службы» и «Присвоенные воинские звания», — посоветовал Холёный, с удовлетворением зафиксировав Сашкино изумление, и передал ему оба удостоверения.

Сашка полистал странички обоих удостоверений и ознакомился.

В старом удостоверении появилась новая запись о том, что старший лейтенант Боискас А.В. заключил контракт с Вооружёнными Силами Республики Азербайджан и принял азербайджанскую же присягу. Это было логично — раз вступил, то тут же принял. «Куда влез, тем и пахнуть будешь!» — говаривала по схожим поводам воспитывавшая Сашку бабушка. Немного поизумлявшись тому, что такая присяга появилась в природе, Сашка выпал в окончательную прострацию. Во втором удостоверении обнаружилось аж целых три ещё более невероятных записи: первая — о том, что новое удостоверение выдано Сашке взамен старого, пришедшего в негодность; вторая гласила, что, согласно Приказа Министра Обороны Российской Федерации, старшему лейтенанту Боискасу А.В. досрочно присвоено воинское звание капитана. Всё в этой записи выглядело чин по чину: даже училищная печать, номер и дата приказа присутствовали. Последняя соответствовала вчерашнему дню. Третья запись свидетельствовала о том, что капитан Боискас А.В. исключён из списков БВВОКУ по причине убытия к новому месту службы в город Ульяновск Приволжского военного округа, и в связи с назначением командиром батальона гвардейской мотострелковой дивизии. Номер дивизии в записи наличествовал, а вот даты приказа о назначении не было. Впрочем, даты, когда была сделана эта запись, — тоже не наблюдалось.

Есть такое понятие, удобное в некоторых специфических случаях: «открытая дата». Похоже, это был именно такой случай. Специфический.

Вербовка — это когда тебе делают специфическое предложение, от которого ты не можешь отказаться.

— Можете мне и дальше не верить, но и Приказ Министра обороны, и бланк удостоверения личности, и ваше назначение на должность комбата во внутренний округ — всё, даже печати на всех документах — подлинные, — сообщил Холёный и ухмыльнулся. — Настоящие американские доллары творят подлинные чудеса. Ну что, продолжим?.. Кроме этого, здесь, в папке, имеется полный комплект проездных документов к новому месту службы на вас и вашу семью, а также воинское требование на пятитонный контейнер для перевозки домашних вещей.

И эти документы — тоже подлинные. Разве что без дат выписки. Даты вы проставите сами. Справитесь?

— Трогательная забота… — кивнул Сашка. — Главное, что совершенно бескорыстная. Или я теперь что-то должен? Наверное, надо прослезиться и упасть на колени? А потом в исступлении целовать руки и рассказывать как я теперь счастлив?

— Не паясничайте! — недовольно поморщился Холёный, жестом останавливая шагнувшего, было, к Сашке телохранителя. — Вам не идёт. Всё куда проще и прозаичнее. Сделаете то, о чём вас попросят, получите весь комплект ваших бумажек и катитесь на все четыре стороны! Мы вас не знаем, вы — нас!

— И о чём же вы меня попросите?

— О! Это сущая безделица! Надо будет отбить у армян Шушу.

— Армяне взяли Шушу? — удивился Сашка. Он почему-то считал неприступным этот, живо напоминавший ему Брестскую крепость, город.

— Пока не взяли… — забарабанил пальцами по столу Холёный. — Но на днях возьмут…

— Ясненько… — вздохнул Сашка. На самом деле он ничего не понял, кроме того, что вся эта история дурно пахнет. — И сколько там, в Шуше, будет армян?

— Это не важно, — поморщился Холёный. — Десять или двенадцать тысяч вооружённых чем попало резервистов. Сброд, а не солдаты. Дело в том, что на днях в Азербайджан прибывает полторы тысячи добровольцев из России. Десантники с реальным боевым опытом. Четыре батальона так сказать «интернационалистов». Вы будете ими командовать.

— Старлей — целым полком десантуры?.. — иронично скривился Сашка.

— Не полком, — усмехнулся Сашкин собеседник. — Примете сводный батальон. С батальоном справитесь?

— А если я прямо сейчас пошлю и вас, и ваши предложения на хрен? — поинтересовался Сашка.

— Тоже решение, — кивнул Холёный и, развязав ещё одну папку, предъявил оторопевшему Сашке стандартный листок боевого донесения. С угловым штампом, исходящим номером и круглой гербовой печатью. В донесении начальник БВВОКУ извещал вышестоящее командование о том, что старший лейтенант Боискас А.В. дезертировал с места службы и, согласно показаниям пребывающей в отчаянии супруги, бросив семью, убыл в самоопределившуюся Литву. — Тогда мы дадим ход этой бумаге.

— Сволочи! — вздохнул Сашка.

— Не без этого, — улыбнулся Холёный. — Не обижайтесь, — почти участливо посоветовал он. — Мы с вами простые люди, а поэтому не будем усложнять ситуацию сверх того, как она сложилась!

«Непростые люди любят прикидываться простаками…» — вспомнил Сашка. Правда, кто это сказал и в связи с чем, вспомнить не удалось и, наверное, поэтому, он ничего не сказал, а лишь скептически хмыкнул.

Неверно понявший его реакцию Холёный, похоже, других тузов в рукаве больше не имел, и поэтому решил апеллировать к здравому смыслу.

— Не обижайтесь, — повторил он. — Так уж вышло, что вас сначала предали, а потом продали, — и, вспомнив таки ещё обо одном тузе, встрепенулся. — Здесь, в портфеле, у меня ваше личное дело. Оба экземпляра. Даже заверенная служебная характеристика имеется. Не желаете ознакомиться?.. — и, с удовлетворением наблюдая за реакцией собеседника, чуть ли не по-отечески посоветовал: — Эх, Александр, Александр… Говорят же вам, не воюйте с ветряными мельницами, будьте реалистом. Времена поменялись. Война — это теперь такой бизнес.

— А вы тут, конечно, кем-то вроде главного бизнесмена? — скривился Сашка.

— Вроде того, — улыбнулся Холёный. — Так что вы решили? Договоримся?

— А если вас и ваши предложения пошлют на хрен эти самые «интернационалисты»? В полторы тысячи глоток разом? Им вы тоже комплект подлинных документов приготовили?

Против ожидания, Холёный не смутился. Некоторое время он молчал, разглядывал Сашку и безмятежно улыбался. «Словно Джоконда в ответ на вопрос супруга: „Куда получка делась, лахудра?!“» — подумалось Сашке. Но, похоже, Холёный имел ответ и на этот вопрос.

— Помните, вы как-то цитировали Плеханова?.. Не к месту, кстати, была цитата. У него есть высказывания куда удачнее и актуальнее. Более соответствующие случаю. Вот, к примеру: «Чем глубже проникает в человеческую душу индивидуализм, тем прочнее укрепляется в ней страх смерти». Не слышали?.. А зря!.. Замечательная мысль! Так вот, ваша задача — объяснить каждому из господ интернационалистов, что теперь они никому не нужны и каждый сам за себя. И что обратного хода у них нет. Вы, кстати, слышали такой термин — «заградотряд»?.. Ну и замечательно!.. Приятно иметь дело с интеллигентным и эрудированным человеком! Так вот, если что, покрошим на шаверму. А будете толково командовать, у каждого из них будет шанс остаться в живых и вернуться домой. Отобьёте у армян город — всех отпустим. Даже вас.

— Я должен посоветоваться с мужиками.

— Советуйтесь, — Холёный взглянул на часы. — Полтора часа вам хватит?

— Вполне, — кивнул Сашка.

— Ещё какие-нибудь пожелания будут?

— Хочу креститься! — из чистого противоречия брякнул Сашка и иронично усмехнулся, увидав, как взметнулись вверх брови его собеседника.

— Хорошо… Только, боюсь, католического священника мы вам не найдём… Вы ведь католик?

— Давайте православного!.. Так даже лучше… Я — русский офицер!

Холёный только хмыкнул, но, взглянув на затвердевшие Сашкины скулы, комментировать его слова не стал.

— Завтра вас отвезут в Зараслы. Обустроитесь, осмотритесь. Через неделю примете личный состав, распределите его по подразделениям и, если останется время, организуете боевое слаживание или учения. Не суть, на ваше усмотрение. Патронов, сами понимаете, вам пока не дадут. Но, не унывайте! Как там в таких случаях у господ военных говорят? «Пеше по-конному» можно кувыркаться до одури! Договорились?.. Вы свободны!.. И, кстати, можете оставить своё старое удостоверение себе. В качестве казусного раритета. Так сказать, на долгую память… Напоминаю, на принятие окончательного решения у вас осталось ровно полтора часа и ни минутой больше. Вам всё ясно?

— Ясно… — отрешённо кивнул Сашка и, захлопнув испорченное удостоверение, спрятал его в правый нагрудный карман. Подальше от сердца и отдельно от ещё не дописанного письма.

Чувствовал он себя хреново.

Словно винтик, который, срывая шлицы, непонятно за какие грехи с остервенением закрутили в чужое причинное место.

По самую шляпку.

— Хрен вам, сволочи! Ровным слоем по всей морде! — упрямо пообещал он, прикидывая свои изменившиеся шансы.

2002–2003 гг. Гобустанская тюрьма. Материалы судебного процесса в отношении бывшего министра обороны Азербайджана Рагима Газиева

Несмотря на открытый характер процесса над бывшим министром обороны Азербайджана, ни местная, ни зарубежная пресса «почему-то» не заметила имевшихся в ходе судебных заседаний «нестыковок». Впрочем, она не заметила и прозвучавших свидетельств Эльбруса Оруджева о том, что Рагим Газиев в своих планах и принимаемых на их основе решениях полагался на использование предоставленного русскими десанта, собираясь на его плечах войти в Шушу. В ответ на все заявления и показания Оруджева, экс-министр лишь заученно долдонил, что, после того, как Шушой овладели армяне, он продолжал высылать к её подступам живую силу и технику. Однако, прибывшие в Зарыслы азербайджанские войска, несмотря на то, что до Шуши оставалось всего 7 километров, освобождать город не стали.

В заключение напомним наиболее дотошным читателям, что к тому времени СССР уже полгода как распался, а свежепринятая Конституция Российской Федерации запрещала (и, что характерно, делает это и по сей день) использовать её Вооружённые Силы за пределами страны, без публичной на то санкции Президента РФ, Т. е. без опубликованного в официальной прессе Указа Первого Лица Государства. Такого указа действовавший на тот момент Президент РФ не издавал.

Вопрос простой.

На что тогда рассчитывал Газиев?

Апрель 1992 года. Калужская область, районный центр Ферзиково

Митьку разбудили. Грубо и бесцеремонно, безо всякого пиетета к его персоне.

Часы показывали половину первого.

Если бы не ночное время, по-крестьянски плотно разлившееся по одуряющее сонному пригородному пейзажу, то происходящее выглядело бы даже буднично, хотя и подозрительно деловито для страны, окончательно впавшей в бардак и тотальное разгильдяйство.

К Митькиному дому подъехал УАЗик с военными номерами и надписью «КОМЕНДАТУРА» на бортах. Из УАЗика вышел упитанный прапорщик, разминаясь, вкусно, до суставного хруста, потянулся, зевнул в половину лица и направился к Митькиной калитке. На заполошно, но запоздало забрехавшую собаку он даже не взглянул.

— Кого там черти носят? — спросила сонная Митькина жена. — Час ночи, а твои дружки всё никак не угомонятся! И ходят, и ходят! У меня что, тут мёдом намазано?.. Шалапуы!!! Алкоголики!

— А кто меня самогонку гнать сподобил? — дежурно огрызнулся Митька и, представив, где именно у его супруги намазано мёдом, хмыкнул.

— Дед Пихто!!! — возмутилась попытке перевода стрелок супруга. — Я её и сама гнать могу! Не хуже твоего! Здоровый мужик, а в доме — ни копейки!

— Нет в городе работы. Все предприятия стоят…

— А коровник почему не чищен? Потому, что у тебя самого не стоит? — язвительно поинтересовалась жена и, энергично пожелав своему непутёвому супругу пропасть или сдохнуть, с чувством исполненного долга отвернулась к стене. Секунду спустя она выпростала из-под одеяла правую руку, заведя её за спину, не глядя, отработанным движением, прихватила небольшую вышитую подушечку и закрыла ею правое же, оставшееся на свободе ухо.

— Кто?.. — спросил Митька, выйдя в сени.

— Медведев?.. Дмитрий Анатольевич?.. — спросили из-за двери.

— Допустим… — отозвался Митька и, перебрав в уме свои немногочисленные прегрешения, открыл массивный кованый засов. — Какого хрена?..

Обнаружившийся за дверями прапорщик не удивился и не обиделся.

— Повестка, Дмитрий Анатольевич! Распишитесь! Вам три часа на сборы!

— Надолго? — поинтересовался Митька, расписываясь в отрывном корешке повестки.

— Недели на две.

— Годится! Ты, прапор, далеко не уходи. Пятнадцать минут, и я готов! Как пион э р!

— Супруга достала? — понимающе ухмыльнулся прапорщик.

— Задрала, крокодилина! — жизнерадостно оскалился Митька.

Прапорщик взглянул на часы, прищурил хитрый правый глаз, что-то прикидывая и высчитывая, и пару мгновений спустя кивнул.

— Давай, страдалец!.. Но не более пятнадцати минут! — и, похлопав по нагрудному карману, пожаловался: — У меня, таких как ты, дюжина в списке. Полночи по вашей «нахаловке» колесить. У вас фонари когда-нибудь работали?.. Темно, как у негра в ж… К тому же ни названий улиц, ни номеров домов… Никакого порядка!

— Власть не озаботилась, а нам и на хрен не надо! — равнодушно пояснил Митька. — А что случилось-то? — поинтересовался он, угощаясь любезно протянутой прапорщиком сигареткой.

— Хрен его знает. Моё дело маленькое, — уклонился от ответа прапор. — Разнарядка…

Между тем, маховик событий раскручивался. В ночь на 16 апреля 1992 года на крылечках сотен домов отслуживших в ВДВ жителей Калужских и Тульских райцентров появились посыльные местных военкоматов: «Получите повестку — вам три часа на сборы!» Призыву подлежали десантники рядового и сержантского состава, уволенные в запас от пяти до десяти лет назад. Призывали заматеревшую, но пока не утратившую выучки боевую элиту Вооружённых Сил. Тогда ещё было из кого выбирать, но в этот раз брали всех подряд: даже семейных с несколькими детьми и единственных кормильцев с неработающими по случаю выхода в декрет жёнами.

Никакие уважительные причины в расчет не принимались.

По всему получалось, что происходит нечто необычное и заковыристое. Сам факт того, что посыльных развозил служебный транспорт, а призванных из запаса десантников доставляли к месту сбора новенькими грузовиками, крытыми глухими, защитного цвета тентами, говорил о том, что случилось нечто посерьёзнее, чем рутинные сборы приписного состава на плановую передрессировку.

От призыва не отказался никто. Десант, когда надо постоять за Родину, по лесным заимкам не отсиживается.

Надо, значит надо.

Из Ферзиковского района Калужской области призвали около сорока человек. Мужиков всё больше непьющих, основательных и хозяйственных, — не чета большинству местных бестолковых и вороватых люмпенов. Необычный состав и непривычно деловой характер призыва окончательно укрепил десантников в уверенности, что в стране готовятся серьёзные события. Им казалось, что затевается нечто основательное и с далеко идущими последствиями. «Власть решила навести порядок!» — с удовлетворением определили они и, наскоро попрощавшись с родными и близкими, ринулись в обещавшую долгожданные перемены неизвестность. Матери, сёстры и жёны призванных, по женскому обыкновению, решили — война! Их предположения оказались недалеки от истины: туляков и калужан экипировали, погрузили в эшелон и, наплевав на положенное в таких ситуациях боевое слаживание, отправили в Закавказье.

В то время уже никто не обольщался: в Закавказье — значит воевать.

Впрочем, куда направили их мужчин, выяснилось лишь через двое суток, — после прибытия эшелона к месту назначения.

Один из резервистов, совершенно не похожий на классического десантника уроженец заштатного Калужского райцентра, низкорослый и худущий Митька, с нелепым для его комплекции прозвищем «Счастливчик», умудрился отлучиться из загнанного на запасные пути состава.

За привезёнными в Азербайджан десантниками приглядывали: из эшелона никого не выпускали, а посторонних в окрестностях их вагонов гоняли с нешуточным остервенением. Но Митька таки сбежал. Как ему это удалось? Да бог его знает! Среди достаточно большой группы людей всегда найдётся самый неугомонный — эдакий непредсказуемый холерик, за которым, как за скользким куском мыла, не уследить при всём старании. К тому же азербайджанские милиционеры, назначенные присматривать за поставленным на отшибе плацкартным составом с десантниками, службу несли из рук вон плохо, сосредоточившись на выворачивании карманов неосторожно приближавшихся к эшелону торгашей и разносчиков.

Добравшись до вокзального переговорного пункта, Митька наменял в обменном пункте местных телефонных жетонов и дозвонился до своего работавшего в Калуге брата. Почему не до жены? Почему до брата?.. Всё просто. Сотовая связь на тот момент отсутствовала как явление, а в родном Митькином Ферзиково, да ещё не где-нибудь, а в застроенном частниками пригороде, телефоны имелись не у всех. Позвонить домой Митька не имел физической возможности.

В эшелон Счастливчик вернулся через полтора часа.

— Жопа, мужики! — сообщил он своим попутчикам. — Это — Баку, и мы в Азербайджане!

— Ни себе хрена… — прокомментировали те эту новость, принимая от Митьки неизвестно где и как добытую водку.

Впрочем, к чему относилась фраза Митькиных попутчиков — к месту ли, в котором оказался их состав, или к пяти бутылкам «горючего», извлеченным Счастливчиком из-за пазухи — было непонятно.

16 апреля 1992 года. Республика Азербайджан. 12 километров юго-западнее Баку. Тренировочный лагерь азербайджанской армии. Письмо…

«Здравствуй, Лиса моя хорошая! Я жив и очень соскучился.

Постоянно вспоминаю вас: и тебя, и нашего Сашку. Едва закрою глаза, тут же вижу ваши лица, — такие щемящие и родные, что перехватывает дыхание…

Обещаю, что вернусь.

Вы — мои самые близкие люди. Без вас мне никак.

Здесь, вдалеке от вас, я многое понял и почувствовал. Понял, что жить для себя одного — глупо и бессмысленно. След оставляют не в себе, а в своих детях, в потомках, в делах, от души сделанных для других людей, в научных открытиях, в конце концов… Именно поэтому, прожить не для себя, а для других, — это самое большое, что может сделать человек. Жизнь у нас короткая, и ничего больше просто не успеть.

Знаешь, это даже хорошо, что у меня появилось время для размышлений. Много времени. Особенно по ночам, когда не спится. В голову приходит разное, и, похоже, теперь я стал лучше понимать суть происходящих с нами событий. Раньше мне казалось, что уже всё постиг и во всём разобрался. Чувствовал себя эдаким непогрешимым всезнайкой. Но теперь понимаю, что жил несерьёзно, даже поверхностно. Не догадываясь об очень многих важных вещах. Впрочем, я и в не очень важных делах, в разной второстепенной мелочёвке, мало чего смыслил. Но не суть. Главное, что я многое не понимал. Путал главное и второстепенное, причину и следствие, не придавал значения словам. А ведь за словом должно следовать дело. Но какие дела могут быть у человека, слова которого ничего не значат? Вот я и задумался. И, оказалось, что это затягивает. К примеру, совсем недавно вдруг осознал истинный смысл слова „бренность“. Он, наверняка, присутствовал в нём, в этом слове, с самого начала, но потом, со временем, повыветрился, затёрся из-за бездумного употребления… Мне почему-то казалось, что бренность — означает смертность всего сущего, а на деле — это полное растворение. Вакуум, в который уходит абсолютно всё, даже память. Бренность — это когда тебя не стало, и все о тебе забыли. Это безмолвие и отсутствие кругов. Это когда твои успехи были величиной лишь в твоих глазах, но никто, кроме тебя, их всерьёз не воспринимал. Бренно всё: города и вещи, памятники архитектуры и женские побрякушки. Даже египетские пирамиды не вечны. А потому любая значимость, так или иначе связанная с материальными достижениями, бренна. И, конечно же, бренны духовные достижения. Особенно если они мнимые.

В чём тогда смысл? Не знаю… Может быть, в том, что один человек, кем бы он ни был и чем бы ни занимался, сам по себе ничего не значит. Именно поэтому остановить жизнь любого одиночки легко: щёлк — и нет иллюзии. Местечковый мираж развеется, а мир пойдёт дальше и даже шага не задержит. Мало того, живые никогда об ушедшем не вспомнят. Они слишком заняты собой и своими проблемами, чтобы всерьёз скорбеть о ком-то, от кого теперь не зависят.

Люди и с живыми не считаются, а уж с мёртвыми и подавно…

Наверное, это правильно. Мёртвым всё равно, а жизнь живых продолжается…

Есть у неё такое свойство — продолжаться любой ценой. Это относится к каждой жизни и к каждому из нас. Мы нужны друг другу, а больше никому…

Это так, потому что сами по себе мы ничего не значим.

Думаю, я разобрался в этом вопросе.

Всё вокруг устроено на удивление просто. Проще некуда. Безо всяких высших материй и избыточных сущностей. Кто я в этой жизни? — Один из двухсот тысяч младших офицеров распавшейся страны. Винтик, который ничего не решал, а теперь и вовсе стал лишним. И, получается, что и до того в моей жизни не было особенного смысла, а теперь его и вовсе не осталось. Испарился, по причине упразднения державы…

Такой вот постой и незатейливый диагноз: я — винтик…

Обидно… Мне всегда, чуть ли не с детства, хотелось большего. Хотелось, чтобы от меня что-то зависело, хотелось участвовать в серьёзных делах и видеть результаты этого участия. Но серьёзное дело или серьёзная цель — это непросто. Это долгий путь и тяжёлый труд на этом пути. Это осознание смысла своей жизни и своего предназначения. Это выбор цели, ради которой существует и делается всё остальное. Цели, которая оправдывает твоё рождение и потраченные на тебя средства.

Гораздо проще ничего не хотеть и ни к чему не стремиться. Амбиции свести к минимуму и довольствоваться тем, что есть. Стать отшельником или, если повезёт, иждивенцем. Много ли такому надо? Одна неувязочка: вдоль и поперёк изучившие вопрос учёные божатся, что когда пропадают желания, люди умирают без видимых причин. И вовсе не надо брать на душу грех: в петлю там лезть или стреляться. Человеку достаточно лишь в подробностях представить, КАК И ПОЧЕМУ ему НЕ ХОЧЕТСЯ жить, а потом какое-то время удерживать это состояние. Сжиться с ним. Поверить в него как в реальность. Остальное произойдёт само. Разучившиеся жить вкусно уже не живут, они отпадают, словно струпья с переболевшего фурункулёзом организма.

Перестав любить и желать, человек умирает потому, что его жизнь теряет смысл. Но у меня есть вы, и, значит, он есть, и его не отнять, как преданную политиками страну; не разрушить, как дом, в котором вырос. Человека можно лишить свободы и всего материального, и, в конце концов, он падёт духом и смирится. И только любовь к близким не проходит у него при любых испытаниях. Едва только тронут близких сердцу людей, как в человека тут же вселяется ярость. Он тут же забывает о своих страхах и, безоружный, зубами готов перегрызть горло каждому из их обидчиков. Любовь — это сильное чувство. Настолько сильное, что, если есть загробная жизнь, то она и там не пропадает. Главное в человеческой жизни — любовь к ближним: к тем, кто понимает тебя, и кого понимаешь сам. А загробная она, эта жизнь, или вполне земная — не всё ли равно? Цену и смысл ей придаёт любовь. Даже в ад попадают не за неисчислимые прегрешения, а за неумение любить. Ледяное сердце — единственный смертный грех, который невозможно отмолить».

Не спалось…

Сашка отложил ручку в сторону и задумался.

Мысли, как это бывает перед сном у вдрызг уставшего человека, скакали с одного на другое и никак не могли остановиться на чём-то определённом. Сашке вдруг пришло в голову, что многомудрые составители Писания явно что-то напутали со своим никак не приживающимся на человечестве тезисом: «Возлюби ближнего, как себя самого».

«Как себя?.. Ну-ну…» — люди всегда понимали сказанное по-своему и безбожно субъективничали в этом понимании. Вот и выходит, что все всегда хотят как лучше, но в результате их усилий почему-то получаются одни крайности да несуразности. Со времён Соломона они или неистово друг дружку любят, или столь же неистово ненавидят.

Первое — более характерно для ополоумевших супругов, в упор не видящих в собственном чадолюбии причину неприспособленности к жизни целых поколений самовлюблённых эгоистов. Неспособность любить и неуёмная ненависть друг к другу служит их отпрыскам прекрасным механизмом взаимного уничтожения. Возникает эдакая идеальная самоочищающаяся экосистема, как вполне закономерный результат их слепой родительской любви, в которой тотальная война каждого против всех — норма. В конечном итоге, от живущих по таким правилам людей не остается никакого следа.

Homo homini lupus est, или естественный отбор на марше.

После исхода в небытие очередного непутёвого поколения, мир опять напоминает тщательно убранную, подготовленную к капитальному ремонту комнату.

Пустую комнату.

Что в ней теперь будет — на первых порах неизвестно. Или новая детская, полная пёстрых игрушек, или пыточная камера. Тут уж как повезёт.

Именно поэтому самые дальновидные родители гоняют своих детей до седьмого пота. Они понимают, что пожизненной опеки не бывает, вот и готовят — кто детей, а кто учеников — к самостоятельной жизни.

Сашка вспомнил ежедневные изнурительные тренировки, которым себя подвергал, и нескончаемые терриконы книг, которые прочёл, чтобы хоть немного понять, как устроен окружающий мир, и улыбнулся.

Ситуация и в самом деле выглядела забавно.

Если с ближнего потребовать то, что он обычно требовал с себя, — этот ближний взвоет благим матом и в мгновение ока станет дальним. Сашка ещё некоторое время иронично размышлял, бывает ли близким «благой мат» (да и можно ли вообще материться во благо?), а также о том, кому из его знакомых мат ближе. И, главное, насколько. Мысли были забавными, но вялыми, какими и положено у окончательно сползающего в сон человека.

Философский запал иссяк окончательно.

Так и не придя к определённому выводу, Сашка зевнул, сонными непослушными пальцами сложил исписанный листок вчетверо и, спрятав его в нагрудном кармане, уснул.

Утро вечера мудренее.

Глава 24

Неотправленное письмо и крещение водой

Кто Веру имеет и крестится — спасён будет.

Писание

Всё тайное становится явным.

Пословица

16 апреля 1992 года. Республика Азербайджан. 12 километров юго-западнее Баку. Тренировочный лагерь азербайджанской армии

— Сын мой… Ты и в самом деле хочешь этого?

— Не знаю, отец. Но слово не воробей: сказал — надо сделать.

— Не лукавь, сын мой. Не лукавь… На пути к Вере — лукавству и гордыне не место. Это они сейчас в тебе говорят. А путь к Господу — это путь чистой любви и тихого смирения. Смирения не пред мерзостями мирскими, но пред волей Создателя, ибо одному Ему ведомо — пошто мучаемся и чего ради несём в сердцах наших любовь. К Господу, сын мой, приходят в душе своей, и другого пути нет. Веру принимают как Истину, но не как избавление или награду.

— Не обижайтесь, отец. Но кто для меня Бог? Кто?.. Наверное, надо сначала разобраться в этом, а уже потом решать — принимаю я его или нет? Может, вы и правы — и мне не дано уверовать?.. Или пока ещё рано?..

— Всё может быть, сын мой. Пути Господни неисповедимы. Одно истинно — к Нему никогда не поздно придти. Даже в последний миг земной жизни, даже на плахе. Чрез смирение пред волей Его, через любовь и покаяние. Ибо, если есть Сердце, то оно должно болеть, а Душа — любить и скорбеть. Через любовь и скорби великие обретаем мы Веру свою. Что есть Человек, когда он ни Любви, ни Веры не сподобился? Такой и себя, и душу свою потеряет. Потеряет навеки и не найдёт более. И не было никогда по-другому, и не будет… Плод крещения в том, что человек перестаёт жить для себя и начинает жить для Христа и других людей, обретая в этом полноту жизни. А ты?.. Любишь ли ты, сын мой?..

— Люблю, отец.

— Сильно ли любишь? Крепок ли в любви своей?

— Сильно. Жена и сын у меня, отец. Жизни за них не пожалею.

— Значит любишь… Тогда и Господь уже с тобой. Он с каждым, кто искренне любит. Кто жизни не пожалеет ради ближнего. Ибо Бог и есть Любовь. Денно и нощно обращается Он к сердцу каждого человека, призывая восстать против смерти и зла, отринуть вражду и себялюбие, но никогда не войдёт силой, уважая свободу, которую даровал сам. Денно и нощно будет стучать он в души, пока не отворит ему человек, вольный в выборе своём… А выбор от века один: меж светом и тьмой, добром и злом, между любовью и равнодушием. Тебе, сын мой, решать — с кем ты: сам по себе, аки овца заблудшая, волкам рыскающим на потребу и пропитание, или с теми, кто открыл душу для Господа и для Любви… Бог — давно с тобой, это ты пока не с ним, вот и маешься, ибо даже самая чистая душа без Божьего огонька Веры в ней — как остывший очаг — наполовину пуста и увечна, словно калека неприкаянный. Слепа да безнога. Тяжело тебе, сын мой?..

— Тяжело, отец… Убедили… Покрестите меня…

— Не отступишься потом?.. Не пожалеешь?..

— Не отступлюсь, отец. Да и пожалеть, думаю, возможности уже не случится. Всё, что ни делается — к лучшему. Покрестите…

— Верю твоим словам, но уповаю на лучшее, сын мой. Ибо в Крещении человек омывается от первородного греха и от других грехов, вольно или невольно содеянных до сего таинства, и возрождается благодатью Духа Святаго в новую, духовную жизнь, и входит в Церковь Христову. Только принявший крещение получит семя духовное и прикоснётся к великим таинствам, и сообщится через то ему благодать, сиречь Сила Божия…Так тому и быть, покрещу! Готовься, сын мой, ибо в крещении засевается в душу крещаемого семя нового человека, но растить его надо самому. Кому всю жизнь, а кому — и дня достанет. От человека зависит. От трудов души его. Ибо сказал святой Феофан: «Господь приступающего к нему приемлет, прощает ему все прежние грехи и снабжает силою побеждать живущий в нём грех, но самого греха не изгоняет, возлагая на самого человека, изгнать его с помощью даруемой ему благодати». А посему засею душу твою, словно землю, и да свершится воля Господня на небесах аки и на земли. Аминь!

Крестили Сашку ранним утром. И не в храме, а на улице — за ангаром, у пожарного гидранта. Восприемником, а, соответственно, будущим духовным наставником, стал сам крестящий его священник. Священникам разрешается быть крестными отцами своих крестников.

— Постился ли ты? — спросил он Сашку и вздохнул, всем видом показывая, что в курсе полугодичного поста принимающего крещение офицера и его давно крещённых товарищей, но… уж такой порядок — положено спросить.

— Постился, — вздохнул в ответ Сашка.

— Не грубил ли?

— Мне грубят, отец. Вот, зуб сломали… Может, их за это Бог накажет?

— Непременно накажет. На всё его воля, — улыбнулся уголками губ священник. Улыбнулся, кивнул каким-то своим мыслям и продолжил: — Примирился ли с теми, с кем в ссоре?

— Примирился… Из-за таких мелочей ссориться глупо…

— Каешься ли в грехах, вольных и невольных?

— Каюсь, отец. Грешить, значит суетиться. Нет у меня больше времени на суетное. Ни малого, ни большого. Как тут не каяться?

— Отрекаешься ли от сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?

— Отрекаюсь…

— Отрекаешься ли от сатаны?

— Отрекаюсь.

— Отрекаешься ли от сатаны?

— Отрекаюсь!

— И дуни, и плюни на него…

Сашка дунул и, покосившись в сторону застывших в любопытстве охранников, сплюнул.

— Хорошо, сын мой!.. — одобрил священник. — А теперь повторяй за мной…

Хорошо поставленным голосом, Сашкин восприемник принялся читать обязательную для этого торжественного случая молитву. Никео-Царегородский «Символ веры»:

Верую во единого Бога Отца, Вседержителя,

Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго,

Иже от Отца рожденнаго прежде всех век;

Света от Света, Бога истинна от Бога истинна,

рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Им же вся быша.

Нас, ради человек, и нашего ради спасения сшедшаго с небес

и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася.

Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате,

и страдавша и погребенна.

И воскресшаго в третий день по Писанием.

И восшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца.

И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым,

Егоже Царствию не будет конца.

И в Духа Святаго, Господа Животворящаго,

Иже от Отца исходящаго,

Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки.

Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.

Исповедую едино крещение во оставление грехов.

Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века.

Сашка серьёзно и старательно повторял каждую произносимую священником строку. Старославянский язык был несколько непривычен для его слуха, и поэтому он боялся сбиться или произнести что-то неправильно. Но ничего — справился. И раз, и ещё дважды повторил он эти слова за своим восприемником, пока не почувствовал, не ощутил глубинный смысл каждого из них, смысл истинной Веры, которая, возгоревшись в душе человеческой единожды, не угаснет уже никогда.

— Аминь! — закончил священник и размашисто перекрестился.

Убогость обстановки не помешала ему совершить обряд в полном соответствии с предписаниями православных канонов. Крестильную купель заменил старенький тазик, с местами облупленный эмалью, которым пленники пользовались при еженедельной помывке и стирая изрядно обветшавший турецкий камуфляж, выданный им ещё в первые дни плена. Сашка взглянул на тазик с тремя зажжёнными и укреплёнными на его краю тоненькими восковыми свечечками, и скептически хмыкнул, но вслух своих сомнений озвучивать не стал. Не знаток. Ему уже случалось присутствовать при крещении, и он хорошо помнил, что крестильная купель если и не представляет собой произведение искусства, то всё равно должна выглядеть серьёзно и торжественно. А тут — какой-то тазик… Хотя, кто его знает, как оно должно быть? Крестил же Иоанн Христа прямо в Иордане, а Владимир, вернувшийся с берегов Босфора, где в Константинополе принял обряд крещения, едва сошедши с корабля, крестил всю Русь в Чёрном море, в том самом месте, где ступил на берег, а потом киевлян — прямо в Днепре? Сашка вздохнул и решил полностью довериться крестившему его священнику, а тот словно и не видел ничего вокруг, он вершил таинство.

— Сочетаешься ли ты со Христом? — строго спросил он.

— Сочетаюсь…

— Сочетался ли ты со Христом?

— Сочетался.

— И веруешь ли Ему?

— Верую, — и, с подсказки священника, тут же поправился. — Верую ему, как Царю и Богу.

Теперь Сашка слышал только глубокий, бархатный голос своего восприемника, видел лишь его ясные добрые глаза и, отрешившись от реальности, мысленно вторил ему, проникался его словами, впитывал их всей душой. Происходящее полностью захватило его. Все сомнения отступили, словно и не было их. Сашке вдруг пришло в голову, что ему давно не было так хорошо и спокойно.

— Крещается раб Божий вой Александр, во имя Отца, — левую руку священник возложил Сашке на голову, наклонив над импровизированной купелью, а правой, не торопясь, окропил склонённую голову набранной в ладонь водой, — аминь, и Сына, — сделал это во второй раз, — аминь, и Святаго Духа, — он в третий раз окропил его водой. — Аминь.

Дождавшись, когда переливающиеся на солнце струйки воды стекут в купель, он подал Сашке лежавший на его плечах рушник, заменявший ему епитрахиль, без которой священник не может совершать ни одной службы.

— Крещу тебя именем Иисуса Христа, Господа Бога и Духа Святаго, — трижды произнёс священник, пока его крестник вытирал голову и переводил дух.

После этих слов он осторожно открепил от таза и передал ему в руки одну из зажжённых свечей, а затем, открыв небольшую металлическую коробочку, достал из неё маленький алюминиевый крестик на синей бечёвке, больше похожей на нитку из вышивального комплекта мулине, пузырёк с елеем и кисточку. Надев на шею склонившего голову Сашки крестик, священник откупорил пузырёк, коротко макнул в него кисточкой и начертал ею на Сашкином лбу крест.

Воздух наполнился ароматом елея, пахнущим густо и волнующе.

Наблюдавшие за крещением, Сашкины товарищи стояли молча.

— Словно присягу принимаем, — вздохнул один из них.

Остальные кивнули, соглашаясь. Сделали они это без малейшей паузы, словно только об этом и думали.

— Так и есть, — подтвердил священник. — Как-то, в беседе с Никодимом, Господь сказал: «Рождённое от плоти есть плоть, но рожденное от Духа — есть дух. Кто не родится от воды и Духа, тот не войдёт в Царствие Божие». Что присяга, что крещение — суть рождение нового человека. Рождение от Духа. От зерна живой Веры, которая есть дар Божий, и без которой не бывает ни людской верности, но отваги воинской, ибо Дух — всегда твёрже плоти. Потому и крещение — есть только предначатие воскресения из ада. Уверовавший в Сына Божия кается в своих прежних грехах и очищается таинством крещения, а Бог-Слово входит в его душу, аки семя будущего урожая входит в подготовленную для него землю…

Сразу же после Сашкиного крещения пленным офицерам сообщили, что через четыре дня их отправляют в Зараслы. Им дали возможность помыться в неурочный раз, очередной раз переодели в непривычного вида камуфлированную форму без знаков различия (на этот раз в новую) и перевели в казарменный кубрик. Дверь в кубрике была стальная и толстая, словно в банковском сейфе, с закрывавшимся снаружи массивным запором. На окнах кубрика красовались внушительного вида решётки.

Был в этом переселении и связанным с ним новым статусом и несомненный плюс: впервые за полгода плена Сашку и его товарищей сытно покормили.

Вечером наскоро поужинавшие офицеры бездельничали, священник молился, а его крестник дописывал письмо жене. Своей Лисе… Негромкие, но отчётливо проговариваемые слова молитвы Сашкиного восприемника ко Господу Иисусу Христу о крестниках звучали спокойно и торжественно:

— Господи Иисусе Христе,

буди милость Твоя на крестнике моём Александре,

сохрани его под кровом Твоим,

покрый от всякаго лукаваго похотения,

отжени от него всякаго врага и супостата,

отверзи ему уши и очи сердечныя,

даруй умиление и смирение сердцу его.

Господи, все мы создание Твое,

пожалей крестника моего Александра и обрати его на покаяние.

Спаси, Господи, и помилуй крестника моего Александра,

и просвети его ум светом разума Святаго Евангелия Твоего,

и настави его на стезю заповедей Твоих

и научи его, Спасе, творити волю Твою,

яко Ты еси Бог наш.

Становление Азербайджанской армии и перелом в войне Арменией

После распада СССР Бакинским высшим военным общевойсковым командным училищем (БВВОКУ) некоторое время командовал генерал-майор В.Ковалёв, который, поначалу, не позволил сорвать учебный процесс, а потом — разворовать и распродать имевшуюся материальную базу. В современном Азербайджане, имеющем сравнительно небольшую армию, училище стало многопрофильным и перестало существовать как самодостаточное боевое подразделение. Теперь 70 % его курсантов получают специальности военного юриста, военного интенданта, военного автомобилиста, пограничника и только оставшиеся 30 % учатся на танкиста, пехотинца, связиста или сапёра. По первым специальностям можно поступить только за взятки или по звонку с президентского аппарата. Это сейчас, но в 1993-м училище всё ещё было грозной боевой единицей. Осенью-зимой 1993–1994 года армянские вооружённые формирования перешли в наступление на Гянджу (бывший Кировобад). Оборонявшие город части азербайджанской армии разбежалась. В Баку снова появились беженцы, в том числе и в погонах. Дезертиры. В правительстве царила паника и неразбериха. Поднятые по тревоге курсанты училища, в количестве 560 человек (один батальон) заняли оборону на подходе к Гяндже. На них наступал армянский экспедиционный корпус, насчитывавший 3000 человек. В первые пять дней непрерывных боёв армянская сторона потеряла свыше 350 человек убитыми, 120 человек были ранены или сдались в плен. Каждый день в Ереван доставляли по 50 трупов. Наступление армянского корпуса захлебнулось.

Достигнутый успех воодушевил азербайджанские власти, и они всерьёз занялись вопросами обороноспособности. Ноябрь 1993 г. принято считать началом реформирования азербайджанской армии. Её освободили от карьеристов и расхитителей, начались структурные изменения, военные операции стали разрабатываться и проводиться под единым командованием. Было искоренено и такое постыдное явление, как массовое дезертирство.

Проведённые решительной рукой реформы не могли не дать видимого результата. За короткий срок были освобождены ряд населённых пунктов Агдамского и Физулинского районов. В ходе боевых действий между Азербайджаном и Арменией наступил перелом, и вскоре они были остановлены. Начался мирный период военного строительства Вооружённых Сил Азербайджана. К 1998 г. их численный состав достиг 72 тыс. человек. К началу XXI века в его Сухопутных войсках насчитывалось 55,6 тыс. солдат и офицеров (примерно 4 дивизии, — прим авт.), 270 танков, 360 бронемашин, примерно 300 орудий полевой артиллерии, РСЗО и минометов, свыше 60 ЗРК. ВВС и ПВО (10,4 тыс. человек) имели 37 боевых самолетов, 15 боевых вертолетов, 100 ЗРК. ВМС (2,2 тыс. человек) обладали 39 боевыми кораблями и катерами. В современном Азербайджане действуют восемь военных учебных заведений, готовящих кадры для ВС страны: Военная академия, Высшее военное училище им. Г. Алиева в Баку, Учебно-образовательный центр МО, Высшее военно-морское училище, Высшее военное летное училище, Среднее военное медицинское училище, Военный лицей им. Дж. Нахчыванского и Высшее военное училище опять же им. Г. Алиева в Нахичивани.

Азербайджан имеет договоры о военном сотрудничестве с США, Турцией (с которой создал совместные предприятия по производству продукции военного назначения), Германией, Россией, Пакистаном, Румынией, Китаем, Грузией, Украиной, Литвой и другими странами. В военных вузах большинства перечисленных государств готовятся кадры для ВС Азербайджана.

Азербайджанские военные несут службу в Косово, Афганистане и Ираке. В Азербайджане прошли многонациональные учения «Cooperative determination-2001», натовские манёвры «Cooperative Best Effort-2004», американо-азербайджанские учения «Региональный ответ — 2009» на полигоне Гараэйбат на Апшеронском полуострове. В июне 2010 г. и в сентябре 2011 г., на фоне непрекращающейся антиармянской риторики, на юге Азербайджане были проведены крупномасштабные совместные учения МО, МВД и ПВ этой страны. В 2011 году Азербайджан принял участие в учениях «Eternity — 2011» в Грузии, но в 2010–2011 гг. его МО в одностороннем порядке отказалось от участия в совместных с США уже запланированных учениях.

17 апреля 1992 года. Республика Азербайджан. 12 километров юго-западнее Баку. Тренировочный лагерь азербайджанской армии. Письмо…

«Здесь не всегда скучно.

Порой случаются и казусы — какое ни есть, а разнообразие.

Несколько дней назад в нашу яму подсадили двух бородатых, заросших по самые глаза, дедов. То, что это не вояки, было ясно сразу, но всё равно поначалу мы не поняли, кто они и почему тут оказались.

Не изумляйся. Я накануне заявил, что хочу креститься. Сам не знаю почему это сказал — как-то само с языка слетело. То ли сдуру, то ли, чтобы „гостеприимных“ хозяев позлить. Задрали предложениями принять ислам, вот я и ляпнул, а мужики поддержали. Сказали, что тоже хотят с попом встретиться — кто исповедаться, а кто причаститься. Мол, ушкуйники, перед тем, как идти на дело, должны исповедаться. Традиция, мол, такая. Мы дурачились, а эти — поверили и попа приволокли. Даже двух. Один, правда, потом оказался запойным пенсионером. Таким типичным, всеми брошенным русским мужичком — одичавшим и даже где-то опустившимся. Без родни и семьи, застрявшим в съехавшем с катушек Азербайджане, словно доисторический комарик в янтаре. Не знаю, чем он всё это время питался и как жил, но в парикмахерскую года полтора не заглядывал, факт. Вот и оброс, как барбос. Из-за этой буйной косматости его поначалу приняли за попа. Остановили и спрашивают: „Поп?“ Тот подумал, что священника по-любому не тронут, и кивнул. А ему — мешок на голову, а самого — под локоток и в машину.

Потом разобрались, но уже было поздно.

Второй бородач, и в самом деле, оказался попом. Его, учитывая случившийся перед этим прокол, забрали прямо из храма. Сказали, что надо крестить прямо на дому младенца и даже позволили взять всё для этого необходимое. Представляешь, как он удивился, когда оказалось, что младенцу двадцать пять, а дома этот „младенец“ уже полгода не был?

На следующий день нам сказали, что пенсионера-самозванца отпустили, но, думаю, врут — пристрелили, чтобы не проговорился, да и прикопали в ближайшей канаве. Настоящего попа оставили, — Коран запрещает убивать священников.

Так вот… Я всё-таки крестился, Лиса. Прошлым утром. Словно что-то изнутри толкнуло — надо! Вот… А теперь второй день наблюдаю за ним, за своим крёстным отцом. Представляешь, у меня теперь есть крёстный отец! Отец Николай…Здесь всё равно делать нечего, а в нём есть что-то такое — завораживающее… Спокойными и уверенными в себе людьми можно любоваться до бесконечности. А он — абсолютно уверен в себе и в своей правоте, хотя эта уверенность и разбавлена вполне различимым страхом. Страх не скроешь, как ни старайся. Но у него это не глупый мандраж, а боязнь оказаться ненужным. Или, что гораздо хуже, не успеть сделать какое-то очень важное дело. Дело, ради которого он живёт. И, знаешь, у него есть это дело. А у меня?.. Теперь даже не знаю… Я отличаюсь от него. Чаще думаю о себе, чем о более важных вещах. О стране, например, или о том, что с ней происходит… Правда, и он — тоже отличается от нас. Отличается тем, что не знает, что его ждёт. Наверняка догадывается, но старается не верить в это, а потому и страхи у него — неосознанные, не прочувственные. Простые такие страхи. Просто страшно — это когда пока не осознаёшь, что тебя ждёт, и не понимаешь, как оно устроено. А я — понимаю: у меня эти страхи давно разложены по полочкам и каждый из них прочувствован до печёнок. От этого они перестали быть страхами. Когда знаешь число оставшихся шагов, но понимаешь, что из колеи уже не выпрыгнуть — это не страх, а ужас, с которым постепенно сживаешься. Он становится частью твоего „я“, изменившегося под его гнётом. Ужас — это когда события окончательно перестают зависеть от твоей воли, это понимание того, что вокруг — чужая злая воля и чужой недобрый выбор… Когда нет ни малейшего шанса.

Когда ничего уже не изменить, остаётся одно — держать марку. Сделать что-нибудь бесполезное, но эффектное. Для души. Например, постараться, чтобы зрачки не расширялись. Если ты смирился с неизбежным — уже сломался. Но даже в этой ситуации можно постараться не сломаться окончательно. Постараться, чтобы снаружи не было видно, что ты уже… Чтобы и на том свете не было стыдно…

Я потому и крестился, Лиса.

Хочу, чтобы мне и там было перед кем отвечать, если здесь смалодушничаю».

МИНИСТРЫ КРАТКОСРОЧНОЙ СЛУЖБЫ.

Справка

Первым министром обороны Азербайджана стал 64-летний генерал-майор Валех Баршатлы. Он пробыл на этом посту три месяца (сентябрь — декабрь 1991 г.). Затем на два месяца у руля Министерства обороны встал 46-летний генерал-майор Таджеддин Мехтиев (декабрь 1991 г. — январь 1992 г.). После его отставки руководство вооружёнными силами было поручено его заместителю — генерал-майору Шахину Мусаеву, исполнявшему эти обязанности тоже два месяца (январь — февраль 1992 г.). В феврале 1992 года кресло министра обороны занял полицейский генерал — Тахир Алиев. И тоже на два месяца.

Какие-то двухмесячные министры обороны, право слово…

Сугубо гражданский человек, Рагим Газиев руководил министерством чуть меньше года (март 1992 г. — февраль 1993 г.). Именно при нём, 9 октября 1992 г., был проведён грандиозный и на тот период единственный парад ВС Азербайджана. Любой парад — это всего лишь милитаризированное шоу, призванное произвести впечатление не столько на врагов, сколько на собственных сограждан и, если получится, на потенциальных спонсоров. Но ни одно шоу не приводило шоуменов к сколь-либо заметным военным успехам. Газиев исключением не стал.

Захват армянами Шуши и Лачина он объяснил так: «В мировой истории нет примера, чтоб воюющая страна, не имея вооружений, опыта и специалистов, смогла за четыре-пять месяцев создать регулярную армию». Вывод вроде бы правильный, но какой-то однобокий: министра почему-то не смутило, что его коллега из армянского лагеря с не меньшими основаниями мог озвучить ту же мысль. Впрочем, отличился Газиев отнюдь не на поприще военной риторики и военного же строительства: большинство экспертов именно его правление связывают с расцветом коррупции в ВС Азербайджана, когда разного рода «приписки» нанесли государству ущерб в несколько миллиардов манатов.

Следующий министр — Дадаш Рзаев (февраль — июнь 1993 г.) — оставил о себе память сокращением штата МО на 30 %. Действовавший на тот момент посол России в Баку утверждал, что при Рзаеве в азербайджанской армии царила полнейшая анархия, следствием которой стала потеря Кяльбаджарского района. Сняли Дадаша Рзаева после июньских событий 1993 г., когда в Гяндже подняли мятеж части под командованием Сурета Гусейнова.

Назначение следующего министра обороны Азербайджана достойно сюжета «Камеди Клаб». Им стал заместитель Рзаева по материальному обеспечению — Вахид Мусаев. Окончивший военную академию ещё в СССР, он слыл хорошим тыловиком, но какой из тыловика министр? Дай ему пару лет на раскачку и он, наверняка, разобрался бы в вопросе со временем и стал бы соответствовать этой должности, но… не судьба. Мусаев был снят через несколько дней. После него Министерство обороны возглавил полковник Сафар Абиев (и.о. министра в июне — августе 1993 г.).

Пока в Азербайджане увлечённо меняли министров обороны, армянские войска оккупировали Агдамский, Агдеринский, Физулинский, Джебраилский и Губадлинский районы. Последнее многие склонны считать следствием мятежа в Гяндже, но, тем не менее, в сентябре 1993 г. Абиева сменил генерал-майор Мамедрафи Мамедов. При нём был потерян Зангеланский район (31 октября 1993 г.). Вины нового министра в этом не было: к моменту его назначения район уже был со всех сторон окружён армянскими частями — и Мамедов остался на посту главы МО до февраля 1995 г. Именно при нём было достигнуто соглашение с Арменией о прекращении огня. Следствием этого стало то, что молодые азербайджанцы и армяне перестали убивать друг друга в братоубийственной войне, и многим это не понравилось, — Мамедова сняли с должности. 7 февраля 1995 г. руководителем МО снова стал полковник Сафар Абиев. Милли Меджлис, на котором обсуждалась его кандидатура, заседал бурно, но ничего, утвердили.

За девять лет после этого заседания азербайджанского парламента к званию Абиева «полковник» прибавилась приставка «генерал». Сегодня генерал-полковника Сафара Абиева по праву можно считать первым и пока единственным «долгожителем» на посту министра обороны Азербайджана. Именно при нём армия этой страны превратилась в серьёзную силу, вполне соответствующую своему функциональному предназначению. Находясь достаточно длительное время на столь высоком посту, Абиев умудрился наладить более чем тесное взаимодействие как с НАТО, так и со своими коллегами из МО РФ. Это не казус, а политика, но доходило и до казусов. Так, министр обороны России Анатолий Сердюков, в неформальной обстановке после совместного распития двух бутылок водки, признался другу Сафару в том, что Россия ведёт регулярные поставки оружия в Армению. После этого азербайджанский министр задал Сердюкову вопрос: «Ты исполняешь приказы своего президента?» «Я исполняю приказы двух президентов», — гордо ответил Сердюков, но не уточнил, что именно имел в виду. Пресловутый WikiLeaks не смог пройти мимо. Из опубликованных им секретных документов Госдепа США следует, что Сафар Абиев зачем-то рассказал эту историю бывшему послу США в Афганистане Энн Дарси. Надо полагать, сделал он это тоже в неформальной обстановке. Вывод из сказанного простой: если ты министр или генеральный прокурор — неформального общения надо бояться как огня.

20 апреля 1992 года. Республика Азербайджан. 12 километров юго-западнее Баку. Тренировочный лагерь азербайджанской армии

Днём ранее к переставшему беспокоить своих пленников комбригу Наилю снова приехал его друг Рагим. Разговор между давними приятелями вёлся на русском. Надо полагать, так им обоим было удобнее, поскольку вопрос обсуждался достаточно серьёзный, недопонимания и двойных толкований не допускающий. Русский язык показался обоим собеседникам более привычным для этих непростых целей, а, значит, и более приемлемым.

— Всё уже продумано и решено, — едва войдя в предупредительно распахнутую перед ним дверь кабинета, огорошил Наиля его друг-министр. — Тебя и твоих олухов перебрасываем под Зараслы.

— Всю бригаду? — уточнил предательски просевшим голосом комбриг и, без разрешения плюхнувшись на стул, словно продувший в прятки мальчишка шмыгнул носом.

— Всю! С тобой во главе! — безжалостно припечатал министр. Усевшись напротив комбрига, он, словно гипнотизируя, уставился на того тяжёлым немигающим взглядом. — Один батальон и несколько БТРов поставишь возле русского лагеря. Организуешь там дежурство и караул — всё как положено. Головой отвечаешь, чтобы не было бунта, и никто не сбежал! Второй батальон отправишь в Зараслы. Найдёшь там парочку пустых ангаров или несколько складов побольше…

— А если не найду?.. — задавленно пискнул комбриг.

— Тогда сделаешь так, чтобы любое подходящее помещение стало пустым!!! — раздражённо оскалился министр. — Школу там, или детский садик разгонишь! Учить тебя, да?.. У тебя целых три батальона вооружённых олухов! Кто такому убедительному ряису откажет?.. Кто?!.. Так вот… О чём это я?.. Тебе туда привезут автоматы, гранаты и патроны для русских десантников. С центральных складов привезут. Разместишь, а два склада отдашь Тофигу Огузу для его дел. А сам потом организуешь там охрану. Хоть один патрон пропадёт — лично расстреляю! Понятно?..

— Понятно… — с сожалением вздохнул комбриг.

— Да смотри мне, следи, чтобы твои идиоты на постах не курили! Тофиг вывезет туда из Шуши снаряды и миномётные мины: устроите пожар — полгорода к Аллаху отправите!

Наиль только плечами повёл. Совершенно нереальное требование. Его неугомонные подчинённые умудрялись курить даже в строю, но по части пожаров как-то обходилось — Аллах миловал. Хотя, надо признать, нередко покуривали вовсе не табак.

К сожалению комбрига, на этом министр постановку задач не закончил.

— Третий батальон… У тебя ведь три батальона?..

— Три…

— Так вот. Третий батальон, БТРы и танк поставишь на въезде в Шушу. На высотке. А внизу, на дороге, организуешь блокпост!

— У меня нет танка! — обиженно шмыгнул комбриг Наиль.

— В Шуше получишь! Там их два! Я распоряжусь, — один будет твой!

— Э-э-эээ… С экипажем, да?

— Не волнуйся. С экипажем. И с боекомплектом!

— Зачем с боекомплектом? — всполошился комбриг. — Воевать, да?.. — и, с неожиданной для себя самого обидой, пожаловался: — Люди воевать не будут. Не хотят.

— А ты расстреляй парочку болтунов, — посоветовал друг Рагим и, недовольно наморщив лоб, сокрушённо покачал головой. — Никакой дисциплины!

— Если расстреляю, мне их родственники мстить будут… — обеспокоился комбриг Наиль. — А остальные — разбегутся…

— Если разбегутся, мы тогда расстреляем тебя, и мстить будет некому, — утешил Наиля друг Рагим.

— Зачем расстреляем?.. — нервно облизнул губы комбриг. — Не хочу!

— Сам не хочу!.. — пожал плечами министр. Подавшись вперёд, он покровительственно похлопал окончательно сникшего Наиля по его по-бабьи пухлому плечу и с плохо скрываемым удовольствием пообещал. — Это будет государственный расстрел. За казённый счёт. Бух, и ты уже у Аллаха… Среди гурий… Мы с тебя даже за патроны удерживать не будем.

— Типа, пошутил?.. — окончательно оскорбился друг Наиль.

— Типа, да, — легко согласился министр.

Некоторое время он с брезгливым любопытством изучал выражение лица своего подчинённого, побледневшего, словно свежевыбеленная стенка, и покрывшегося крупными каплями пахучего пота.

— Задачу блокпосту поставишь лично. А потом — русским. Перед тем, как оружие выдашь. В ночь на седьмое мая они должны выбить армян из Шуши.

— Там нет армян… — осторожно напомнил министру комбриг Наиль.

— Значит будут!

— Откуда, да?..

— Не твоего ума дело!.. — повысил голос министр. — Так надо!

— Понятно, — согласился ничего не понявший комбриг Наиль.

— Шестого мая к блокпосту привезут полторы сотни ящиков «Агдама». Перед тем как выдавать оружие, выдашь каждому русскому по две бутылки.

— Зачем столько? — возмутился Наиль.

— Так надо! — заиграл желваками его собеседник. — Зачем пререкаешься? Ты хоть что-то можешь сделать без вопросов?

— Могу, — вздохнул комбриг, решив, что сразу же после отъезда друга Рагима напьётся вусмерть.

— Русским пообещаешь, что, как только выбьют армян из Шуши, могут брать в городе всё, что им понравится, а потом, на входе из города, когда сдадут оружие — каждый получит по полторы тысячи долларов и чистые проездные домой. С печатями, на настоящих бланках — у нас их много. Чтобы поверили, покажешь им бланки, — министр расстегнул портфель-дипломат и выложил на стол три увесистых пачки с пропечатанными блокнотами воинских требований.

— Зачем им столько? — возмутился Наиль.

— Бланков? — министр сделал вид, что не понял вопроса.

— Долларов!!! — оскалился его подчинённый.

— Долларов у меня нет, — безмятежно улыбнулся министр.

— А что я тогда потом по этому поводу скажу русским? — оторопел комбриг Наиль.

— Ничего не надо говорить. Ты их расстреляешь. А потом закопаешь.

— Всех?..

— Тех, что останутся в живых. Ты знаешь другой способ избавиться от наёмников, которым не заплатили за пролитую ими кровь?

— Но я… Э-э-эээ…

— Знаешь что, Наиль?.. Чтобы ты не передумал, я, пожалуй, подарю тебе своего охранника. Натика или Руслана. Или ещё кого. Из надёжных. На всё время операции, — сообщил министр. — А чтобы он не скучал, дам ему двадцать помощников. Если что-то пойдёт не так, кто-то должен за это ответить, — пояснил он. Некоторое время министр держал паузу, с удовлетворением изучая реакцию своего подчинённого на озвученную им информацию. Когда пауза закончилась, он участливо поинтересовался. — Как думаешь, двадцать человек хватит?

— Э-э-эээ… Х-х-ххх… — ответил ему комбриг Наиль.

Судя по всему, он был впечатлён.

Глава 25

Неотправленное письмо и лагерь

…Черкес готовил дерзостный набег,

Союзники сбирались потаённо,

И умный князь, лукавый Росламбек,

Склонялся перед русскими смиренно,

А между тем с отважною толпой

Станицы разорял во тьме ночной;

И, возвратясь в аул, на пир кровавый

Он пленников дрожащих приводил,

И уверял их в дружбе, и шутил,

И головы рубил им для забавы.

М.Ю. Лермонтов

Вечер 22 апреля 1992 года. Республика Азербайджан. 12 километров юго-западнее Баку. Тренировочный лагерь азербайджанской армии. Письмо…

«Лиса, ты моя Лиса…

Хорошо, что у меня есть вы: ты и наш Сашка. Любовь к вам делает мою жизнь осмысленной. Человеку важно, чтобы была любовь, и был смысл. А ещё, чтобы был интерес.

Зачем?.. Да Бог его знает. Без любви и смысла — человеку жить неинтересно. Помнишь, как в детстве? — хочется, чтобы каждый новый день сулил новые открытия, а душа вздрагивала и замирала в ожидании чуда… Чтобы она опять слышала, как вращаются небесные шестерёнки… Когда этого не слышишь, начинает казаться, что они вращаются без тебя.

Детство…

У детского восприятия — особый взгляд и особый привкус, и, похоже, оно опять ко мне вернулось. Или я это от нашего Сашки подхватил?.. Помнишь, как ты его впервые показала? В роддоме. Я тогда стоял на лестничной клетке и ждал. А ты вдруг выскочила — раскрасневшаяся и немного испуганная — со свёртком в руках, и тут же дала мне его… А я, поначалу оторопев и не поняв, взял, а потом осторожно взгляд скосил, а там, в свёртке — сын лежит и на меня своими глазёнками уставился. Серьёзный такой…

Смотрит и молчит. Понимающе так.

Меня аж пробрало. Не поверишь — даже голова закружилась.

От счастья, наверное.

Смотрел тогда на него и улыбался, а чему — и сам не знал. И тепло откуда-то прямо к сердцу поднималось. О чём только тогда не передумал, но главное — уронить боялся. Ведь совсем кроха. И хрупкий, словно подснежник. Наш веснёныш…

Это глупцы говорят, что у младенцев бессмысленный взгляд. На самом деле эти крохи — полностью разумные существа, и, наверняка, знают что-то очень важное, о чём старшие уже и не помнят, — забыли, пока торопились стать большими и значительными. Нам бы всем вспомнить это, вернуть себе то знание: глядишь, и мир стал бы добрее и терпимее…

А потом — помнишь? — взглянул в твои глаза и окончательно опьянел. Так и подмывало сделать что-нибудь дурашливое, детское. Подпрыгнуть от восторга, пройтись колесом по больничному коридору, заорать, да так, чтобы проснувшееся эхо захотело перекричать мою радость, но так и не перекричало бы…»

Справка о том, на что обижаются министры и президенты

История, словно ослепший на старой мельнице конь, ходит по кругу.

Бывший первый секретарь компартии Азербайджанской ССР Гейдар Алиев стал президентом отделившегося от СССР Азербайджана в июне 1993 года. Процесс формирования своей команды был запущен им незамедлительно — многие действовавшие первые лица в мгновение ока стали бывшими, а ряд бывших первых лиц — вернулись во власть. В мутном политическом море реванш — отнюдь не академическое понятие, а, скорее, избитый сюжет из разряда вызывающих оскомину. Реваншисты — жестоки, лживы, мстительны и коварны. Их лозунг неизменен от века: победа любой ценой и физическое уничтожение врагов после возвращения себе власти. Чиновник, обидевшийся по случаю потери власти, — страшный зверь!

Бывшего министра обороны Рагима Газиева избрали в Милли Меджлис (парламент) Азербайджана и предложили ему должность министра оборонной промышленности. Идиотизм ситуации состоял в том, что оборонной промышленности в Азербайджане на тот момент и близко не было, она появилась лишь через 12 лет, в 2005 году. Газиев обиделся и публично обозвал президента лжецом. Президент обиделся в ответ и посадил Газиева в тюрьму, откуда тот благополучно сбежал в… Москву, которой перед этим столько напакостил. В 1996 году, в своём интервью, Газиев заявил, что у него была договоренность с Гейдаром Алиевым, по которой тот обещал назначить его заместителем премьер-министра, но был коварно обманут лжецом-президентом, раздавшим наиболее значимые должности уроженцам Нахичевани.

Последняя декада апреля 1992 года. Республика Азербайджан. Палаточный лагерь в окрестностях посёлка Зараслы, семь километров от города-крепости Шуши

День выдался тёплым.

Подтаявший в конце февраля снег окончательно сошёл ещё в первых числах марта, и теперь соскучившаяся по теплу напитанная влагой земля с удовольствием нежилась в набиравших силу солнечных лучах, густо выстреливая в небо молодой зеленью — яркой, свежей, изумрудно-зелёной. Казалось, что сама природа, памятуя Создателя, стремилась принарядиться к светлому празднику Христовой Пасхи, до которого оставалось чуть меньше недели. Редкие облачка, прозрачные и невесомые, словно тополиный пух, неспешно проплывали в ясной лазури.

Красота!..

Вот и скажите, судари, ну как тут, при столь благоприятствующей делам погоде, не заняться чем-нибудь предельно важным и, безусловно, полезным, — каким-нибудь давно откладываемым серьёзным делом? Серьёзные дела вершатся тогда, когда и ситуация благоприятствует, и нюансы предстоящего действа тщательно взвешены и скрупулёзно просчитаны. Именно при таком основательном подходе обворовывают соседа по дачному участку и развязывают войны. Не сиюминутные бестолковые конфликты, замешанные на иррациональных фобиях и отшибающих мозги эмоциях. Серьёзные войны начинают серьёзные люди и делают это на холодную голову и всерьёз, твёрдо рассчитывая на победу. И в самом деле, если шансы разбить противника малы или отсутствуют, а последствия нападения непредсказуемы, — зачем воевать? Зато, когда ситуация во всём благоприятствует потенциальному агрессору, — война становится неизбежной.

Бац!.. И одетые в отутюженную форму захватчики проходят победным маршем по улицам ваших городов. Это для вас оно оккупация, а для них — победа!

Хлоп!.. И грузовик с неприметным пыльным тентом отъезжает от принадлежащей соседу дачи. И ничего: ни вашей траченной молью независимости, ни мебели в соседском домике, ни дозревшего урожая на нещадно перекопанном участке, примыкающем к сиротливо скалящемся раскуроченными замками домику.

Ошалевший сосед сокрушённо описывает масштаб постигшего его бедствия, а вы с плохо скрываемым удовольствием рассматриваете его обрыдшую физиономию и сочувственно вздыхаете: не я это. И ума не приложу — кто… Относительно рогов — тут, как говорится, грешен. За каждую веточку виноват. Зато в другом — чист аки ангел. Ибо заповедано: «…возжелав жену, не пожелай ни осла его, ни тягловой скотины…». Грехи — они, словно тщательно лелеемое хобби, требуют от грешника постоянства, а посему даже в помыслах такого безобразия не было!

С того края не мы вашу ромашку ощипали! Другие удальцы нашлись.

Надо полагать, соблазн велик оказался.

Соблазн в политике стыдливо называют национальными интересами. У соседних государств такие интересы, как правило, диаметрально противоположны. Тщательно взвесив и просчитав свои шансы, Азербайджан готовился разбить Армению.

Надеяться на собственную армию, разбегавшуюся по кустам при первых же выстрелах противника, было глупо и недальновидно. Даже далёкому от военных премудростей руководству Азербайджана было ясно, что дезертиры сражений и войн не выигрывают. А вот штрафники и наёмники — случается… Дело оставалось за малым — за этими самыми штрафниками да наёмниками. Сначала нашли наёмников, а потом и на удивление удачное решение: если за их спиной поставить заградотряд, вооружённый крупнокалиберными пулемётами, то они тут же превратятся в штрафников. Удивительно изящный в своей коварной беспринципности финт! Восхищены?.. Рано восторгаетесь — это ещё и экономичное решение: штрафникам, как известно, не платят. И не надо плеваться и морщить нос: удачное решение в политике — это когда дёшево и сердито, или дорого, но за чужой счёт. Или когда и деньги украли, и дело сделали. Но, это уже высший пилотаж. Хотя, чего лукавить: для таких полётов на политическом небосклоне нелётной погоды не бывает.

В конце апреля в окрестностях Зараслы, словно по мановению волшебной палочки, возник палаточный городок. Разместились в нём не строители и не туристы — военные. Призванные из запаса российские десантники. Демоны войны во плоти: заматеревшие, никого и ничего не боящиеся.

Элита, одним словом.

Две сотни стандартных армейских палаток заняли несколько гектаров заброшенного пустыря, теперь заботливо огороженного колючей проволокой. Два ряда колючки и четыре вышки с пулемётными гнёздами на них — российским демонам войны объяснили радением принимающей стороны об их безопасности.

Вдруг, какой азербайджанец ненароком десантника обидит?

Представили?!.. То-то же!!! Десантника каждый обидеть может…

За пределы лагеря никого не выпускали. Надо полагать, по уже озвученным соображениям пресловутой «безопасности». Обустраивались десантники самостоятельно. Первую их партию, около сотни человек, привезли неделю назад, и оставили у груды сваленного прямо на грунт интендантского имущества: слежавшегося, тронутого плесенью палаточного брезента; мотков верёвки; крашенных в хаки почти невесомых деревянных и увесистых металлических кольев. Рядом приютились разномастные, кое-как сложенные штабели ящиков со свиной тушёнкой и килькой в томате, мешки с крупами и картошкой и многочисленные картонные коробки с макаронами. Гастрономическую часть экспозиции завершали пять ящиков дешёвого «Агдама». По бутылке на брата — гуляй, крылатая пехота, и ни в чём себе не отказывай! Чуть в стороне от разношёрстного продуктового террикона замерли два десятка новеньких, смонтированных на базе одноосных прицепов, полевых армейских кухонь. Судя по всему, на хранении они стояли сравнительно недолго, а потому нещадно пачкались ещё не успевшей закаменеть консервационной смазкой.

На установку палаток и налаживание нехитрого полевого быта десантники убили пять дней. Потом дело дошло до кухонь. Использованные для их консервации тавот и солидол — на фоне дефицита воды и моющих средств — поддались усилиям россиян не сразу. Как только кухни отмыли от малоаппетитной смазки, в лагерь стали прибывать российские резервисты.

Знаем, найдутся те, кто язвительно спросит: зачем было кормить обречённых десантников? — А зачем откармливают предназначенного на убой хряка?.. Сегодня его чешут за ушком, а завтра — удар под лопатку и на холодец! Есть особый кайф в том, чтобы запивать пивом пахнущее чесноком и лаврушкой сало вчерашнего любимца.

Цинично? Может быть. Но много ли навоюет голодный наёмник?

Гладиаторов в древнем Риме кормили от пуза.

Вторые сутки в окрестности Зараслы идут армейские колонны — бортовые Уралы с закрытыми глухими тентами кузовами, под завязку заполненными резервистами. Десантников доставляли прямо с Бакинского вокзала, спешно перегрузив из каждодневно прибывавших из России плацкартных составов в подгоняемый прямо к вагонам автотранспорт. В пути до Баку их не кормили — каждый перебивался тем, что прихватил из дома или приобрёл в дороге. Не кормили десантников и по прибытии в столицу Азербайджана, — неудивительно, что выглядели они злыми и раздражёнными.

Воздух ощутимо вибрировал от растущего в нём напряжения.

Последние партии резервистов перебросили в Азербайджан военно-транспортными бортами. Два рейса двухпалубных турбореактивных ИЛ-76 поставили точку в тревожной логистике происходящего действа, доставив более четырёх сотен полностью экипированных, но пока безоружных десантников. Перенесённые из едва проснувшейся российской весны, с её многочисленными лужами и непролазными грязевыми разливами, они шалели от по-летнему неистового солнца и удушливой полуденной жары. Ни брезентовые тенты восьмиместных палаток, ни отдававшая алюминиевым привкусом привозная вода, ни чахлая растительность карабахских предгорий непривычных к жаркому климату россиян не спасали.

Ночами бездельничающим десантникам не спалось. Слухи о причинах их переброски в не так давно отделившийся Азербайджан ходили самые невероятные.

— Помните, как в Афгане началось? — затягиваясь дешёвой сигареткой, щурился от едкого табачного дыма очередной прорицатель. — Американцы уже в воздухе были. Не метнись мы туда «бырочкой» — они бы там делов наворотили! Факт!

— Щаз!!! Сравнил дупу с пальцем! Каких делов? Кому вообще упал этот Афган? — с жаром возражали ему обделённые вниманием оппоненты. — Здесь хоть нефть, а там, в этих долбанных горах, — мы какого хрена забыли? Столько пацанов положили…

— Там наркоту всю жизнь выращивают! — не сдавался прорицатель. — Какой другой продукт афганской экономики ты ещё на прилавках видел? А?.. Киш-миш? А какая ему цена в базарный день?.. Другое дело, наркотики… Америкосы их враз на поток наладили бы! Под видом «борьбы с мировым терроризмом» и «наркотрафиком». А сами тихой сапой этот самый терроризм за счет этой самой наркоты и финансировали бы. Типа, «самоокупаемость».

— А доставка? А обработка-очистка? А распространители?.. Такие дела просто так не делаются. Дурь сначала до кондиции довести надо, а потом до клиента. И только потом ему впарить! Ты в Афгане был?.. Видел у моджахедов авиакомпании или хотя бы химическую промышленность?! Не видел?.. Вот и не парь!!!

— Это кто кого парит?.. Я?!.. Да под такое бабло америкосы эту дурь сами военными бортами возить будут! И переработку наладят! Где-нибудь в Албании. Или у нас — в той же Чечне!!! Там чёрт знает что сейчас творится! Думаешь, нефтеперегонные лаборатории трудно под очистку дури приспособить? А обнищавшие инженеры-нефтяники под приличное лавэ на это не подпишутся?.. Щаз!!!

Митька в пустопорожних спорах не участвовал. Он не имел отличное от товарищей мнение, но полагал глупостью строить версии при столь скудных исходных данных. Ему не давали покоя предчувствия.

Десантники — не кисейные барышни, хлопающиеся в обморок при виде тёмного силуэта или при малейшей задержке месячных. Не то воспитание. Но есть люди, которые умеют чувствовать приближающиеся события. Чувствовать беду. Как кошки или собаки. Так оно у них устроено — если всполошившаяся интуиция начнёт зудеть да нашёптывать, то всю душу вынет, но ни уснуть толком, ни с товарищами позубоскалить не даст. Тревога у неё, видите ли.

Та ещё язва, ити её.

Митькиной интуиции не понравилась колючка вокруг лагеря. А уж пулемётные вышки со снаряжёнными к бою пулемётами и скалящимися на этих вышках азербайджанцами, чего греха таить, вызвали у неё натуральную паранойю. Бог бы с ней, с интуицией. Куда больше видавшего виды Митьку насторожило необъяснимое отсутствие офицеров в растущем как на дрожжах лагере, число обитателей которого уже перевалило тысячную отметку. Такого ни в одной армии просто быть не может! «Где офицеры?!!» — вопила логика.

Не понравилось Митьке и то, куда смотрели стволы пулемётов.

Он не любил, когда в его сторону направляли оружие.

Категорически.

Справка о том, как долго помнят обиды министры и президенты

В 1993 году бывший министр обороны Азербайджана Рагим Газиев бежал их тюрьмы. Сразу же после его побега, все его родственники были уволены с работы, а 6 августа дом его 78-летней матери, Либады Газиевой, был обыскан. Были арестованы сын Рагима Газиева, Рахман, и его дочь, Севидж, с годовалым ребёнком. Через сутки задержанных отпустили, но на следующий день Рахмана снова арестовали. Кроме того, не найдя дома брата Рагима Газиева, Рахаба, находившегося в то время у родственников в Шеки, полиция арестовала жену последнего, Гюляр, с 5-летним ребёнком и продержала их под стражей трое суток до самого его возвращения. Рахаба и его жену били, требуя назвать местонахождение Рагима Газиева. Вернувшегося из Шеки брата министра обороны обвинили в хранении гранаты, «случайно» обнаруженной при обыске в его квартире, и в организации побега брата из тюрьмы. Последнее было более чем логично: раз есть факт побега, непременно должны быть и виновные в его организации. И, чем их будет больше, тем лучше. Количество разоблачённых злоумышленников запросто снимает с повестки дня вопрос о тривиальном недосмотре призванных бдить начальников и разгильдяйстве их недобдевших подчинённых. 10 августа были произведены обыски в домах других родственников Рагима Газиева в его родном Шеки. Несмотря на их безрезультатность, 12 августа двоюродные братья беглеца — Мамед и Фарда Газиевы — тоже были арестованы.

Затем прошла череда арестов граждан Азербайджана на территории России. Под маркой борьбы с этнической преступностью на территории России, хватали всех, кто теоретически мог составить хоть малейшую угрозу действующей на тот момент в Азербайджане власти. Аресты производились совместно представителями правоохранительных органов Азербайджана и России. Все арестованные были экстрадированы в Азербайджан. Со временем сотрудничавшие силовики обоих государств вошли во вкус: дошло дело и до высокопоставленных оппозиционеров — 12 апреля 1996 года в Москве был задержан экс-президент Азербайджана Аяз Муталибов, а через два дня, 14 апреля 1996 года, — бывший министр обороны этой страны, Рагим Газиев. 16 апреля решением Генеральной прокуратуры РФ Рагим Газиев был передан конвою МВД Азербайджанской Республики.

Вечер 22 апреля 1992 года. Республика Азербайджан. 12 километров юго-западнее Баку. Тренировочный лагерь азербайджанской армии. Продолжение письма…

«Стоит подумать о вас, и всё внутри поёт: „Как же я их люблю!“».

Только в плену понял, какой я счастливый…

В голову лезут разные мелочи, ещё полгода назад казавшиеся второстепенными и несерьёзными… Теперь только диву даюсь — столько в них тепла и смысла!.. И как я этого раньше не видел?.. Помнишь, когда делал тебе предложение, сказал, — «Забирай меня»? — а ты тут же ответила: — «Беру». Я не шутил: свою свободу я отдал вам с Сашкой.

Понимаешь, абсолютной свободы от всего и всех не бывает. Как не бывает любви только для себя. Любовь и свобода — продукты без самостоятельного смысла: капризные и скоропортящиеся. Они только тогда имеют смысл, когда нужны кому-то ещё. Не тебе. Кому-то другому. Когда, завоевав их, отдаёшь тем, кого любишь. Без остатка.

Сами по себе они никому не нужны.

Одиночество никогда не бывает счастливым. А потому свобода, она всегда «для чего-то» или «от кого-то». Другой свободы в человеческой истории не случалось. А, значит, отдавать надо всё, ибо дать половину — это всё равно, что не дать ничего. Отдавать — значит реализовывать себя и свою свободу. Ты тогда сказала «беру», и я захлебнулся от счастья. Мы стали одним счастливым целым. Я сначала почувствовал это интуитивно, а сейчас — осмыслил и понял… У меня изменилось восприятие жизни. Появились ориентиры, возник стержень — я стал по-настоящему взрослым. Но чтобы принять такие изменения, надо сначала к ним привыкнуть.

Без осмысленной, устоявшейся привычки и родившихся из сомнений взглядов — не бывает правильного восприятия реальности. А, значит, и самой реальности не бывает. Её не может быть за пределами понятий «нужен» и «полезен». Дело в том, что жизнь имеет смысл только тогда, когда у неё есть достойная мотивация. Наше настоящее — это, прежде всего, мотивация. Всё остальное — примитивный эгоизм и самообман. Любить только себя — глупо, а быть нужным своим любимым — и есть счастье. Настоящее и большое. Большего не бывает. В примитивном существовании «назло врагам» смысла мало. Даже в мести — лишь один мёртвый пепел и ни крупинки счастья.

Свершившаяся месть убивает душу, но отомстившему кажется, что она успокоилась…

На самом деле она умерла.

Справка о том, на что на самом деле обижаются министры

Рагим Газиев, обвинённый в присвоении государственного имущества в размере полумиллиона долларов и 25 миллионов российских рублей, приговору военного суда не удивился. Удивился он озвученным судом цифрам. Он даже обиделся. А, обидевшись, ни много ни мало обвинил государственный аппарат Азербайджана в некомпетентности, а его следствие — в неумении считать. По словам Газиева, инкриминируемая ему сумма хищений должна была составлять не менее 1 млн. 730 тыс. долларов.

Рагим Газиев крал, но не стеснялся этого.

Он этим гордился!

Утро 22 апреля 1992 года. Республика Азербайджан. Палаточный лагерь в окрестностях Зараслы

Ранним утром лагерь разбудил пронзительный звук горна, заливисто трубившего побудку. «Вставай, вставай, к оружью успевай!!!.. Вставай, вставай… К оружью… успевай…»

Проснувшиеся десантники не торопясь выглянули наружу, оценить обстановку, и обнаружили посередине каре, образованного ровными линиями лагерных палаток, пятерых худощавых офицеров, обутых в новенькие берцы и одетых в незнакомую камуфлированную форму без знаков различия. Рядом с офицерами нервно переминался довольно молодой священник в несколько помятой рясе. Офицеры стояли неподвижно. То, что все они, кроме священника, профессиональные вояки, и при этом не относятся к рядовому составу, было ясно с первого взгляда. По осанке и манере держать голову, по взглядам…

В любой армии офицеров видно за версту.

Не удивляйтесь. У каждой проницательности непременно имеется простое и прозаическое объяснение: если незнакомый вам мужчина за достаточно долгое время, разговаривая и перемещаясь, не сделал ни одного движения головой и плечами, при котором бы с его головы слетела воображаемая фуражка, — можете быть уверены — перед вами офицер!

— Эй, там!.. Строиться давай, да! — лениво скомандовал начальственного вида тучный азербайджанец, предусмотрительно оставшийся за колючей проволокой.

Вот он на офицера не походил. Нисколечко.

— На хер пошёл, да?.. — прокомментировал эту команду один из десантников, довольно точно скопировав местные интонации и характерную манеру разговора. Похоже, когда-то служил в этих краях.

Знатоки говорят, что лучшая линия поведения на фоне неизбежного изнасилования — расслабиться и получить максимум удовольствия от процесса. Не бог весь какая тактика, но пока выбор у российских резервистов был один — плыть по течению, ожидая дальнейших событий. А уже там, в процессе, принимать решения, пытаясь вписаться в ситуацию с наименьшим для себя уроном.

События, судя по всему, приближались.

Спустя несколько минут, десантники, подгоняемые невразумительными окриками весело скалящихся охранников, выстроились вдоль одной из сторон импровизированного плаца, и один из сержантов, вовсе не из желания потрафить хозяевам положения, а, скорее, по впитавшейся в кровь армейской привычке к порядку, скомандовал:

— Равняйсь!.. Смирно!.. — и замер, в нерешительности, явно не понимая, кому производить доклад. Да и нужно ли в такой ситуации это делать?.. Весь его вид — и фигура, и выражение лица — выражал нешуточные сомнения.

Затянувшуюся неловкую паузу прервал один из непонятных офицеров: шагнул вперёд и, коротко кашлянув, поздоровался. Строй ответил гробовым молчанием. Не дождавшись ответа, офицер невозмутимо представился и так же невозмутимо представил своих спутников.

— Литовец, падла! — демонстративно громко прокомментировал услышанное Митька и, в сердцах сплюнув под ноги, с независимым видом сунул руки в карманы мешком сидевшей на нём «афганки».

Офицер сделал вид, что не заметил оскорбления. Только желваки заиграли на закаменевшем скуластом лице.

— Я прошу… — громко начал он, но, словно ощутив растворённое в воздухе нарастающее отторжение, осёкся. С четверть минуты он, сжав губы и сузив глаза, наблюдал за всё больше и больше теряющим равнение строем. Потом, что-то для себя решив, хищно подобрался и мягко, словно в нём не было костей, перетёк к первой шеренге. Теперь это был другой человек. Даже не человек — опасный хищник. — Ты!.. — воткнув в Митьку острый, словно десантный стропорез взгляд, приглушённо прорычал он и растянул губы в жуткой щербатой гримасе, больше напоминавшей волчий оскал. Вменяемые люди так не улыбаются. — Ты, сержант, наверное, поговорить хочешь? Один на один? Прямо тут, перед строем? Покажешь всем, чего стоишь. А заодно и старлею, полгода просидевшему в плену в вонючей яме! Или всё-таки, для разнообразия, включишь мозги, и поговорим без мордобоя? О погоде, о птичках и о дерьме, в которое мы все вляпались?.. Ну?!!.. Будем говорить как люди? Или пустые понты качать?

— Не кипешкуй, мужик! Десантуру на слабо не берут! — ответно оскалился Митька. — Мы с тобой пока на разных гектарах, — так что рано дерьмом меришься! Обзовись, как положено, чтобы и я впечатлился, и братва поверила, что ты — это одно, а то, что я слышал про тех, кто носит такие фамилии — другое!

— Отойдём?.. — улыбнулся Сашка.

Он снова был спокойным и улыбчивым старлеем.

Смотришь на такого, и веришь — настоящий спецназовец и мухи не обидит!

Они его стороной облетают.

Справка о тех, кто утирает нос и меняет памперсы обиженным министрам и президентам

После выдачи Рагима Газиева Азербайджану, его семья пригласила для защиты опального родственника дорогого московского адвоката Михаила Степанова. Кем-то пришпоренная Государственная Дума РФ встрепенулась и приняла заявление по поводу экстрадиции Р. Газиева, осуждающее действия Прокуратуры и МВД России и практику выдачи другим государствам лиц, преследуемых за политические убеждения. Затем она обратилась к Милли Меджлису Азербайджана с призывом обеспечить Рагиму Газиеву приемлемые условия содержания. Как вариант, депутаты российской Думы предложили азербайджанским коллегам объявить амнистию политическим противникам действующей власти. И заработать себе тем самым нешуточную головную боль. К слову добавим, что новые власти Азербайджана относились к России куда с большей симпатией, чем прежние. Российских депутатов, или тех, кто ими дирижировал, это явно не устраивало.

Депутаты фракции «Объединение 90/Зеленые» в Бундестаге тоже обратились к властям Азербайджана с выражением обеспокоенности за судьбу Р. Газиева. Затем к ним подключилась настойчивая, словно навозная муха, ПАСЕ. В конце концов, азербайджанским властям надоело препираться, и Газиева амнистировали. Это даже забавно. Ни Российская Государственная Дума, ни далёкий Бундестаг, ни ещё более далёкий и непонятный русскому уму ПАСЕ — НИ РАЗУ не принимали заявлений по поводу нахождения в азербайджанском плену российских офицеров, похищенных силовиками этой страны. Более того — НИКОГДА не выражали протеста по факту направления в Азербайджан российских солдат, для их участия в боевых действиях против Армении.

Бог бы с ними, с никак не зависящими от нас ПАСЕ и Бундестагом, но зачем мы избираем в Думу депутатов, столь искренне и неустанно радеющих о заклятых врагах собственной страны, но в упор не замечающих далеко не единичные факты похищения собственных граждан и непрекращающуюся торговлю ими?

Зачем мы их выбираем?..

Глава 26

Анна Павловна

В ушах звенело, и уже давно.

Лиса, словно привидение, бродила из комнаты в комнату и никак не могла сообразить, где звенит — у неё в голове, или это надрывается коварно спрятавшийся телефонный аппарат? Вскоре телефон все же нашелся. Как ни странно, он стоял на своём обычном месте — в коридоре на полочке. Лиса искренне удивилась этому факту и подняла трубку. На том конце, не представившись, заговорили часто и настойчиво. Волнующийся женский голос что-то у неё спрашивал и о чем-то просил. Как Лиса ни вслушивалась, но из сказанного так ничего и не поняла. Стараясь быть воспитанной и вежливой, она на всякий случай посочувствовала этому голосу, сказала ему что-то успокаивающее и осторожно опустила трубку на рычаги.

Телефон почему-то подпрыгнул и упал на пол…

Голова кружилась совершенно бессовестным образом, и очень сложно было удержать взгляд на чем-нибудь одном. Спустя какое-то время Лиса поняла, что кто-то давно и настойчиво стучится. Но дверей было так много, что поначалу трудно было понять: в которую из них стучат. Лиса открыла одну из них, затем другую, но за ними никого не было.

Стук между тем не прекращался.

«Откуда так много дверей?» — подумала Лиса и внезапно поняла, что уже дважды заглядывала в пустовавшую после отъезда мужа комнату. Она пожала плечами, покрутила пальцем у своего виска и, наконец-то, открыла запор входной двери.

За дверью стояла соседка из ближнего подъезда — бывшая учительница биологии — Анна Павловна. Добрая пожилая женщина, близкая подруга более полутора лет назад уехавшей вместе с отцом мамы.

Некоторое время Анна Павловна рассматривала пребывавшую в прострации Лису, но затем вздохнула и без приглашения прошла в прихожую мимо с заметным опозданием посторонившейся хозяйки. Оказавшись в квартире, Анна Павловна сама закрыла входную дверь на щеколду и лишь затем обняла Лису:

— Ну, здравствуй, моя хорошая. Как ты?

— Здравствуйте, тёть Ань. Всё хорошо… — вяло ответила Лиса.

— Ой ли? — усомнилась Анна Павловна и коснулась тыльной стороной ладони лба своей молодой соседки. — Да ты вся горишь, деточка моя! Не то слово горишь… Сгораешь! Ну-ка, идём, я тебя уложу, да дам что-нибудь такое, чтобы пропотела. То-то твоя мать звонит и плачет — говорит, что ты ей что-то странное по телефону ответила. Вот я и прибежала, — Анна Павловна подняла всё ещё лежавший на полу телефон, поставила его на место, подняла трубку и, услыхав гудок, покачала головой: — Я тебе потом несколько раз звонила, но было постоянно занято. Так сразу и поняла: что-то с телефоном…

— Тёть Анечка, так это мама звонила?.. — у Лисы защемило сердце. Переминаясь с ноги на ногу, она в нетерпении смотрела на соседку, не понимая — как можно о столь важном рассказывать так обыденно. — Что она сказала, тёть Ань?

— Да всё хорошо у них. Дом собираются перестраивать. Пенсию отцу оформляют. Сейчас она сама тебе перезвонит и всё расскажет, — Анна Павловна еще раз сняла трубку и, снова послушав гудок станции, повесила её обратно. — Работает. А почту почему не забираешь?

— А что, есть почта?!! — изумилась Лиса.

— Да у тебя там — полный ящик. Я специально посмотрела в щелочки. Вроде бы письма…

Тетя Аня хотела еще что-то сказать, да так и осталась стоять с полураскрытым ртом. Она даже не поняла, что это вдруг пронеслось мимо неё и умчалось туда, вниз, к пока ещё никем не «приватизированным» почтовым ящикам.

Пока Лиса бегала за почтой, Анна Павловна прошла в комнату, остановилась возле разложенного дивана и недоуменно уставилась на уютно прикорнувшего возле спящего Сашки щенка. Вернувшаяся с ворохом писем в руках Лиса, застала Анну Павловну разглядывающей её найденыша и сразу же всполошилась: она вспомнила недавнюю реакцию на него со стороны ворчливой тёти Марии. Лисе почему-то показалось, что в этот раз её всё же отговорят от столь хлопотного дела, как забота о маленьком собачёныше.

— Не ругайтесь, тёть Анечка! Только не ругайтесь! Это он мне счастье принёс! Посмотрите сколько писем! — и счастливая Лиса развернула веером целую стопку оклеенных пёстрыми марками конвертов. — Вот! От мамы с папой! И от брата! И от Саши есть… наверное. Столько писем — не может быть, чтобы не было!

Глаза пожилой женщины наполнились слезами, она крепко прижала к себе Лису, и они вдруг разревелись. Женщины, бывает, не поддаются слезам в самом жутком горе, но, когда оно отступает — плачут с каким-то особенным, непонятным мужскому полу упоением.

Уже почти два года Лиса жила без родительской помощи. После отъезда отца и матери и пропажи мужа, она научилась выживать заботиться о маленьком Сашке, довольствуясь совсем скудными средствами. Она завязала новые знакомства и сблизилась со многими простыми, но на удивление отзывчивыми людьми. С Анной Павловной их взаимная симпатия очень скоро переросла в искреннюю крепкую дружбу. Вечерами они вместе рукодельничали: вязали теплые носки, шили мягкие игрушки, а потом тётя Аня, по мере возможности, сбывала всё это по соседям или на местном базарчике. Работы в городе не было совсем, а так им хоть изредка удавалось зарабатывать какие-то скромные деньги. Маленького Сашку, буквально с головы и до ног они обшили сами. Последним их творением была курточка с капюшоном и аппликацией на боку, перешитая из старого маминого плаща. Курточка получилась довольно стильной, и Лиса ею гордилась особенно.

Впечатлительная, но и более отходчивая Лиса опомнилась первой:

— Тётя Анечка? А вы-то что плачете? Я-то ладно. А вы?.. А знаете, я, как поплачу, так потом на душе так легко становится…

Анна Павловна промокнула рукавом глаза, погладила её по голове и улыбнулась:

— Глупышка ты… совсем ещё молоденькая глупышка…

Но непоседливая Лиса уже уселась на краешек постели и, торопясь и путаясь, принялась рассматривать штампы на письмах и пытаясь рассортировать их по датам и определить, какое из посланий ей вскрыть первым.

— Что, и температура сразу прошла? — иронично поинтересовалась у неё Анна Павловна.

Лиса лишь на секунду оторвалась от приятного занятия и весёло сощурила глаза:

— Тёть Ань не смейтесь. Знаете, я ещё никогда не была такой счастливой и, наверное, уже не буду.

— Ой, не говори так, моя девочка, не говори. Так недолго и куда большую беду накликать… — тихо прошептала женщина. Анна Павловна подошла к дивану, ещё раз прижала молодую соседку к себе и поцеловала в макушку. — Ладно, пойду Сашке кашку сварю, — она прошла на кухню, открыла холодильник, постояла возле него немного и, хмыкнув, захлопнула дверцу. — Я сейчас приду, дверь не закрывай.

Анна Павловна, как и многие другие соседи, частенько помогала своей молодой подружке продуктами, каждый раз стараясь делать это так, чтобы не задеть её самолюбия. Уж очень болезненно реагировала та на любое свидетельство собственной несостоятельности.

Но сейчас Лисе было явно не до того, что там задумала её собеседница. Позабыв обо всем на свете, она лихорадочно читала исписанные разными почерками листочки, то поминутно возвращаясь к уже прочитанному, то забегая вперед, и ничего вокруг себя не видела, не слышала, не замечала…

Лиса жила сейчас в другом, куда более светлом мире — в мире свалившегося на неё запечатанного в простые почтовые конверты счастья.

Счастье было неполным. Наверное, потому, что писем от её Саши в полученном ворохе не было.

Ни одного.

Глава 27

Молоко

Щенок выбрался из-под одеяла и, неосторожно свесившись с кровати, тщетно пытаясь заползти назад, испуганно таращился на такой далекий для него пол.

Голодненький…

… — Сегодня машина с молоком в детский садик приезжала. Наши договорились с шофёром продавать им понемногу. Вот, я тоже бидончик взяла…

Лиса отвлеклась от письма и, явно не понимая, о чем идёт речь, уставилась на вернувшуюся с крупой и молоком Анну Павловну.

— И не смотри на меня так. Он его всё равно налево продаст и водой дольет… Сколько уже можно ночами по очередям стоять? Всем стыдно детишек обирать, не тебе одной! Но что тут поделаешь? Да и молоко это что ли? Так, голубенькая водичка… Ну, что там твой пишет? — тётя Аня, как бывалый стратег, перевела разговор на интересующую её тему и еле успела подхватить вдруг вскочившую и не удержавшуюся на ногах Лису. — Ничего-ничего, ты просто набегалась сегодня, перенервничала, — явно перепугавшаяся соседка усадила девушку обратно на диван. — Ничего, ничего, — продолжала шептать Анна Павловна и было совершенно непонятно, кого же из них двоих она сейчас успокаивает больше.

Лиса же, придерживая грудь и закусив губу, лишь жалобно постанывала. Утренняя боль вернулась с удесятерённой силой.

Анна Павловна сразу всё поняла, но, расстегнув верхние пуговички её халата, всё же невольно всплеснула руками. Кожа на груди у Лисы напряглась и натянулась так сильно, что отсвечивала пунцово-фиолетовым глянцем. Анна Павловна осторожно её сжала, но Лиса, не сдержавшись, громко вскрикнула и отпрянула от неё.

— Девочка моя, ты пойми, тебе обязательно надо сцедиться… Ну, давай, попробуем? — и Анна Павловна, изо всех сил стараясь не сделать больно, предприняла ещё несколько безрезультатных попыток.

Лиса уже не вздрагивала от сопровождавших усилия соседки болевых приступов. Она лишь горько плакала, отчаянно надеясь, что всё как-то само по себе разрешится благополучно и её мучения вот-вот закончатся…

Через полчаса Анна Павловна утерла потный лоб, шагнула назад и устало прислонилась к стене:

— Нет, не могу больше. Без врача не обойтись… Хотя, может ещё попробовать камфарный компресс? Посиди так, я сейчас…

— Тётя Аня, не уходите! — Лиса в панике попыталась ухватиться за её рукав, но ослабевшие пальцы сразу же разжались. — Не оставляйте меня, пожалуйста…

Анна Павловна, и сама утирая невольно проступившие слёзы, крепко обняла Лису и, покрывая её заплаканное лицо частыми поцелуями, зачастила успокаивающим шепотом:

— Ну куда же я от тебя уйду… Я всегда с тобой буду. Сейчас только за спиртом сбегаю быстренько… Знаешь, женщинам в таких ситуациях обычно мужья помогают. Но за неимением…

Лиса отстранилась, опустила голову, вздохнула, но ничего не ответила.

— Я сейчас… — поняв, что, не подумав, нечаянно напомнила о больном, соседка смущенно засуетилась и, неловко хлопнув входной дверью, убежала.

Вздохнув, Лиса поднялась, немного помедлив, всё же собралась с духом и прошла в ванную комнату. Там она умылась холодной водой (в большинстве домов Баку со времен революционного самоопределения горячей воды нет) и, взглянув на себя в зеркало, отчетливо, по слогам произнесла: «Есть у меня муж! Есть!»

Из комнаты раздался писк. Это щенок выбрался из-под одеяла и, неосторожно свесившись с кровати, тщетно пытаясь заползти назад, испуганно таращась на такой далекий для него пол. Лиса подхватила найденыша и, не удержавшись, поцеловала его в холодный нос.

— Не пищи, маленький. Пусть Сашенька поспит.

Прижав щенка к груди, она направилась с ним на кухню, там выдвинула из-под кухонного стола табурет и уселась на него, положив маленького собаченыша на колени. Тот, явно к чему-то принюхиваясь, сразу же завертел головой. Затем уткнулся носом в ткань халата и принялся там что-то энергично нащупывать мордочкой. Добравшись до проглядывавшей между двумя пуговками полоски обнаженного тела, он радостно взвизгнул и моментально в неё всосался. Опешившая Лиса вскрикнула от неожиданности и еле оторвала щенка от этого, явно пришедшегося ему по душе занятия — тот явно обиделся и запищал так отчаянно и пронзительно, словно его отняли от матери. Затем он заплакал и принялся вырываться из рук молодой женщины, изгибаясь и толкаясь таким тщедушным, но, тем не менее, неожиданно сильным тельцем. Лиса оторопела — она не подозревала, что собаки тоже умеют плакать — но затем, внезапно решившись, расстегнула пуговку халата, высвободила сосок и показала его щенку. Тот, увидав и каким-то инстинктивным озарением опознав вожделенную цель, судорожно вытянул шею и засучил лапками, часто облизываясь завораживающе проворным розовым язычком.

— Дай уже, не мучь…

Увлекшаяся предосудительной игрой Лиса вздрогнула от неожиданности… и покраснела. В дверях стояла Анна Павловна и улыбалась ей, заговорщицки морща нос.

— Не стесняйся, деточка — это именно то, что нужно. Он поможет.

Сомневалась Лиса не долго. На всякий случай она зажмурилась и приложила собачью мордочку к груди, прямо к разрывавшемуся от боли соску. Щенок радостно взвизгнул и принялся сосать с такой силой и неистовостью, что Лисе вдруг показалось, будто бы он вовсе не живое совсем крохотное существо, а портативный доильный аппарат. Поначалу было нестерпимо больно, но она, закрыв глаза и прикусив губу, терпела. У щенка долго ничего не получалось, но он был упорен и настойчив, и через какое-то время из груди захлестало так, что найденыш начал захлёбываться и давиться, но, не смотря на это, соска из пасти так и не выпустил. Анна Павловна помогла молодой женщине оторвать его от груди и переместила к другому соску, а сама принялась осторожно сцеживать уже разработанную грудь. Над вторым соском щенок заработал с удвоенным рвением. Лисе же вдруг пришло в голову, что в этот раз приложила к груди не своего родного, пропустившего очередной срок кормления сына, а безродного всеми брошенного собаченыша. От этой мысли у неё задёргался подбородок, но, при взгляде на умильную мордаху её маленького шерстяного спасителя, сердце отозвалось тёплым, почти материнским чувством.

Вскоре Лиса ощутила, как по ней опять потекло что-то знакомо теплое.

— Ну вот, опять меня обдули, — улыбнулась она Анне Павловне.

— Не серчай на него, дочка. В этом возрасте оно как божья роса… — улыбнулась в ответ соседка.

* * *

Прошло полтора года.

Выучившая азербайджанский язык Лиса нашла постоянную работу, и её жизнь в переставшем быть родным и понятным городе стала понемногу налаживаться. Но ещё долго улицы Баку казались ей чужими и враждебными.

Времена, когда она жила на одном хлебе, слава Богу, остались в прошлом, но несколько мучительных лет молодая женщина частенько вздрагивала и плакала во сне. Ночные грёзы были цветными и изобиловали таким количеством деталей, что Лиса путала их с реальностью. Ей снова виделось, что она, зажав в кулаке мелочь, идет через серые холодные кварталы в хлебный магазин. Идет, и не знает — вернётся ли из этого похода или попадет под шальную пулю.

В те времена в Баку часто стреляли, и Лиса и в самом деле могла не вернуться к тем, кого она любила и о ком заботилась — к двум мирно спящим в одной кровати молочным братьям.

Щенку и сынку.

Глава 28

Поезд Баку-Саратов

Июль 2006 года

Вечерело. Уже несколько часов мерно постукивавший колёсами поезд мчался через марящие на солнце бесконечные степи. Мчался, совершенно не отставая от графика, с педантичностью хорошо отлаженного механизма чуть ли не поминутно выдерживая расписание, вывешенное в простенке вблизи купе проводников и шипевшего обжигающим паром изношенного титана кипятком.

Лиса радовалась — бывает же такое! В том, что поезда перестали опаздывать и нагонять, ей виделось доброе предзнаменование. До станции, где должно было свершиться задуманное, оставались считанные минуты. Незатейливый план был составлен, детализирован и мысленно прокачан в его возможной динамике и всех возможных нюансах десятки раз:

«Так… Договорюсь с проводницей подсадить безбилетного папу в наше купе. Заплачу ей сколько там это у них сейчас стоит. Далее… Подхватим его на нашей станции, высажу с уже ненужными вещами Сашку… Потом ещё пару-тройку часов, и мы у цели. Отдохнём, переночуем, а на следующий день — бегом по клиникам. Ведь надежда умирает последней!

У нас всё получится! Непременно! Я в это верю! Очень! Мы его вылечим!»

Впрочем, главное сейчас — добраться. Хотя, разве это проблема — договориться со всю дорогу не просыхающей проводницей, с пьяным равнодушием обкладывающей крепким словцом каждого попадающегося на глаза пассажира? Да сунуть такой лишнюю сотню-другую, и будет рада!

— Девушка, скоро станция. Можно, я на ней папу в свое купе возьму? Ехать нам три часа — он на моей полке посидит. Рядышком. Двести рублей ваши.

— Пятьсот.

— Сколько?.. — опешила Лиса от хамского напора наслаждающейся своим начальственным положением проводницы.

А та отступать не собиралась. Давила, чутко уловив безвыходное положение провинциалки, возомнившей себя умеющей разрешать такие ситуации.

— Пятьсот! — и наполненный наглым вызовом взгляд.

— За что пятьсот-то? Билет стоит от силы сотню, ну ещё одну сверху. По-моему, вполне достаточно… Я слепого человека на лечение везу, войдите в положение… Ну пожалуйста.

— Пятьсот! Не нравится — покупай билет! Проверка придёт, что скажу? И нечего на меня так смотреть и отвлекать от работы!

— А за пятьсот будет что комиссии говорить? Совести у вас нет!

— Иди, иди, а я посмотрю, где ты, такая умная, билет купишь!

И действительно, билет покупать было негде, да и некогда… Стоянка поезда всего три минуты. До кассы за это время не добежать, а ведь надо ещё найти ожидающих на платформе родителей, взять у отца его паспорт, затем отстоять в очереди, купить билет… Да и как объяснить маме, что не смогла, не сумела договориться с проводницей? Лучше умереть на месте!

…

Не денег жалко, да и как забыть — скупой платит дважды. Но противно обогащать упивающуюся своей властью пьянчужку-проводницу. Обогащать за то, что бьёт по самому больному. Это как заранее смириться с тем, что всегда и во всём будет брать верх хамство. Не поддаваться хамству — дело принципа… Хотя, какие уж тут в её ситуации принципы?

Только бы не запаниковать и не заплакать… Запаниковала… Заплакала…

Бегом в другой вагон.

Там попались куда более сердечные люди. Назвали цену сотней меньше. Но всё равно — четыреста — это очень много. Чуть ли не треть стоимости их с Сашкой плацкарты. Но ведь это аж от самого Баку!!!

Сговорились они здесь все что ли?!

Надо успокоиться. Успокоиться и начать рассуждать здраво.

Нет никакого смысла экономить, и тем самым мучить слепого отца, таская его по вагонам трясущегося на рельсовых стыках поезда. Придётся смириться с хамством и идти на поклон к доморощенной вагононачальнице. Придётся просить ту, которая только что плюнула в самую душу.

Но унижаться не пришлось. Пока Лиса бегала в соседний вагон, всё слышавшие пассажиры не выдержали и вышли из себя. И, как это у нас сплошь и рядом случается в моменты редкого, но качественного народного возмущения, немного перестарались. Судя по всему, в психологическом воздействии на проводницу участвовал весь вагон. Злосчастную пятисотрублёвую бумажку захотелось заплатить ошарашенной и совершенно подавленной проводнице уже за одно полученное ею моральное потрясение. Напитавшуюся п о том купюру пришлось пихать в ладонь силком. Слава Богу, взяла. Ответных слов благодарности услышать не получилось, потому как бубнились они под нос и с низко опущенной головой… Но Лисе уже было всё равно. Ей вдруг пришло в голову, что, если она и дальше будет мелочиться и жмотничать, что-нибудь в её планах пойдёт не так, и, в конце концов, то, из-за чего все эти переживания, сорвётся, не получится.

Какая уж на фоне таких мыслей может быть экономия?

— Спасибо вам, спасибо… уже станция… — Лисе не верилось, что проблема с безбилетным папой всё-таки разрешилась. — Так мы его берём?

— Да-да… Конечно, берите… Я сейчас дверь открою! Помощь какая-нибудь нужна?

— Нет-нет, спасибо! — и, стараясь не смотреть своей мучительнице в глаза, твёрдым, не допускающим возражений голосом. — Мы сами…

* * *

За этот месяц это был уже третий рейс. Третий подряд.

Одна из сменщиц после свадьбы дочери «приболела», и Людмила, после звонка составителя поездных бригад, предложившего «рубить капусту», решилась отработать несколько смен подряд.

Деньги были нужны. Очень. Но давались они нелегко.

Лето. Кондиционеры в плацкартном вагоне не работали — то ли сдохли в силу преклонного возраста, то ли были отключены от цепей вагонного преобразователя напряжения из соображений экономии. Пару раз, когда она только устроилась на работу, Мила с провинциальной непосредственностью пробовала щёлкать снабженными обнадёживающими надписями переключателями. Без толку. Добрая половина из них не работала.

Удушливая влажная жара и мерное покачивание покрытого стёртым линолеумом пола, а также более полутора недель пути, проведённых в тесной конуре служебного купе, довели Людмилу до последней крайности. На одиннадцатый день она была готова своими руками передушить всех своих беспокойных и на удивление тупых плацкартников. Её и без того отвратительное настроение добивал постоянный раздражитель «местечкового» характера — начальник поезда. По сложившейся на железной дороге традиции, он, конечно же, закрывал глаза на мелкие махинации проводников, но требовал за это с каждого вагона до тысячи рублей ежедневного «бакшиша».

«Сволочь!» — привычно обозначала Людмила своё отношение к боссу, совершенно не беспокоясь, что её слова могут быть донесены до начальственного слуха. И в самом деле, чего бояться, если все проводники придерживались о начальнике того же мнения?

Из-за его поборов во внутреннем, зашпиленном большой «цыганской» булавкой, кармане форменного кителя оставалось не более трети от суммы, заработанной левым извозом и торговлей дешёвою водкой. Это был форменный грабёж, и Людмила с трудом удерживалась от язвительных реплик, когда начальник, к вящему ужасу безбилетников, совершал свой ежедневный обход, неизменно задерживаясь в купе проводников.

Начальником поезда был полноватый казах-полукровка. Его гротескно-царственные манеры диссонировали со щекастым лицом, лоснящимся от пота даже в прохладную погоду. Обираемые им проводники, по вполне логичной ассоциации, прозвали начальника «Чингисханом».

В этом рейсе «левых» пассажиров было немного. Вынужденный снизить планку ежедневной дани Чингисхан зверствовал с особым остервенением, раздавая направо и налево замечания о царившем в вагонах бардаке и обещая лишить подчинённых ему проводниц ежемесячной премии.

День выдался на редкость неудачный. Сегодня у Людмилы «левых» денег не было. То есть совершенно никакого приработка не случилось. Пассажиры, как на грех, попались непьющие, да и на промежуточных станциях никто к ней в вагон не попросился.

Заявившийся с обходом Чингисхан недовольно скривил губы и, сощурив и без того узкие глаза, предложил «расплатиться натурой». В подтверждение серьёзности намерений тут же облапил широкий Людмилин зад и, небрежно сдвинув стоявшую на столе закуску, подсадил на него не ожидавшую такого напора подчинённую.

— Ну что, Милка, может, и в самом деле побалуемся? Родишь стране ещё одного мусульманина, а отец-президент тебе за сироту, на бедность, «Материнского капитала» подбросит!

— Пошёл на хер!!! — испуганно взвизгнула Людмила.

— Тогда плати… — развёл руками улыбающийся Чингисхан. — Пятьсот рублей!

Делать было нечего. Отпихнув не дававшего прохода мздоимца, Людмила слезла со стола, оправила задравшуюся юбку и, отвернувшись, полезла за заначкой… Пока она, заслонясь спиной, чертыхаясь и досадуя, отсчитывала назначенную Чингисханом пятисотку, тот времени зря не терял: уселся на полуразобранную постель, по хозяйски налил себе полстакана водки, выпил, удовлетворённо крякнул и с самодовольным выражением лица захрустел огурцом.

«Сволочь!!!» — привычно отметила это дело Людмила.

По сложившемуся обыкновению полученный от визита Чингисхана стресс она снимала водкой.

Брезгливо отодвинув залапанный начальником стакан, она взяла немытую после чая чашку и на два пальца плеснула в неё из початой водочной бутылки. Привычно, махом, опрокинула в себя отдававшую сивухой жидкость. Поморщилась, выдохнула. Поковырявшись в остывшей картошке, раздражённо отбросила пластмассовую вилку в сторону и с отвращением сплюнула прилипшие к языку и зубам чаинки. Настроения закусывать не было.

Людмила заглянула в чашку, выловила пальцем несколько оставшихся в ней чаинок и, стряхнув их прямо на стол, повторила процедуру распития. Размяв пересушенную сигаретку, закурила.

Приближалась предпоследняя за эти сутки станция. Захолустный провинциальный городок. Ожидать на такой станции шального, при деньгах, но без билета, пассажира — было бы глупо. Но и глупо потерянных денег было жаль.

Докурив сигарету, Людмила раздавила испачканный алой помадой окурок в пепельнице и, наскоро поправив перед зеркалом «боевой» окрас губ, решила, что стрясёт отданные Чингисхану деньги с первого же попросившегося к ней в вагон пассажира.

Со дня смерти матери прошёл год. Пора было ставить памятник. Чтобы не хуже, чем у других. Чтобы по-людски…

* * *

Поезд подходил к перрону на такой скорости, словно и вовсе не собирался останавливаться. И на этой скорости в толпе встречающих нужно было выхватить взглядом фигурки двух напряжённо замерших стариков.

Девушка, объявлявшая по вокзальной трансляции прибытие поездов, привычно перепутала начало нумерации вагонов. Наверное, была в очередной раз влюблена.

Увлекаемый только начавшим сбавлять ход локомотивом вагон пронёсся мимо растерявшихся родителей в дальний конец платформы.

— Мама-а-а-а! — закричала перепуганная Лиса, оттеснив проводницу и по пояс высунувшись в открытую дверь. — Бегите, мама! Быстрее! Не успеем!

Господи… и они побежали…

Старая, но ещё сохранившая следы былой красоты, женщина рванулась что было мочи за уходящим вагоном, волоча одной рукой тележку с огромной, набитой домашними гостинцами сумкой, а второй придерживая и направляя под локоть своего слепого мужа. Их порыва и скорости хватило на два или три шага. Потом отец наткнулся на кого-то и остановился, еле удержавшись на ногах, Тележка и вовсе вывернулась из маминых рук и упала, перегородив половину платформы…

Тем временем проводница опустила ступеньки и встала в дверном проёме тамбура, загораживая дорогу рвущемуся спрыгнуть на ходу подростку — внуку бегущей по перрону пожилой пары. В глазах отпечатались наполнявшиеся ужасом и слезами глаза мамы…

Следующий эпизод занял считанные минуты, но потом, в силу сопровождавшего его стресса, почти начисто стёрся из памяти. Лиса смутно помнила, как они с сыном наспех поцеловали маму, обменялись с ней сумками с гостинцами, подхватили отца с двух сторон, и… по-бе-жа-ли…

На губах остался солоноватый привкус с маминых щек…

Мама перед этим плакала.

Опомнились они уже в купе, когда поезд, чертыхнувшись выпущенным из тормозной системы воздухом, тронулся с места.

Любопытствующие попутчики заслонили собой всё свободное пространство, и воздуха в маленьком закутке плацкартного купе не стало. А ведь хотелось дышать! Вернее, отдышаться.

Посыпались вопросы…

«Это твой папа?»

«Красивый, э»…

«Дай бог здоровья»…

«Слепой, да?»…

Проводница сама по себе, безо всякой просьбы, принесла чай, но от денег за него наотрез отказалась.

* * *

— Здравствуй, па! Мокрый какой… Давай, я тебя переодену! Ну, мама на тебя и напялила! Как на северный полюс…

Отец беспокойно задёргался и наотрез отказался что-либо с себя снимать. Ни одна из полудюжины последовавших друг за другом попыток не привела к положительному результату.

— Па, ну чего ты упрямишься? Ведь мокрый весь! Давай хоть пиджак снимем?

И так расшатанные нервы готовы были в любую минуту отреагировать на необъяснимую родительскую строптивость слезами. Слезами, в которых смешались жалость, любовь, нежность, отчаяние и долгая, очень долгая разлука.

Отец, судя по всему почувствовал всё это. Он придвинулся поближе, нащупал руками её голову, притянул к себе и зашептал в самое ухо. Громко зашептал:

— Там деньги… Мы собирали… Мне на операцию… Двенадцать тысяч… И документы все там. Не могу ничего снять. Ничего, мне не жарко. Ты не волнуйся, я так посижу. Лучше сумку разбери. Там всё свежее. Ещё горячее. Мамочка старалась…

* * *

Мамочка действительно постаралась… Неподъёмная сумка вместила в себя все горячие пирожки мира, а к ним в придачу котлеты, баклажанную икру, пластиковые бутылки с компотом и ещё массу всякой всячины. Вкусные запахи и ощущение домашнего уюта тут же наполнили собой купе и словно посадили рядом человека, чьи заботливые руки сотворили это чудо для людей, истосковавшихся за время пути по домашней пище.

«Мамочка, спасибо! Вкусно до невозможности! Оторваться нет сил!»

Еды и в самом деле было много. Позвали соседей. В узеньком пространстве между полками плацкартного купе стало ещё теснее. Теснее, но намного уютнее, чем в объятиях «виповских» услуг люксовских вагонов. Их назойливая реклама на огромном, проплывающем за окном, рекламном транспаранте, вызвала у Лисы лишь лёгкую ироничную улыбку — подумалось, что таких хороших людей, как её соседи, в «виповских» вагонах не встретить.

* * *

До цели путешествия добирались ещё три часа. Город, в котором жила хрупкая надежда, встретил бестолковой суетой ярко освещённого вокзала. Хоть бы всё получилось!..

Ловившая машину Лиса загадала, если первое остановленное такси окажется свободным, то и дальше всё пойдёт хорошо и всё у них получится.

Глава 29

Ложь

Из авторской переписки:

Слепой отец… Ты опять взялся за то, что нуждается во внимании именно сейчас… Мама просто убивает своими словами. Стала такой беспощадной… Наверно это от накопившейся усталости.

Сказала, что уже всё. И, чтобы никто не смел даже расстраиваться.

Говорит: «Вот подумай, что он для тебя сделал? — Ничего! Ты всегда всего добивалась сама. Так чего тогда так убиваешься? Не надо».

И всё это таким спокойным голосом…

Алешке говорю: конечно, ничего… Только у меня всегда был папа. Мой «па», на которого я всегда хотела быть похожей. Именно он в голодное время, когда не было работы, чтобы прокормить нас всех, пошёл ремонтировать мусорные машины. Простым автослесарем. В эту вонь. И теперь это забыть?

Ладно… Сейчас опять расстроюсь в своём бессилии…

Вот так всегда. Кто тихо и молча тянет воз, те в тени. И, со стороны, они — никчемные люди… Представляешь, несколько раз звонила питерская сестричка. Доводила меня… Спрашивает: как думаешь, до двадцатого июля он не умрёт? Меня дождётся? А то я только тогда смогу приехать.

Падальщица. Отец жив, а она уже едет на похороны.

Алёшка, как услышал, так и замолк с широко вытаращенными глазами… Что мне теперь ему говорить? Что все люди разные? Что есть такие, кто смотрит на нас и наше горе, как на затянувшийся сериал? Сериал, идущий в неудобное время…

Тот же июль 2006 года. Саратовский Лечебно-Оздоровительный Центр. Офтальмологическое отделение

Утро следующего дня было пасмурным. Краем глаза Лиса косилась на обложившие небо низкие свинцовые тучи и радовалась, что отцу их не видно. Она старалась воспитывать в себе умение во всём находить позитив. Даже в плохом и неприятном, поскольку давно уже поняла, что без этого умения ей не прожить. Придерживая мерно вышагивающего родителя под руку, Лиса бодрилась, стараясь разговаривать с ним уверенным, наполненным оптимизмом голосом.

Не получалось.

Наверное, потому, что в голове было пусто, а на язык лезла всякая чушь.

Приём у врача. Пока без больного.

Разговор строится на прошлой устной договоренности.

— Здравствуйте, доктор… Я…

— А-а-а… Помню-помню… Здравствуйте! Я уже смотрел вашего отца… С год назад, правильно? Вы, помнится, иногородние? Где остановиться в этот раз нашли? Больной после дороги отдыхал? Вот и славно! — врач, взял принесённые Лисой документы и справки и, сверяясь с ними, стал быстро заполнять графы лежащего на столе фирменного бланка. — Вот вам направление и счёт. Пройдёте с ними сейчас в кассу, а завтра, с квитанцией и результатами обследования, милости прошу на операцию!

«Как всё просто и быстро!» — порадовалась Лиса. Глаза наполнились счастьем, благодарностью. Врач ответил спокойной доброжелательной улыбкой, затем снова взглянул на принесённые Лисой бумаги, и вдруг улыбка пропала с его лица, а взгляд изменился. В нём проскользнула тень какого-то сомнения, какой-то вполне явственно читаемой неуверенности:

— Впрочем, нет. Пока, пожалуй, не платите… Знаете что? Привезите-ка мне больного завтра, поближе к обеду, и я его ещё раз посмотрю. Мало ли, куда зашёл процесс — всё-таки целый год прошёл…

Но человеку свойственно верить в своё везение, в свой шанс, в счастливую звезду. Тревожные изменения в поведении доктора остались незамеченными.

Глупо обращать внимание на такие мелочи, когда осталось всего ничего — дожить до завтра! Ну а там, там всё будет хорошо!

* * *

Но хорошего было мало… Новое обследование продолжалось недолго. Из амбулаторного помещения, оставив лежавшего на кушетке пациента на попечении отключавшей оборудование медсестры, вышел вчерашний врач и, виновато разведя руками, огорошил:

— Сожалею, но операции не будет. Слишком поздно. Нерв умер. Езжайте домой.

— Но как же так… Может, что-то можно сделать?

— Поверьте, ошибки нет, а я не Господь Бог…

— Нет! Неправда! Проверьте ещё раз! Вы ошиблись! Ну бывают же и у вас ошибки?..

Врач присел рядом, закурил. Судя по всему, он просто не мог уйти первым. Стряхивая быстро растущий столбик горячего пепла в ладонь, на каждый отчаянный взгляд Лисы он вздыхал и долго и сочувственно смотрел в ответ. Смотрел, не отводя глаз. Наверное, именно этот его устало-сочувствующий взгляд помог ей преодолеть свалившееся на плечи отчаяние. Помог не впасть в истерику, собраться и максимально спокойно продолжить разговор:

— Неужели ничего нельзя сделать? Мы Вам так верим… Помогите!!! Ну, пожалуйста…

— Поймите, дорогая моя, прооперировать не сложно… Но результат? Результата не будет! Так зачем тогда Вам его мучить? — и врач снова бессильно развел руками…

У него было такое виноватое лицо, что впору было устыдиться своей настойчивости и начать утешать и успокаивать его самого…

Надо было уходить. Но как объяснить отцу что уходим? И по какой причине? Ведь ехали-то на операцию… Целый год только этим событием и жили…

Сейчас наберусь сил… Сейчас…

— Па, пошли отсюда… Понимаешь, их перевели на бесплатный региональный профиль. А, поскольку мы из другого региона, то в него не попадаем… Сказали, что после реорганизации они не имеют права нас лечить… Только обследовать и консультировать… С тобой всё в порядке, но надо искать другую клинику.

— Вот паразиты! Чёрт бы их подрал!.. — отец обещал раскипятиться не на шутку.

— Успокойся… Поедем домой, отдохнём, придём в себя, а там будем думать, что делать дальше.

— Правильно! Уедем от них! Чёрт знает что!!! И, знаешь, здешняя медсестра такая грубиянка! Швыряла меня туда-сюда, туда-сюда. Постоянно дёргала! Говорит — смотри сюда, смотри туда, а я что — вижу, куда мне смотреть? Дура!!! И правильно, давай уедем!

Отец ещё долго возмущался поведением незнакомой Лисе медсестры. Наверное, потому, что с врачами он не говорил, да и не видел их. Надо полагать, тогда бы и им досталось…Приходилось отцу поддакивать, потому как слово вставить в его монолог, оказалось задачей не из легких. Пусть говорит…

* * *

Городок, в котором теперь живут родители.

По провинциальному словоохотливый таксист, угадав в одном из утренних пассажиров слепого человека, предупредительно выскочил открыть заднюю дверь…

Дома никого.

Ничего удивительного — в носящем затрапезное деревенское название райцентре, жители ложатся спать рано, зато в пять утра — все уже на ногах. Местная привычка.

Сашка, судя по всему, подался на Волгу — сторожить со здешними приятелями утренний клёв. Не ожидавшая скорого возвращения дочери мама была на работе. Ключ обнаружился в не умеющем запираться почтовом ящике.

— Ну, вот мы и дома, па… Садись, вот сюда, так… Сейчас я тебя раздену и мы позавтракаем…

Телефонный звонок. В трубке такой родной голос земляка, показавшего однажды, что в вечерние часы можно обмануться и принять саратовскую набережную за бакинский приморский бульвар. Оказывается, они очень похожи…

— Ты уже вернулась? Ну и как?.. Всё в порядке?.. Положила на операцию? А почему ко мне не заехала? Не успела? Поедешь забирать — непременно заскочи!

— Не положила… Мы так вернулись…

— …………………………???

— Нам сказали, что ваш центр вместе с офтальмологическим отделением перевели на обслуживание только своего региона, а нас, как иногородних, теперь только консультируют. Думаю, теперь будем искать другую клинику… — зачастила Лиса.

— … чушь какая-то… Ты это всё сейчас не для меня сказала?.. Он всё слышит?

Лиса оглянулась. Отец так и сидел — одетый, терпеливо ожидая окончания разговора.

— Угу… — больше ничего из себя выдавить не смогла.

— Совсем плохо? Неоперабелен? Отказали?

— Угу… — не получилось сдержать судорожного всхлипа.

Отец услышал. Его руки стали судорожно ловить воздух:

— Не плачь, доченька… Я тебя очень прошу — не плачь!

— Я не плачу, па. Честное слово, не плачу…

— Но я же слышу…

— Это мне просто по телефону неприятную историю рассказали. По работе. Ты же сам всегда говорил, что я у тебя деревенская чувствительная Лиса. Не обращай внимания… — и в трубку. — Мы позднее созвонимся, ладно?.. Ты не обижайся…

Трубка немного помолчала, потом кто-то там, на другом конце линии, ответно хлюпнул носом, но ответил нарочито бодро:

— Держись!

А ничего другого и не оставалось.

Годом ранее. Саратовский Лечебно-Оздоровительный Центр. Офтальмологическое отделение

Обследование.

Не так давно потерявший зрение отец заметно нервничает. Он ещё не привык к своему беспомощному состоянию. Сидящая рядом Лиса то и дело берёт отцовскую руку в свои ладони. Поглаживает её, дует на подрагивающие пальцы, шаманит… Ощутив её прикосновения, отец быстро успокаивается.

В кабинет заглядывает молоденькая сексапильная медсестра:

— Владислав Павлович! Вас к телефону! Город!!!

— Света! Я же предупреждал, когда работаю с пациентом, меня ни для кого нет! Ни для кого!!! Это правило! Если хотите — требование!!! Это понятно?!

— Понятно… — то, что медсестра плевала на все и всяческие правила и требования — без труда читается по кокетливо надутым губкам и картинно отставленному бедру. — Но это ваша супруга… Жена, так сказать…

— Хорошо, иду!!! — невольно проводив взглядом удалившиеся за дверь аппетитные формы, врач вздыхает и, обернувшись к пациенту и его дочери, вежливо уточняет. — Подождёте немного?

Лиса и лежащий на удобной эргономической кушетке отец синхронно кивают. Им ли не понимать: семья — дело святое!

Выйдя в фойе, врач торопливо целует медсестру в щёку, берёт поданную ему трубку и, отойдя к окну, прикрывает губы и микрофон ладонью.

— Алло?..

На том конце провода начинают что-то рассказывать. Это явно надолго.

Оглянувшись и поймав нахально-любопытный взгляд медсестры, врач чеканит громким возмущённым шёпотом:

— Ляля, побыстрее, пожалуйста. Говори по существу! Что там у тебя?

В трубке на мгновение возникает пауза, но она тут же сменится нескончаемым бессмысленным чириканием. Врач, явно пытаясь вникнуть, некоторое время слушает, но затем не выдерживает:

— Ляля, у меня сейчас рабочее время! И сложный больной! Надо срочно готовить операцию, а я ещё предоперационное обследование не закончил!

— У тебя каждый день сложные больные! — отчётливо слышится из трубки. — Профессия такая — сложные больные! И их у тебя много, а семья, между прочим, одна! И семейную жизнь твоя профессия не отменяет!!! — впадает в истерику собеседница. — А если отменяет, не надо было жениться! Говорила мне мама…

— Ляля, у меня сегодня и в самом деле сложный случай. Человек ослеп в результате бездарной операции, а я могу вернуть ему зрение. Если не откладывать — шансы есть, а так — повреждённый нерв может атрофироваться, умереть. Есть косвенные данные, что процесс уже пошёл…

— Нерв ещё может, а ты уже давно нет!!! — окончательно выходит из себя жена. — Данные у него! Косвенные!!! Да подотрись ты этими данными!!! У нас билеты на концерт пропадают! Когда, в конце концов, в нашу глушь опять столичная труппа приедет? Или я должна свою жизнь угробить с таким «косвенным» мужем?! Говорила мне мама…

— Ляля, пойми, у меня слепой пациент. Иногородний. А слепому человеку, да ещё и иногороднему, до нас очень сложно добраться. Представляешь, они с дочерью, как приехали, ночевали на вокзале. В зале ожидания. Это хорошие люди. Простые, но настоящие. На таких страна держится. Та самая, что их в нынешнее скотское состояние вогнала!.. Я просто не могу им отказать. Тем более такое стечение обстоятельств: могу провести этого пациента по бесплатному голландскому гранту, да и «окно» и в моём расписании и на эксимерном лазере есть только сегодня…

— А то, что это окно образовалось из-за того, что мы полтора месяца назад приобрели билеты, ты забыл? Козёл!!! Можешь домой больше не приходить! Живи на своей работе! Целуйся с ней, трахайся, в конце концов!!! Доработаешься, пока сердце не посадишь!!! И своё! И моё, между прочим!!! — взвизгнула жена и бросила трубку.

— Ну и о чём там труженик эксимерного скальпеля задумался? — улыбается всё слышавшая медсестра. — Насколько я слышала, лицензия на адюльтер от нашей доблестной супруги получена… Так как там добрый доктор Айболит насчёт быстро, но качественно «потрахаться»?.. Владик, ты только честно скажи, я тебе вообще нравлюсь или это у нас так? Баловство? Хочешь, я сама этих провинциалов спроважу? Назначу им другой срок? Пусть едут домой, денежку собирают! Или ты им этот голландский гранд уже пообещал? Нет? Ну и славно!

Август 2006 года. Волгоград, ул. Землячки 80. Волгоградский филиал МНТК «Микрохирургия глаза»

Два дня спустя, после неудачной поездки к саратовским офтальмологам, была другая клиника. Целый специализированный центр.

Красивый, современный, оборудованный по последнему слову техники.

Процедура приёма больных поставлена на конвейер. Каждый из них записан на строго определенный час и ожидает своей очереди в удобном мягком кресле, а потом громко вызывается по фамилии и сопровождается в объявленный кабинет вышколенной до естественной вежливости молоденькой медсестрой. Т. е., вышколенной настолько давно, что её вежливость стала второй сутью.

— А можно мне тоже с больным? Я его дочь.

Лёгкое удивление, впрочем, тут же истаявшее, сменяется явным неприятием и твёрдым, не терпящим возражений:

— Подождите, пожалуйста, в коридоре.

Как припечатала…

— Ну, пожалуйста… Разрешите и мне присутствовать при обследовании. Он совершенно ничего не видит, да и к другим людям не привык, а я буду вам помогать его водить.

Медсестра недовольно вздыхает, некоторое время смотрит в сторону ослепительно сияющих на подвесном потолке неоновых трубок. Пожав плечами, нехотя бросает:

— Ладно, проходите…

Прошли.

Общий вид залитого ярким светом кабинета и его оснащение превзошли все мыслимые ожидания. Позабыв обо всём на свете, пораженная Лиса какое-то время восхищенно озирается по сторонам. «Веди себя прилично, тюха деревенская!» — мысленно одёргивает она себя, заметив в искажающих лица хромированных панелях хирургического оборудования собственное разинувшее рот отражение…

Врачом оказалась миловидная женщина средних лет. Она ободряюще улыбнулась Лисе и своему незрячему пациенту, стряхнула с ослепительно белого халата невидимую соринку и приступила к обследованию.

Один аппарат, второй, третий… Чем больше процедур оставалось позади, тем напряженнее становилось лицо врача. Было видно, что ей уже всё ясно и теперь она рефлекторно оттягивает момент, когда придётся встретиться с направленными на неё двумя парами глаз. С застывшим в них стоическим ожиданием — слепых, и, постепенно наполнявшихся нарастающим ужасом — зрячих.

— Понятно… Всё понятно… — врач отошла от приборов и, коротко посоветовавшись с ассистировавшей ей медсестрой, вздохнула. Всё так же, не поднимая головы от распечаток и не глядя в глаза, начала говорить: — Картина у нас малоутешительная… Шансов на то, что…

Фраза осталась незавершенной. Врачу пришлось обратить внимание на активную жестикуляцию Лисы, которая, вытаращив глаза, энергично махала ладошкой и буквально молила остановиться, не выносить уже готового сорваться с губ приговора.

Доктор поначалу опешила, вопросительно подняла брови, но, видимо о чём-то догадавшись, быстро нашлась:

— Так. Проводите больного в коридор, а сами возвращайтесь! Обсудим!!!

Когда Лиса, оставив беспомощно таращившегося отца в стоявшем за дверью кресле, вернулась в кабинет — медсестры-ассистентки там уже не было. Врач же, заложив за спину сплетенные в кистях руки, нахохлившейся белой птицей расхаживала вдоль широкого, закрытого пластиковыми жалюзи, окна.

— Вернулись?! А теперь извольте объяснить, почему сорвали консультацию?

— Доктор, извините, но я не специально… Я умоляю вас… Не надо говорить ничего окончательного. Пожалуйста, пригласите его ещё раз, но вселите в него надежду! Хоть какую-нибудь… Расскажите там что-нибудь про идущие внутри процессы… Про то, что оперироваться ещё рано… Давайте, мы приедем к вам через год?.. Нельзя ему сейчас говорить, что шансов никаких… Как он будет с этим жить дальше? Понимаете?

— …понимаю… Но это же… А через год вы для него очередную отсрочку придумаете? Так? — возмутилась доктор и тут же сломалась, наткнувшись на наполняющиеся слезами глаза. — Вот только не надо мне тут рыдать!!! Не надо!.. Оттого, что вы плачете, ничего не изменится. Да что вы в самом деле… Чёрт знает что такое!!! … Ну ладно, ладно… ведите его! — и, оглянувшись вдогонку убегающей Лисе, одёрнула: — Подожди, дурёха! Куда летишь? Успокойся, остынь. Умойся, как следует, приведи себя в порядок. Умывальник там, за ширмой, — немного помедлив, добавила спокойным, усталым голосом: — Не переиграй, девочка… Слепые, они очень чувствительны ко лжи и к чужому настроению.

* * *

— Больной, послушайте меня. Все подробности я уже объяснила вашей дочери, поэтому повторяться не будем. У вас сложный и довольно редкий случай. Пока не закончились идущие внутри глазного нерва процессы, оперироваться рано. Приезжайте через год. Мы ещё раз проведём обследование, а там будет видно, что и как с вашей проблемой делать. А пока, вот вам назначение — капельки. Капайте дважды в день, утром и вечером. К концу года должно наступить значительное улучшение состояния, а там посмотрим. До свидания и… удачи вам!

— Спасибо вам, доктор!!! — просияла Лиса.

Врач ещё раз взглянула на пациента, на благодарившую её девушку и, неодобрительно покачав головой, вздохнула. Уходить Лисе пришлось в сгустившейся, словно грозовая туча, тишине…

* * *

Бывают ситуации, когда бессильны деньги, связи, врачи… Закусившая удила судьба ничего из этого списка не признаёт. Не зря, когда заартачилась сама природа — ситуацию называют безвыходной.

Но человека нельзя загонять в угол, нельзя лишать надежды. Именно поэтому, иногда, когда её нет, этой надежды, кто-то безрассудный и отчаявшийся берёт грех на душу и обещает поставленному в безвыходное положение человеку то, что под силу только Господу Богу. Обещает чудо. И тогда на сцену выходит ложь. Просто ложь. Не во спасение… Ложь, потому что правда такова, что произнести её невозможно.

Впрочем, на лжи никогда и ничего построить нельзя. Ничего, кроме отсрочки неизбежного приговора. Но и у подаренной ложью отсрочки тоже есть свой недолгий срок…

Капли, капли, капли… Беспокойное отцовское напоминание о них — словно щелчки встроенного в замороженное отчаяние метронома — растянулось на целый год.

* * *

— Галя, мы капли купить не забыли?

— Не забыли…

— Тогда, может быть, закапаем?

— Давай, закапаем…

* * *

— Ты знаешь, он видит!

— Мама… он не может видеть…

— …но он сказал, что видит. Ночью, перед тем, как заснуть… Что-то светлое, словно размытые дождём звёзды. Далеко, но видит… И, знаешь, говорит, что эта картинка становится всё отчётливее и отчётливее…

— Хорошо… Продолжайте капать…

* * *

Два года спустя отца Лисы не стало.

Он ушел легко. Во сне.

В тот день у Лисы было хорошее настроение.

Хорошая погода. Хорошее настроение. И никаких предчувствий…

Бог выбрал этот день, чтобы избавить её от необходимости лгать.

Послесловие

Авторы этого повествования не ставили перед собой задачу представлять интересы каких-либо групп или сторон. Мы просто рассказали о том, что пережили сами, и о том, что пережили и рассказывали нам наши родители и наши друзья. А им — их родители и их друзья.

Нам пришлось искать подтверждения их словам, сверять их с историческими хрониками, читать мемуары и энциклопедии, делать запросы, изучать биографии известных и малоизвестных широкой публике людей. Мы спорили и делали предположения. Мы составили подробную хронологию событий. У нас сложилась концепция и замысел. Свою интуицию и фантазию мы не пустили лишь в одну сферу — в сферу фактов.

На факты мы опирались.

И последнее: имеющим место временным и географическим совпадениям биографий наших героев и случившихся в их жизни событийных реалий мы поражены не менее Вас, наших читателей. Вместе с тем наш роман — всего лишь беллетристическое произведение, а поэтому авторы не несут ответственности за то, что иногда, волею случая, вымышленные события и персонажи совпали с имевшими место быть реальными событиями и участвовавшими в них реальными персонами.

Так уж получилось.

Что касается остального, то… ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ!!!

Список использованной литературы:

1. Губарев И. Духовой оркестр. М., 1963 Матвеев В. Русский военный оркестр. М. — Л., 1965.

2. Мосесова И.М. Армяне Баку: бытие и исход. Документы. Свидетельства очевидцев. Газетные и журнальные публикации. Факты и комментарии к ним. — Ереван, «Айстан», 1999 г., 336 стр.

3. Газета «Рабочая трибуна» от 22.02.1990 г.

4. Медиа-Холдинг «Азеррос» http://www.bakililar.az/kolonka/henocide.html.

5. Викикпедия. Свободная энциклопедия http://ru.wikipedia.org.

6. Газета «Баку», от 5 апреля 1972 года.

7. Джасур МАМЕДОВ, Азербайджанская армия реформируется по натовскому образцу, Газета «Военно-промышленный курьер», Баку 2004 г.

8. Русскоязычная азербайджанская газета «Зеркало» от 19 августа 1995 года.

9. Русскоязычная азербайджанская газета «Зеркало» от 04 сентября 2002 года.

10. Новруз Исаев, Еженедельная аналитическая газета «Бакинские Ведомости», № 24 (62), от 1 июля 2006 г. 11. Сайт www.monitorjournal.com.

12. Human Rights Watch. «Playing the „Communal Card“: Communal Violence and Human Rights» 1995, (источник: http://hrw.org/reports/1995/communal).

13. Зорий Балаян, статья, «Независимая Газета» от 13.01.2000 г.

14. Выступление Размика Мартиросяна, министра по вопросам социального обеспечения Республики Армения на 27-ой Специальной Сессии Генеральной Ассамблеи ООН по положению детей. Нью-Йорк, 10-го мая, 2002 г.

15. Отделение Литвы (источник: http://nwapa.spb.ru/htmldb/0548/18.html).

16. Донесения Оперативной группы ЗакВО Президенту СССР Михаилу Горбачеву.

17. ДОПОВІДЬ начальника зв'язку Збройних Сил України на урочистих зборах з нагоди Дня військ зв'язку Збройних Сил України 8 серпня 2000 року.

18. Медиа-Холдинг АЗЕРРОС, © 2001–2011 (источник: http://www.azerros.info/news/?lang=rus&id=3816).

19. Армянского юношу зарезали с криками «Слава России!», (источник: http://den-shi.livejournal.com/135179.html?mode=reply).

20. Источник: http://echo-az.info/obshestvo10.shtml.

21. Молитва «Символ веры» (источник: http://belmagi.ru/amolitv/simvol.htm).

22. «Молитва о крестниках», (источник: http://davidova-pustyn.ru/library/krestnik1).

23. Роман Олега Макова и Вячеслава Миронова «Не моя война», «Русское Торонто», 2006.

24. Личные воспоминания и наблюдения авторов.

Примечания

1

Помимо традиционных для многих регионов «трёхи» за девочку и пяти рублей за мальчика, в Баку всегда платили за детей, и платили куда более серьезные суммы. В 70-е годы принимавшему роды врачу было положено заплатить 25 рублей, в 80-е — местами эта сумма составляла уже 200 рублей. Кроме того, где-то на третий день после родов, молодым мамочкам приходилось слёзно упрашивать медсестер, чтобы те «случайно» не сорвали ребеночку пупочек. «Отпавший» пупочек был «радостной вестью», за которую медсестре платили три рубля. Соблазн подзаработать был так велик, что зачастую в детской палате все младенцы лежали с сорванными пупочками… Кто-то отделывался без последствий, а кого-то выписывали домой с долго не заживающими воспалениями и язвами… Сейчас роды в столице Азербайджана обходятся в сумму от 500 до 1000 долларов и более… — Здесь и далее примеч. авторов.

2

Сейчас это проспект Рашида Бейбутова.

3

Сад Революции сейчас называется «Алиаг Вахид багы» (переименован он уже в третий раз, но сейчас, как и в советские времена, жители Баку, по старой памяти, упорно продолжают именовать его первым звучным названием — Губернаторский Садик).

4

«Исти-Су» — углекислая гидрокарбонатно-хлоридная натриевая вода горячего источника курорта Исти-Су, находящегося в 25 км от райцентра Кельбаджары (Азербайджанская ССР) на высоте 2225 м над уровнем моря, Вода Исти-Су имеет среднюю минерализацию с повышенным содержанием сульфатов. «Исти-Су» относится к терминальным водам и приближается по своему составу к водам курорта Карловы Вары в Чехословакии. Целебные свойства этой воды были известны еще в глубокой древности.

На сегодняшний день в азербайджанских географических справочниках данный источник обозначен как «временно находящийся на оккупированной Арменией территории».

5

Военный духовой оркестр (от греч. ορχήστρα) — коллектив музыкантов, играющих на духовых и ударных инструментах и совместно исполняющих музыкальные произведения. Использовался в армиях многих стран мира с древнейших времен, в его состав входили трубы, различные язычковые инструменты и ударные. К концу XVIII в. военные оркестры, организованные в особые подразделения, стали выполнять как военные, так гражданские функции. Обычно они включали по паре гобоев, кларнетов, валторн и фаготов, к которым добавлялись барабаны и трубы. Для исполнения произведений более сложных музыкальных жанров военные оркестры увеличивают, добавляя их состав. Репертуар духовых оркестров состоит главным образом из военных маршей; для концертных выступлений он пополняется популярной симфонической музыкой — попурри, различными характерными или программными пьесами. В отличие от камерных ансамблей, в оркестре некоторые из его музыкантов образуют группы, играющие в унисон. Военные духовые оркестры исполняют: гимны государств, туш, марши, вальсы, польки, фокстроты, танго, военно-патриотический репертуар, служебно-строевой репертуар, шлягеры советской, российской и зарубежной эстрады, детские песни.

6

Сверчок (сокр. от сверхсрочник) — военнослужащие рядового и сержантского состава сверхсрочной службы. Сейчас их стали называть контрактниками. Впрочем, к контрактникам теперь относятся все, кроме служащих по призыву срочников.

7

Мосесова И.М. Армяне Баку: бытие и исход. Документы. Свидетельства очевидцев. Газетные и журнальные публикации. Факты и комментарии к ним. — Ереван, «Айстан», 1999 г., 336 стр.

8

«Булыжник — оружие пролетариата», — очередная пропагандистская утка, появившаяся вскоре после кровавых событий 1905 года и растиражированная потом во множестве «исторических» романов и игровых псевдодокументальных фильмов на революционную тему. В действительности беспорядки начались не во время и не вследствие военных неудач Российской Империи в русско-японской войне, а как раз в тот момент, когда Япония выдохлась и была согласна на как можно более скорый мир. Миром на невыгодных для России условиях сделали его события 1905 года. Что касается мифа о «булыжниках» — он не выдерживает элементарной архивной проверки. Революционеры были вооружены куда лучше противостоявшей им полиции. Даже лучше казаков, поскольку имели в своем распоряжении новейшие пулемёты и винтовки бельгийского и английского производства… Кто заказывал и оплачивал эту и последующую русскую революцию, тот и вооружал революционеров.

В случае с распадом СССР сепаратистов вооружать не понадобилось. Хватило подкупа высших должностных лиц и лидеров неформалов всевозможных мастей на национальных окраинах страны. Иначе, чем объяснить бездействие первых на фоне синхронной и, что совершенно поразительно, ненаказуемой вспышки активности вторых? Хорошо оплачиваемой, заметим, активности.

9

Новруз — новый год по мусульманскому календарю.

10

К 1990 году численность отрядов боевиков в республике превысила 60 тысяч человек, более 10 тысяч из них были вооружены и экипированы, словом, боеготовы. Экстремистами были захвачены: танков Т-55 — 4, БМП-1 — 2, БРДМ-2 — 1, БТР — 1, автомобиль марки «Урал-375» — 1, боевого оружия — 118 ед. Приведённые цифры впечатляют, но для организации полномасштабного противостояния их было явно недостаточно. НФА решил и эту проблему. В декабре 1989 года, в результате экстремистских действий сепаратистки настроенных деструктивных сил, в Азербайджане была разрушена государственная граница с Ираном на протяжении 170 километров. Было демонтировано 250 километров электросигнализационных систем, уничтожено 235 километров воздушных линий связи и около 300 километров кабельных линий, сожжено 30 наблюдательных вышек. Причинённый вандалами материальный ущерб составил около 7 миллионов рублей. Через разгромленную границу, словно сквозь ворота со сбитыми замками, в республику начали поступать достаточно крупные партии оружия и военной амуниции.

11

В 1947 году на землю Сербии (тогда Югославии) пришёл первый албанец-гастарбайтер. Потом ещё один. И ещё. В Албании они умирали от голода. Потом им объяснили, что права национальных меньшинств — это круто, и вскоре на месте бывшей Сербии появилась Босния. Она ещё не стала самостоятельной, а албанские боевики уже жгли дома сербов, а их хозяев сдавали на органы, и каждый день методично взрывали православные храмы и разрушали сербские кладбища.

12

НФА (Народный фронт Азербайджана) — националистическая экстремистская организация, организовавшая в январе 1990 года армянские погромы в Баку и пришедшая к власти в 1992 году.

13

Рагим Гасан оглы Газиев (азерб. Rəhim Həsən oğlu Qazıyev) — азербайджанский политический деятель, министр обороны Азербайджана в 1992–1993 гг. Родился в 1943 году в Шеки. Окончил Бакинский инженерно-строительный институт и защитил кандидатскую диссертацию по математике и физике. С 1968 по 1990 годы преподавал в том же институте. В 1988 году стал одним из основателей и первых пятнадцати членов Народного фронта Азербайджана. Известен своими националистическими взглядами и яростной поддержкой Абульфаза Эльчибея. В первый раз арестован летом 1990 года как организатор антисоветских беспорядков, приведших к вводу войск в Баку, и посажен в Лефортовскую тюрьму в Москве. Спустя несколько дней освобождён, как свежеизбранный депутат Верховного Совета Азербайджанской ССР, хотя уголовное дело против него так и не было закрыто.

14

Ряис (ряяис) — начальник (большой человек). Вариант — бёюк адам, ряис адам или мюаллим, мюдюр (главный управленец, директор).

15

Смотри, смотри у меня! — азерб.

16

По одному делу с Рагимом Газиевым проходили полевые командиры Наиль Казимов и Надир Азамов, а также его телохранитель Руслан Байрамов. Руслан Байрамов приговорён «к 3 годам лишения свободы с отбыванием в ИТК общего режима». В отношении другого телохранителя, Натика Гурбанова, дело было прекращено 25 мая 1994 года в связи с его смертью в следственном изоляторе от туберкулеза. До ареста Натик Гурбанов был спортсменом и весил 80 килограммов, во время вскрытия был зафиксирован вес тела — 40 килограммов.

Надир Азимов приговорён «к 3 годам лишения свободы условно с обязательным привлечением его к труду в местах, определенных органами, ведающими исполнением приговоров».

Полевой командир Наиль Казимов приговорён «к 10 годам лишения свободы с отбыванием наказания в ИТК усиленного режима».

17

4 ОА — 4-я Общевойсковая армия Закавказского военного округа. Место дислокации — Азербайджанская ССР.

18

ГРВЗ — Группа Российских Войск в Закавказье.

19

ЗакВО — Закавказский военный округ.

20

«Пловец» — позывной Узла связи Штаба 4 ОА.

21

Сальянские казармы — комплекс военных городков 295-й Херсонской ордена Ленина, Краснознаменной, ордена Суворова мотострелковой дивизии (место дислокации г. Баку) и Штаба 4 ОА.

Content

Сергей Стукало, Наталья Уланова
Лиса
Личные хроники русской смуты

Доказательство от обратного

Симбиоз исторического исследования и человеческой драмы

Вводное слово

Глава 1 Французская булочка

Глава 2 Мама-Галя, юность

Глава 3 Роддом

Глава 4 Светкина тайна

Глава 5 Одиннадцатый день рождения

Глава 6 Камилла и Нина Павловна

Глава 7 Поздний звонок

Глава 8 Знакомство

Глава 9 Ссора

Глава 10 Коварный план

Глава 11 Выпускной

Глава 12 Институт и разбитый телевизор

Глава 13 Бельевые верёвки

Глава 14 Март

Глава 15 Сашка родился!

Глава 16 Жизнь в роддоме

Глава 17 Армянская девочка

Глава 18 Детские и недетские сны

Глава 19 Тревожный сон. Щенок

Глава 20 Папина чашка

Глава 21 Ворчливая соседка

Глава 22 Кавказский пленник

Глава 23 Шуруповёрты и винтики

Глава 24 Неотправленное письмо и крещение водой

Глава 25 Неотправленное письмо и лагерь

Глава 26 Анна Павловна

Глава 27 Молоко

Глава 28 Поезд Баку-Саратов

Глава 29 Ложь

Послесловие

Список использованной литературы:

Примечания